Игорь Валериев

Ермак. Отряд

© Игорь Валериев, 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2021

* * *

Посвящается моему отцу Валерию Ивановичу и любимой жене Людмиле. За их поддержку и помощь

Автор искренне благодарит всех участников литературных форумов «В Вихре Времен» и «Самиздат», чья критика, замечания и советы позволили улучшить данную книгу, особенно: Акимова Сергея Викторовича, Мармонтова Игоря Георгиевича, Черепнёва Игоря Аркадьевича, Шарапова Евгения Ивановича.

Пролог

– Ваше превосходительство, Генерального штаба капитан Аленин-Зейский по вашему приказанию прибыл, – доложил я, войдя в кабинет военного губернатора Амурской области генерал-лейтенанта Грибского.

– Заходите, Тимофей Васильевич, и присаживайтесь, – губернатор показал на стул у стола, за которым, кроме Грибского, сидели ещё два генерала.

– С генерал-майором Александровым вы, господин капитан, знакомы, а вот с генерал-майором Суботичем – нет.

Грибский показал рукой на мужчину в белом мундире и с внешностью горца. Высокий лоб, густые черные брови, пронзительный взгляд темно-карих глаз, орлиный нос, густые усы и борода цвета воронова крыла.

– Деан Иванович является военным губернатором Приморской области и наказным атаманом Уссурийского казачьего войска. Возвращается из отпуска и временно прикомандирован приказом генерал-губернатора к моему штабу.

Я склонил голову и щелкнул каблуками, благо был одет в мундир офицера Генерального штаба.

– Приятно познакомиться, ваше превосходительство, – произнёс я.

Суботич приветственно махнул рукой и указал на стул, на который я и приземлился.

– Господа, по последним данным, через три-пять дней в Благовещенск прибудет отряд генерал-майора Ренненкампфа, после чего наших сил хватит на то, чтобы решить вопросы в приграничье, а именно с Сахаляном, Айгунем и дальнейшим походом на Мерген – Цицикар – Гирин по плану генерал-губернатора.

Грибский внимательно осмотрел сидящих за столом.

– Сегодня наш блиндированный пароход «Селенга» провокационно прошёл из устья Зеи до Верхнеблаговещенской станицы с целью выявления огневых сил противника напротив Благовещенска. Дойдя до Солдатской пади за островом Лохматый, пароход простоял там три четверти часа и вернулся обратно. Во время этого похода судно получило три повреждения от снарядов и множество попаданий от ружейного огня. Слава богу, никто из господ офицеров и нижних чинов не пострадал.

Военный губернатор сделал паузу и продолжил:

– Было установлено, что количество орудий на китайских позициях против Благовещенска снизилось до девяти против двадцати на начало осады. Плотность ружейного огня из окопов также снизилась. А в ложементах Солдатской пади китайских солдат нет. О чём это говорит, господа? Высказывайте свои мнения, но начнём с господина капитана.

Пока Константин Николаевич делился планами командования и рассказывал о разведывательном рейде по Амуру парохода «Селенга», я прикидывал, зачем на совещании трех генералов мог понадобиться капитан, исполняющий дела пограничного комиссара Амурской области. Разница в положении и звании, мягко говоря, приличная.

Военный губернатор Амурской области и наказной атаман Амурского казачьего войска генерал-лейтенант Грибский.

Генерал-майор Суботич – военный губернатор Приморской области и наказной атаман Уссурийского казачьего войска. Сейчас занимает положение, насколько я сумел узнать, как бы заместителя Грибского.

Генерал-майор Александров Николай Фомич – начальник инженеров Приамурского военного округа, привёл три дня назад авангард забайкальцев, взял на себя переустройство и строительство новых укреплений вокруг Благовещенска по последним требованиям фортификационной науки.

И – я?!

Задумавшись, чуть не пропустил последнюю фразу губернатора.

– Ваше превосходительство, думаю, что командующий войсками айгуньского амбаня генерал Чжан и его начальник штаба Джуй начали передислокацию подразделений с целью усиления айгуньской группировки и укрепления обороны пути на Мерген[1], – выпалил я, вскочив из-за стола и вытянувшись во фрунт.

– Садитесь, Тимофей Васильевич, не надо вскакивать, когда к вам обращаются. Докладывайте, не вставайте, – прервал меня Грибский. Дождавшись, когда я сяду на место, спросил: – Почему вы так думаете?

– Ваше превосходительство, предполагаю, что китайское командование уже получило подробную информацию о том, какие силы собраны в Благовещенске и сколько войск должно подойти в ближайшее время. Взять сейчас Благовещенск они уже не смогут, опоздали, поэтому им необходимо укрепить оборону на основном стратегическом направлении.

– Откуда такие сведения? – перебил меня уже генерал Суботич.

– Ваше превосходительство, я в Благовещенске нахожусь чуть больше двух недель, но, благодаря соседским отношениям казаков и китайцев с той стороны и полученным в результате этого сведениям, смог быстро составить картину о вооружении и личном составе пикетов противника на том берегу. Благодаря этому с девятого по тринадцатое июля казаками запасного разряда были уничтожены все китайские посты по Амуру от станицы Албазина до станицы Раде. Но информация идёт и на ту сторону. Реку перекрыть практически невозможно, поэтому считаю, что генералу Чжану известна информация о наших силах.

– Деан Иванович, – вмешался в разговор губернатор, – господин капитан знает, о чём говорит. В своё время он хорошо погонял хунхузов, как на нашем, так и на китайском берегу. Свой орден Станислава второй степени он получил за разгром зимой девяносто пятого двух крупных банд этих разбойников. Одна, в количестве более трехсот человек, шла как раз на Верхнеблаговещенскую станицу. А Тимофей Васильевич информацию об этой банде получил заранее. Сам в Сахалян, переодевшись, не раз ходил, благо и китайским языком, и маньчжурским диалектом владеет. Я правильно рассказываю?

– Так точно, ваше превосходительство, – несколько ошеломлённый этими словами, ответил я.

– Не удивляйтесь, господин капитан, мне об этом наш полицмейстер Батаревич поведал. Из-за этих способностей и возможностей я и пригласил вас на это совещание, Тимофей Васильевич. Необходимо провести разведку сил противника в районе Сахаляна, господин капитан. По предварительным планам нам необходимо будет разбить вооруженные силы айгуньского амбаня сначала в Сахаляне, потом в Айгуне, а затем взять Мерген с дальнейшим захватом Цицикара. Поход на город Гирин будет зависеть от того, как пройдёт рейд на Харбин из Хабаровска. Такая предварительная диспозиция генерал-губернатора Гродекова по боевым действиям в Маньчжурии.

Я встал из-за стола и, приняв стойку смирно, произнёс:

– Ваше превосходительство, я готов возглавить отряд для разведки. Когда выступать?

Вот так и получил под своё командование шестьдесят с лишним казаков. Сначала хотел пойти в разведку только со своими братами. Но Грибский такую идею зарубил на корню, сказав, что если на нас в случае обнаружения навалится большой отряд китайских войск, то мы не сможем уйти. Пришлось согласиться. В состав отряда вошли по двадцать казаков от третьей, четвертой и пятой сотен Амурского казачьего полка, чтобы никому обидно не было. От третьей сотни из офицеров пошёл хорунжий Казанов, от четвертой и пятой – их сотники Вондаловский и Резунов соответственно. Ну и хорунжий Селивёрстов. Ромка мне заявил, что если я его не возьму, то я ему больше не брат.

Лежу сейчас в полной темноте на берегу Амура чуть выше острова Лохматый и пытаюсь хоть что-то рассмотреть на противоположном берегу. Где-то минут двадцать назад через Амур на двух лодках ушли браты под командованием Ромки. Их задача – выяснить, что нас ждёт на том берегу, и обеспечить переправу, тихо вырезав китайский пикет, если он есть.

Это место выбрали из-за того, что остров позволял сделать остановку и дать отдых коням при переправе через реку. Ширина Амура здесь была около трехсот сажень. А остров находился почти посередине русла реки. Лежал, а в голове всплыла ассоциация, как примерно так же во время второй чеченской лежал на берегу Терека, готовясь к его переправе, чтобы скрытно попасть в составе группы спецназа ГРУ на территорию Чечни.

Я не оговорился и я не сумасшедший. Двенадцать лет назад моё сознание, душа, её матрица или что-то другое, составляющее сущность гвардии подполковника Аленина Тимофея Васильевича, офицера спецназа ГРУ, каким-то образом перенеслось из две тысячи восемнадцатого года в одна тысяча восемьсот восемьдесят восьмой год. Носителем стало тело четырнадцатилетнего казачонка Амурского войска и моего полного тёзки Тимохи Аленина. Он был моим каким-то дальним родственником, но в моём потоке времени погиб летом именно восемьдесят восьмого при набеге хунхузов. Мне же после попадания в тело Тимохи с помощью знаний и умений офицера спецназа с большим боевым опытом удалось кое-как отбиться от бандитов.

Дальше со мной много чего произошло в этом мире. Основой для моей деятельности в этом потоке времени стал предсмертный наказ деда, которому я открылся о своей сущности. Наказ состоял в том, чтобы передать свои знания из будущего казакам Амурского казачьего войска. Благодаря моему приемному отцу станичному атаману Селивёрстову, создал школу для молодых казачат. Во время учебного выхода первого десятка учеников школы смогли уничтожить банду Золотого Лю. Потом экстерном закончил Благовещенскую гимназию. Дальше – больше. При сопровождении в качестве награды цесаревича Николая Романова, возвращавшегося из Восточного путешествия, закрыл его своим телом от выстрела снайпера при нападении хунхузов. Чудом остался жив. Потом поступил в Иркутское юнкерское училище, которое закончил за один год.

От императора Александра Третьего за спасение сына получил орден Святого Георгия четвёртой степени, потомственное дворянство и приставку Зейский к фамилии. Императрица подарила очень неплохое имение рядом с Гатчиной. По указанию государя был телохранителем Николая, когда отец направил его наместником на Дальний Восток. Ещё два раза предотвратил покушения на будущего государя императора Всероссийского Николая II. После чего сопровождал его на встречу с будущей женой Еленой Орлеанской.

В этом мире произошли кое-какие изменения, которые заставляют задуматься, а мой ли это поток времени? Или моё попадание сюда так на него повлияло?

Из активных, влияющих на этот мир действий можно назвать убийство мною Юзефа Пилсудского – диктатора Польши в моём мире, отбывавшего здесь каторгу в Тункинском остроге и примкнувшего к восставшим Александровского централа под Иркутском. Нас, юнкеров, бросили тогда на подавление этого восстания.

Ещё большим отличием на одна тысяча девятисотый год является то, что император Александр Третий до сих пор живёт и здравствует. Всю камарилью из своих братцев и прочих Романовых держит в железном кулаке. «Гессенская муха» вышла замуж за герцога Йоркского Георгия, будущего короля Великобритании. Так что гемофилия царскому дому Романовых не грозит.

Елена Филипповна – так окрестили французскую принцессу, супругу цесаревича, – уже принесла счастливому Николаю двух погодков, мальчишек-здоровяков, и, как мне шепнули знакомые при молодом дворе, скоро будет третий ребёнок. Николай очень девочку хочет. Вот и старается.

Великий князь Георгий Александрович тоже живой, но здоровье не очень. Настой из женьшеня с различными травами, приготовленный Ли Джунг Хи и переданный мною императору, видимо, помог поддерживать иммунную систему, но с туберкулёзной палочкой не справился. Правда, сейчас появился пенициллин, который изобрели супруги Бутягины. Женская половина этой пары – знахарка Марфа, или, как теперь её зовут, Мария Петровна Бутягина. Она единственный человек в этом мире, который знает, что в теле Тимофея Васильевича Аленина-Зейского живёт душа попаданца из будущего. Именно ей я давно рассказал, что в моём мире был выделен из грибов семейства пенициллов сильный антибиотик, способный бороться с множеством болезней. Может быть, он Георгию поможет?

В остальном же события в этом мире текут более-менее похоже с моим. Это с учётом того, что я помнил по историческим событиям моего мира, произошедшим в этот временной промежуток.

Подтверждая похожесть миров, в июне одна тысяча девятисотого года поучаствовал в захвате фортов Таку и освобождении европейских дипломатических концессий города Тяньцзинь. Эти события привели к тому, что «боксёрское» восстание привело к войне, объявленной китайской императрицей Цы Си против коалиции европейских государств.

Как я попал на этот театр боевых действий? Если кратко, то после сопровождения Елены Орлеанской из Англии в Россию возникли слухи, из-за которых я оказался опять на Дальнем Востоке. На практике, отрабатывая мои теоретические взгляды из будущего на действия малых групп, вооружённых автоматическим оружием, пулемётами Максима и Мадсена, почти два года гонял хунхузов по всему Приамурью. Потом учёба в Николаевской академии Генерального штаба, где очень ярко почувствовал себя белой вороной. Непонятно какого происхождения, увешан наградами, которых многие штаб-офицеры, а то и генералы не имеют.

По окончании академии, насколько понимаю, по протекции императора, был оставлен в Главном штабе при Военно-ученом комитете, чтобы дальше продвигать развитие военной тактики по применению малых разведывательных и диверсионных групп, вооружённых автоматическим оружием, в тылу противника.

Новая служба действительно была интересной, так как в большей степени пропадал в Ораниенбаумской стрелковой школе, где на базе кавалерийского эскадрона и пулемётных команд созданного ещё в девяносто пятом году пулемётного отдела отрабатывал различные тактические приёмы.

Кроме этого, там же шли постоянные испытания новых модификаций пулемёта Мадсена, в который я внёс много конструкторских изменений с учетом знаний из будущего. Но вот отношение большинства офицеров ко мне было как и в академии. Поэтому через императора смог добиться откомандирования в распоряжение генерал-губернатора Приамурья. А то столичная жизнь и отношение аристократов достали!

После Таку и Тяньцзиня прибыл во Владивосток, где познакомился с замечательной девушкой – дочерью помощника генерал-губернатора Беневской Марией. Её отец, генерал-лейтенант Беневский, в своё время написал мне рекомендательное письмо для начальника Иркутского юнкерского училища.

С личной жизнью, что в прошлом, что в этом мире, у меня как-то не ладится. В прошлом или будущем дважды был женат, но обе супруги ушли, не выдержав кочевой жизни офицера спецназа. В этом мире на балу у княгини Трубецкой познакомился с Анечкой фон Дерфельден, так похожей на мою вторую жену из прошлой жизни, что возникло ощущение, будто бы я встретил призрака. Показалось, что чувства были взаимные, но теперь она носит фамилию мужа. Не срослось!

Потом встретил и полюбил мою «смелую птичку» Дарью. Образовалась невенчанная семья, так как официально я не мог на ней жениться. Но надеялся с помощью цесаревича решить данную проблему. Судьба распорядилась по-другому. Один из террористов, готовящих покушение на наследника престола, убил её и моего неродившегося ребёнка. Приехав в Хабаровск, я посетил её могилу, на которой не был почти пять лет. Долго мысленно разговаривал с ней. Просил прощения.

И вот теперь в моей жизни появилась Мария Беневская. В моём мире она через несколько лет под влиянием Бориса Савинкова вступила в боевую организацию эсеров. При изготовлении бомбы для покушения на московского генерал-губернатора Дубасова подорвалась, потеряла часть кисти, была приговорена к смертной казни. Казнь по прошениям отца заменили каторгой, на которой девушка пробыла до революции в семнадцатом.

Как и планировал, своего старого знакомого ротмистра Савельева Владимира Александровича, ставшего самым старшим и «страшным» жандармом Приамурья, я посетил и попросил потихоньку и не афишируя особого интереса узнать о судьбе Савинкова. Тот пообещал помочь.

С Марией же две недели назад мы целовались в недостроенном храме Благовещенска, когда китайцы обстреливали из орудий город. Экзотика, однако. Только вот с тех пор нормально поговорить с ней не было возможности. Мария при моём присутствии смущалась и старалась не оставаться наедине.

«Кажется, я своей страстью её сильно напугал. А определиться в отношениях не мешало бы, – чувствуя, как тесно становится в штанах в паховой области, подумал я. Сказывалось длительное воздержание. – Девушка мне нравится. Той судьбы, как в моём мире, для неё не хочется. И если цинично, то стать зятем генерал-лейтенанта, как ни крути, полезно для решения многих вопросов».

В этот момент я увидел, как на противоположном берегу трижды мигнул небольшой огонь.

Глава 1. Разведка

– Ваш высокобродь, кажись, сигнал, – тихо прошептал лежавший рядом со мной казак из четвертой сотни.

– Да, братец, сигнал. Начинаем переправу.

Я поднялся с земли и начал вслед за казаком спускаться с крутого песчаного берега к реке, где скопилась полусотня разведки.

Основными задачами на этот разведывательный рейд, поставленными военным губернатором, были проверка наличия и количества вражеских войск в окопах и ложементах напротив станицы Верхнеблаговещенской, а также выяснение возможности прохождения артиллерии и обозов через Безымянную и Маньчжурские пади. По этой местности планировалось выдвинуть войска при наступлении группировки правого фланга на Сахалян, так как путь напрямую на город вдоль берега был непроходим для артиллерии. Кроме этого, постараться выяснить, есть ли силы противника и их количество за Сахаляном. Через телескоп в обсерватории Шадрина, превратившейся за время осады в наблюдательный пункт, часто наблюдали скопление войск на сопках за китайским городом. С учетом этого можно было предположить возможность удара во фланг наших войск, наступающих на Сахалян. Ещё одну задачу я поставил уже для себя – постараться захватить языка.

Подготовку к этому рейду пришлось проводить в режиме аврала. Было бы куда проще, если бы в разведку пошла одна полусотня четвертой сотни, где служили мои браты. Пускай второочередники, но зато все с опытом ведения боевых действий против хунхузов. Да и притираться им друг к другу не надо. Четыре года в своё время вместе отслужили, а со многими я вместе гонял хунхузов пять лет назад.

Но военный губернатор принял решение сформировать сводный отряд. Честно говоря, до сих пор не понимаю причин такого комплектования. «Чтобы никому обидно не было» – звучит как-то по-детски и непрофессионально. Но с генерал-лейтенантом не поспоришь. Хорошо хоть, удалось продавить у Грибского выделение дополнительных плавсредств, которые, если нас обнаружат, ждали бы на китайском берегу в начале Утёсной пади. Переправляться через Амур с лошадьми вплавь под обстрелом как-то не хотелось. Большие потери нам ни к чему. А так несколько паромов, сделанных из лодок, имеющих гребцов и палубы из досок, с которых можно было вести ответный огонь, включая пулемётный, позволили бы уйти с минимальным ущербом, если, конечно, из орудий не накроют. Но это уже военная диалектика, попадут или не попадут.

Ещё одним моментом торга с военным губернатором стало выделение в разведрейд моих же пулемётов Мадсена. Еле пробил три штуки. Плюс к этому Леший и Шило, как лучшие стрелки нашего первого десятка школы казачат станицы Черняева, получили от меня улучшенные винтовки с оптикой, остальным братам отдал остальные винтовки в качестве подарка. Посидеть по душам у нас так за всё время осады Благовещенска и не получилось. Всего-то пообщались минут двадцать, когда раздавал им в доме Таралы «пряники».

Кстати, якуты и черкес за это время значительно увеличили свои счета, но до ста душ им оставалось далеко. Как жаловался якут, зверя мало стало, прячется. Про себя я решил, что винтовки я им в любом случае отдам. Их появление на позициях во время осады стало представлением и развлечением для ополченцев и дружинников. Многие на их выстрелы делали ставки. Так что подтверждение попаданий было многократным. Свидетелей было много. Черкесу приписали убийство какого-то большого китайского чиновника или военачальника. Во всяком случае, сначала после выстрела Тугуза и попадания на той стороне разразились крики ярости и отчаяния, а через пару дней с наблюдательного пункта в доме Шадрина сообщили, что в Сахаляне проходят пышные и богатые похороны. В общем, винтовки они заслужили.

– Господа, получен сигнал с того берега от хорунжего Селивёрстова. Начинаем переправу. С Богом, господа! – произнёс я, подойдя к офицерам, после чего снял фуражку и перекрестился.

Офицеры последовали за мной, а за ними сняли фуражки и начали креститься казаки, читая, кто про себя, а кто и вслух, молитвы. Тому, кто ни разу не переправлялся ночью через водную преграду, ожидая каждую секунду огня на поражение, тяжело представить те чувства, которые начали обуревать каждого. А сегодня ещё и ночь была пасмурной, луна и звезды очень редко показывались из-за облаков. К тому же порывы ветра гнали по водной глади барашки волн.

– С Богом, братцы! Начинаем переправу! – сделав небольшую паузу, скомандовал я, надевая фуражку.

Лодок с гребцами атаман станицы Верхнеблаговещенская выделил всего двадцать штук, поэтому переправлялись на этих самодельных судах, держа коней в поводу, чуть больше половины казаков, максимум по двое на судно. Остальные переправлялись вплавь со своими конями, предварительно сложив обмундирование и оружие в лодки к товарищам.

Три сотни саженей водного пространства, да ещё и с течением, признаться, серьёзное испытание. К тому же ночью. С учётом течения, сплавлялись выше от острова Лохматый. Рассчитали всё точно. Дошли до острова, чуть отдохнули – и дальше. Вот и противоположный берег.

Нос моей лодки ткнулся в прибрежный песок первым. Конь, выделенный мне на операцию, уже не плыл, а с трудом шёл по дну за кормой. Рядом со мной сидел казак, назначенный мне в посыльные, державший за повод своего четвероного друга.

Выпрыгнув из лодки, я ступил на берег, за повод выводя коня на сушу. Отметил краем глаза, как ко мне скрытно метнулась тень, рефлекторно схватился за рукоять нагана, выдёргивая его из кобуры.

– Ермак, это я, – прошептал Ромка.

– Хорунжий, ещё раз попытаешься так подойти ко мне, получишь третий глаз во лбу.

Мысленно сбрасывая напряжение, сунул револьвер назад в кобуру.

– Извините, господин Генерального штаба капитан, – обиженно ответил Ромка.

Я, кинув повод в ноги коня, взял названого брата за руку и отвел в сторону, чтобы нашего разговора не услышали высаживающиеся на берег казаки и офицеры.

– А теперь, Роман Петрович, выслушай меня внимательно, – злым шёпотом начал я. – Детство и игры закончилось. Ты офицер! Мы на боевой операции. На тебе ответственность за жизни подчинённых. А тебе поиграть захотелось?! Так о твоей лихости, забубённой и дурной головушке и так уже все знают. Но либо грудь в крестах, либо голова в кустах – это не для моих подчинённых. У меня все живыми остаются и ордена да кресты на грудь получают! Ты всё, Лис, понял?!

– Так точно.

– Вижу, что не понял. Вернёмся из рейда, я до тебя эту мысль доведу как раньше – через руки, ноги и другое место. А теперь докладывай.

Ромка хрюкнул. Не знаю, что он там себе представил, но доклад начал серьёзным тоном.

– Господин капитан, все окопы и ложементы на двести саженей вверх по течению, где они заканчиваются, и вниз на версту пусты. Кроме стреляных гильз, никого и ничего больше нет.

В этот момент к нам подошли сотники Вондаловский, Резунов и хорунжий Казанов.

– Господа офицеры, в округе противника нет. Час на отдых и приведение себя в порядок после переправы. Огня не разжигать. Ночь тёплая, казаки и так обсохнут. В два часа после полуночи выдвигаемся к Безымянной пади.

Дальше я определял порядок движения, цели и задачи каждому подразделению на время марша.

К пяти утра вышли к небольшой роще, с опушки которой можно было увидеть импань[2] и фанзы Малого Сахаляна.

За три часа пути стало понятно, что окружная дорога длиной около шестнадцати вёрст через Безымянную падь в тыл Сахаляна для движения артиллерии и обозов оказалась непригодной. На четвёртой и пятой верстах от берега – два затопленных оврага с крутыми откосами, через которые орудия придётся тащить на руках. Ещё более глубокий овраг был на девятой версте. Его пришлось преодолевать пешком, держа коней в поводу, иначе можно было упасть вместе со своим четвероногим другом с большим риском для жизни, что своей, что коника.

Протащить пушки и обоз через этот овраг потребовало бы очень больших усилий. Проще было бы прорубить просеку, обходя эту естественную преграду. Кроме оврагов, дорога через Безымянную падь несколько раз пересекала топкие низины, где местами кони погружались в болотную жижу по грудь. Поэтому, добравшись до рощицы, остановились на роздых, да и осмотреться надо было, чтобы определиться, что делать дальше.

Честно говоря, я так и не понял генерала Грибского, почему он настоял на разведке таким большим отрядом. Видимо, в его понятии летучий отряд или корволант – это минимум сотня, а лучше две. Мне же было бы куда проще пройти указанный для разведки маршрут малой группой и лучше пешком. Хватило бы одних братов, которые к большим переходам на своих двоих были в своё время хорошо подготовлены. Причём и оторваться от преследователей было бы проще. На маршруте полно и леса, и болот, где нас не достали бы никакие преследователи. А сейчас ломай голову, куда и как двигаться дальше с соблюдением скрытности. А шестьдесят с лишком казаков – не десяток, да и кони за ночной переход сильно устали. Часа три на отдых для них нужно. А мы в этой рощице, как в своё время сказал Савелий Крамаров в замечательной комедии, торчим у всех на виду, как три тополя на Плющихе. Плюс к этому и шумим. Лязг стремян, удил, фырканье лошадей, шепот казаков в утреннем тумане, окружившем нас, далеко услышать можно, а до фанз и версты не будет. Надо будет назад в падь подальше отойти.

Дал команду офицерам уйти назад по маршруту. Там где-то через полверсты в лесочке был небольшой овражек, как раз для скрытой стоянки полусотни казаков. Сам же отправился на опушку осмотреться.

– Ну что здесь, Лис? – шёпотом спросил Селивёрстова, подползя к лежащему в кустах рядом с деревом и наблюдавшему за китайскими строениями хорунжему.

– Пока до конца не разобрался, Ермак. Утро, спят ещё все. Да и туман мешает, – повернув голову в мою сторону, одними губами ответил Ромка и передал мне мой бинокль, который я вручил ему как командиру авангарда. – В импане на стенах четверо часовых. Судя по его размерам, в нем может быть рота солдат, около ста пятидесяти человек. В фанзах пока никого не видел, но то, что они не пустые – точно. Пара фонарей над воротами ещё горит, от парочки дымок недавно шёл. Так что до двухсот человек в этих четырёх строениях точно наберётся. Не представляю, как мимо них пойдём. В сопки точно не сунешься, дорога к ним на несколько вёрст просматривается. В Маньчжурскую падь мимо строений по дороге также не пройдёшь. Если только назад возвращаться, а потом по болоту в низине, что в двух верстах отсюда, пробираться. А дорога-то к этой падя от импани накатанная.

Пока выслушивал Ромку, внимательно разглядывал строения и укрепления, а также округу.

«Лис прав, мимо этого импаня скрытно нам не пройти, а ввязываться в бой не хочется. Не вижу смысла. Из вероятных языков там максимум цзолин, то есть командир роты. А что он может знать? Да практически ничего, – думал я, пытаясь найти какое-то решение возникшей проблемы. – Конечно, можно отправить основную массу казаков в Маньчжурскую падь через болото, как советовал Ромка, а самому с братами в пешем порядке попробовать прогуляться до сопок, посмотреть, что и кто там находится. Н-да, проблема… И хочется, и колется, и мама не велит».

– Лис, а где браты?

– Шах с Чубом и Усом пошли проверить пути к импаню и фанзам, пока туман ещё стоит. А то впереди овраги непонятные. Леший с Шилом держат на прицеле часовых, хотя те спят. Тур, Савва и Сыч с пулемётами контролируют подходы к опушке рощи. Если что, прикроют тройку Шаха огнём.

– Хорошо.

В этот момент туман в сторону сопок рассеялся, и я увидел через бинокль, как от них по дороге к городу идёт конный обоз в сопровождении всадников. Расстояние до колонны было около четырёх вёрст, подробности рассмотреть пока не удавалось, но два орудия и, кажется, полевые или конные четырёхфунтовки я рассмотрел.

«А вот это уже интересно, – подумал я. – Язык из войск, расположенных в сопках, да ещё и пара орудий…»

Пришлось быстро унять свои мечты и скомандовать Ромке, чтобы тот мухой летел к стоянке и передал команду на выдвижение назад в падь отменить, а офицерам скрытно прибыть на совещание. Час, а то и больше до прибытия обоза у нас был, лишь бы тот не свернул куда-нибудь по дороге. А так и немного отдохнуть, и составить план нападения успеем. Жалко, что солдаты в импане к этому времени проснутся. Хотя, может, они позже встают. Это было бы прекрасно.

Понаблюдав ещё некоторое время за зданиями и обозом, отполз с опушки и, пригибаясь, двинулся к стоянке. Кстати, тройку Шаха, как ни старался, так и не смог рассмотреть. Молодцы ребята, сохранили навыки.

Совещание с офицерами несколько затянулось. Сотники Вондаловский, Резунов и хорунжий Казанов как один оказались фанатами кавалерийских атак. «Шашки к бою и вперёд», «руби их в песи, круши в хузары». Это всё, что от них услышал о возможном бое. Единственно, в чём разошлись господа офицеры, – это порубать обоз сразу или дождаться, когда откроют ворота в импань, чтобы и там всех покрошить, как капусту.

Выслушав мнения казачьих офицеров, дождался Шаха, точнее, младшего урядника Шохирева Георгия, которого привёл на совещание Ромка. Из доклада разведчика стало понятно, что топкие овраги от рощи к импаню не позволят быстро добраться до ворот этой мини-крепости напрямую. Придется сначала выходить к дороге, саженях в ста от ворот, и по ней атаковать вход в крепость.

С учётом полученной информации и того, что обоз, двигающийся быстрее, чем я предполагал, был уже в версте от импаня и, судя по всему, никуда сворачивать не собирался, довёл до офицерского состава следующий план будущего боя.

Хорунжий Селивёрстов с тремя расчетами пулемётов на своих двоих прямо сейчас скрытно выдвигается на позицию около ворот в импань. Благо около десятка корейских кедров саженях в тридцати от южной стены крепостицы позволяли надёжно укрыться. Задача этой группы была при открытии ворот в импань уничтожить солдат, охраняющих обоз, и ворваться в крепость. Ещё один десяток пеших казаков четвертой сотни под командованием сотника Вондаловского должен был поддержать огнём пулемётные расчёты Селивёрстова, а потом освободить дорогу, убрав с неё повозки и орудия, чтобы двадцать казаков третьей сотни под командованием хорунжего Казанова вслед за пулемётчиками ворвались в импань.

Казаки Вондаловского, освободив дорогу, врываются в крепость следом. Ещё одной задачей этого десятка был захват живым пленного офицера из состава обоза. Поддерживать их должны были снайперским огнём Леший и Шило. Забравшись на две большие сосны, растущие в двухстах саженях от импаня, они получали возможность контролировать противника и внутри крепости.

Судя по времени подхода обоза, проснувшихся солдат в казармах импаня будет немного. Надеюсь, сорока казаков, трёх пулемётов и огня снайперов хватит, чтобы основную массу китайцев обратить в паническое бегство. Опыт боёв за форты крепости Таку и Восточный арсенал Тяньцзяня говорил о том, что солдаты империи Цин предпочитают в трудную минуту бежать не разбирая дороги.

Последние двадцать казаков из пятой сотни под командованием их командира сотника Резунова оставались в резерве. Сколько вооружённого противника имеется ещё в трёх больших фанзах – неизвестно. Владимир Михайлович неоднократно уже участвовал в вылазках на китайский берег, и я надеялся на его опыт, хотя своей ролью он остался очень недоволен. Я-то шёл в бой вместе с братами, а он в тылу должен ошиваться.

– Господа, вопросы? – задал я вопрос, строго оглядывая офицеров.

– Никак нет, – почти дружно ответили те.

– Тогда приступаем. Времени осталось всего ничего, а нам необходимо занять позиции. С Богом! За веру, царя и Отечество!

Прошло двадцать минут, и мы лежим среди небольшой поросли молодого корейского кедра. Пулемётные расчеты выбрали позиции и затихарились. Я же рассматриваю подходящий к импаню обоз. До него осталось около ста сажень. Две конные четырехфунтовки, шесть телег, тридцать всадников. Впереди колонны, судя по одежде, следует цаньлин, или командир полка, рядом с ним двое младших офицеров – линцуев.

– Александр Владиславович, – передавая бинокль, обратился я к сотнику Вондаловскому, лежавшему рядом со мной, – впереди обоза едет офицер в должности как наш командир полка. Его надо взять живым.

Сотник приник к биноклю, хотя китайского старшего офицера было видно уже невооружённым глазом.

– Роман Петрович, вас это также касается. Отдайте команду пулемётным командам, чтобы не зацепили его.

– Слушаюсь, господин капитан, – Ромка улыбнулся мне и ловко уполз на позиции пулемётчиков.

Между тем сотник Вондаловский, оторвавшись от бинокля, тихо произнёс:

– Как-то непривычно на пузе пластаться, господин капитан.

– Поверьте, Александр Владиславович, я вас научу плохому.

Сотник удивлённо посмотрел на меня, а потом приложил огромные усилия, чтобы в голос не расхохотаться. Кое-как сдержавшись, он произнёс:

– А как полковника в плен брать будем?

– Надеюсь, Шило или Леший его легко ранят. Извините, господин сотник, старшие урядники Лешков и Подшивалов. Мы в своё время такую тактику отрабатывали на вожаках хунхузов. Думаю, и здесь сориентируются.

– Господин капитан, а вы давно знакомы с теми казаками из моей сотни, которых отдали в отряд хорунжего Селивёрстова?

– Всю жизнь, Александр Владиславович. Мы выросли в одной станице. Они все входили в первый десяток обучавшихся в школе для казачат станицы Черняева. Трое из них, включая меня, стали офицерами, – ответил я, жуя зубами травинку и ощущая горечь во рту. – Все входили в конвой его императорского высочества, потом почти два года гоняли хунхузов по всему Приамурью, пока у них не закончился первый срок службы. Присмотритесь к ним, Александр Владиславович. Более подготовленных казаков во всём полку не найдёте.

– А Роман Петрович?

– Это мой названый брат. Его отец взял меня в семью, когда погибли и умерли все мои родственники. Мне тогда было четырнадцать лет. Он и хорунжий Данилов – из первого десятка.

– А правда… – начал сотник, но я его прервал:

– Всё! Тихо! Начинаем бой.

Приложив к плечу приклад-кобуру маузера, я начал выбирать цель. Обоз к этому времени почти дошёл до ворот импаня, которые стали потихоньку открываться. Маузер стал ещё одним фактором, вызывающим вопросы и зависть офицеров в Благовещенске. Два таких же, как и у меня, я подарил Лису и Дану, поздравляя их с офицерским званием. Должен же я был как-то их выделить, если финансы позволяют.

Дальше события понеслись вскачь. Сзади раздалось два выстрела Лешего и Шило. Как я понял, стреляли они в кого-то внутри импаня. Потом застучали мадсены, и всадники, окружавшие обоз, начали валиться на землю. Судя по тому, как один из пулемётов работал отсечками по два-три патрона, за ним находился Ромка. Его умение работать с мадсеном ещё пять лет назад превысило моё.

Я начал выцеливать цаньлина, но тут он схватился за плечо и упал с коня.

«Хороший выстрел», – подумал я, перенося мушку на другую цель и открывая огонь.

Чуть больше минуты – и все солдаты, офицеры обоза лежали в основном на земле. Некоторых, запутавшихся ногами в стременах, кони уносили в сторону от дороги. К воротам импаня устремились пулемётные расчёты во главе с Ромкой, державшим в руках уже пистолет Маузера. Казаки Вондаловского бежали к повозкам и орудиям, чтобы убрать их с дороги. За своей спиной я услышал грохот копыт. Казаки аллюром три креста выходили из рощи для атаки на крепость. Смотреть на них было некогда, так как чуть ли не скачками бежал к китайскому офицеру.

«Вот непруха, – подумал я, глядя, как из перебитой плечевой артерии цаньлина толчками идёт кровь. – Хана, не спасти».

Как говорится, глаза боятся, руки делают, достал из ножен предплечья метательный нож, отхватил ремень от кобуры и начал перетягивать руку китайскому полковнику. Затянув ремень, достал перевязочный пакет и начал бинтовать рану.

Мысли же бились в виски: «Ни хрена не получится. Покойник. Что же так не повезло! Чуть влево или вправо, и был бы замечательный язык. А так… Е… твою же…»

Между тем события неслись вскачь. Ромка и браты ворвались в импань, откуда грохот мадсенов перекрыл треск винтовочных выстрелов. Казаки Казанова влетели в крепость быстрее, чем туда успели ворваться пешие станичники сотника Вондаловского. Панические крики китайцев перекрыли по громкости шум выстрелов. Судя по звукам, можно было сказать, что захват мини-крепости в Малом Сахаляне состоялся.

Устало поднялся с колен и посмотрел на бледное лицо лежавшего без сознания цаньлина.

«Не жилец, – подумал я и решил осмотреть других китайских офицеров. – Может, кто-то выжил?»

Вскоре убедился, что в этом отношении богиня Фортуна нас покинула. Все были мертвы. В это время со стороны фанз, находившихся за импанем, раздались выстрелы.

– Шашки к бою! – услышал я голос сотника Резунова, который уже вывел свои два десятка на дорогу. – В атаку!

Казаки разом сорвались с места, пластая воздух холодным оружием, и буквально через несколько мгновений пролетели мимо меня, обтекая стену импаня с западной стороны, где проходила дорога.

Кроме мата у меня в лексиконе не осталось ничего. Куда Резунов поперся? С шашками штурмовать фанзы, обнесённые заборами. Да их там сейчас перестреляют! Эти мысли заставили бегом отправиться внутрь крепости.

«Если удача не покинет нас, то со стен импаня успеем поддержать атаку сотника», – такая мысль билась в моей голове, пока бежал.

Влетев в ворота, увидел, что сопротивление в крепости было сломлено. Китайские солдаты, в большинстве своём в одном нижнем белье, уже не думали о сопротивлении, а спасались бегством, взбираясь на стены и прыгая вниз за пределы импаня. Конные казаки занимались рубкой мечущихся во дворе китайцев, пешие выбивали противника, как в тире – на выбор.

Увидев Тура, менявшего в пулемёте магазин, крикнул ему, чтобы он следовал за мной, и бросился к одной из лестниц, ведущих на северную стену импаня. Находившихся на этой лестнице китайцев смёл несколькими выстрелами. Взобравшись на стену, понял, что опоздал. Атака казаков Резунова уже закончилась. Они уже ворвались отдельными отрядами в фанзы и уничтожали находившихся там китайцев. Но на земле перед одной из фанз лежали трое казаков, в одном из которых я узнал сотника Резунова. Разом как-то обессилев, опустился на корточки, краем глаза отметив, как Тур из пулемёта длинной очередью снёс со стены нескольких китайцев.

Взяв себя в руки, поднялся, оглядываясь вокруг. Бой, можно сказать, закончился. Редкие выстрелы ещё раздавались, но это, судя по всему, добивали остатки китайских солдат, не сумевших вовремя убежать. Осталось грамотно распорядиться победой и вовремя унести ноги.

Подсчет потерь и захваченных трофеев много времени не занял. Убиты двое казаков и сотник Резунов. Умудрился Владимир Михайлович получить пулю прямо в сердце. Умер мгновенно. Ранены были ещё пять казаков, слава богу, все легко. В основном все безвозвратные потери получили после атаки двух десятков Резунова, и хорошо, что они оказались такими небольшими.

Из значимых трофеев – два четырехфунтовых конных орудия Круппа со снарядами и несколько знамён. В повозках обоза кроме двух десятков ящиков со снарядами ничего больше ценного не оказалось. Казаки, понятно, прибарахлились, пройдя мелким бреднем по казармам, складам импаня и фанзам, но чего-то достойного найти не удалось. Из языков достался один из младших офицеров, который ничего значительного при первом допросе, проведённом мною, не сказал, просто не знал.

В общем, пора было уносить ноги, но предварительно подготовить для китайцев небольшую подляну. Сначала хотел из захваченных орудий открыть огонь по Сахаляну. Но как оказалось, пушки немецкого и русского производства отличались по конструктивным особенностям, у них были разные типы затворов и механизмы вертикальной наводки. Специалистов для стрельбы из этих орудий в нашем отряде не нашлось, и для себя я этот пробел в своём образовании отметил галочкой. Надо будет минимальный практический объем знаний у артиллеристов получить. А то захватили орудия, а как из них стрелять – никто не знает. В Таку была такая же картина.

Оставалось только заминировать склад с боеприпасами, поджечь всё, что может гореть, и быстро-быстро сваливать, так как в Сахаляне наметилась какая-то движуха. Для склада использовал простую схему – пара бочонков нашедшегося здесь же пороха, напротив них расположили зафиксированный на столе здоровенный карамультук с ударно-кремнёвым замком. Небольшая система противовесов, в результате чего после пережигания верёвки груз падал вниз, другая веревка дёргала спусковой крючок, и должен был произойти выстрел этой мини-пушки. Бочонки взрываются, а дальше должен был взлететь на воздух и весь склад. Плюс к этому к арсеналу подогнали повозки со снарядами. Попробовав несколько раз эту схему вхолостую, перерезая верёвку, зарядили карамультук и поставили горящую свечу, которая, по моим прикидкам, должна была где-то через полчаса эту схему заставить сработать.

К этому времени наша колонна, забрав убитых, раненых, трофеи, уже ушла в сторону Маньчжурской пади. Эта дорога действительно оказалась накатанной и вполне проходимой для артиллерии. В авангард ушли казаки хорунжего Казанова, я же с братами и казаками сотника Вондаловского остались в арьергарде, прикрывать наш отход.

Уходили на рысях. За полчаса прошли чуть больше семи вёрст. Я всё ждал, как сработает моя конструкция, и уже начал волноваться. Наконец, случилось. Рвануло так, что звук до нас докатился и на таком расстоянии, а клубы дыма, рванувшиеся вверх, были видны, будто бы мы и не успели далеко отойти от импаня.

На свой берег перебрались без потерь. Правда, пришлось поплавать. Паромы были использованы для переправы захваченных трофеев и дувана, сами же переправлялись вплавь под грохот канонады. Китайцы открыли массированный огонь по Благовещенску. Видимо, мы хорошо надавали им по сопатке, раз они так обиделись. Где-то после полудня, переодевшись, был на докладе у военного губернатора. Перед резиденцией генерала Грибского стояли два орудия, ящики со снарядами, пусть и немного, четыре китайских знамени, которые держали в руках казаки четвертой сотни, двое из них были Савва и Сыч.

– Ваше превосходительство, доклад закончен.

– Да, Тимофей Васильевич, даже не знаю, что и сказать, – военный губернатор Амурской области потёр переносицу. – С одной стороны, результаты просто великолепные, но потери, особенно погибший сотник Резунов, а также то, что не удалось узнать, какие силы противника в тылу Сахаляна…

– Ваше превосходительство, готов этой же ночью вновь переправиться на ту сторону и разведать обстановку около сопок. Единственно, прошу разрешить пойти малой группой, не больше десяти человек, и пешком. Там открытая местность, конными не пройти. Спустя сутки вернёмся.

– Да какое там, господин капитан. Вы сейчас разворошили китайцев, как тот муравейник. Они после захвата и уничтожения импаня в Малом Сахаляне три часа город усиленно обстреливали. Насолили вы им изрядно. И мы все их орудия напротив Благовещенска выявили. Одно старьё осталось, – Грибский усмехнулся. – Правда, и у нас потери есть. Убито два нижних чина, три горожанина. И две гранаты попали в больницу Красного Креста. Ваши знакомые, мадемуазель Беневская и мадам Бутягина, ранены.

Глава 2. На Сахалян

Фраза генерала о ранении обеих Марий была как сильный удар под дых. Я чуть реально не согнулся от такой новости, но кое-как смог себя удержать в руках. Видя моё состояние, Грибский милостиво отпустил меня, взяв обещание, что к восемнадцати ноль-ноль я представлю подробный письменный доклад о рейде и наградные листы. Заверив губернатора, что всё выполню, буквально вылетел из его кабинета и ринулся на выход из резиденции.

Как добрался до больницы, не помню. Наверное, многих напугал своим внешним видом. Ворвался в здание и в палату, где лежали раненые. Марий там не оказалось. Одна из медсестёр, находившаяся в палате, испуганно глядя на меня, показала рукой на дверь, за которой была как бы комната отдыха для медперсонала.

Без стука открыв дверь, я столкнулся с семейной и несколько пикантной сценой. Доктор Бутягин с ложечки поил свою жену чаем. Вызвано это было тем, что обе ладони Марии Петровны были массивно так забинтованы. Рядом сидела вторая Мария с перевязанной головой, безвольно откинувшаяся на спинку стула. Глаз она так и не открыла.

Первым среагировал Павел Васильевич.

– Тимофей Васильевич, дорогой, проходите. Мы о вас недавно вспоминали. Чай будете?

– Здравствуйте, – я на негнущихся ногах дошёл до свободного стула около стола и буквально упал на него. – Что произошло?

– Да моя супруга в гренадера поиграть захотела.

– Паша… – грозно зашипела Марфа.

– Шучу, любимая, чтобы настроение поднять, – Бутягин, лязгнув стеклом, опустил ложечку в стакан. – А если серьёзно, когда китайцы начали обстрел города, одна из их бомб старого образца, разбив стекло, влетела в палату к раненым. Машенька как-то умудрилась успеть вырвать фитиль, а потом схватила бомбу и, донеся её до коридора, бросила в стоящее там ведро с водой. Вот руки и обожгла.

«Ох… Вот это ж… Млять, да… – несколько секунд я пытался про себя изобразить что-то типа малого петровского загиба. – Как же она среагировать-то успела и, главное, так правильно! Ё… Хотя о чём я?! Марфа – Мария-Елизавета – в своё время на Александра II покушение готовила, значит, с бомбами имела дело. Как же ей сейчас больно-то! Горячее ядро руками…»

Я посмотрел в глаза Марфы и увидел расширенные зрачки и слёзы, готовые потечь в любой момент.

– Ничего, Тимофей Васильевич, всё перемелется и мука будет. Почти не больно уже. Пашенька хорошо раны обработал. Вот если бы граната взорвалась, было бы куда хуже, – Бутягина криво улыбнулась. – Нам одной, которая во дворе больницы рванула, хватило. Марию Аркадьевну зацепило и одного раненого, вышедшего подышать свежим воздухом, убило.

Беневская продолжала безучастно сидеть на стуле с закрытыми глазами.

– Ничего страшного, Тимофей Васильевич. Осколок кожу у мадемуазель Марии на лбу порвал. Я уже зашил рану. У Машеньки лучше бы получилось, но вот с руками у неё беда. А Мария Аркадьевна сейчас немного не в себе. От опиума отходит, – быстро протараторил Бутягин.

В этот момент девушка открыла глаза и как-то расфокусированно посмотрела на меня.

– Всё будет хорошо. Мне уже лучше. Просто я лежать не могу… Сразу тошнота подступает, после того как кровать качаться начинает, если глаза закроешь. А сидя я себя нормально чувствую, даже с закрытыми глазами. – Девушка вновь опустила веки.

Я посмотрел на супругов, и те глазами и мимикой постарались показать мне, что всё будет хорошо.

– Я могу чем-то помочь? – спросил Бутягиных.

– Тимофей Васильевич, если можно, достаньте мёда и облепихового масла для лечения ожогов. Я не могу покинуть больницу, чтобы сходить на рынок или в магазин. Да и не знаю, работают ли они, – смущённо попросил Павел Васильевич.

– Сделаю всё, что в моих силах.

Я посмотрел на Бутягину, которая, заметив мой вопрошающий взгляд, сделала знак руками и глазами, показывая мне на выход.

– Постараюсь через несколько часов принести.

С этими словами я вместе с Бутягиным вышел из комнаты. Едва закрылась дверь, Павел Васильевич обратился ко мне со словами:

– Тимофей Васильевич, не волнуйтесь. У Марии Аркадьевны всё будет хорошо. На фоне остаточного действия опиума и возможной контузии она пока неадекватно реагирует на окружающую обстановку и очень переживает по поводу того, какой у неё шрам останется. До вашего прихода она несколько раз произносила фразу «Как же Тимофей Васильевич увидит меня в таком виде?!».

– Ну, раз девушка думает о своей внешности, значит, действительно всё будет хорошо, – невесело усмехнулся я. – Вы её как-нибудь успокойте, Павел Васильевич. Она просто не понимает, что чудом осталась жива. Шрам на лбу – это такая мелочь…

– Сделаю всё, что в моих силах, да и Машенька поможет. Так что, надеюсь, всё будет хорошо. Но лучше пару дней вам не встречаться, чтобы не стать вредным раздражающим фактором. Ранение в голову, пусть и по касательной, может разные осложнения вызвать. Мозг человека пока самая неизученная часть его тела. Кстати, как вы сходили в разведку? – Бутягин с интересом посмотрел на меня.

– Сходили, Павел Васильевич. Два орудия захватили, в Верхнем Сахаляне импань на роту солдат штурмом взяли и уничтожили потом в нем склады и всё, что можно взорвать и сжечь. Два казака и сотник Резунов погибли. Китайцев больше полусотни положили.

– Боже ты мой, Владимир Михайлович. Как же так-то?! – Бутягин истово перекрестился.

– Во время атаки пуля прямо в сердце попала. Война, что поделаешь. Все под Богом ходим.

Я также перекрестился и надел потом фуражку.

– Ладно, пойду я. Мне ещё отчет военному губернатору готовить. Сейчас денщика отправлю за медом и маслом. Он у меня мастер на все руки и проныра – в хорошем смысле этого слова. Думаю, через пару часов всё доставит.

* * *

– Мария Петровна, а он всегда такой бесцеремонный? – едва за мужчинами закрылась дверь, спросила девушка свою более старшую подругу. – Неужели не мог постучать, перед тем как войти!

– Мария Аркадьевна, это он просто переволновался за нас. До этого не помню, чтобы он переходил в общении какие-то границы. – Бутягина внимательно посмотрела на Беневскую и с улыбкой спросила: – Или у вас что-то произошло?

– Да нет, кажется, – ответила девушка и залилась румянцем. – Просто я не была готова встретиться с ним. Это ранение. Мой внешний вид. Боже мой…

– Машенька, позвольте, так назову вас сейчас. Поверьте, Тимофею Васильевичу было всё равно, как вы выглядите. Если бы вы сидели не с закрытыми глазами, то увидели, как он искренне был обеспокоен нашими ранениями, когда ворвался в комнату, и успокоился, узнав, что ничего страшного не произошло.

– Да, не произошло. Только вот теперь шрам будет, – Беневская шмыгнула носом.

– Машенька, не волнуйтесь. Зарастёт всё и следа не останется, – Бутягина улыбнулась. – А по шрамам – это к Тимофею Васильевичу. Вот уж у кого их много, и каких только нет.

– А вы откуда знаете? – в голосе девушки промелькнула ревность.

– Машенька, я к ним в станицу пришла восемнадцать лет назад, так что Тимофея ещё десятилетним пацанёнком помню, а его братов – когда они на прутике верхом скакали. Почти все через мои руки прошли. Но Тимофей Васильевич всех обогнал.

Женщина посмотрела на девушку своими завораживающими черными глазами и, увидев искренний интерес, продолжила:

– Первый раз он ко мне попал, когда во время джигитовки с коня упал и на сук бедром напоролся, а тот в ране обломился. Это ему лет двенадцать было. Затем через два года в бою с хунхузами ему бок да правое плечо насквозь прострелили и по голове рубанули. Шрам, если присмотреться, под челкой виден.

– Мария Петровна, а как так получилось, что он в четырнадцать лет с хунхузами воевал?

– Понимаешь, Машенька, так иногда случается в жизни. Жила-была в Ермаковской пади недалеко от станицы Черняева большая семья Алениных. Афанасий Васильевич с супругой, трое их сыновей, жена старшего сына да внук с внучкой. – Бутягина тяжело вздохнула. – Сначала на службе в бою с хунхузами погиб младший сын дядьки Афанасия, потом среднего сына на охоте тигр задрал…

– Нам об этом Тимофей Васильевич рассказывал, – перебила рассказчицу девушка.

– Тогда что рассказывать. Остались в семье Алениных живыми двенадцатилетний Тимофей и его дед, которому уже шестьдесят лет минуло. Землю свою поднять они не могли, поэтому пошли работать пастухами. – Мария Петровна посмотрела на девушку влажными глазами. – Тебе, девочка, не понять, как это унизительно для них было. Ну, да не об этом речь. Если кратко, то банда хунхузов переправилась через Амур и хотела угнать станичный табун и косяк лошадей, которых пас Тимофей. Вот он и вступил в бой.

– И как? – из глаз Беневской ушла муть, и они горели любопытством.

– До сих пор, наверное, в станице удивляются, как мог четырнадцатилетний мальчишка убить двадцать одного бандита и живым остаться.

– Ой, господи… – девушка прикрыла ладонью рот.

– Потом он ко мне после драки с раненым плечом попадал. Затем его китайские солдаты в спину подстрелили. Они тогда с Ромкой Селивёрстовым, что теперь хорунжим в четвертой сотне служит, корейского деда-лекаря с внучкой от неминуемой смерти спасли. Шрам от той пули у Тимофея в половину спины остался. А потом он собой цесаревича от пули закрыл. Только чудом он тогда живым остался и отметину на всю левую грудную мышцу получил. Дальше и не знаю. Разошлись тогда наши пути. Может, и ещё какие-нибудь отметины, зная его, получил, но я об этом не слышала. Может, поумнел, когда офицером стал, на рожон теперь не лезет, – Бутягина хмыкнула, недоверчиво покрутив головой.

В это время открылась дверь, и в комнату вернулся Бутягин с мрачным выражением лица.

– Паша, что случилось? – супруга напряжённо смотрела на лицо мужа.

– Сотник Резунов и двое казаков погибли во время разведки. Уже второй офицер за время осады. Завтра похороны.

Женщина и девушка взволнованно переглянулись.

* * *

Моё нахождение в резиденции губернатора, куда я направился после больницы, затянулось. Сначала подготовил отчёт по разведке и наградные листы. Грибский, пробежав глазами представления на награждение, отложил их в сторону, а познакомившись с отчётом, направил меня к начальнику штаба Благовещенского отряда капитану Генерального штаба Самойлову. Михаил Константинович был постарше меня на пять лет, на столько же раньше закончил академию и по выслуге должен был через пару месяцев получить подполковника. Из наград одним из немногих офицеров в Благовещенске имел ордена Станислава и Анны третьей степени.

До этого мы с ним пару раз пересекались, но длительно и по существу общаться как-то не приходилось. А теперь пришлось больше шести часов, и я понял, что представляет собой настоящий генштабист, и то, что мне до этого далеко, как до Пекина раком. Я хоть в том времени и дослужился до помощника начальника штаба по службе войск сто семьдесят седьмого отдельного отряда спецназа двадцать второй бригады, но по сути как был «группёром», то есть командиром группы или, можно сказать, взвода, если на общевойсковой манер, так им и остался. И здесь, в этом времени, пытался протащить именно тактику действия группы спецназа. А сегодня столкнулся с планированием операции на уровне дивизии или больше. В академии выполняли такие учебные задачи, но это учебные. Здесь же завтра или послезавтра за наши ошибки будут платить жизнями нижние чины и субалтерн-офицеры.

Как довёл до меня Михаил Константинович, военным губернатором Грибским принято решение нанести удар по Сахаляну и Айгуню с помощью войск, которые будут переправлены на правый берег Амура у станицы Верхнеблаговещенская. В боевой части отряда будут задействованы стрелки и артиллеристы отрядов полковников Фримана и Шверина, которые должны подойти в станицу сверху по реке завтра, девятнадцатого числа. И их прибытие должно остаться скрытым от китайского командования. На усиление и для разведки им будет придана третья сотня Амурского полка. Общее командование этой боевой частью войск будет осуществлять генерал-майор Суботич.

Таким образом, для атаки на Сахалян предполагалось задействовать по правому берегу пятнадцать рот, шестнадцать орудий и сотню казаков. Для их переправы было запланировано привлечь пароход с самоходной баржей, пятнадцать паромов, более пятидесяти лодок и двухсот гребцов. Две сотни амурцев и сотня нерчинцев под командованием полковника Печёнкина должны были самостоятельно переправиться на лошадях через реку вплавь и пройти по пути нашей разведки через плохо проходимую Безымянную падь, чтобы прикрыть правый фланг ударного отряда.

Для отвлечения внимания китайского командования планировалось демонстративно усилить артиллерией отряд полковника Фотенгауера на втором посту напротив Айгуня, а блиндированным пароходам имитировать высадку на противоположный берег напротив Благовещенска.

После захвата Сахаляна резервная часть войск под командованием генерал-майора Александрова должна была переправиться на тот берег и принять участие в захвате Айгуня.

Всего планировалось в операции задействовать тридцать две роты стрелков, двадцать восемь орудий, шесть пароходов, восемь барж, почти под сотню различных плавсредств, на них более четырёх сотен гребцов-добровольцев из крестьян и казаков-отставников. И все их действия пришлось расписывать чуть ли не по минутам, учитывая все возможные варианты развития событий. Включая организацию спусков для переправы, сколько питьевой воды в бочках надо будет переправить в Сахалян, если вдруг колодцы поселения будут отравлены китайцами, сколько надо фуража и продуктов питания, хватит ли роты запасников, вооруженных винтовками Крнка, чтобы не допустить самовольной переправы жителей города на китайский берег для грабежа захваченного Сахаляна. И такое прочее, и такое прочее…

Если бы не помощь ещё трёх генштабистов подполковника барона фон Будберга и капитанов Запольского, Богданова, я бы сошёл с ума ещё в первый час общения с Самойловым, который буквально пытал меня по проходимости Безымянной, Солдатской, Утёсной и Маньчжурской падей. При этом капитан подробно наносил на карту овраги и затопленные участки местности, выявленные нами во время разведки.

Как бы там ни было, но к часу ночи девятнадцатого числа, через семь часов упорной работы, черновой вариант боевого приказа и плана действий войск по захвату Верхнего, Малого и Большого Сахаляна, а также Айгуня, был готов.

Лично меня он не очень удовлетворил. Мне, как исполняющему дела пограничного комиссара, отводилась роль помощника полковника Волковинского, на которого возложили осуществление непосредственного прикрытия города двумя ротами запасников и местной командой добровольцев, когда Благовещенский отряд под командованием военного губернатора уйдет на китайский берег. И я хотел это исправить. Правда, единственная часть, где отсутствовал офицер Генерального штаба и куда бы я мог попроситься, был отряд полковника Печёнкина.

«С генералом Грибским договорюсь, а с Иваном Николаевичем как-нибудь поладим. В его епархию командования полком и отрядом лезть не буду. Он бы мне братов с Ромкой выделил, мне больше и не надо. А ему разведку организую на высшем уровне. Всё! Утро вечера мудренее», – подумал я уже сквозь сон, развалившись на такой уютной кровати в доме Таралы.

Утром позволил себе потянуться и понежиться немного в постели. Также чуть больше, чем обычно, уделил времени утренним процедурам. Ополоснулся после зарядки в летнем душе рядом с баней. Его схему, бочка с водой над закрытой душевой кабиной, в дно емкости ввернута металлическая труба с краном и душевой сеткой, опробовали ещё семь лет назад, налаживая быт для цесаревича в диких и жарких летом условиях Дальнего Востока. Теперь многие жители Владивостока, Хабаровска, Благовещенска, да и станиц пользовались таким гигиеническим оборудованием в летнее время.

Вода в бочке за теплую ночь и утро нагрелась, но все равно было хорошо. Потом наслаждался, как отточенное лезвие бритвы снимает с моих щёк и шеи щетину. Брил Севастьяныч, как профессиональный брадобрей, заодно успел доложить, что масло и мёд он для госпожи Бутягиной доставил. Молва о том, как она спасла от взрыва больницу, в которой кроме нижних чинов лежали два офицера, включая подполковника, уже гуляет по городу, обрастая фантастическими подробностями.

«Надо будет Константину Николаевичу данное событие как-то так преподать, чтобы он Марфу властью военного губернатора какой-нибудь медалью наградил. Если бы та бомба взорвалась в палате, реально могло много человек погибнуть. Пускай Кольшмидт и Басов находились в другом помещении, но кто его знает, как бы рвануло и какие последствия были бы, – от этих мыслей у меня мурашки пошли по всему телу, особенно, когда представил изорванные взрывом тела двух Марий. – Не приведи господи такого. Что-то дурные мысли в голову полезли».

Одевшись в чистый и отглаженный мундир со всеми регалиями, отправился в резиденцию, где в очередной раз убедился, что жизнь – череда белых и черных полос. Моё, как я уже считал, место в полку Печёнкина час назад занял Генерального штаба подполковник Ладыженский, прибывший рано утром в Благовещенск. Сопливых вовремя целуют, однако. Эта новость абсолютно не прибавила мне настроения, как и последующие похороны погибших казаков и сотника Резунова.

В резиденцию после печальных событий и поминального обеда вернулся вместе с остальными офицерами-генштабистами около пяти вечера. Из-за сильнейшей жары военный совет Грибский устроил на балконе своего дома. На нем присутствовали три генерала – Грибский, Суботич и Александров, нас пятеро – генштабистов-разработчиков боевого приказа и плана, к которым добавился подполковник Ладыженский, начальник всей артиллерии полковник Севастьянов, отрядный инженер-полковник Шефер, полковник Печёнкин, председатель Войскового правления полковник Волковинский и исполняющий обязанности коменданта отряда войсковой старшина Сотников.

Капитан Самойлов зачитал боевой приказ, на карте объяснил порядок действий частей и подразделений. Уточнение деталей заняло ещё около часа, после чего участники совещания разошлись по своим местам – готовиться к переправе и бою, а кто-то – прикрывать эти действия.

В городе уже знали, что готовится нападение на Сахалян и Айгунь, но точные сроки и порядок боевых действий не были известны никому, кроме участников военного совета. Тем не менее большая группа жителей города решила направиться в станицу Верхнеблаговещенскую, правильно предположив, что из-за имеющихся там двух островов на середине реки это самое удобное место для переправы. Задействовав силы полиции и солдат запасного полка, пришлось данную экскурсию прекратить, а потом и перекрыть все дороги из города, что вызвало недовольство горожан.

Почти три недели под обстрелом и бомбами довели нервы обывателей до последней степени психологической напряжённости. Достаточно было какого-то пустяка, чтобы то здесь, то там в городе вспыхивали ссоры, драки. А здесь родные защитники не пускают посмотреть, как ворога громить будут. Утихомирить горожан удалось только благодаря тому уважению, которым пользовался у населения полицмейстер Батаревич. Леонид Феофилактович нашёл нужные слова, чтобы успокоить горожан, заставить их разойтись и не мешать передвижениям войск.

Тем не менее в эту ночь мало кто спал в городе. Хотя ещё восемнадцатого числа ополчение и дружины были распущены, а выданное им оружие вернулось на войсковые склады, поздно вечером на берегу в окопах и ложементах собралось множество народу. Кто-то пришёл со своим личным оружием, но большинство – для того, чтобы наглядно убедиться в том, что сегодня ночью Сахалян падёт и осада с города будет окончательно снята.

Кто распустил такой слух, выяснить впоследствии так не удалось. Но из-за него, вместо того чтобы выспаться, раз уж в боевую и резервную части войск попасть не удалось, мне пришлось всю ночь провести на берегу, составив компанию полковнику Волковинскому и полицмейстеру Батаревичу. Тем также пришлось выгнать своих подчиненных в окопы для поддержания порядка на берегу.

Едва забрезжил рассвет, на китайском берегу на возвышенности Маньчжурской пади в нескольких верстах от Верхнего Сахаляна раздалась частая ружейная стрельба, заставившая проснуться всех находившихся в окопах и ложементах и присоединиться к тем, кто не спал и наблюдал за вражеским берегом. Многие горожане начали вылезать из окопов, чтобы постараться рассмотреть, что же там такое происходит.

Буквально в это же время раздался пароходный гудок, и народ обратил своё внимание вниз по реке. Из устья Зеи в Амур входил «Сунгари», за ним следовали «Селенга», «Михаил» и «Гражданин». Едва пароходы вошли в Амур, как с того берега был открыт бешеный оружейный огонь, к которому скоро присоединилась и вражеская артиллерия. Народ, повылезавший из окопов, быстро попрыгал назад. Вскоре ответила наша артиллерия, а запасники и жители с остервенением стреляли по противоположному берегу из всего, что имели в своих руках как оружие.

Казалось, что оба берега вспухли облаками сгоревшего пороха, а между ними по водной глади в фонтанах разрывов шли четыре парохода, при этом блиндированные «Селенга» и Сунгари» прикрывали своими корпусами два других парохода. Все четыре судна вели огонь из тех небольших орудий, которые удалось на них установить. Картина была фееричной и страшной.

По энергии и силе огня из китайских ложементов и окопов напротив Благовещенска можно было судить, что, несмотря на раннее утро, силы там сконцентрированы значительные.

– Господа, могу сказать, что задумка Константина Николаевича удалась. Судя по тому, как ведут себя китайцы, они даже не предполагают, что наши основные силы уже заходят к ним в тыл и во фланг, – произнёс полковник Волковинский, опуская на грудь бинокль. – Лишь бы Деан Иванович теперь не подвёл. А речники молодцы! Под каким огнём идут и не сворачивают! Герои!

«Да уж, не хотелось бы мне быть на их месте, – подумал я, глядя, через какой ливень ружейного свинца продвигаются пароходы. – Хорошо хоть, из бомб и гранат им вроде бы ничего до сих пор не прилетело».

Между тем пароходы, пусть медленно, но верно прошли мимо городской набережной и двинулись дальше вверх по реке. Огонь с обеих сторон постепенно затухал.

Я достал часы, открыл крышку и посмотрел на стрелки: «Однако! Больше двух часов пролетело, пока пароходы вышли из устья и скрылись за изгибом реки. Десяти вёрст не будет, а как, оказывается, они долго шли. Хотя показалось, что и получаса не прошло. В бою всегда так, либо время тянется невыразимо долго, либо пролетает так быстро, что не понимаешь, что же ты делал все эти минуты или часы».

– Господа, что происходит?! – отвлёк меня от мыслей Батаревич.

Я посмотрел в ту сторону, куда был направлен взгляд полицмейстера, и увидел, как у складских магазинов на Артиллерийской улице выстраиваются в одну линию восемь четырёхфунтовок и с той же стороны к окопам в рассыпном строю устремилось не меньше роты стрелков. А между домами Поповской улицы показалась ещё одна ротная колонна бойцов, выдвигающаяся к набережной. Несколько минут, и все восемь орудий одновременно рявкнули, а через несколько мгновений над китайским берегом в воздухе хлопнули разрывы шрапнели. Небольшая пауза, и снова дружный залп орудий, и новые разрывы шрапнели.

– Что происходит?! – ещё раз спросил глава городской полиции.

– Думаю, его превосходительство генерал-майор Александров решил имитировать подготовку к переправе на противоположный берег от Благовещенска, чтобы отвлечь внимание от действий боевой части нашего отряда, – ответил полковник Волковинский. – Или случилось что-то такое, о чём мы не знаем.

Подтверждая слова полковника, сверху реки раздался гудок парохода, и вскоре из-за изгиба реки появилась «Селенга», шедшая теперь вниз по фарватеру сквозь свинцовый дождь и фонтаны воды от разрывов бомб и гранат. Канонада и ружейный обстрел с обеих сторон вновь усилились. Вскоре наши артиллеристы из-за плотного обстрела китайцев были вынуждены отвезти свои орудия на тюремную гору, откуда был лучше вид на вражеский берег, а также было сложено для просушки большое количество брёвен, из которых быстро возвели укрытия для пушечных расчётов. Буквально через полчаса наши пушки вновь открыли огонь, чередуя шрапнель и гранаты. Стрелки, заполнившие окопы, также вели интенсивный огонь по противоположному берегу.

Пароход между тем прошел мимо набережной и скрылся в устье Зеи. Стрельба вновь стихла. Лишь периодически раздавались залпы батарей с тюремной горы. Остальные орудия и с той, и с нашей стороны молчали. Ружейная стрельба также смолкла.

– Господин полковник, разрешите, я схожу до резиденции губернатора и узнаю последние новости? – обратился я к Волковинскому, рассматривавшему китайский берег через бинокль.

– Ох, Тимофей Васильевич, сходите, друг мой. Непременно сходите. А то скоро полдень, а мы даже не знаем, что там с переправой. Как дела у Деана Ивановича обстоят? – быстро проговорил Батаревич.

– Вы правы, Леонид Феофилактович, по разработанному плану подразделения боевой части под командованием генерала Суботича уже должны были занимать Сахалян, а как мы видим, никакого движения нет. Это начинает меня беспокоить, – полковник развернулся ко мне, – поэтому сходите, Тимофей Васильевич. А то неизвестность, как говорил Дюма-отец устами своего героя графа Монте-Кристо, хуже всех казней в мире. И не задерживайтесь с новостями.

Признаться, мне повезло, так как первым, кого я встретил в доме губернатора, оказался капитан Самойлов, который, заведя меня в свой кабинет, в присутствии капитана Богданова сообщил мне текущую обстановку и то, что уже произошло.

Как и предполагалось, план был хорош на бумаге, хотя и про болота да овраги мы также не забыли, и прогноз погоды местной метеостанции был благоприятным, но именно что прогноз. Неожиданно сильный южный ветер погнал после полуночи по Амуру большую волну. В результате сто охотников-добровольцев из стрелков Второго Восточно-Сибирского линейного батальона под командованием капитана Запольского переправились вовремя и оседлали высотку в начале Маньчжурской пади. А вот три сотни казаков под командованием полковника Печёнкина смогли начать переправу на два часа позже, только после того, как ветер стих и опала волна. Соответственно, на эти два часа сдвинулся весь график переправы. Из-за этого запланированное демонстративное прохождение пароходов мимо Благовещенска закончилось тем, что кроме парохода «Аргунь» и самоходной баржи «Калифорния» в переброске войск пришлось срочно задействовать подошедшие пароходы «Сунгари», «Михаил» и «Гражданин». Так что переправа по срокам полностью провалилась.

Кроме погодных условий, как всегда негативно сработал и человеческий фактор. Один из самодельных паромов слепили тяп-ляп, и он развалился посередине реки. Как результат, утонули поручик Равич-Пиглевский и двое стрелков. Плюс к этому суматоха по спасению оказавшихся в воде людей, утопленное оружие, боеприпасы и снаряжение.

Тем не менее, по словам Михаила Константиновича, на настоящий момент, пусть и со значительным опозданием, план захвата вражеских поселков напротив Благовещенска начал претворяться в жизнь. Все намеченные подразделения переправлены на правый берег, вышли к намеченным позициям и приступили к планомерному наступлению на Верхний и Большой Сахалян.

По данным с наблюдательного поста из дома Шадрина было установлено, что час назад китайцы стали формировать большой отряд пехоты с артиллерией, чтобы ударить навстречу нашим войскам, двигающимся по Маньчжурской пади.

Пришлось срочно задействовать батареи из резерва генерал-майора Александрова для нанесения артиллерийского удара по противнику. Это было то, что мы наблюдали.

– Ваше высокоблагородие, разрешите войти, – прервал рассказ Самойлова младший унтер, вошедший в кабинет и протягивающий капитану сложенный лист бумаги. – Вам срочное сообщение.

Взяв листок в руки, Самойлов развернул его и быстро пробежал глазами написанное.

– Ура, господа, с наблюдательного пункта сообщают, что противник бежит в сопки из Верхнего Сахаляна, а также начал отводить войска из самого Сахаляна и пригорода в сторону Айгуня. Настало время действовать подразделениям резерва генерал-майора Александрова, – Михаил Константинович довольно, как кот, объевшийся сметаны, улыбнулся. – Я к его превосходительству с докладом.

Глава 3. Будни

О том, что Сахалян взят, жители Благовещенска узнали раньше, чем разведка отряда генерала Суботича. Передовые конные разъезды казаков ещё только входили в горящий во многих местах Сахалян, а на набережной Благовещенска уже вовсю шло ликование и празднование народа по поводу освобождения от осады. Кроме наблюдательного пункта у купца Шадрина, откуда информация шла в штаб, многие жители самостоятельно с крыш домов, с недостроенного собора наблюдали за противоположным берегом. От них и пришла информация, что китайцы оставляют город.

В три часа пополудни началась переправа войск резерва генерала Александрова, которые не встретили никакого противодействия со стороны противника. Бо́льшей проблемой, чем огонь противника, стали благовещенцы, пожелавшие лично посетить Сахалян. Пришлось задействовать войска. Хорошо, что к этому времени в город пришёл ещё батальон стрелков-забайкальцев. Их и привлекли к этим мероприятиям по наведению порядка на переправе.

Когда вечерние сумерки окутали реку и город, переправа войск закончилась. На набережной впервые за девятнадцать дней люди просто гуляли. Как по волшебству, вновь появились продавцы вразнос, в городе открылись магазины, трактиры, рестораны. Благовещенск оживал на глазах, будто бы и не было осады, артиллерийских и ружейных обстрелов. Не было ужаса, страха и смертей.

Закончив дела пограничного комиссара в резиденции губернатора, подумал, что надо посетить больницу или дом Касьянова, где можно было бы увидеться с Бутягиными и Машенькой, но мой внешний вид после бессонной ночи в окопах и суматошного дня в пыли оставлял желать лучшего. К тому же хотелось есть, точнее жрать, сильно хотелось и спать. Поэтому двинулся домой к Тарале.

Сегодня мне повезло. Арсений был дома, вернувшись из своей поездки в Зазейский клин. Прибыл он ещё в обед, и баня была уже протоплена, а ужин готов, чем я немедленно воспользовался.

– Рассказывай, где был, чем занимался? – насытившись, попросил я Таралу, откидываясь на спинку стула и вертя в руках рюмку с моим любимым ликёром.

– По договорённости с военным губернатором по Зазейскому клину в китайских поселениях бесхозный скот собирал да на солонину переводил. Чем-то кормить войска надо. А у нас основным поставщиком мяса китайцы были. И где они теперь?

Арсений закурил сигару и продолжил:

– А из Забайкалья стрелков пришло поболее четырех тысяч, да и наших достаточно. Всех кормить надо. Наш дом на поставках в войска не специализируется, но генерал Грибский попросил меня лично помочь, вот и пришлось вертеться как уж на сковородке.

– И как успехи? – поинтересовался я.

– Хотелось бы большего, но кое-что собрали и переработали, – Арсений пыхнул сигарой. – Представляешь, Тимофей, многие коровы, уведенные хозяевами на тот берег, самостоятельно вернулись обратно на старые пастбища. Если бы сам не видел, как они переплывают Амур, не поверил бы. Вот они да те, которых не успели прибрать к рукам казаки с поселенцами, и стали в основном нашей добычей. Почти две тысячи пудов солонины из говядины за неделю заготовили.

Я, сделав небольшой глоток ликёра, представил, как сбежавшие от хозяев коровы стадом несутся к реке и глиссерами через неё переправляются. От этих мыслей чуть не рассмеялся.

– И чему мы таки улыбаемся? – с деланым еврейским акцентом, но несколько обиженно поинтересовался мой друг.

Я рассказал о своих мыслях, заменив глиссер буруном воды, возникающим у носа быстро идущего корабля, и мы оба расхохотались. Когда успокоились, Арсений продолжил:

– Тимофей, заготовка мяса – дело, конечно, нужное, но я тебе хотел поведать о другом. От своих старых знакомых с того берега мне стало известно следующее, – Тарала сделал паузу, как бы собираясь с мыслями. – Оказывается, что всем жителям-китайцам Зазейского клина ещё месяц назад айгуньским амбанем было отдано распоряжение покинуть свои селения и перейти на китайский берег. При этом все мужчины призывного возраста должны были вступить в войска генерала Чжана. И ни одно семейство не ослушалось. Ушли все. А те, с кем столкнулись казаки и переселенцы при зачистке китайских поселений на нашем берегу, были пришедшие с того берега хунхузы и ихэтуани. Вот такие дела.

Я поставил рюмку на стол и задумался над полученной информацией. Признаться, удивлён я не был, так как в докладах от атаманов станиц, осуществлявших зачистку китайских манз, не упоминалось о женщинах, стариках и детях, только о мужчинах. Но тогда я не обратил на это внимания, а сейчас, после слов купца, всё становилось ясным.

Мои мысли прервал Арсений:

– Ты бы довёл эту информацию до военного губернатора. Думаю, Константину Николаевичу она пригодится, а то на него всех собак спустили.

– В смысле? – я удивлённо посмотрел на Таралу.

– Как мне сказали, в зарубежной прессе против его превосходительства целую кампанию организовали из-за того насильственного выдворения китайцев на тот берег, когда их свои же перебили. Массовым убийцей Константина Николаевича называют. Говорят, генерал-губернатор Гродеков из-за этих публикаций приказал провести по этому случаю расследование. А всё те два английских журналиста виноваты, приехавшие в город через два дня после тех событий. Как только добраться смогли. И главное, как вовремя.

«Это точно, вовремя. Будто бы знали, что и осада будет, и мы будем вынуждены что-то делать с теми, кого называли в моём времени пятой колонной, – раздражённо подумал я. – И официально с ними ничего не сделать было. А самое главное – и сообщить некому! Когда семь лет назад наследник был наместником Дальнего Востока, при полицейской школе Чернова в Хабаровске набрали на курсы небольшую группу вольноопределяющихся, которых обучали выявлять шпионов, террористов, контрабандистов, создавать свою разведсеть на территории других государств. В общем, готовили и разведчиков, и контрразведчиков в одном флаконе. Только этот опыт закончился очередным пшиком. Уехал наследник, а курсантов по окончании программы занятий распределили в полицию и в отдельный корпус жандармов. И на первом выпуске – всё! Ну, отправил Батаревич по своему ведомству телеграмму по этим журналистам, а я – главному и “страшному” жандарму Дальнего Востока Савельеву. А толку-то?! Как таковой контрразведки в Российской империи как не было, так и нет».

– Я сообщу, Арсений. Большое спасибо за информацию, – поблагодарил я своего друга.

– Константин Николаевич очень хороший администратор. Не хотелось бы, чтобы его сняли. Он за три года очень много сделал для развития Амурской области.

– Не думаю, что это случится. Его превосходительство, пусть и с помощью местного китайского правителя, сделал то, что не удавалось никому из губернаторов за сорок два года с момента подписания Айгуньского договора.

Тарала недоуменно посмотрел на меня.

– Арсений, и что ты таки на меня смотришь? – теперь уже я подпустил еврейский акцент. – Вы шо, с мозгами поссорились? А я вам имею кое-что сказать.

– И чито? – усмехнулся купец.

– В Зазейском клине не осталось ни одного представителя империи Цин из почти сорока тысяч. И, думаю, больше и не будет. А это большое достижение в области внешней политики.

Тарала задумался, а потом улыбнулся и произнёс:

– Тимофей, умеешь ты всё с ног на голову поставить. С этой точки зрения его превосходительство награждать надо.

– Думаю, его императорское величество правильно оценит этот факт. А я спать. На ногах почти двое суток.

В шесть утра подъем, быстро размялся, водные процедуры, бритьё от Севастьяныча и новости от него же. С той стороны каких-либо известий пока не было, поэтому вся информация денщика была про дела в городе, быстро оживавшем после осады. После завтрака в одиночестве – Арсений отсыпался после своей недельной работы в Зазейском клине – отправился в больницу. Решил, что сначала встречусь с Бутягиными и Машенькой и только после этого пойду в резиденцию губернатора, где временно обосновались полковник Волковинский и войсковой старшина Сотников.

Шёл в больницу и думал о том, что ситуация с моей командировкой в Благовещенск к генералу Грибскому складывается не очень удачно для моих замыслов. Планировал во время похода в Китай продвинуть тактику групп спецназа, а вместо этого оказался на должности пограничного комиссара.

«Нет, если быть объективным, то в Таку и Тяньцзине удалось засветиться. Адмирал Алексеев обещал отправить Александру III положительный отзыв по ручным пулемётам, да и выкупил их, – думал я, автоматически выбирая, куда поставить ногу на разбитой телегами дороге, местами покрытой коровьими минами-лепёшками. – Здесь также удачно сходил в разведку. Знамена и два орудия приволокли, и вновь пулемёты отметились в захвате импаня. Только теперь где пулемёты – и где я?! И что сделать в такой ситуации, пока не придумал. Нелегкая доля у рационализаторов, особенно в армии».

Дальше мысли свернули к тому, насколько тяжело спецназ рождался и после победы Октября. Первыми советскими спецназовцами-диверсантами, если не учитывать некоторые подразделения частей особого назначения – ЧОНа с одна тысяча девятнадцатого по двадцать пятый год, стали советские диверсанты из системы подготовки к партизанской войне. Эту систему развернули в Советском Союзе с конца двадцатых годов двадцатого столетия и по линии НКВД, и по линии Разведупра, тогдашней военной разведки Красной армии. На территории Украины, Белоруссии формировались диверсионно-разведывательные группы от двух до двадцати человек, партизанские отряды от двадцати до пятисот человек. Под них создавались базы с продовольствием, оружием. Люди проходили специальную подготовку.

Но в середине тридцатых годов в Советском Союзе изменилась военная доктрина. Возникла новая концепция, которая стала выражаться лозунгом «Мы будем бить врага на его территории!», и все схроны, базы, конспиративные сети – всё это было ликвидировано. Из библиотек воинских частей была изъята литература по партизанско-диверсионной тематике, так как там всюду фигурировали фамилии Берзина, Якира и других «разоблачённых врагов народа», которые занимались «подготовкой банд и закладкой для них оружия». Тогда же ушло в небытие словосочетание «советский диверсант». В живых из них остались только те, кто воевал в Испании.

Великая Отечественная война показала ошибочность данного решения. Всё, что было разрушено, пришлось восстанавливать в режиме цейтнота. Сколько народа тогда погибло при массовых забросках во вражеский тыл диверсионных групп – трудно представить. Принцип был «кто-то да выживет». Как семена одуванчика раскрывались в темном небе парашюты вновь возрожденных советских диверсантов. Плохенькие документы, несколько выученных самых ходовых фраз по-немецки, никакого знания оперативной обстановки на месте, в лучшем случае – пара позывных действующих в районе партизанских отрядов, либо паролей явок подпольщиков в городах и селах. Немецкие ягдкоманды и фельджандармерия ловила таких сотнями, а точнее – тысячами. Удавалось убить хоть одного немца каждому третьему, совершить диверсию, может быть, каждому десятому, выжить – далеко не каждому сотому. Ценную информацию в штаб смогли передать единицы, о которых потом писали книги и снимали фильмы. Большинство же стали жертвами на алтаре будущей Великой Победы.

Война закончилась. За её годы в Советском Союзе образовалась прослойка специалистов, прошедших горнило партизанско-диверсионной войны, к ним можно было также отнести профессионалов из армейской фронтовой разведки, СМЕРШа. Все они могли бы стать основой войск специального назначения, но в Советской армии спецназ всегда был на положении изгоев. Более того, дальнейшая история показала, что иметь дело со спецназом просто опасно для жизни.

В конце сороковых разгромили СМЕРШ, уволив, посадив и расстреляв его костяк. Почему? Всё очень просто! Власти не нужны были в стране бойцы, выжившие в десятках тысяч жестоких схваток с абверовцами, эсэсовцами, бандеровцами и прочими врагами. Они были просто опасны для неё – люди, умеющие решать проблемы в жизни путем применения оружия, привыкшие сами решать, кто враг, а кто нет, и применять против него оружие по своему усмотрению.

Потом уже Хрущев за попытки создать войска специального назначения сместил своего спасителя Жукова. А вдруг Георгий Константинович готовит государственный переворот?! Для чего ему нужны люди, владеющие навыками боев в городах, штурма зданий, совершения диверсий и ведения партизанской войны?

В результате бесценный опыт Великой Отечественной постепенно забывался. Военные советники, познакомившиеся с современной партизанской войной во Вьетнаме и по прибытии на Родину предлагающие в корне поменять систему подготовки, выживались из армии. В училищах учили раскрашивать карты десятками ядерных ударов, водить дивизии через зоны заражения и создавали роты глубинной разведки, готовящиеся по одной, очень узкой специализации – поиску и уничтожению мобильных ракетных установок противника в Западной Европе.

У американцев было не лучше. Для них откровением стал Вьетнам, одна из первых войн нового поколения, сочетающих в себе черты классической и партизанской войн. Война с неуловимым, не желающим сражаться на невыгодных для себя условиях противником, не держащимся за местность, не носящим военную форму, применяющим методы саботажа и диверсий.

Классические подразделения полк, дивизия, бригада не могли справиться с таким противником, поэтому инициативные командиры на местах создавали нештатные штурмовые отряды, отряды глубинной разведки. Так в американской армии были созданы спецподразделения «Альфа», «Блэкджек», «Дельта», «Сигма». За этим за всем наблюдали советские военные советники в Ханое. Докладывали наверх, но всё как об стенку горох.

В Советском Союзе прозрение так и не наступило до афганской войны. К ней мы пришли с ротами глубинной разведки, которые называли охотниками за Першингами, и КУОС, то есть курсами усовершенствования офицерского состава. На них офицеры проходили кратковременную подготовку по специальности «командир партизанского отряда», после чего возвращались на свое место службы. Каждый подготовленный по этой программе человек должен был в особый период стать командиром диверсионной группы, партизанского отряда, если территорию СССР вдруг частично оккупируют.

Потом в составе КГБ СССР появились группы «Альфа» и «Вымпел». О кадровом голоде и неготовности к созданию войск специального назначения на тот момент говорит хотя бы тот факт, что первым командиром «Альфы» был назначен майор Бубенин, получивший звание Героя Советского Союза за бои на Даманском и не имевший никакой подготовки, кроме общевойсковой. Как читал в инете, группа формировалась в составе седьмого управления КГБ СССР, поэтому в первом составе было много топтунов из наружки. Вот такие специалисты-диверсанты. Три раза ха-ха.

Поражает и то, как тренировалась «Альфа», какая у нее была материальная база. Учиться было не у кого – всё приходилось постигать самим. Что-то закупалось за рубежом из снаряжения, что-то делали самостоятельно. Не было даже собственного стрельбища! Ребята ездили по стрельбищам внутренних войск и армии, договаривались, чтобы пустили пострелять.

Самим до многого пришлось доходить спецназовцам и в Афганистане. Это я уже видел своими глазами. Ракетных комплексов там не было, а были неуловимые ватаги боевиков, были кишлаки и дувалы, были засады на дорогах, караваны, идущие из Пакистана и несущие смерть. До всего доходили сами, но солдат смекалист, особенно если захочешь жить.

«Что-то меня сегодня на воспоминания пробило. Давно уже такого не было. Как-то я вжился в новое тело и в новое или старое время. Кто бы мог подумать, что по утрам меня будет денщик брить. Вот такие дела, товарищ гвардии подполковник Аленин, – я усмехнулся, толкнул входную дверь и уже было вошёл в больницу, но был остановлен еле слышными орудийными залпами. – Кажется, началось. А я здесь!»

Мои сомнения, пройти в больницу или бежать в резиденцию, прервало появление в начале улицы Бутягина. Павел Васильевич быстрым шагом шёл в моём направлении.

– Доброе утро, Тимофей Васильевич, – поприветствовал меня титулярный советник, подходя к крыльцу больницы.

– И вам доброго утра. Как дела у супруги и Марии Аркадьевны?

– Тьфу-тьфу-тьфу, чтобы не сглазить. Пока заживление у обеих идёт хорошо, без воспалений и нагноений. Спасибо вашему мёду и облепиховому маслу. С утра сделал им перевязки и бегом сюда, – Бутягин поднялся на крыльцо и подал мне руку, которую я с удовольствием пожал.

– Не стоит благодарностей, Павел Васильевич. Всем, чем могу, готов помочь.

– Это кстати. У меня есть к вам просьба. Давайте пройдём внутрь.

Пройдя в комнату для отдыха персонала, медик продолжил прерванный разговор.

– Тимофей Васильевич, я знаю о ваших хороших отношениях с генералом Грибским. Не могли бы ещё раз перед ним походатайствовать, чтобы меня теперь определили в главный перевязочный пункт отряда к статскому советнику Леонову?

– Зачем вам это? В Благовещенске достаточное количество раненых для применения пенициллина. Больница Красного Креста на очень хорошем счету у горожан и командования. Всех тяжёлых раненых сносили к вам. Насколько мне известно, все они идут на поправку без осложнений, – я сделал небольшую паузу, подыскивая нужные аргументы, чтобы отговорить Бутягина от новой авантюры. – Думаю, что после сегодняшнего штурма Айгуня всех раненых перевезут в Благовещенск. Вот вам дальнейшее поле для работы и испытания лекарства. Зачем вам в отряд? Он пойдёт дальше в Китай. Условия похода будут очень тяжёлыми, я бы сказал – ужасными. И есть большой риск погибнуть! Даже здесь Мария Петровна и Мария Аркадьевна были ранены. О них подумайте!

– Мы вчера всё обдумали и обсудили. Да, Тимофей Васильевич, я забыл вам сообщить, что отряд генерала Ренненкампфа догнал пароход, на котором плывёт партия пенициллина. Вчера пришла телеграмма. Поэтому супруга и Мария Аркадьевна остаются здесь, я же хотел бы отправиться с отрядом. Кроме пенициллина, хотелось бы отработать на практике вашу теорию «золотого часа» и сортировки раненых. Помните, вы рассказывали об этом в поезде, когда мы направлялись в Хабаровск?

«Охренеть и не встать! И дёрнул меня черт за язык поведать об этом. Совсем бдительность потерял. Ладно хоть, на свой опыт оказания помощи раненым ссылался, когда гоняли хунхузов здесь пять лет назад», – подумал я про себя, судорожно прикидывая, что же такого наплести Бутягину, чтобы он отказался от своих планов. Не дай бог, что с ним случится. Марфа одна не потянет испытания и производство пенициллина, или того, что они изобрели. А препарат-то эффективный, судя по всему.

– Павел Васильевич, я даже не знаю, что вам сказать, чтобы вы отказались от своих планов сопровождать отряд в рейде по Китаю. Считаю, что риск не оправдан…

– И почему же, Тимофей Васильевич? – услышал я звонкий голос Марфы за своей спиной.

Резко развернувшись на табурете, я увидел стоящих в дверях двух Марий.

– Машенька, я просил же сегодня тебя вместе с Марией Аркадьевной не приходить в больницу, – вскочил на ноги Бутягин, а я вслед за ним.

– Дорогой, мы услышали канонаду и решили прийти. Вдруг привезут раненых, тогда чем сможем, тем и поможем, – Марфа поправила забинтованной ладонью упавший на лоб локон волос. – И почему же, Тимофей Васильевич, вы против того, чтобы Павел Васильевич сопровождал отряд русских войск в рейде на Мерген и дальше?

«У нас что, о планах командования знают все кому не лень? Вот это секретность!» – подумал я, а Бутягина между тем продолжила:

– Я никогда не поверю, что вы смиритесь с должностью пограничного комиссара. Наверняка уже думаете, каким образом присоединиться к отряду? Почему же вы отказываете в этом Павлу Васильевичу? Он действительно сможет спасти жизни многим!

Я растерянно смотрел на двух Марий. Одна, заканчивая фразу, пылала каким-то гневом справедливости, вторая мило запунцовела, что было очень заметно на фоне белого бинта на лбу.

– Мария Петровна, я даже не знаю, что сказать! Действительно, не знаю. Просто считаю, что тому риску, которому хочет подвергнуть себя Павел Васильевич, не место в сложившейся ситуации. Вам для испытаний лекарства хватит раненых и в Благовещенске, – промямлил я.

– А сами вы хотите присоединиться к отряду? Так?! – грозно продолжила Марфа. – Для себя вы это риском не считаете?

Я виновато посмотрел на женщин и произнёс:

– Так, Мария Петровна. Но таких, как я, много. А вот вы и ваш муж изобрели лекарство, которое может спасти миллионы жизней. Поэтому ему и вам не место в боевом походе.

– А мне? – спросила и покраснела ещё больше Машенька.

– Мария Аркадьевна, вам руки целовать надо за то, что вы, дочь генерала, за простыми солдатами, извините, горшки выносили. Но в боевой поход?! Нет! Там вам не место! Женщинам вообще не место на войне, – выпалил я и, кажется, покраснел, чуть ли не впервые в жизни.

– Таких, как вы, Тимофей Васильевич, очень мало. Вряд ли найдется в истории ещё один казак, который достиг таких высот к вашим годам. Да и… – Марфа оборвала себя, но многозначительно посмотрела на меня. – Что вы надумали? Рассказывайте.

– Больше надеюсь, что смогу договориться с генералом Ренненкампфом. Про него, говорят, Драгомиров сказал: «Ну, этого затереть не смогут. Из него выйдет большой полководец. Люди, подобные ему, оцениваются только во время войны». Думаю, именно ему поручат возглавить рейд отряда, – я обвел глазами окружающих. – Попробую его уговорить на своё нахождение в войсках.

– Обо мне не забудьте, – утвердительно произнёс Бутягин.

Ещё пять минут переговоров привели к тому, что я был вынужден дать слово титулярному советнику походатайствовать ещё и перед Павлом Карловичем о его включении в лазарет или перевязочный пункт отряда. Потом супруги Бутягины покинули комнату, уйдя на обход больных, и я остался наедине с Машенькой первый раз за девятнадцать дней осады города.

– Мария Аркадьевна, как вы себя чувствуете? – не зная, что сказать, ляпнул я.

– А вы это хотели спросить, Тимофей Васильевич? – покраснев, вопросом на вопрос ответила Беневская.

– Если честно, то нет.

«Да что я мямлю, как институтка, – подумал я про себя. – Если взять обе жизни, то мне уже за шестьдесят, а веду себя хуже юнца шестнадцатилетнего».

– Я хотел спросить, почему вы избегаете меня после тех событий и моих слов в храме? Я готов повторить, что люблю вас, Машенька! – выпалил я.

Беневская запылала маковым цветом.

– Тимофей Васильевич, – девушка сделала паузу, её щёки просто горели. – Тимофей! Я пока не разобралась в своих чувствах. Я не знаю, что вам сказать.

– Обычно говорят, давай останемся друзьями, – мрачно произнёс я.

– Нет, Тимофей! Это не так! Просто вы сильно торопитесь, – опустив глаза, тихо произнесла Машенька. – Я хотела бы, чтобы вы стали для меня больше, чем друг.

Я смотрел на смущённую девушку с опущенной головой, и мне хотелось сжать её в своих объятиях, покрывая это милое лицо поцелуями. Сдержался, признаться, чудом.

– Машенька, я не знаю, получится у меня или нет, но, возможно, завтра я уйду в рейд, и когда он закончится, никто не скажет. Я могу писать вам письма?

– Буду очень рада получать их. Только я для себя решила, что ещё где-то с пару недель пробуду в Благовещенске, а потом вернусь во Владивосток. Думаю, родители будут не против моего желания поступить в этом году в Женский медицинский институт в Санкт-Петербурге. Поэтому даже не знаю, куда вы будете писать, – не поднимая глаз, тихо ответила девушка.

– Машенька, если вы не против, я буду писать на адрес ваших родителей, а они перешлют куда надо. Кстати, сегодня же отправлю телеграмму своему управляющему в имение под Гатчиной. Оно полностью в вашем распоряжении в любое время.

– Так вы поддерживаете моё решение поступать в медицинский институт? – подняв голову, с каким-то удивлением спросила Беневская.

– Поддерживаю. Полностью поддерживаю. Когда ты ранен или болен, то всё равно, кто оказывает тебе помощь, мужчина или женщина. Мария Петровна меня два раза с того света вытащила. И поэтому я буду рад, когда в Российской империи через пять лет появится ещё один хороший и дипломированный врач, – я сделал шаг к девушке.

– А папа́ против. Говорит, что это девичья блажь.

– Я думаю, что вы найдёте слова, чтобы изменить его мнение. А теперь извините, но мне пора на службу. Надеюсь, что ещё увижу вас сегодня, – с этими словами я взял руку девушки и припал к ней губами.

Поцелуй затянулся до неприличия, так как я не мог оторваться, наслаждаясь запахом, исходящим от тыльной стороны ладони Машеньки. Пахло какими-то травами и свежестью. Наконец отпустив руку, я принял стойку смирно, резко кивнул и щелкнул каблуками, после чего, развернувшись, направился к вешалке, чтобы взять фуражку и шашку.

– Тимофей… – услышал я за своей спиной и резко развернулся.

Мария сделала несколько быстрых шагов ко мне, обняла за шею и ткнулась сжатыми губами в мои губы. Я быстро исправил положение, обняв её и начав нежно целовать щёки, закрытые глаза, кончик носа, губы, так и не разжавшиеся, вдыхая одуряющий запах её волос.

– Всё, всё, Тимофей, хватит.

Руки девушки уперлись в мою грудь, и я был вынужден разжать свои объятия.

Отступив на шаг назад, Машенька задыхающимся голосом тихо произнесла:

– Я буду ждать ваших писем, Тимофей, и берегите себя.

Надев фуражку и накинув портупею с шашкой, я, улыбаясь, посмотрел на Беневскую.

– Всё будет хорошо, Машенька. Я вам обязательно напишу. И на сегодня не прощаюсь.

Покинув больницу, шёл и думал о том, что нам, мужчинам, никогда не понять женщин. То «я не разобралась в своих чувствах», то на шею вешается и «береги себя». Вспомнился анекдот из прошлой – будущей жизни.

Поймал олигарх золотую рыбку, а та ему:

– Загадывай любое желание.

– Даже и не знаю, чего загадать.

– Хочешь миллиард евро на счёт?

– У меня уже к пятому десятку приближается.

– Хочешь дом-дворец?

– Да у меня их несколько. Слушай, рыбка, а можешь от Рублевки до моего дома на Канарах шоссе проложить? А то я плавать на кораблях и на самолётах летать не люблю. Укачивает.

– Слушай, ну ты соизмеряй желания и мои возможности. Где Рублёвка и где Канары?!

– Тогда сделай так, чтобы я женщин понимал.

– Тебе двух- или трехполосное шоссе сделать? – ответила золотая рыбка.

«Ладно, будем решать проблемы по мере их поступления», – думал я, шагая к резиденции военного губернатора. Надо встретиться с войсковым старшиной Сотниковым. Он сейчас исполняет в городе по приказу Грибского обязанности дежурного генерала и коменданта отряда. Может быть, какие-то новости с того берега появились.

Глава 4. Колушанские высоты

Первые сведения пришли только после обеда, когда в Благовещенск с того берега пароходом «Сунгари» привезли тяжелораненых и убитых казаков Амурского полка. Среди убитых офицеров оказался сотник Волков, а среди раненых – командир пятой сотни есаул Плотников. Василий Иванович и рассказал о последних событиях, начиная со вчерашней переправы через Амур.

Около его постели в больнице Красного Креста, после того как Бутягин оказал есаулу медицинскую помощь, собралось множество народа. На почётном месте, сидя на кровати больного, оказалась жена Плотникова Августа Николаевна, нервно вцепившаяся в его руку. Остальной народ расположился вокруг.

Начал Василий Иванович с того, что многим было уже известно. Но никто не перебивал рассказчика, внимательно слушая. Я же ждал, когда офицер приступит к повествованию о сегодняшних событиях, встрепенулся, только когда услышал, что при прохождении к Сахаляну через Маньчжурскую падь в четвертой сотне, где служил Ромка и остальные браты, были ранены её командир сотник Вондаловский и пятеро казаков. Попросил уточнить, кто ранен, беспокоясь за своих. Слава богу, все ранены были легко и остались в строю. Братов среди них не было.

Наконец-то есаул приступил к рассказу о сегодняшнем бое. По приказу генерала Грибского войска благовещенского отряда должны были преследовать отступающего к Айгуню неприятеля, стараясь отрезать его от дороги на Цицикар. Эту миссию возложили на казаков под командованием полковника Печёнкина, которым было вменено выступить в пять утра правее почтовой дороги на Айгунь, охватить левый фланг неприятеля и попытаться выйти ему в тыл. Основной ударный кулак в центре и на правом фланге составили переправившиеся войска генерала Александрова, отряд Суботича переместился в резерв.

Начало боя прошло по разработанному плану. Авангард отряда Печёнкина быстро дошёл до деревни, или по-китайски манзы, Гакезы и занял её без единого выстрела, так как селение было покинуто и жителями, и войсками. Но лишь казаки миновали рощу, окружавшую это поселение, как попали под обстрел противника, который занял оборонительные позиции у следующего селения, Чихезы, расположенного верстах в трёх.

Пока дожидались подхода основных сил отряда, Плотников, командовавший авангардом, отправил разъезды на разведку вражеских позиций. Вскоре те вернулись и сообщили, что китайцы оставили без боя и деревню Чихезу, но дальше за ней неширокая речка и роща, в которой засели китайцы. Мост через водную преграду наличествует, но узкий, и по нему только один всадник сможет проехать или два стрелка в ряд пройти. Какова глубина реки и есть ли броды через неё, выяснить не удалось. Китайцы начали интенсивный обстрел казаков-разведчиков.

– В общем, форсировали эту речку почти два часа. Стрелки четырнадцатого и Сретенского полков отличились. Правда, и досталось им изрядно. Речка-то шириной курица перелетит, но глубокая. Хорошо, артиллерия наша солдатиков удачно поддержала, да китайцы стрелки кривоглазые и криворукие. Иначе потерь было бы куда больше… – Плотников устало замолчал, а Августа Николаевна аккуратно промокнула платком пот со лба мужа.

– Василий Иванович, может, вы лучше отдохнёте? – обратился к есаулу Бутягин.

– Всё нормально, доктор. Языком болтать – не шашкой махать. – Офицер улыбнулся и продолжил: – Выбили стрелки китайцев с их позиций, и те отступили к горам у манзы Колушань[3]. И вот здесь нас ожидал неприятный сюрприз. Представляете, китайцы на этих возвышенностях организовали три яруса ложементов и окопов. Один у подножия, потом на середине склонов и последний по гребню возвышенностей.

«Ни хрена себе, эшелонированная оборона из окопов, – ошеломлённо подумал я, продолжая краем уха слушать рассказ сотника. – Вот это дают китайцы. Нет, конечно, эшелонирование войск применяется бог знает с каких древних времён, но несколько рядов заранее подготовленных окопов и ложементов – это что-то новое в военном искусстве на данном этапе его развития. Молодцы китаёзы. Только нам от этого не то что не легче, а как бы наоборот – тяжковато будет, если у них и дальше по дороге на Мерген и Цицикар такие узлы обороны будут».

Между тем есаул красочно описывал, как казакам и стрелкам пришлось по открытой местности под убийственным огнём штурмовать Колушанские высоты. По его словам, только через час удалось выбить китайцев с первой линии окопов и заставить их отойти на второй ярус, где у них находились резервы. Казачьи сотни, штурмовавшие левый фланг противника, ходили в атаку три раза, стрелки по центру – четыре раза, а на правом фланге – пять раз.

Однако плотным ружейным огнём сверху вниз и артиллерийским с флангов китайским войскам удалось сбить наш наступательный порыв. Казаки и стрелки откатились назад, а китайцы в центре сами перешли в контрнаступление. Генералу Грибскому пришлось срочно вводить в бой всю оставшуюся артиллерию из резерва. Под свистящими пулями бойцы Второй Восточно-Стрелковой артиллерийской бригады развернули две батареи полевых четырёхфунтовок и накрыли метким огнём наступавшие китайские части, заставив их отступить на вторую линию вражеских окопов.

«Уже второй раз звучит в рассказе Плотникова, что если бы не артиллерия, то ничего бы с атаками не получилось», – опять я мыслями отвлёкся от повествования офицера. Понятно, что артиллерия – бог войны. Только он в Российской империи сейчас какой-то недоразвитый – или наоборот. Орудий и снарядов к ним явно мало – это недоразвитость. Но их разнообразие заставляет задуматься – а куда их столько. Глаза в разные стороны расползаются. Я как-то попытался для себя обзорную справку составить и несколько выпал в осадок. Полевые орудия калибром от семидесятишести- до стодвадцатимиллиметровых – десять наименований различных производителей и со значительными различиями в конструкции. Стопятидесятидвухмиллиметровые гаубицы имеют три модификации. Осадные мортиры – три калибра и пять модификаций. И это ещё не всё.

Краем уха я слушал Плотникова, а сам продолжал вспоминать мою эпопею с задумками внести некие рацпредложения в Главное артиллерийское управление. Пять лет назад на волне воодушевления, что так удачно получилось с пулемётом теперь уже генерал-майора и русского подданного Вильгельма Мадсена, я готов был горы свернуть. Хотя в артиллерии мало чего смыслил, но с восьмидесятидвухмиллиметровым миномётом «Поднос» и подствольным гранатомётом ГП-25 «Костёр» был знаком не понаслышке. Приходилось пользоваться, и довольно часто. Вот и захотелось осчастливить отечество ноу-хау в новой области артиллерии.

Для начала я провёл анализ положения дел с артиллерией в Российской империи, включая производителей орудий, снарядов, взрывчатки для них, после которого несколько погрустнел, если мягко сказать. Тем не менее проект в виде чертежей-эскизов миномёта, гранатомёта, снарядов к ним с описанием возможных тактико-технических характеристик, примерной технологией изготовления и возможной стоимостью направил четыре года назад на имя начальника ГАУ генерал-лейтенанта Барсова Александра Андреевича. О данном человеке я слышал много хорошего как о специалисте в области артиллерии.

Но пошёл пятый год, а по миномёту и гранатомёту тишина. В архиве Военно-учёного комитета своего проекта я не нашёл, в архив ГАУ доступа не имею. В Ораниенбаумской стрелковой школе пару раз Барсова видел, но доступа к телу не смог получить. Не та весовая категория. Была мысль обратиться к Николаю и попробовать через него воздействовать на ГАУ, но потом передумал. На примере Мадсена убедился, насколько тяжело идёт принятие чего-то нового из вооружения в этом времени, даже если государь высказал своё положительное мнение. Здесь и сейчас нахожусь именно по этой причине, да ещё и свои деньги трачу. Миномёт и гранатомёт финансово точно не потяну.

Вернее всего, чуть больше чем через три с половиной года начнётся Русско-японская война. Как правило, победу определяют три основные составляющие: хорошее снабжение, нормальное управление на всех уровнях и моральный дух войск. Если с последним в русской армии всё хорошо, то две другие – под большим вопросом. Сложившуюся государственную систему в порядок в столь короткий срок не привести, она сгнила сверху донизу. И даже Александру III с его крутым нравом её не исправить, тем более и какого-то его желания не видно.

Если вспомнить то, что я знал о РЯВ в своём прошлом-будущем мире – это была ненужная России война, в которую ее втравила придворная клика во главе с бездарным царем. Здесь, правда, царь-батюшка более-менее нормальный, но остались те бездарные генералы во главе с Куропаткиным, которые, вернее всего, также проиграют все сухопутные сражения, а такие же адмиралы – все морские. А в тылу от генерал-адмирала и ниже, включая гражданских подрядчиков, будут воровать все подряд миллионами. Плюс финансирование японцами и англичанами революционного движения…

«Куда-то меня опять занесло. Снова глобальные вопросы одним мановением руки разрешить хочу. Только это из области суперфантастики, – мрачно подумал я. – Что в той войне было светлым пятном – подвиг “Варяга” в начале войны? Но это, как написал Максим Горький, “безумству храбрых поём мы песню!” Так что хрен с этим замшелым руководством империи. Моя задача – сделать так, чтобы все поняли, что и в этом китайском походе, и в той будущей, возможно, позорно проигранной войне есть и будет не одно, а несколько светлых пятен, лучей, так сказать, света в тёмном царстве… И одно из них – это диверсионно-разведывательные действия казаков, вооруженных автоматическим оружием. Может, и миномёты успеем запустить до начала Русско-японской войны. С Николаем, пока ещё не Кровавым, если получится, на эту тему я всё-таки поговорю. И про бронепоезда надо не забыть».

Пока я находился в глубокой задумчивости, есаул Плотников в своём повествовании дошёл до того момента, как русские войска приступили к штурму ложементов и окопов второго яруса Колушанских высот. Наступление начали после получасовой артиллерийской подготовки. Подошедшие читинцы из резерва Суботича штурмовали правый фланг противника, сретенцы – центр, а казаки – левый фланг. Во время второй атаки четвёртая сотня под командованием сотника Волкова, заменившего на время раненого Вондаловского, попыталась захватить ложементы с китайскими пушками, ведущими фланговый огонь.

– При захвате одного из орудий Леонид Петрович и погиб. Он скакал впереди казаков к зарядному ящику, на котором сидел китаец. Не знаю, что там произошло в действительности, кто-то говорит, что китаец взорвал сам себя, но я в это слабо верю, – Плотников усмехнулся. – Вернее всего, в боеприпас попала пуля, что привело к взрыву всего запаса снарядов. От этого взрыва погибли Волков и несколько казаков.

– Как же теперь Екатерина Дионисьевна будет? – всхлипнула Августа Николаевна, прерывая мужа. – Трое детишек-погодков. Младшенькому и года нет.

– Не плачь, Устенька, – есаул погладил жену по предплечью. – Все под Богом ходим. Мне вот повезло, легко зацепило, а Леониду Петровичу – нет. Говорят, его взрывом вместе с конём на пару саженей отбросило. А Екатерине мать с отцом внуков поднять помогут. Да и мы миром поможем.

– Да, не стало первого и единственного поэта Приамурья, – грустно вытирая платком уголки глаз, произнесла незнакомая мне сестра милосердия и продолжила мелодичным голосом:

Не богат наш край преданьями

Эпопеи вековой,

Переполнен он страданиями,

Тьмой глубокой и нуждой…

Я же про себя вспоминал наши отношения с Волковым. Всё-таки знакомы были почти девять лет. Дружбы не было, нельзя было назвать их даже приятельскими. Честно говоря, к поэзии я был и остаюсь равнодушным. Те песни, автором которых считаюсь, – чистый плагиат из будущего, вырывающийся, как правило, если я перебирал спиртного. Леонид же Петрович к моей славе песенника относился с большой ревностью, я же его стихов достойно оценить не мог, считая какими-то наивными, что ли.

В голове всплыло несколько строк, запомнившихся из-за простодушия, какой-то невинности и неискушённости:

Могуча матушка Россия.

Ей вражья злоба не страшна,

Не грозны вороги лихие.

Пусть будет дружба всех крепка.

Тогда в бою, я верю свято,

Солдат поддержит казака,

Казак же выручит солдата.

Во время ужасов войны,

С пути сметая все преграды,

Взаимной выручкой сильны,

Не дрогнут русские отряды.

А по-человечески Волкова было жалко. Ещё в большей степени жаль было его жену и детей. Поглядев на Машеньку, которая стояла боком ко мне, как от озноба передёрнул плечами.

«Может, ну её к ядрёной фене семейную жизнь. А то с моей профессией – родину защищать – есть большая вероятность, что Мария Аркадьевна может получить весточку о моей преждевременной кончине на поле боя. А как-то не хочется её вдовой сделать, а возможных детей сиротами оставлять», – подумал я и чуть не плюнул через плечо три раза, чтобы не сглазить.

Между тем окружающие продолжали горячо обсуждать смерть Волкова. Он для них всех был близким человеком. Кроме проблемы похорон, кто-то поднял вопрос о том, что необходимо за счёт общества объединить и издать одним сборником стихи, рассказы, очерки Леонида Петровича, которые были напечатаны в газетах «Сибирь», «Восточное обозрение», «Амурский край», «Владивосток», в журнале «Природа и охота», в двух небольших сборниках стихов «На Амуре» и «На Дальнем Востоке». Не участвовали в этом я, супруги Бутягины и Машенька. Мы были в Благовещенске людьми новыми, пришлыми, с творчеством поэта незнакомыми, ну, может быть, кроме меня. Но мне сказать было нечего.

Минут через десять, когда ажиотаж обсуждаемого вопроса спал, Плотников смог продолжить повествование о дальнейших перипетиях боя. Хотя рассказывать было уже практически нечего. Китайцев дружно выбили со второго яруса окопов и ложементов, а потом стрелки на плечах отступающего неприятеля ворвались и в третью линию окопов, заставив центр и правый фланг обороны противника отступить с Колушанских высот. Левый фланг, который атаковали казаки, слаженно последовал за отступающими колонами китайцев.

Но это организованное отступление закончилось, когда на гребень высот подняли наши орудия. Огонь шрапнелью из них заставил броситься китайцев в бегство. А тут и казаки подоспели, перевалив через хребет Колушанской горы. Несколько оставшихся боеспособными подразделений войск принца Цина смогли сдержать атаки казаков и позволили основной массе китайцев отступить к Айгуню. Во время этих последних атак Плотников и был ранен. И не он один. Потери были значительные. Кроме Волкова из Амурского казачьего полка погибли ещё старший урядник и пять казаков, а вместе с Плотниковым были тяжело ранены три урядника и шесть казаков. Легкораненых никто не считал, так как они оставались в строю. У стрелков потери были ещё больше.

Когда народ по окончании рассказа разошёлся от кровати раненого, я не удержался и поинтересовался, как себя в бою вёл хорунжий Селивёрстов.

– Ох, Тимофей Васильевич, и не спрашивайте. Вот ведь настоящий сорвиголова. Когда первая атака Колушанских высот закончилась неудачей, генерал Грибский приказал объединить все десять пулемётных расчётов в один отряд под командованием Романа Петровича, – есаул улыбнулся и разгладил усы. – При втором штурме они шли в центре во главе сретенцев на том участке, где стояли шесть китайских орудий, и перебили всю прислугу, а также пехотное прикрытие. Говорят, хорунжий Селивёрстов был впереди всех с пулемётом. Ловко так действовали, как те кубанские пластуны во время войны с турками. Никто даже ранен из них не был. Захватили все шесть орудий, шесть знамён принца Цина, в три раза больше, чем мы двумя сотнями на левом фланге. Так что, думаю, очень скоро на груди Романа Петровича будет такой же заветный для всех офицеров белый крестик, как и у вас. Да и ваши браты, а они все были в пулемётных расчетах, точно по знаку отличия Георгия четвертой, а то сразу и третьей степени получат.

Я смотрел на Плотникова и тихо так ох… Удивлялся то есть. Новость, действительно, была потрясающей. Больше всех меня изумил военный губернатор Приамурья. Додуматься создать штурмовой отряд, вооруженный десятью ручными пулемётами, и направить его на самый важный участок атаки. Это что-то с чем-то. А с учётом того, что там ещё и два снайпера с оптикой резвились, то у орудийных расчётов, как и их прикрытия, даже минимального шанса выжить не было.

«Ай да молодца, Константин Николаевич! Брависсимо! И ребята отличились, и пулемёты вновь отметились. Вот только Ромке втык вставлю, не хрена впереди идти, так как командир должен управлять боем», – улыбаясь на ширину приклада, подумал я. Только внутренний голос всё испортил, напомнив мне, что кто-то сам как затычка во все дырки, точнее отверстия, лезет впереди всех.

«Поэтому сначала бревно из своего глаза убери», – громко сказал голос-совесть и, слава богу, заткнулся.

Пожелав Василию Ивановичу скорейшего выздоровления, прошёл к комнате для медперсонала. Открыв дверь, увидел, что там полный аншлаг. Поэтому, кивнув двум Мариям, как бы попрощавшись, закрыл дверь и направился в резиденцию губернатора.

По дороге шёл и думал, каким образом мне попасть в отряд Павла Карловича. Из того, что уже узнал о нём здесь – начальником штаба войск Забайкальской области был переведён полгода назад с должности командира 36-го драгунского Ахтырского полка. В апреле этого года был произведён в генерал-майоры за отличие, хотя ходили слухи о его каких-то денежных махинациях с полковой кассой, за что и был отправлен в почетную ссылку. Есть любимчики, но по общим отзывам – командир хороший, строгий, требовательный, грамотный. Недаром Драгомиров назвал его полководцем военного времени. То, что командовал драгунами, то есть «конной пехотой», для меня тоже хорошо. Не должен быть зашоренным на одну конную атаку и рубку всех в капусту.

Из прошлого-будущего генерал Ренненкампф ассоциировался с успешным конным рейдом во время Китайского похода, а также с разгромом армии Самсонова во время Первой мировой войны, причиной которого стало то, что Ренненкампф, как командующий соседней армией, якобы из-за личной неприязни не оказал помощь войскам Самсонова. Но тот это Ренненкампф или нет, со стопроцентной уверенностью я утверждать не могу. Просто не помню.

Придя во временно отведённый для меня кабинет в резиденции, сел за стол, положил перед собой чистый лист бумаги, ручку и задумался.

«“Что делать?” – извечный вопрос не только русской интеллигенции, часто он возникает перед любым человеком. Ответа на него пока нет, поэтому зададим себе другой вопрос: “что имеем?” – усмехнулся про себя. – А имеем мы то, что по инициативе Ренненкампфа, или Грибского, или кого-то другого будет создан конный отряд из казаков, который рванёт вперёд на Мерген, потом на Цицикар и дальше на Гирин».

Я взял ручку, макнул перо в чернильницу и нарисовал на листке кружок, подписав его «отряд», от него стрелку и квадрат «Мерген». От стрелки – другую, вниз, и квадрат с подписью «Малый Хинган». После чего опять погрузился в задумчивость. Рейды конницы в тыл противника широко применялись ещё в петровские времена, в войнах наполеоновской эпохи, в американской Гражданской войне тридцать пять с хвостиком лет назад. А набег генерала Гурко за Балканы в Русско-турецкую в одна тысяча восемьсот семьдесят седьмом году изучают в юнкерских и военных училищах. Так что в конном рейде ничего нового нет, но вот по составу и вооружению отряда можно подкинуть пару идей генералу Ренненкампфу.

Всех тонкостей похода я не помнил, как и не помнил, каким образом в моей истории этот летучий конный отряд прошёл единственную дорогу на Мерген через хребет Малого Хингана, но без артиллерии и пехоты там делать нечего. А вот за ним, можно сказать, оперативный простор для конницы. Там и тачанки можно применить.

Бои под Тяньцзинем, где я увидел действие принятых год назад на вооружение новых пулемётов Хайрема Максима, меня несколько разочаровали. Пулемётный расчёт из десяти человек, двуколка для перевозки патронов и пулемёта, причём на ней в походном положении едут трое, плюс пулемётный унтер верхом, а шестеро идут рядом. Для конного рейда такое передвижение точно не подходит. Для пехоты это, возможно, и годится. Но только пулемётный унтер-офицер, семь номеров расчёта и двое ездовых[4], по моему мнению, ну очень большой перебор. Если пулемётчик профи, ему на х… не нужен пулемётный унтер, два подносчика патронов и воды, дальномерщик, двуколочный, запасной. У капитана Муравского в пулемётной батарее наводчики-пулемётчики все были мастерами своего дела. Команды выполняли раньше, чем офицер их произносил, а унтера передавали. Передасты, блин!

«Так, надо уточнить, есть ли среди тех подразделений, которые должны сегодня прибыть с генералом Ренненкамфом, пулемётные батареи с новыми максимами, а то в уже прибывших войсках была только полубатарея старых, ещё на лафетах. Если есть хотя бы одна батарея, то будет восемь тачанок. И это просто здорово! Восемь максимов, десять мадсенов, да ещё батарею из шести конных четырёхфунтовок. Вот это огневой кулак собирается! Кстати, я только в Благовещенске штук пять рессорных повозок-двуколок видел, пригодных под тачанки. Реквизировать их, конечно, не получится. Если что – выкуплю, – подумал я, но тут жаба схватила меня за горло и начала душить. – Ладно, может быть, в Айгуне найдём бесплатно. И рано ещё делить шкуру неубитого медведя. Есть большая вероятность, что генералы меня, как обычно, пошлют в долгий пеший маршрут. Про тачанки я лично Александру III почти восемь лет назад рассказывал. А имеем сегодня вот такой пулемётный расчёт в десять человек, ладно хоть максимы более-менее похожи на те, которые в моём мире приняли на вооружение в одна тысяча девятьсот десятом году. Хоть какой-то прогресс».

С этими мыслями я направился к войсковому старшине Сотникову, исполнявшему обязанности дежурного генерала и коменданта Благовещенского отряда. У Николая Киприяновича должен был быть перечень всех подразделений, которые сегодня должны были прийти в город под командованием генерала Ренненкампфа.

Проходя мимо рабочего кабинета губернатора, замедлил шаг, так как мне послышался из него какой-то тихий металлический скрежет и позвякивание. Потихоньку приблизился к двери и приложил к ней ухо. Тишина. Я лизнул тыльную сторону ладони и поднёс её к замочной скважине. Ощутимо потянуло сквозняком. Тихо сделав пару шагов от двери, я, уже не скрываясь, проследовал дальше.

«В кабинете военного губернатора находиться никто не должен, наружная дверь заперта и опечатана, однако я слышал звуки и из помещения тянет сквозняком, будто окно открыто. А этого не может быть», – с этими мыслями я ускоренным шагом добрался до караульного помещения.

– Смирно! Ваше высокоблагородие… – начал докладывать старший урядник, но я остановил его движением руки.

– Урядник, быстро ключ от кабинета губернатора, двух казаков под окна, вестового к войсковому старшине Сотникову с докладом, что в кабинет генерала Грибского кто-то проник. Сами следуете со мной. Выполнять, но тихо.

– Слушаюсь, ваше высокоблагородие.

Старший караульной смены оказался смышленым малым, хотя и крупных габаритов. Без лишних вопросов и разговоров вскрыл опечатанный ящик, где на случай пожара хранились ключи от кабинетов резиденции, выбрал и передал мне нужный. Поднял трёх казаков свободной смены и быстро отдал приказания. Не прошло и минуты, а мы уже выдвинулись навстречу возможным приключениям.

– Урядник, дверь в кабинет губернатора на сколько оборотов закрывается?

– Не могу знать, ваше высокоблагородие. Ни разу не закрывал и не открывал.

«Хреновато. Да даже если и на один оборот, всё равно незваный гость может успеть среагировать на отпираемую, а затем и открывающуюся дверь. А вот как себя он дальше поведёт? Большой вопрос! Может и стрелять начать, чего совсем бы не хотелось, – подумал я и пристально посмотрел на казака. – А здоровый детинушка, ему бы кувалду, с одного удара замок бы вышиб. Только кувалды нет, но тело весом под сто кило есть».

– Стоп, слушай меня внимательно, – сказал я, остановившись и остановив за руку казака.

– Слухаю, ваше высокоблагородие, – ответил тот, смотря на меня сверху вниз.

– Сейчас мы подойдём к кабинету. Я встану у левой створки двери, а ты с разбега постараешься вышибить правую створку. Причём сильно постараешься. Дверь открывается внутрь. Всё понятно?

– А как же ключ?

– Понимаешь, братец, боюсь, за то время, пока мы отпираем да открываем дверь, находящийся там варнак может успеть подготовиться и открыть по нам огонь. Поэтому выламываешь дверь и падаешь на пол…

– Ваше высокоблагородие, да я энтого разбойника в бублик скручу, даже пикнуть не успеет, – перебил меня казак.

– Верю, урядник, но поступим так, как я сказал. И попробуй только на пол не упасть. Тебе всё понятно?!

– Так точно.

– А теперь пошли.

К двери уж подкрадывались, ставя ноги так, чтобы не заскрипели полы. Урядник метров за пять до кабинета оставил на полу карабин и шашку, а я – только шашку, взяв в руку наган.

«Хорошо, что шпор нет», – на волне адреналина нервно посмеялся я про себя, встав у левой створки и прислонив к ней ухо.

Из кабинета вновь донёсся какой-то тихий металлический скрежет. Я посмотрел на урядника, который, чуть наклонившись вперёд, стоял у противоположной стены напротив двери. Я мотнул головой, и казак сорвался с места, как разъярённый кабан. Удар в дверь, треск, и правая створка вместе с казаком падает на пол внутрь кабинета.

Несколько ошеломлённый таким успехом урядника в вышибании двери, с задержкой в секунду и согнувшись, заскакиваю в кабинет губернатора и тут же отскакиваю влево, чтобы уже поднимающийся с пола урядник не мешал. Краем глаза замечаю, как из угла, где стоял сейф генерала Грибского, к окну метнулась низкорослая фигура.

– Стоять! Стрелять буду! – закричал я, пытаясь поймать цель на мушку.

И тут незваный гость совершил ошибку. Если бы он сохранил ту же скорость и выпрыгнул в окно – насколько я помнил, там была клумба с цветами, да и высота до земли не больше сажени, то вряд ли я смог бы его остановить. Мне хотелось взять его живым, поэтому на поражение стрелять я бы не стал. А дальше у него был шанс от нас уйти. Сейчас же шанса не осталось.

Противник резко остановился и вскинул руку с револьвером. Что же, «потанцуем, потанцуем», как сказал один из героев сериала «Спецназ», которого играл Александр Балуев. Из того эпизода хороший клип получился. Итак, поехали – танцуем, жалко, места маловато.

Дернул головой влево, шаг вправо. Первый выстрел незваного друга. Пуля пролетела довольно-таки далеко. Слегка дернул правой кистью, чуть заметное движение правым коленом, шаг влево и вперёд. Второй выстрел, на который я ответил своим, стараясь задеть ему плечо правой руки, в которой он держал револьвер. Мимо! Его выстрел. Оба мимо!

«А ничего противник попался. Надо заканчивать этот танец, а то ещё немного – и в клинч перейдём», – подумал я, делая движение плечами вправо, а ещё один шаг влево и вперёд. Четвёртый выстрел. Движение правой стопы, правой руки, чуть согнул левую ногу, шаг вправо. Пятый выстрел. И тут у незваного гостя не выдержали нервы, и я его прекрасно понял. Ты выстрелил пять раза чуть ли не в упор, а твой противник продолжает идти в твою сторону и ещё наводит на тебя оружие, чтобы ответить огнём.

В общем, мой оппонент на внезапной дуэли кинулся к окну и вскочил на подоконник, когда я нажал спусковой крючок. Застыв в проёме окна, как товарищ Саахов, получивший заряд соли в пятую точку[5], ворог вывалился в окно. Но упал как-то странно.

«Неужели промахнулся и вместо бедра куда-то в жизненно важный орган попал?» – промелькнуло в голове, пока в несколько скачков добрался до окна и выглянул наружу.

Мой противник лежал на клумбе с цветами, и голова его была неестественно вывернута. Рядом с трупом стояли посланные сторожить окно двое казаков.

– Ваше высокблагродь, кажись, готов. Шею свернул, – подняв голову, произнёс один из них.

Глава 5. Ренненкампф

«Да что это за непруха-то такая пошла! В разведке на Сахалян целого китайского полковника потеряли из-за того, что плечевую артерию прострелили. Здесь вообще не понятно, что произошло. Если только я в бедренную кость попал и клиент от болевого шока сознание потерял, поэтому и упал из окна так неудачно – прямо на голову, и шея тю-тю». Я раздражённо отвернулся от окна и увидел урядника, таращившегося на меня, как…

Подобрать слово не удалось. В общем, он смотрел на меня так, будто я только что, как Христос, прошёл по воде озера, не замочив ног.

– Молодец, урядник! Дверь вышиб просто на ура, – произнёс я, чтобы хоть что-то сказать.

– Старший урядник Смирнов Андрей Павлович, ваше высокоблагородие. Рад стараться, ваше высокоблагородие, – вытянулся во фрунт казак, преданно поедая меня глазами. – Ваше высокоблагородие, дозвольте вопрос?

– Задавайте, Смирнов Андрей Павлович.

– А как варнак-то этот в вас не попал? Пять раз стрелял почти в упор и не попал. Вы что, заговорённый или Богородица вас бережёт? – казалось, урядник сейчас лопнет от любопытства.

– Может, заговорённый, братец, а может, и Богородица хранит, – усмехнулся я.

– Значит, молва не брехала, что Ермака, то есть вас, ваше высокоблагородие, нельзя убить. Сегодня уподобился лично это чудо увидеть, – произнёс урядник и перекрестился.

«Ну вот, ещё один слух в копилку моих подвигов, – подумал я, направляясь мимо урядника к сейфу. – А что, мне надо было рассказать казаку, что такое качание маятника?! Что это вам не просто мотание тела туда-сюда, а умение мгновенно просчитать противника, его моторику и окружающее пространство? Плюс к этому – идеальное владение своим телом. А вот это, признаться, в последнее время подзапустил». Если совсем кратко, то маятник – это телесный гипноз. Ты не просто знаешь, куда выстрелит противник, а своими движениями заставляешь выстрелить его туда, куда тебе надо. И что бы мне урядник Смирнов на такое объяснение после увиденной перестрелки ответил? Пусть лучше будет чудо.

Подойдя к сейфу, увидел, что рядом с ним на полу лежит связка, судя по всему, отмычек. Вот и определились, кто у нас незваный и нежданный гость. Опять шпион пожаловал. Понять бы теперь – чей.

– Смирнов, без меня никого в кабинет не впускать. Я пошёл труп осматривать. Если подойдёт войсковой старшина Сотников, крикнешь меня в окно.

– Слушаюсь, ваше высокоблагородие.

– Иди, в коридоре свой карабин и шашку забери. Считай, что я тебя выставил временно на пост в этом кабинете. Выполняй.

– Слушаюсь.

Пока урядник бегал вооружаться, я осмотрел сейф. Слава богу, вскрыть его шпион или разведчик не успел или не смог. Смирнов вернулся и заступил на пост, а я направился по коридору на выход. Можно было, конечно, выпрыгнуть в окно. Но это было как-то несолидно, да и шашку свою надо было забрать. Исполнительный урядник прихватил только своё оружие, оставив моё в коридоре.

Через пару минут я уже сидел на корточках перед трупом шпиона. Как и предположил, попал я в верхнюю часть бедра и, вернее всего, в кость. Дальше болевой шок и неудачное падение. Позвоночник в шейном отделе был сломан, и голова болталась свободно.

Шпион на первый взгляд был сухощавым мужчиной лет тридцати, ростом около ста шестидесяти сантиметров. Внешность европейская, но с азиатскими чертами. Вернее всего – полукровка. Одет был как госслужащий с достатком. Сюртук, брюки, туфли, рубаха, часы на цепочке в серебряном корпусе. Котелок незнакомца остался лежать на сейфе. Вся одежда имела ярлыки английских производителей, но это ни о чём не говорило. Такую одежду можно было купить в торговых пассажах Благовещенска.

Стрелял в меня шпион-неудачник из английского полицейского короткоствольного Webley RIC № 2, который я обзывал «маленькая Вобля». Для скрытого ношения подходит неплохо, для скоротечного боя накоротке тоже. Но чтобы стрелять надо было не больше шести раз. Перезарядка этого чуда английской оружейной мысли была морокой ещё той.

Документов у трупа не нашлось, денег также. Во внутреннем кармане сюртука имелось несколько сложенных листов кальки и пара карандашей.

«Обстановку на картах хотел, что ли, перерисовать, – подумал я разглядывая вещи, собранные с убитого. – Тяжело сейчас быть шпионом. Фотоаппараты ещё те громадины, в кармане не спрячешь. Всё чаще ручками копировать приходится».

В этот момент в окне кабинета губернатора показалась голова урядника Смирнова.

– Ваше высокоблагородие, его высокоблагородие войсковой старшина Сотников прибыл. Вас требует.

Продолжить доклад казаку не удалось, так как рядом с ним нарисовалась фигура Николая Киприяновича.

– Тимофей Васильевич, что всё это значит? Сначала прискакал вестовой, сообщил, что в кабинет военного губернатора кто-то пролез. Прибываю сюда, дверь в кабинет выбита. Меня, исполняющего дела дежурного генерала Благовещенского отряда, внутрь не пускает урядник, ссылаясь на ваш приказ. Может, объясните… – Сотников замолчал, рассмотрев, наконец-то, труп у моих ног.

– Господин войсковой старшина, данный неизвестный, – я показал рукой на покойника, – через окно проник в кабинет генерала Грибского и попытался вскрыть его служебный сейф. При попытке его задержания оказал вооружённое сопротивление. К сожалению, мой выстрел ему в ногу при попытке выпрыгнуть в окно привёл к тому, что при падении неизвестный сломал себе шею. Расспросить, кто он и что делал в кабинете губернатора, не представляется возможным.

– И что нам делать?

– Надо послать за полицмейстером. Пускай Леонид Феофилактович дальше разбирается. Может быть, удастся опознать покойного.

Так и поступили. Пока дожидались прибытия Батаревича, выяснил у Сотникова, что с Ренненкампфом следует батарея новых пулемётов Максима. Также переговорил с ним о том, что хочу отправиться в поход с Павлом Карловичем, и не будет ли Николай Киприянович против предложения подменить меня на должности пограничного комиссара.

Сотни Амурского казачьего полка неизвестно когда вернутся из похода. А содержание пограничного комиссара повыше, чем помощника командира полка и коменданта Благовещенского отряда. А для семьи, где растёт шесть детей, денежная прибавка лишней не будет. Да и контрабанда опять пойдёт, если уже не идёт через Амур, а с неё премию до сорока процентов от стоимости выделяют тем, кто её перехватил. В общем, до приезда полицмейстера Сотникова я уговорил, если что, занять моё место. Грибский через пару дней точно вернётся в Благовещенск, и обязанности дежурного генерала для Николая Киприяновича закончатся.

Где-то с час ещё пришлось поработать со следственным приставом, прибывшим вместе с Батаревичем. Новой информации получить не удалось. Шпиона никто не опознал, но Леонид Феофилактович пообещал провести тщательное расследование.

После этого направился в свой кабинет, где продолжил готовиться к встрече и разговору с Ренненкампфом. Появившегося как из-под земли Севастьяныча отправил взять в аренду на вечер подрессоренную двуконную бричку, предварительно объяснив и даже нарисовав то, что мне надо под тачанку. Воодушевлённый идеей такого использования пулемёта денщик отправился на поиски, а я продолжил рисовать схемы возможного использования ручных и станковых пулемётов во время конного рейда.

Около девяти часов вечера на пароходах «Зея», «Ононь», «Аргунец», «Полезный», «Чикой», «Байкал» и «Вышнеградский» и нескольких баржах в Благовещенск прибыл отряд генерала Ренненкампфа в составе двух батальонов, двух батарей, одна из которых была пулемётная, и сотни казаков.

Головной пароход «Зея» подошел к причалу, где отряд встречали жители во главе с полковником Волковинским, председателем войскового правления Амурского казачьего войска, и войсковым старшиной Сотниковым, исполняющим дела дежурного генерала. Я затерялся во втором ряду.

По трапу на берег быстрым шагом спустился сухощавый, среднего роста мужчина в форме забайкальского казачьего войска с генеральскими погонами, главной достопримечательностью которого были шикарные усы вразлёт. Глядя на них, от зависти, вернее всего, умер бы и Семён Михайлович Будённый, тем более у него сейчас только пушок над верхней губой начал образовываться. Я в этом времени не переставал удивляться разнообразию шикарной растительности на лицах как военных, так и гражданских лиц, начиная где-то с седьмого класса Табели о рангах.

И чем выше был класс, тем изощрённее становилась композиция волос на лице: двойные бороды-бакенбарды, усы вразлёт или с загнутыми кончиками вверх, или такое, что заставляло задуматься о психическом здоровье некоторых представителей аристократии.

Сотников, как дежурный генерал, встретил Ренненкампфа, после чего мы отправились в резиденцию губернатора. С одной стороны – Сотников, Волковинский и я, с другой стороны – Павел Карлович и двое его офицеров. Доклад о сложившейся обстановке было поручено сделать мне. К новостям, которые дошли до нашего берега к этому времени, можно было отнести то, что, выбив противника с Колушанских высот и обратив его в бегство, наши войска были вынуждены остановиться из-за усталости коней, да и раненым надо было оказать помощь. Поэтому, заняв селение Колушань, войска встали на бивак, выставив аванпосты. Сложившуюся обстановку я показывал на карте, также упомянул о планах командования по наступлению на Мерген и далее на Цицикар. Закинул удочку о том, что неплохо бы было организовать конный летучий отряд, усиленный пулемётами и артиллерией, для быстрого прорыва обороны противника и захвата стратегически важных объектов в его тылу.

Заинтересованный Павел Карлович активно вступил со мной в диалог. Используя карту, доложил поэтапное действие отряда на пути Айгунь – Мерген – Цицикар, а также показал схемы действий пулемётных расчётов и артиллерии. Рассказал и про тачанки. Последнее настолько зацепило генерала, что он отдал приказ одному из офицеров доставить к резиденции пулемёт Максима с боекомплектом. Хорошо, что Севастьяныч к этому времени уже находился у дома губернатора с арендованной бричкой.

Где-то через полчаса отправились на стрельбище. Солнце зашло часа полтора назад, но было ещё светло. Мы ехали верхом, а на бричку установили максим, посадили наводчика и его помощника из пулемётной батареи. Возница у этого транспорта остался прежним.

На стрельбище объяснил, что надо делать вознице и пулемётчикам, после чего дал отмашку начинать. Первый блин, как всегда, получился комом. Лошади, запряжённые в бричку, испугались выстрелов из пулемёта и понесли, но их «рулевой» сумел справиться с ними. Пришлось перепрягать лошадей, заменив хозяйских на дежурных из резиденции, привыкших к выстрелам.

В сгущавшихся сумерках быстрый выезд тачанки на огневой рубеж, открытие пулемётного огня и отступление со стрельбой на ходу выглядело очень эффектно. С точностью стрельбы было несколько хуже, но попадание в мишени отметили все. Наградив возчика дополнительно, отправились в ресторан на заранее заказанный поздний ужин. Переправа на тот берег отряда Ренненкампфа была назначена на час ночи двадцать второго июля, и до неё оставалось ещё два часа.

– Тимофей Васильевич, а вы не хотели бы продолжить службу в качестве обер-офицера по особым поручениям при штабе будущего летучего отряда? – поинтересовался у меня в конце ужина генерал Ренненкампф, который, как и остальные, услышал во время приёма пищи в числе прочего и мою историю нахождения в Благовещенске на должности пограничного комиссара.

– Ваше превосходительство, буду вам искренне благодарен. Мне, действительно, необходимым и очень нужным представляется личное участие в рейде. Именно для этого я и прибыл на Дальний Восток. Но… Есть приказ, и я оказался, пусть и временно, но не на той должности, – с сожалением произнёс я.

– Я уже сделал предложение и постараюсь уговорить Константина Николаевича, – твёрдо проговорил Ренненкампф.

– Тогда, ваше превосходительство, прошу прощения, но разрешите покинуть вас, надо собраться для похода.

Получив разрешение генерала, вышел из ресторана и чуть ли не бегом направился домой к Тарале. С Севастьянычем собрались быстро. Успел написать записку Бутягину, в которой рекомендовал ему, если тот не передумал, с утра переправиться в Сахалян, куда завтра будет переведён главный перевязочный пункт Благовещенского отряда. Дальше, если повезёт, то попадём в рейд. Потом пришлось добираться ещё до губернаторской резиденции, откуда забрал свои бумаги и с дежурным посыльным отправил записку Павлу Васильевичу. К отходу парохода «Зея» с денщиком Хохловым успели впритык.

Переправа и высадка в Сахаляне отряда Ренненкампфа закончилась к трем утра, и до восьми часов подразделениям было приказано отдыхать. Поужинать стрелки и казаки успели во время остановки у Благовещенска, поэтому очень скоро в мерный шелест амурских волн влились характерные звуки спящего военного лагеря. Чтобы не мешать офицерам командовать своими подразделениями при высадке и организации бивака, своё представление я отложил на утро.

Разбудил меня господин Бутягин, который, едва дождавшись рассвета, нанял лодку и перебрался через Амур. Потратив некоторое время на мои поиски, он случайно обнаружил Хохлова, искавшего кипяток, и вместе с ним прибыл к моей дрыхнувшей тушке. Пока Севастьяныч меня брил, Павел Васильевич выложил все новости, сводившиеся кратко к тому, что обе Марии очень волнуются, передают приветы, и у него с собой почти тысяча доз пенициллина. Закончил свой рассказ доктор вопросом:

– Тимофей Васильевич, вы уже договорились с генералом Ренненкампфом о моём участии в рейде?

– Павел Васильевич, на эту тему я с его превосходительством ещё не разговаривал. Пока под вопросом и сам рейд, и моё участие, ну и ваше тоже. Скоро буду представлен офицерам отряда Павла Карловича, – начал я отвечать, вытирая лицо полотенцем, но был перебит Бутягиным:

– А почему рейд под вопросом?

– Павел Васильевич, вы вчера слышали рассказ сотника Плотникова о бое на Колушанских высотах и насколько он был тяжёлым. Только в Айгуне по предварительным сведениям было более десяти тысяч имперских солдат и конницы. Большое количество артиллерии. А вот сколько ихэтуаней в округе Айгуня – неизвестно. Но я думаю, что куда больше, чем официального войска.

Я сделал паузу, закончив убирать остатки пены на лице.

– Поэтому ещё неизвестно, сможем ли мы с нашими силами захватить Айгунь и продвинуться дальше в Маньчжурию.

– Да Бог с вами, Тимофей Васильевич, да один наш солдат пяти, а то и десяти китайских солдат стоит. Они с таким перевесом в силах так и не рискнули напасть на Благовещенск. Так что разгромим их, даже и не сомневайтесь. Побегут из города эти желтолицые, только пятки сверкать будут, а мы за ними в Маньчжурию пойдём.

– Ваши слова да Богу в уши. Но, как говорится, на Бога надейся, а сам не плошай. Пойдёмте на утреннее совещание у генерала. Меня там Павел Карлович представит, а я вас.

Знакомство с офицерами прошло быстро. На мою просьбу взять с собой в рейд доктора Бутягина с его новым лекарством, способным помочь при нагноениях ран и прочих болезнях, Ренненкампф ответил согласием. После совещания и отдания приказа отряд двинулся по дороге к Айгуню. Было необходимо пройти около пятнадцати вёрст. С учётом обозов и переносимого солдатами груза, с войсками Благовещенского отряда должны были соединиться часов через шесть-семь.

В штаб генерала Грибского попали в самый разгар боя за предместья города. Пока их превосходительства общались между собой, я нашёл капитана Самойлова, который и рассказал мне о последних событиях. По словам Михаила Константиновича, боевые действия развивались следующим образом.

После боя за Колушанские высоты вымотанным войскам пришлось дать продолжительный отдых. По приказу дальнейшее наступление на Айгунь должно было начаться сегодня в два часа после полудня. Проведённая ночью разведка показала, что по дороге на Цицикар всю ночь из города уходили жители, войска, повстанцы. Однако в городе и на позициях перед ним оставались значительные силы противника.

На совещание было решено, что семь рот забайкальских стрелков при четырнадцати орудиях и сотне казаков-нерчинцев атакуют позиции китайцев в лоб. Конница под командованием Печёнкина в составе четырёх сотен должна обойти правый фланг противника, перерезать почтовую дорогу на Цицикар и встретиться на ней с Зазейским отрядом под командованием полковника Фотенгауера, замкнув кольцо окружения. После этого противник, если не сдастся, должен был быть уничтожен.

А дальше события стали разворачиваться как по высказыванию Виктора Степановича Черномырдина: «Хотели как лучше, а получилось как всегда». Печёнкин с казаками где-то потерялся, как и Фотенгауер со своими стрелками. От них нет никаких вестей. Позиции китайцев вот уже третий час атакует боевая часть генерала Суботича и подразделения из общего резерва генерала Александрова, и не сказать чтобы успешно.

– Тимофей Васильевич, я впервые столкнулся с такой эшелонированной обороной. На Колушанских высотах было три линии окопов и ложементов. Маньчжуры, как кроты, зарылись в землю. Сколько здесь линий обороны, пока неизвестно. Мы прорвали пока две, – капитан снял фуражку, после чего платком протёр вспотевший лоб и околыш с козырьком фуражки с внутренней стороны. – Признаться, только неумение солдат противника вести прицельную стрельбу, а также то, что они не выдерживают нашей штыковой атаки, плюс умелые действия наших артиллеристов позволяют выбивать противника с этих хорошо укрепленных позиций. Если бы мы поменялись местами, нас бы хрен кто выбил и с первой линии окопов.

– Полностью с вами согласен, Михаил Константинович, а ещё представьте, что к имеющимся окопам и ложементам добавятся перед окопами вкопанные рогатки, соединенные колючей проволокой, которую широко используют для скотоводства в Америке, да в несколько рядов. Плюс к этому в линии обороны сооружены защищённые со всех сторон огневые точки для пулемётов Максима, да и ложементы для орудий также защищены хотя бы деревянным срубом, засыпанным землей.

Я достал из своей сумки лист бумаги и карандашом быстро нарисовал схему обороны для стрелкового батальона с пулемётными дзотами и орудийными дотами. Также набросал эскизы этих огневых сооружений.

Капитан Самойлов, внимательно смотревший на мои художества, довольно-таки долго молчал, когда я закончил рисовать, после чего глухо произнёс:

– Если это будет применено, то война будет страшной. Вы кому-нибудь докладывали об этом?

– Докладывал, Михаил Константинович. Ещё восемь лет назад докладывал, и на самом верху, – я многозначительно показал глазами вверх.

– Н-да… – произнёс капитан и замолчал.

– А чего вы хотите?! Если взять доктрину войны любого государства, то рассматривается только наступление и ведение боевых действий на чужой территории. К чему окопы, долговременные огневые точки на своей земле? Достаточно крепостей в узловых точках, а всё остальное лишняя трата ресурсов и времени! Может быть, эти бои с прорывом эшелонированной обороны противника заставят задуматься?

– Не знаю, не знаю, Тимофей Васильевич! Всё-таки высоты мы взяли быстро и без особых потерь. Здесь уже взломали вторую линию обороны и тоже с минимальным количеством раненых и убитых. – Самойлов задумался, а потом продолжил: – Но если бы противником была не маньчжурская армия, то всё могло бы быть совершенно по-другому. Я тут поспрашивал офицеров после вчерашнего боя, так они в один голос заявляют, что китайцы стреляют куда угодно, только не по нашим наступающим войскам. Некоторые палят в небо, даже не высовываясь из окопов. Серьёзную опасность представляет только их артиллерия, но и у неё с точностью большие проблемы. Так что я не уверен, что будут какие-либо изменения во взглядах на войну в нашем Главном штабе.

Я хотел утвердительно ответить капитану, соглашаясь с его мнением, но в это время загрохотали наши пушки. Судя по всему, готовился прорыв следующей линии обороны. Одновременные залпы двадцати двух орудий по участку обороны китайцев чуть больше версты длиной выглядели потрясающе. Такой плотности орудий на метр или сажень обороны противника в этом мире я ещё не встречал. Хватило буквально пяти залпов, чтобы китайцы начали отступление. Но надо им отдать должное, отступали они организованно и в полном порядке.

Оставив третью линию обороны, они отошли на полторы версты к югу и заняли новую позицию, откуда открыли интенсивный, но бестолковый огонь. Попасть из винтовки на таком расстоянии мог только суперстрелок, однако китайцы ни пуль, ни снарядов не жалели, выпуская их в белый свет как в копеечку. Наши батареи под прикрытием солдат начали выдвигаться вперёд, чтобы занять более удобные для стрельбы позиции.

Я увидел, как Самойлов достал часы и посмотрел время.

– Что-то сейчас должно произойти, Михаил Константинович? – поинтересовался я.

– Пять часов пополудни. К этому времени полковник Печёнкин должен был перекрыть дорогу на Цицикар. Но, как видно невооруженным глазом, по ней спокойно продолжают уходить китайцы. Кстати, я, честно говоря, не понимаю действий начальника округа Фэна Сяна и командующего войсками айгуньского амбаня генерала Чжана. Почему они в буквальном смысле слова сдают город?! Если бы они дружно встали на оборону Айгуня, то мы вряд ли смогли бы выбить их с таких хороших позиций в инженерном смысле. Но они бегут. На обороне города осталась дай бог треть всех имеющих у Чжана войск.

– Не могу ничего сказать по этому поводу…

Наш разговор опять прервали залпы орудий. Вскоре китайцы отошли и с этих позиций и заняли гребень высоты, лежащей к югу-западу от северной конечности Айгуня. Можно было сказать, что мы подошли к окраинам города, который растянулся вдоль Амура на пять вёрст. Из-за расположения новых позиций противника и условий местности пришлось изменять фронт наступающих войск, что заняло продолжительное время.

Около восемнадцати часов из южной оконечности города показалась большая колонна пехоты, сопровождаемой конницей, которая направилась в тыл китайских позиций на высоте. Сначала подумали, что это наконец-то появился Зазейский отряд полковника Фотенгауера, но при их приближении скоро убедились, что это китайцы.

В этот момент генерал Грибский отдал приказ на открытие огня из всех орудий и общее наступление. Губительный огонь орудий и штыковая атака стрелков, которые бегом с громовым «ура!» кинулись на позиции китайцев на гребне высоты, заставили последних обратиться в бегство. Теперь это уже не было организованное отступление, это было именно паническое бегство. Вскоре паникёры врезались в подходившие на помощь войска, смешав их и обратив также в бегство. Большая часть отступающих войск направилась по Цицикарской дороге, некоторые вернулись в город. Можно было сказать, что оборона противника сломлена. Осталось только зачистить город и выяснить, какая обстановка на берегу Амура, где Фотенгауер и Печёнкин со своими отрядами.

Выяснять, что творится на берегу Амура перед городом, можно ли там организовать бивак, так как нужна вода, и где же Зазейский отряд, отправили капитана Самойлова, меня и полусотню третьей сотни Амурского полка. Генерал Грибский, увидев меня в компании своего начальника штаба, только хмыкнул, покрутил головой и проинформировал, что со мной разберётся позже.

Едва мы подъехали по берегу к первым фанзам города, как увидели, что они заняты китайской пехотой и вооруженными жителями. Причём только в начале этого квартала, где располагались кумирня и кладбище, их было порядка трехсот-четырёхсот человек. Дальше я успел заметить ещё и всадников, и тут по нам открыли огонь.

Хорунжий Караулов, командующий полусотней, не нашёл ничего лучшего, как скомандовать «Шашки к бою! В атаку! Марш-марш!» Не успели мы с Самойловым опомниться, как казаки устремились в атаку. Только вот Алексей Михайлович, отдавая команду атаковать противника, не учел, что перед нами была заболоченная местность, и казаки завязли. Пришлось спешиваться, сразу же несколько коней были убиты.

Я, погрузившись по пояс в какую-ту жижу, пригнувшись, прятался за трупом убитой подо мной лошади. Рядом капитан Самойлов пытался за повод удержать своего жеребчика, который рвался из затягивающей его трясины или ямы.

– Михаил Константинович, бросьте его, перебирайтесь ко мне. Здесь хоть какое-то укрытие от пуль, – крикнул я Самойлову.

Тот повернулся в мою сторону, замер на несколько секунд, потом бросил повод коня и побрёл в мою сторону.

– Кажется, влипли, господин капитан. Боюсь, при таком соотношении сил и нашей позиции вряд ли поможет криворукость и косоглазость китайцев. Долго не продержимся, – улыбнулся я буквально прорвавшему через грязь ко мне Самойлову.

– Согласен с вами, Тимофей Васильевич! Влипли! Что будем делать?

– Ждать помощи. Что нам ещё остается делать? От револьверов на такой дистанции всё равно никакого толку нет. Так что даже стрелять смысла нет. Подождём, когда подойдут поближе.

– Да! Дорого нам дастся горячность господина хорунжего. Он, кстати, жив?

– Под ним тоже коня убило. А вот дальше я не видел. А сейчас в этой грязи мы все одинаковы. Погон не разобрать.

– Да уж, выглядим мы, Тимофей Васильевич, как… – Самойлов сделал паузу, оглядев меня. – Даже не знаю, с кем и сравнить. Какие-то кикиморы болотные.

В это время раздалось сначала громкое «ура!», которое переросло в рёв, а потом пошёл выдающийся такой мат-перемат. Оглянувшись назад, увидел атакующих стрелков, впереди которых с шашкой в руке бежал генерал Ренненкампф. Обогнув болотце, в котором мы застряли, стрелки двумя потоками ворвались в город, откуда пошла интенсивная стрельба и начали раздаваться взрывы. Судя по всему, взрывались бочки с дымным порохом.

Пока стрелки рвались вперёд, мы с трудом выбрались из болота после неудачной атаки. Слава богу, убитых было двое, раненых пятеро. Ещё двоих, видимо, засосало в болото, так как тела не смогли найти. Так что убитых, можно сказать, было четверо. Коней потеряли больше двадцати штук. Хорунжий Караулов имел бледный вид, когда его, отведя в сторону, начал отчитывать Самойлов.

Кое-как приведя себя в относительный порядок, двинулись в город за стрелками. Вскоре вместе с Самойловым нашли генерала Ренненкампфа, который, покрытый пороховой копотью, в порванной в нескольких местах форме, отдавал приказание одному из офицеров. На черном как у негра лице Павла Карловича сверкали только глаза. Увидев нас, генерал усмехнулся.

– Прекрасно выглядите, господа офицеры Генерального штаба. Как же вы в болото-то забрались? – спросил Ренненкампф, подойдя ближе. – Какие потери?

– Четверо убитых, пятеро ранены. Потеряли двадцать две лошади. С их амуницией разберемся после боя, – доложил Самойлов.

– А у вас как дела, ваше превосходительство? И большое спасибо, что спасли нас. Ещё бы немного времени, и нас бы в этом болоте всех положили, – влез в разговор я.

– У нас дела не ахти. Я послал за подкреплением. Китайцы дерутся, как одержимые. Уже было несколько самоподрывов. Бьются до последнего, никто не отступает. Стрелки несут потери, – генерал невесело усмехнулся. – Я вот тоже едва хотел ворваться в одну из фанз, как она взорвалась. Слух только восстановился.

В это время в соседних дворах начали рваться снаряды. Потом рвануло так, что под ногами, показалось, закачалась земля.

– Большой пороховой склад рванул, который вторая рота штурмовала, – как-то устало произнёс Ренненкампф. – И непонятно, кто по нам стреляет. В той стороне по плану захвата Айгуня должен находиться отряд полковника Фотенгауера.

Через некоторое время вместо подкрепления от генерала Грибского прибыл посыльный с приказом отступить от города. Вернулись назад организованно, вынося раненых и убитых. Противник не преследовал, лишь продолжал обстрел. Настроение было, мягко сказать, не радостным. Между тем солнце закатилось за горизонт, окрасив небо в кровавый цвет. Оказывается, прошло больше двух часов, как мы выдвинулись на разведку, а показалось, что не прошло и пятнадцати минут.

Глава 6. Отряд

Когда Севастьяныч увидел меня, то впал в ступор. Признаться, глядя на Самойлова, я понимал его реакцию. Поэтому следующие полчаса ушли на приведение себя в порядок. В этом мне очень помог мой незаменимый денщик Хохлов. В нашем багаже, благодаря его стараниям, оказался дополнительный комплект формы Амурского казачьего полка, нательного белья, портянок. Так что оставалось только найти воду для мытья, так как с данной живительной влагой были проблемы. Кругом была только болотная вода, мало пригодная для хозяйственного использования, не говоря уж о том, чтобы употреблять внутрь, даже в кипячёном виде. До Амура было далековато, да и дорогу к нему перекрыли китайцы. Поэтому пришлось довольствоваться водичкой из какой-то ямы недалеко от дороги. Но более-менее в порядок себя привёл. Почистил оружие, после чего отправился на поиски штаба Благовещенского отряда.

Всех четырёх их превосходительств нашёл около орудий, где они что-то рассматривали на карте, разложенной на зарядном ящике. Кроме генералов на данном совещании присутствовало ещё несколько офицеров. Я подошёл и остановился метрах в четырёх от группы совещающихся.

– Что же встали и не подходите ближе, Тимофей Васильевич. Подходите, подходите. Мне Павел Карлович рассказал о вашей задумке. Мысль интересная и даже выполнимая, но чуть позже.

Генерал сделал паузу, дожидаясь, когда я приближусь к нему. После чего повернулся к остальным и продолжил:

– Господа, прибывший посыльный от полковника Печёнкина сообщил, что из-за болотистой местности они не смогли вовремя выйти к Цицикарской дороге в установленном приказом месте, и когда прибудут – неизвестно. От полковника Фотенгауера известий нет до сих пор.

«Вот это засада, – подумал я про себя. – И где заблукали господа полковники?!»

Грибский между тем продолжал:

– Из-за невыполнения задачи по перекрытию дороги на юг при захвате Айгуня китайские войска и восставшие жители уходят в сторону Цицикара. Нам необходимо выяснить, уходят они совсем или готовят контрудар. Поэтому слушай приказ.

Суть озвученного Константином Николаевичем приказа сводилась к тому, что Четырнадцатый Восточно-Сибирский стрелковый полк, батарея первой артиллерийской бригады и первая сотня казаков Амурского дивизиона должны будут уйти в преследование отступающих войск противника, дойти до реки Ганзы в десяти верстах на юг от Айгуня. По дороге уничтожать бегущие подразделения китайской армии, а на берегу реки организовать заслон от возможного ответного удара противника. Если же китайцы не готовят ответный удар, то преследование противника продолжить хоть до Цицикара. Командование данным подразделением возложили на генерала Ренненкампфа.

«Чего-то в этом мире изменилось, – подумал я про себя, выслушивая конец приказа. – В моём мире это был рейд казаков, а тут пехоту отправляют в преследование. Как-то это неправильно. Ну да у генералов головы большие, пускай думают, а мы рядом постоим».

– Тимофей Васильевич, вы, кажется, хотели повоевать в отряде Павла Карловича? – внезапно обратился ко мне Грибский, закончив отдавать приказ.

– Так точно, ваше превосходительство, – бодро отрапортовал я.

– Что ж, я не против. Только кто будет исполнять дела пограничного комиссара?

– Ваше превосходительство, я разговаривал с войсковым старшиной Сотниковым на эту тему. Николай Киприянович согласен принять на себя эти обязанности. И ещё, ваше превосходительство, я не успел доложить раннее, но неизвестное лицо проникло через окно в ваш кабинет и с помощью отмычек пыталось вскрыть ваш служебный сейф. При задержании неизвестный оказал сопротивление и был убит.

– Сейф вскрыт, господин капитан? – жестко спросил губернатор.

– Никак нет, ваше превосходительство.

– Это хорошо. Просто замечательно, – Грибский с каким-то облегчением выдохнул.

– В сейфе было что-то важное? – поинтересовался генерал Суботич.

– Да, Деан Иванович, план и карты с направлениями действий русских войск в Маньчжурии, включая подробный перечень всех подразделений. Перед самым нашим выступлением на Айгунь документы пришли от губернатора Гродекова. Мне сделали копии тех документов, которые могли бы мне понадобиться в ближайшее время. Подлинники в полном объёме остались в сейфе.

«Всё интереснее становится с этим шпионом и всё больше вопросов появляется», – несколько ошеломленный информацией от Грибского, подумал я.

– Господин капитан, установили, кто пытался вскрыть сейф? – прервал мои размышления Константин Николаевич.

– Никак нет, ваше превосходительство, но полицмейстер Батаревич обещал приложить все усилия, чтобы выяснить этот вопрос. Пока установлено, что вскрыть сейф пытался мужчина лет тридцати, среднего телосложения, наружность европейская, но с азиатскими чертами. Одет был как чиновник с достатком. В кармане были обнаружены листы кальки и карандаши. Вооружён револьвером Webley RIC № 2. Всё, ваше превосходительство.

– Раз знаете такие подробности, Тимофей Васильевич, не удивлюсь, что именно вы и пытались задержать этого то ли шпиона, то ли обычного воришку. А почему такой результат? Почему живым не взяли? О вашей ловкости и подготовке легенды по Амуру ходят!

– Виноват, ваше превосходительство. Неудачное стечение обстоятельств. Когда неизвестный попытался выпрыгнуть в окно, я выстрелил ему в бедро, но, видимо, задел кость, тот потерял сознание от болевого шока и неконтролируемо выпал из окна, сломав себе шею. – Я всем своим видом, не нарушая стойку смирно, попытался изобразить «ну, всякое бывает в жизни».

– Вот, Павел Карлович, посмотрите на этого героя, которого просили и получили в свой отряд. Такое ощущение, что к нему различные приключения просто липнут.

– Константин Николаевич, судя по наградам и тому, что он до сих пор живой, с этими приключениями он справляется отлично, – Ренненкампф разгладил ладонью ещё влажные после умывания усища. – Кстати, а сколько раз этот неизвестный стрелял в вас?

– Пять, ваше превосходительство, когда я ворвался в кабинет, чтобы его задержать.

Я отметил, как удивлённо вытянулись лица у господ генералов и офицеров, которые прекрасно представляли размеры кабинета губернатора в его резиденции.

– Однако! Богиня Фортуна, видимо, вас сильно любит, Тимофей Васильевич, – первым пришёл в себя Ренненкампф. – А такой человек в отряде точно пригодится. Разрешите приступить к выполнению поставленной задачи?

Последние слова уже относились к генералу Грибскому. Получив разрешение губернатора, мой новый командир отправился вершить великие дела по преследованию бегущих китайцев, а я последовал за ним.

Выдвинуться нашему новому сводному отряду удалось только через час в уже начинающихся сумерках. Проходя по дороге мимо Айгуня, видели, как в небо поднимаются столбы дыма от множества пожаров, и их причиной был отнюдь не обстрел. Чем дальше мы уходили от города, тем заметнее в сгущающей тьме становилось зарево над городом. Теперь в небо устремлялись уже столбы искр. Часто раздавались взрывы в фанзах, и тогда мы становились свидетелями грандиозных фейерверков. Древний и единственный большой китайский город на берегу Амура, брошенный своими жителями, умирал, сгорая в огне. Но из него продолжали раздаваться выстрелы. Видимо, в Айгуне остались те, кто решил погибнуть вместе со своим городом. И их было много. В принципе, с таким упорным сопротивлением и самопожертвованием китайцев мы столкнулись только при попытке войти в город. Нелёгкая задача предстоит нашим войскам при зачистке Айгуня.

В авангард ушла полусотня казаков, следом пошли стрелки, артиллерия, обоз. Замыкал отряд арьергард из казачьей полусотни. Ренненкампф с группой офицеров следовал в середине колонны. С конями было напряжённо, но для нас нашли, поэтому следовали верхом.

– Тимофей Васильевич, вам что-нибудь известно о тех местах, куда мы направляемся? – спросил меня Павел Карлович.

– Бывал я здесь более пяти лет назад. Мы тогда под видом купеческого обоза до Мергеня дошли. Надо было выяснить информацию об одной банде хунхузов, – ответил я, а про себя подумал: «Информацию по сестре я тогда проверял. Удалось во время того разведвыхода двух девушек, уведенных бандитами с русского берега, выкупить, и не очень дорого».

– И что нас ожидает? – поторопил меня с продолжением рассказа генерал.

– Ваше превосходительство, почтовая дорога на Цицикар пересекает реку Ганза. Через неё перекинут деревянный мост, по которому могут проехать две повозки в ряд. В двух верстах на запад и выше по течению в это время года есть брод. Если перекрыть два этих направления и выставить посты по течению вверх и вниз вёрст на пять, то неожиданной атаки противника можно не бояться.

– А откуда сведения о броде?

– Так на мосту пошлину за проход чиновники амбаня берут, или теперь уже – брали. Через брод также брали, но меньше, и груз не досматривали. Как бы гласная контрабанда. Я с отрядом через брод ходил. В вопросе получения таких негласных подношений китайские чиновники низких рангов на голову выше наших чинуш. Такое ощущение, что у них без взятки ни одно действие не проходит. Самое интересное, даже расценки расписаны, и купцы, и даже бандиты их знают. Вот начиная с правителя уезда – манда́ра, или, как мы их называем, мандарина, картина уже другая.

– Интересно. Я в этих местах человек новый, будет очень познавательно послушать в свободное от службы время ваши рассказы о местных порядках, – задумчиво произнёс Ренненкампф, а после паузы решительно продолжил: – Значит, делим полк и батарею пополам и блокируем переправы через реку. Казаки будут осуществлять разведку.

– Ваше превосходительство, напротив моста можно и меньше сил оставить на заслон. Мост – единственная возможность переправиться. Берега там крутые, а глубина реки больше двух сажень, а вот брод широкий, поболее десяти казенных саженей будет, – я сделал паузу, прикидывая ситуацию. – А этим летом из-за жары и малой воды, думаю, и все двадцать саженей, а то и тридцать будет.

В этот момент впереди раздались одиночные выстрелы, быстро переросшие в сильную пальбу. По колонне передали команду генерала остановиться. Вскоре прискакал посыльный казак и сообщил, что полусотня нарвалась на большую группу китайцев, но кто они – определить трудно, так как там и женщины, и дети есть.

– Что будем делать господа? – выслушав доклад, спросил Ренненкампф собравшихся вокруг него офицеров, при этом выражение его лица в сгустившихся сумерках было расплывчатым. – Тимофей Васильевич, вам первому слово держать, как младшему по званию.

– Ваше превосходительство, через час наступит полная темнота. Ночной бой непредсказуем и малоуправляем, тем более наши стрелки в белых рубахах будут заметны в темноте, в отличие от китайцев. Предлагаю сойти с дороги и организовать бивак до рассвета, выставив аванпосты и дозоры на случай, если противник всё-таки захочет ударить по Айгуню. Но я считаю это маловероятным. Китайцы бросили город и уходят. Возможно, часть их идёт и следом за нами. Не хотелось бы оказаться зажатыми с двух сторон.

– Есть другое мнение, господа?

– Я поддерживаю господина капитана, – произнёс командир полка полковник Сервианов. – Тем более стрелки сегодня прошли по жаре больше пятнадцати вёрст, участвовали в бою. Им надо передохнуть хоть чуть-чуть. Ещё бы где воды найти!

Офицеры зашумели, высказываясь о проблеме с обеспечением водой. Задумывая этот поход, когда Амур в двух шагах, о воде как-то особо не думали. Когда брали Сахалян, туда из Благовещенска везли воду, думая, что колодцы будут отравлены. А вот дальше этот вопрос был замылен, и начались проблемы. Перед нашим отрядом эта же проблема также встала в полный рост: напоить больше полутора тысяч человек и ста пятидесяти лошадей.

Пока шло обсуждение, прискакал командир сотни есаул Подгорный, который доложил, что впереди не просто большая группа китайцев, а очень большая, вытянутая по фронту от дороги на пару вёрст. В основном в сторону Амура. Разделившись на десятки, казаки попытались обойти их по сторонам, но везде натыкались на отпор.

– Ваше превосходительство, я так думаю, китайцы на бивак встали. Причём все, и войска, и беженцы, и эти хунхузы-боксёры. Впереди их несколько тысяч. Только кто где, в темноте не разберёшь. Надо рассвета ждать, – успел ещё произнести Подгорный, как пальба началась и со стороны арьергарда.

– Накаркали, Тимофей Васильевич! – Ренненкампф резкими движениями разгладил усы. – Господа офицеры, слушай приказ. Полковник Сервианов, один батальон выдвигаете в арьергард, тремя батальонными колонами начинаете наступление по дороге. Полковник Долгих, разворачиваете свои орудия в линию и открываете огонь. Главная задача, господа офицеры, внести панику в ряды противника. Да, ночной бой малоуправляем и непредсказуем, но не надо сравнивать наших солдат с бегущими китайцами. Их надо просто подтолкнуть к дальнейшему бегу.

Буквально через пять минут мы убедились, что Павел Карлович был полностью прав. Достаточно было шести орудиям открыть огонь, а на дороге и рядом с ней показаться русским батальонным колоннам, китайцы обратились в бегство, бросая всё то немногое, что было с ними.

«Паника в ночи – это действительно страшно», – думал я, глядя на то, что творилось перед нами. Точнее, уже больше слыша, чем видя. Впереди стоял какой-то непрекращающийся визг-крик, мелькали какие-то тени. В небе, как фейерверки, вспыхивали разрывы шрапнельных снарядов, и в их свете было видно, как тёмная масса устремилась на юг по дороге и на юго-восток – к Амуру. Островками спокойствия были три колонны стрелков, которые, белея своими рубахами в ночи, практически без выстрелов, медленно, но неумолимо продвигались вперёд.

Пройдя около версты, колонны остановились. Были подтянуты орудия, обоз и арьергард, отбивший и рассеявший небольшую группу беглецов из Айгуня, наткнувшуюся на казаков. Дальше всё повторилось. Огонь пушек. Неторопливое движение колонн вдоль дороги. Арьергард, прикрывающий тыл. Паническое бегство китайцев и их трупы, трупы, трупы. Хорошо хоть, в темноте было практически не различить, кто лежит на земле. Война – она, конечно, война, но не хотелось быть причиной гибели гражданских.

К рассвету вышли к реке Ганзе. Поднявшийся туман скрывал весь ужас панической переправы беглецов, но звуки-то оставались. Первый батальон остановился саженях в ста перед мостом, а два батальона двинулись вдоль реки к броду, гоня перед собой улепётывающих китайцев. Когда туман рассеялся, моим глазам, как и остальным, открылась ужасная картина. Река под мостом была, можно сказать, запружена трупами китайцев, среди которых попадались и женщины, и дети. Перила моста были сломаны с обеих сторон. Дорога до поворота впереди была пуста.

– Что же, господа, враг в ночном бою разбит, территория от Айгуня до реки Ганза от китайцев, можно сказать, очищена, – Ренненкампф молодцевато разгладил усы, но серый цвет его лица и красные глаза выдавали сильнейшую усталость. – Мелкими отрядами займемся завтра. Солдатам и лошадям нужен отдых, и не меньше суток.

Офицеры, окружавшие генерала, как-то разом радостно выдохнули. Устали все. Больше суток на ногах, жара, общий переход за это время в двадцать пять вёрст, два боя. Все буквально валились с ног.

– Александр Павлович, организуйте здесь заслон из батальона, двух орудий и полусотни казаков. Остальных направьте к броду и решите вопрос с этой запрудой, – произнёс Ренненкампф, обращаясь к полковнику Сервианову и указывая на перекрывшие реку мертвые тела. – Нам только вспышки дизентерии или ещё какой-то гадости не хватает. Отправьте из обоза несколько бочек за водой выше по течению для тех, кто останется здесь. Солдаты должны сегодня обязательно получить горячую пищу. Пить только кипячёную воду.

– Слушаюсь, ваше превосходительство. Трупы спустим вниз по реке в Амур. Надеюсь, что на броде такой картины не будет и река скоро очистится. А за водой немедленно отправлю.

– Ваше превосходительство, разрешите? – встрял я в разговор.

– Слушаю, Тимофей Васильевич.

– Там за мостом, между фанз, где китайские чиновники располагались, есть хороший колодец. Надеюсь, что китайцы не додумались его отравить или загадить.

– Спасибо за такую информацию, господин капитан, обязательно проверим, – радостно поблагодарил меня полковник.

– Что ж, господа, следуем к броду. Посмотрим, как там обстоят дела. Стрельбы практически не слышно, – Ренненкампф дал шенкеля коню, трогая его с места.

Минут через десять были на месте. Такой ужасной картины, как у моста, не было, но трупов солдат противника, среди которых мелькали тела в гражданской одежде, было достаточно. Ими уже занимались пленные китайцы. Часть из них на противоположном берегу копали всем, что попалось под руку, большую могилу, а часть под конвоем стрелков перетаскивала к месту будущего захоронения погибших, не забывая и тех, что были в воде.

– Ваше превосходительство, сводный отряд из двух батальонов брод через реку Ганзу захватил. Противник бежал на юг. Вслед ему ушла полусотня казаков под командованием есаула Подгорного. Захвачено двести шестьдесят пленных солдат и сто тринадцать гражданских лиц. Все они привлечены для захоронения погибших, – доложил командир первого батальона подполковник Лаврентьев.

– Вольно, подполковник. То, что распорядились захоронить погибших, – это здорово и своевременно. До завтрашнего утра встаем на привал. Организуйте напротив брода оборонительные позиции для батальонов и четырёх орудий. После этого отдых. Можете привлечь для работ пленных.

– А что с ними потом делать?

– Переправите через реку, и пускай идут куда хотят, – ответил Ренненкампф и устало спустился с коня. – Начинайте строить позицию, полковник.

Работа закипела, солдаты, чувствуя скорый отдых и приём пищи, трудились так, будто бы у них открылось второе дыхание. Часа через три позиция русских войск и полевой лагерь представляли сонное царство. На посты и в дозоры были выставлены нестроевики: обозники, кашевары, меньше всего уставшие за этот поход, так как провели его на повозках. Офицеры разбили между собой вахты и каждый час проверяли караульную службу.

Ближе к вечеру народ начал просыпаться и приводить себя в порядок. Ещё в полдень вернувшийся с казаками Подгорный, доложил, что китайцы драпают на юг изо всех своих сил. Пройдя за ними десять вёрст, повернули назад. От моста пришло сообщение, что прибывающие от Айгуня беженцы, наткнувшись на заслон, уходят вниз по течению. Оставленная для разведки полусотня проверила этот маршрут и узнала, что в устье Ганзы из-за спада воды в Амуре образовалась песчаная коса, по которой и уходят беглецы на юг.

Утром следующего дня Ренненкампф собрал офицеров и довёл до них приказ губернатора Грибского о возвращении отряда в Айгунь. Чем он был вызван, Павел Карлович объяснить не мог. В результате этого отряд двинулся по дороге назад. Обратный путь был, мягко сказать, неприятным. Если в местах заслонов все трупы были захоронены или спущены по течению, то погибшие во время нашего преследования вдоль дороги так и остались лежать непогребёнными. Больше суток на жаре, плюс зверьё, стервятники. В общем, картина ещё та, плюс запах тлена такой, что местами приходилось закрывать рот смоченной материей, и куча мух.

Тем не менее обратный путь оказался куда быстрее, и очень скоро наш отряд стоял у взятого Айгуня, а я, как офицер по особым поручениям, вместе с Ренненкампфом перед генералом Грибским.

– Павел Карлович, я был вынужден вас отозвать из похода вместе с отрядом из-за приказа губернатора Гродекова, который получил вчера вечером после взятия города.

– И что в том приказе, Константин Николаевич?

– Да то, что все подразделения, которые были отданы под ваше командование, необходимо отправить в Хабаровск для их дальнейшего следования в Порт-Артур, – несколько раздражённо произнёс военный губернатор. – Хотя, с другой стороны, может быть, всё и к лучшему. Пускай потеряли пару дней, но теперь можно будет осуществить предложение вашего обер-офицера по особым поручениям, а именно – сформировать для преследования конный отряд, усиленный пулемётами и артиллерией. Благо те подразделения, о которых мы предварительно разговаривали, остаются под моим командованием.

Услышав эти слова, я непроизвольно расплылся в улыбке. Чувствую, как на моём лице застыло выражение морды кота, объевшегося сосисок или сметаны. На обратном пути, чтобы несколько отвлечься от неприглядной картины на дороге и вдоль неё, я беседовал с Ренненкампфом, точнее, я отвечал на множество вопросов Павла Карловича. Среди них был и вопрос, как бы я спланировал формирование предлагаемого мною ударного отряда. Ну, я и выдал, что при организации подразделения, назначенного для рейда, необходимо в первую очередь выбрать лучших, как по боевым качествам, так и для командного состава. Состав или штат отряда должен быть сбалансированным по количеству казаков, артиллерии, пулемётов, обоза, чтобы подразделение имело возможность выполнять самостоятельные оперативные задачи в течение продолжительного периода.

«Кроме этого, сейчас был налицо удачный выбор места, времени прорыва и направления первоначального удара – на Мерген. В общем, собрать бы отряд, провести моральную накачку, направленную на обеспечение успеха рейда, и “вперёд, марш-марш”. А тут – раз! И такое услышать из уст самого главного здесь и сейчас начальника. По сути, Грибский только что дал Ренненкампфу карт-бланш на организацию рейда. Надо только теперь из этого выжать по максимуму», – пролетали в моей голове мысли, а на лице продолжала сиять улыбка.

Павел Карлович также выглядел довольным. Его усы, казалось, распушились ещё больше.

– Какими подразделениями я могу располагать, Константин Николаевич?

– В ваш летучий отряд из того, что мне оставили, могу выделить четвёртую и пятую сотни Амурского полка, три сотни Первого Нерчинского полка, батарею Забайкальского артдивизиона, батарею пулемётов Максима и все десять пулемётов Мадсена. Достаточно?

– Более чем, Константин Николаевич. Признаться, на такое я даже не рассчитывал, – взволнованно произнёс Ренненкампф.

«Это точно! По-царски! Я на такое тоже не рассчитывал», – подумал я в унисон словам Павла Карловича.

– Кроме того, вашему отряду придаётся Сретенский резервный полк, первая батарея Забайкальского артдивизиона и шестая сотня амурцев.

Грибский сделал паузу и продолжил:

– И ещё, к моему удивлению, в Айгуне осталось много бесхозных повозок, лошадей. Можете из них сформировать обоз и эти… Как там? Повозки для пулемётов…

– Тачанки, ваше превосходительство, – вмешался я в разговор.

– Да, тачанки. Кстати, Тимофей Васильевич, а откуда такое название? Что оно означает?

– Ваше превосходительство, со мной в академии учился офицер из польско-украинской шляхты. Так он рессорную повозку называл «нэтычанка», так как оси повозки не касаются кузова, то есть «нэ тыкаются». А я в нашем с ним общении как-то «нэтычанку» сократил до «тачанки». Звонкое название получилось, – я глубоко вдохнул и выдохнул. – А когда его превосходительству генерал-майору Ренненкампфу докладывал, это слово у меня непроизвольно выскочило.

Генералы недоумённо посмотрели на меня, потом переглянулись между собой и расхохотались.

– Нэтычанка, боже ты мой, – сквозь смех выдавил из себя Грибский.

– А я подумал, что в академии Генштаба специальный термин придумали, – промычал в тон губернатору Ренненкампф.

Я стоял перед двумя генералами и пытался изобразить из себя умильного кота из мультфильма «Шрек».

– Рассмешили вы нас, Тимофей Васильевич, – произнёс Грибский, вытирая пальцем выступившие слёзы. – Хотя пулемётная тачанка звучит как-то более звонко, чем пулемётная бричка или пулемётная повозка. Не так ли, Павел Карлович?

– Соглашусь с вами, Константин Николаевич, – продолжая улыбаться и разглаживая усы, ответил генерал. – Пулемётная тачанка… Действительно, звучит.

«В моём времени-пространстве это название прижилось, правда, лет через восемнадцать-девятнадцать. А здесь, может, и раньше приживётся. И будем петь: “Эх, тачанка-китаянка, наша гордость и краса. Пулемётная или Ренненкампфова тачанка, все четыре колеса”», – думал я про себя, глядя на веселящихся генералов.

После того как разговор между губернатором и командиром вновь созданного летучего отряда закончился, началось его формирование. Павел Карлович внял моим советам. В отряд из казачьих сотен амурцев и нерчинцев, выделенных Грибским, взяли не всех. Те казаки, у которых лошади были плохими, оставались при своих полках. Не хотелось, чтобы свои же воины стали причиной снижения скорости передвижения в рейде. Правда, Павел Карлович предоставил казакам время до вечера на замену плохих средств передвижения в одну лошадиную силу.

Ромка и браты сразу вошли в отдельный пулемётный взвод с мадсенами, который был прикреплён к батарее пулемётов Максима. К имеющимся стандартным повозкам для перевозки максимов добавили восемь рессорных двуконных бричек. Сформировали обоз, походный лазарет, который возглавил Бутягин.

В восемнадцать ноль-ноль состоялся смотр отряда, после которого мы двинулись на Мерген. Понравились слова напутствия генерала Грибского: «Гнать противника так, чтобы весть об Айгуньской победе дошла до Мергеня вместе с казаками».

Я шёл к реке Ганзе, второй раз за день по одной и той же дороге. Зная санитарную обстановку на пути следования, когда начали попадаться трупы, взяли южнее, ближе к Амуру, благо местность позволяла пройти без особых проблем. Дошли до реки быстро, поднялись вверх до брода и встали на бивак, отправив вперёд разведку из трёх взводов сотни Вертопрахова. Следующим местом остановки планировали на следующий день кумирню и деревню Догуда, расположенную на Цицикарской дороге в двадцати верстах от нашей сегодняшней стоянки.

По моему мнению, там нас должна будет ждать новая линия оборона китайцев, если только их командование – идиоты и не захочет воспользоваться идеально приспособленной для обороны лесистой высотой, защищённой по бокам небольшими горами начинающегося предгорья Малого Хингана.

Глава 7. Малый Хинган

– Ваше превосходительство, впереди на высоте оборонительная позиция китайцев в две линии. Глубокий овраг не позволит атаковать в конном строю. Обойти позицию не представляется возможным из-за небольших, но отвесных горных массивов по бокам высоты. Придётся в лоб атаковать, – доложил Ренненкампфу хорунжий Вертопрахов, вернувшийся из разведки.

– Артиллерия есть? – поинтересовался генерал.

– Не знаю. В окопах орудий не видел, но они могут располагаться за гребнем высоты, ваше превосходительство, – на загорелом лице хорунжего выступил румянец.

– Полно, Роман Андреевич, не смущайтесь. Не всё возможно рассмотреть на вражеских позициях, – дружелюбно произнёс Павел Карлович. – А сколько пехоты и конницы стоит перед нами?

– Ваше превосходительство, конницы не видел, а пехоты от тысячи до двух, думаю, наберется.

– Что же, Тимофей Васильевич, вы были правы, командующий китайскими войсками генерал Чжан и его начальник штаба Джуй не дураки. На удобной позиции выставили заслон. Хотя не удивлюсь, если за гребнем высоты войск окажется куда больше. Не ловушка ли эта позиция?

– Не думаю, ваше превосходительство. Я бы на их месте закрепился на перевале Малого Хингана. Вот там позиция будет практически неприступной. А здесь, вернее всего, заслон, чтобы выиграть время, – ответил я генералу.

– Поддержу господина капитана в его мнении. Через Малый Хинган пройти будет очень тяжело, – вступил в обсуждение возникшей проблемы исполняющий дела начальника штаба отряда подполковник Ладыженский.

– Гавриил Михайлович, а вы бывали на перевале?

– Нет, ваше превосходительство, Но я почти три года исполнял должность старшего адъютанта штаба Приморского военного округа, и через мои руки прошло множество карт, которые тайно составляли офицеры корпуса военных топографов. Перевал Малого Хингана – отличное место для организации неприступной обороны. Там рельеф местности просто кричит о том, что здесь надо строить оборону для отражения наступления врага. Если мы прорвёмся через перевал, то выйдем на оперативный простор.

– Это хорошо, господин полковник, оперативный простор – мечта кавалериста! Но пока перед нами высота с оборудованными окопами в два ряда. Противника больше, и наша надежда на артиллерию плюс воинский дух казаков и солдат. Какие предложения? Роман Андреевич, вам слово как самому младшему по званию.

Хорунжий опять покраснел, но потом справился с волнением и доложил:

– Предлагаю повторить опыт захвата позиций на Колушанских высотах и при взятии Айгуня. Артиллерийский обстрел, а потом атака окопов при поддержке расчетов с пулемётами Мадсена. Думаю, китайцы снова не выдержат такого шквала огня и отступят. А там, пусть и пешими, а в шашки их возьмём! Побегут, ваше превосходительство!

Ренненкампф обвёл взглядом офицеров.

– Есть ещё предложения?

– Ваше превосходительство, я бы ещё задействовал две тачанки. На нашем левом фланге на возвышенности рядом с кумирней есть небольшая площадка перед высотой, где они смогут разместиться. Если во время наступления туда выдвинуть два пулемёта Максима, то они с бричек смогут через головы казаков поддержать атаку фланговым огнём, – быстро отбарабанил я.

С учетом того что больше замечаний и дополнений не было, за основу предстоящего боя был принят предложенный Вертопраховым план. Он же возглавил передовую сотню из трех идущих на штурм в пешем порядке. Две сотни нерчинцев оставались в запасе и при прорыве китайской обороны должны были преследовать бегущего противника.

Восемь орудий Забайкальского артдивизиона открыли огонь, и над позициями обороняющихся вспухли разрывы шрапнели. После пятого залпа вперёд пошли спешившиеся казаки. В бинокль было видно, как пятая сотня Вертопрахова скатилась в овраг и двинулась по нему в попытке выйти во фланг противнику.

Четвертая сотня амурцев и первая нерчинцев выбрались на противоположный край оврага и лежа открыли огонь. В звуки винтовочных залпов вплелся треск скороговорки пулемётов Мадсена. Внезапно к ним присоединился и грохот максимов. Я перевёл бинокль на кумирню. Рядом с ней стояли две тачанки, с которых наводчики азартно долбили во фланг китайской обороны.

– Хорошая вещь ваша тачанка, Тимофей Васильевич! Махом взлетели к китайскому храму, развернулись и открыли огонь. Кстати, довольно точный, – произнёс Ренненкампф, не отрывая бинокль от глаз. – На уставных повозках так бы не получилось. О… А вот и казачки в атаку пошли! Сейчас будет жарко!

Я смотрел в бинокль на открывающуюся, можно сказать, парадоксальную картину. Закончив вести огонь, за исключением расчетов с мадсенами, казаки выхватили шашки и бегом кинулись в атаку. До нас долетел их дружный рёв.

– Всё, спеклись узкоглазые! – эмоционально пробормотал Ладыженский, так же не отрывая взгляда от бинокля.

«Действительно, спеклись и побежали. Не выдерживают китайцы наших штыковых атак. А тут такой сюрреализм. Казаки пешие по-конному атакуют. Поневоле остолбенеешь, а потом в бега податься захочется от злых дядек с большими ножиками», – прикалывался я про себя, наблюдая начинающееся массовое отступление противника.

– Тимофей Васильевич, поезжайте к сотнику Токмакову. Пускай вводит в бой две сотни нерчинцев. Самому в бой идти запрещаю. Возвращаетесь ко мне.

– Слушаюсь, ваше превосходительство, – огорчённо произнёс я и двинулся к коноводам, державшим штабных лошадей.

Вскоре конные сотни казаков поднялись на высоту, осторожно пересекли овраг и вскоре перевалили через гребень, исчезнув из виду. Отдав приказ сотнику Токмакову, вернулся к штабу Ренненкампфа, с которым двинулся на высоту.

– Ваше превосходительство, разрешите доложить! – хорунжий Вертопрахов, встретивший генерала на первой линии окопов, сиял, как только что отчеканенный золотой червонец.

– Докладывайте, Роман Андреевич.

– Ваше превосходительство, пятая сотня Амурского полка под моим командованием по оврагу вышла в левый фланг позиций противника и дружным ударом прорвала и первую, и вторую линии обороны. Выйдя на гребень высоты, я обнаружил три орудия, готовых открыть огонь. Прислугу вырезали, пушки захватили. Что-то около трех дюймов, стальные, но вижу такие впервые. У них даже щиток стальной для защиты пушкарей от пуль есть. Зарядные ящики на двадцать четыре снаряда.

«Ишь, как Рома сияет. Сходить в разведку, взять высоту, захватить три орудия. Всё как по статуту ордена. По мне, так Георгия четвёртой степени заслужил, – думал я, глядя на довольного как сто китайцев хорунжего. – Как шепнул два дня назад капитан Самойлов, генерал Грибский за Колушанские высоты представил хорунжего Селивёрстова Романа Петровича к Георгию. Кстати, если не считать меня, Ромка станет первым из офицеров кавалером этого ордена в Амурском казачьем полку. А за ним теперь ещё один Ромка – Вертопрахов Роман Андреевич. Надеюсь, Павел Карлович не зажмёт представление».

– Благодарю за службу, господин хорунжий, – дослушав доклад Вертопрахова, произнёс Ренненкампф, вскидывая ладонь к фуражке. – Непременно будете отмечены наградой, Роман Андреевич.

– Служу престолу и Отечеству, ваше превосходительство!

– Давайте-ка, посмотрим, что вы за трофеи захватили. Самому стало интересно, что же это за орудия.

– Canon de 75 mle 1897, или французское семидесятипятимиллиметровое полевое орудие образца одна тысяча восемьсот девяносто седьмого года. Вид снарядов – шрапнель и бризантная граната. Скорострельность – до пятнадцати выстрелов в минуту. Интересно, как они тут оказались, если во Франции в войска только начали поступать. – Подполковник Ладыженский спрыгнул с коня и начал обходить орудия.

– Наши артиллеристы разберутся с этими орудиями, Гавриил Михайлович? – поинтересовался Ренненкампф, продолжая оставаться в седле.

– Не боги горшки обжигают. Разберутся, куда денутся. Было бы к ним снарядов только побольше. С такой скорострельностью, как у этих орудий, они полностью батарею из восьми наших четырехфунтовок заменят.

– Поищем, господин полковник. Мы здесь ещё не осмотрелись как следует. Внизу, кажется, лагерь и обозы. Там, вернее всего, и запасы снарядов, – скороговоркой проговорил Вертопрахов.

– И лагерь, бросив обоз, уже покинули бывшие хозяева, – произнёс Ренненкампф, рассматривая через бинокль убегавших китайцев, которых преследовали нерчинцы.

То там, то здесь вспыхивали кратковременные стычки, заканчивавшиеся тем, что несколько китайцев, пытавшихся оказать сопротивление, валились на землю от ударов шашек, после чего казаки продолжали преследование бегущих.

Только через час нерчинцы вернулись назад. Ночь прошла в захваченном лагере, запасы которого значительно увеличили вооружение и провиант авангарда летучего отряда. Для охраны остального добра пришлось оставлять полусотню казаков. Основной отряд в составе Сретенского резервного полка, ещё одной батареи Забайкальского артдивизиона и шестой сотни амурцев доберётся сюда не раньше, чем через пару суток.

С утра двинули дальше. В этот раз в авангард ушла полусотня третьей сотни первого Нерчинского полка под командованием хорунжего Белинского. Павел Карлович, как грамотный генерал, решил дать возможность отличиться молодым офицерам. Вчерашний успех хорунжего Вертопрахова, а до этого Ромки Селивёрстова, многим вскружил голову. Очень уж орден Святого Георгия почётен в офицерской среде в этом времени-пространстве. Если сравнить с советскими наградами, то я бы, наверное, соотнёс Георгия четвертой степени с орденом Боевого Красного Знамени, третьей степени Георгия с орденом Александра Невского, второй – с орденом Суворова первой степени, а первой – с орденом Победы.

К обеду у селения Эйюр наш авангард догнал арьергард отступающих китайских войск. Солдаты противника заняли позиции в двух верстах позади селения по берегу речки Эйюр. Её болотистая пойма опять не позволяла атаковать противника в конном строю, поэтому пришлось обратиться к уже отработанной тактике. Первая сотня нерчинцев, четвертая и пятая сотни амурцев, заняв гребень противостоящей высоты, открыли огонь по китайцам. Орудия Забайкальского дивизиона и три захваченные французские семидесятипятки стреляли через головы своей цепи.

Неожиданно для нас китайская пехота плотной массой перешла в наступление. Казаки, экономя патроны, вели редкий огонь из винтовок. Подпустив противника на пятьсот шагов, орудия открыли уничтожающий огонь картечью, но китайцы, несмотря на значительные потери, продолжали двигаться вперёд. Около трех сотен китайской конницы попытались атаковать правый фланг казачьей цепи, но, задержанные болотом, отвернули назад.

– Ваше превосходительство, я с докладом, – прокричал, спрыгивая с коня, подлетевший намётом казак.

– Докладывай, братец, – оторвав взгляд от бинокля, невозмутимо произнёс Ренненкампф.

– У казаков патроны на исходе, ваше превосходительство. Командир первой сотни нерчинцев подъесаул Шарапов просит разрешения атаковать китайские позиции в конном строю через болото. Боюсь, не сдержим узкоглазых, уж больно их много прёт, – произнёс казак, преданно глядя на генерала.

Ренненкампф через бинокль внимательно осмотрел поле боя и после небольшой паузы произнёс:

– Значит, так, братец, передашь своему командиру, чтобы после небольшой паузы, а затем трех залпов всех орудий поднимал сотню в атаку. Вместе с вами в атаку пойдёт четвертая сотня амурцев сотника Вондаловского. Нет, не так.

Генерал сделал паузу, после чего повернулся в сторону своего адъютанта корнета запаса гвардейской кавалерии Савицкого:

– Господин корнет, отправляйтесь вместе с казаком к подъесаулу Шарапову и передайте приказ совместно с сотником Вондаловским начать атаку, как я уже сказал, после паузы и трех одновременных залпов всех наших орудий.

– Слушаюсь, ваше превосходительство. Разрешите выполнять?

– Выполняйте, корнет.

Отдав данное распоряжение, генерал взмахом руки подозвал к себе командира второй сотни нерчинцев.

– Сотник Токмаков, ваша резервная сотня по левому флангу выйдет в тыл наступающей пехоты противник. Для поддержки возьмите четыре тачанки. Остальных по моему приказу направьте на правый фланг. Выходите немедленно.

– Слушаюсь, ваше превосходительство.

– Господин капитан, – эти слова были обращены уже ко мне, – вы сейчас же выдвигаетесь к артдивизиону, передаёте приказ о небольшой паузе и потом о трех слитных залпах. Очень надеюсь на вас, Тимофей Васильевич. Надо всё рассчитать идеально – и залпы, и выдвижение в обход казаков, и атаку двух сотен.

– Слушаюсь, ваше превосходительство.

Всё удалось. Китайцы, сосредоточив огонь на атакующих, не заметили, как к ним в тыл вышла резервная нерчинская сотня с тачанками. Оказавшись меж двух огней, солдаты противника начали покидать выгодную позицию, а казаки на измученных конях бросились в преследование. На расстоянии почти пять вёрст вспыхивали скоротечные схватки, в наступивших сумерках преследование прекратилось, и отряд встал на отдых.

Подводя итоги боя на вечернем совете, Ренненкампф отметил, что благодаря мужеству и героизму казаков и артиллеристов был разбит трёхтысячный китайский отряд, имевший восемь орудий. Потери неприятеля составили от трехсот до пятисот человек. Казаки потеряли из нерчинцев убитыми сотника Шкляра, легко ранен был подъесаул Шарапов и шестнадцать казаков убиты или ранены. У амурцев потери были значительно меньше: двое убитых и трое раненых казаков, а также ранен пятью пулями командир четвертой сотни Вондаловский. Наибольшие потери были во второй сотне забайкальцев, шедшей в атаку в скомканном строю, в то время как амурцы смогли развернуться лавой.

* * *

– Что же, браты, давайте ещё по одной за погибших казаков и станичников, – с этими словами я опрокинул в рот из кружки грамм сто чистой, как слеза, байцзю, или, как её здесь называли казаки, чистой ханшин, то есть китайской водки.

«Хорошо пошла…» – энергично выдыхая, подумал я, оглядев свой первый, ещё «детский» черняевский десяток, который весь, кроме Дана, сидел рядом со мной вокруг костра.

После вечернего совещания меня нашёл Ромка и сообщил, что если у меня есть возможность, то браты ждут на поздний ужин, удалось кое-что надуванить. Плюнув на всё, тем более генерал Ренненкампф меня ничем не озадачил до утра, направился в расположение четвёртой сотни. Могу же я хоть раз посидеть, в смысле, поужинать со своими побратимами или нет? До сих пор как-то не вышло.

– Ермак, вот ты мне скажи, за что Гришка Чупров, старший брат Чуба, сегодня голову сложил? Кому она нужна, эта война? – с какой-то истерикой в голосе спросил меня сильно захмелевший бывший командир первой тройки Тур, или старший урядник Верхотуров Антип, в своё время закрывший собой генерал-губернатора Корфа.

На него попытался шикнуть Ромка, Чуб и кто-то из братов, но я их остановил:

– Антип, братка, не нужна нам эта война. Не мы её начали. Но воевать придётся. Ты просто не видел, что эти ихэтуани-боксёры творят! Своих, принявших христианскую религию, вырезают всех, не жалея ни женщин, ни детей. Головы рубят, живьём сжигают! – Чуть не ляпнул «фашисты». – Ты хочешь, чтобы они к нам через Амур пришли?!

– Да ты чего, Ермак?! – Тур на глазах начал трезветь. – Да я их голыми руками рвать буду!

– Ну и не хрена такие вопросы задавать! – мрачно произнёс Феофан Чупров. – Брат не зря погиб! А я за него еще десяток… нет, сотню на тот свет отправлю. Будут суки узкоглазые помнить семью Чупровых!

Со всех сторон посыпались слова, пытающиеся успокоить Феофана.

– Ермак, а можно Гришку домой или хотя бы на родной берег отправить? – казак с надеждой посмотрел на меня.

– Извини, Чуб, но нет. Мы уже далеко ушли. С ранеными не знаем что делать!

– Придётся Гришке в чужой земле лежать, а у него три месяца назад после дочки только сын народился! Мой племяш! – Чупров грустно помотал головой.

– Ермак, разреши ещё по одной, и всё, – обратился ко мне хорунжий Селивёрстов.

– Давай, Лис, за Григория Анисимовича Чупрова, пусть ещё и не преданного земле. Царствие ему Небесное!

Выпили. Потом Феофан отпросился уйти. Пошёл к телу брата.

Проводив глазами скрывшуюся в темноте сгорбленную фигуру Чуба, Ромка тихо произнёс:

– Надеялся он, Ермак, что ты поможешь отправить тело брата за Амур.

– Извините, браты, но такое не в моих силах. Если что случится, и я здесь в чужой земле лягу.

В это время над головой в ночном небе раздалось журавлиное курлыканье.

– Стаю спугнули, – задрав голову в звёздное небо, произнёс Шах, и все замолкли, вслушиваясь в звуки, раздающиеся с небес.

Журавли прошли над нами и вскоре скрылись в звездной небесной дали.

– Я слышал от деда, а тот от кубанских пластунов, что на Кавказе считают, что когда-то в их горах жил отважный воин, который сражался за счастье и покой своей земли. После смерти душа отважного героя вселилась в прекрасного и смелого журавля, – произнёс я, пытаясь отвлечь своих братов от смерти брата Чуба.

– Красивая сказка, – произнёс Савин Семён. – Или это правда, ваше высокоблагородие?

– Сыч, ты чего? – несколько ошалев, произнёс я. – Мы же договорились как по-старому.

– Не будет по-старому, Ермак, – грустно произнёс Савин. – Вон Дан, как стал благородием, так в станице со всеми через губу разговаривает. К нам на ужин не пришёл. Он же теперь офицер. Ты, Ермак, и Ромка – не такие, но всё равно по-старому только вот здесь перед костром.

Повисло напряжённое молчание.

«Да, сейчас как прежде не будет, – огорченно подумал я. – Хочешь не хочешь, но сословное общество. Прежнего не вернёшь, как бы я и Ромка этого ни хотели, но какая же досада! Юность прошла, как же жаль!»

Я сам не заметил, как потихоньку для себя самого, но набирая обороты, запел:

Мне кажется порою, что казаки,

С кровавых не пришедшие полей,

Не в землю эту полегли когда-то,

А превратились в белых журавлей.

Наш костёр в общем биваке был несколько на стороне. Зная непростые отношения офицеров и казаков нашего десятка, остальные представители казары[6] старались не отсвечивать, но услышав мою песню, как-то ненавязчиво стали приближаться к месту нашего ужина. Я же продолжал:

Они до сей поры с времен тех дальних

Летят и подают нам голоса.

Не потому ль так часто и печально

Мы замолкаем, глядя в небеса?

До Иосифа Кобзона или Марка Бернеса мне, конечно, далеко, но в душе будто бы рождались строки этой замечательной песни моего мира, и я пел, пел так, как чувствовал её после всех потерь за последние дни:

Летит, летит по небу клин усталый —

Летит в тумане на исходе дня,

И в том строю есть промежуток малый —

Быть может, это место для меня!

«Господь или кто-то спас меня пару раз за последнее время от неминуемой смерти. Значит, ещё поживу», – думал я, продолжая петь, наращивая громкость.

Настанет день, и с журавлиной стаей

Я поплыву в такой же сизой мгле,

Из-под небес по-птичьи окликая

Всех вас, кого оставил на земле.

Закончив песню, я замолчал. Молчали браты и окружившие наш костёр казаки.

– Господин капитан, – вдруг услышал я за своей спиной голос генерала Ренненкампфа, – чья это песня?

«Вот это попал! Как же он подошёл незаметно! Проморгали все, млять!» – успел подумать я, вскочив с земли, застегивая крючки и пуговицы, которые расстегнул, расслабившись.

– Смирно-о-о!!! Ваше превосходительство, моя песня! – вытянувшись во фрунт, отчеканил я.

– Вольно, братцы! – Павел Карлович усмехнулся. – Тимофей Васильевич, а угостить своего командира чем-то найдёте?

– Ваше превосходительство, сейчас всё будет!

Не успел я произнести этих слов, как появился Севастьяныч, которого я ранее хотел посадить за наш общий «стол» вокруг костра, но тот отказался, сказав, что побратимы и денщик – это несовместимо. Зато здесь он среагировал моментально, откуда-то появился кубок-чаша, тарелка, вилка, нож, чистое полотенце. Не обращая внимания на застывших казаков, Хохлов в мгновение, пусть и несколько грубо, организовал «стол» для генерала.

– Однако, – произнёс Ренненкампф, сев на пятую точку. – И чем меня покормят бывшие казаки конвоя его императорского высочества?

– Ваше превосходительство… – начал я и замолк. А что я мог сказать? «Китайская водка, жареная и жесткая, как подошва, конина, какие-то овощи, сухари?»

– Ваше превосходительство, – раздался над моим ухом бас незнакомого мне бородатого казака забайкальца, – его высокоблагородие забыл, что приказал приготовить гуся и дичину. Сейчас всё принесут.

Не прошло и пяти минут, как перед Павлом Карловичем стояло блюдо с зажаренным гусем и какой-то мелкой запечённой птицей. В кубок, правда, налили ту же китайскую водку, которую генерал выпил не поморщившись, после чего закусил оторванной гусиной ногой.

– Благодарю, братцы! Тимофей Васильевич, проводите меня, – через некоторое время произнёс Ренненкампф, поднимаясь с организованного застолья.

Отойдя от нашего костра метров на двадцать, генерал произнёс:

– Господин капитан, я удовлетворён тем, как вас любят казаки, и не только амурские. Ваша новая песня прекрасна, и мне хотелось бы, чтобы она была исполнена среди офицеров нашего отряда. – Генерал сделал паузу, после которой поинтересовался: – Что вы собираетесь делать дальше?

– Ваше превосходительство, я не понимаю вашего вопроса. Надеюсь, что ваше предложение быть офицером по особым поручениям не было…

– Тимофей Васильевич, я вынужден вас огорчить, – генерал прервал меня и сделал паузу. – Военно-ученый комитет, к которому вы приписаны, расформирован. Друг из столицы три недели назад по телеграфу сообщил.

«Ох…ть, млять…» – а дальше никаких мыслей не было.

– После данного рейда я надеюсь получить под командование Забайкальскую казачью дивизию, в штабе которой хотел бы видеть вас штаб-офицером. Подумайте…

С этими словами генерал продолжил движение, оставив меня в состоянии легкого или охренительного обалдения.

* * *

Следующий день был относительно спокойным. С утра состоялись похороны погибших. В общей могиле нашёл свой последний приют и старший брат Чуба. После похорон сходил в походный лазарет, где Бутягин за несколько дней полностью взял дела в свои руки.

– Здравствуйте, Павел Васильевич, – поприветствовал я врача. – Как дела? Какая помощь нужна?

– И вам не хворать, Тимофей Васильевич. А помощь нужна. Очень нужна! – задорно ответил Бутягин, только вот его глаза выдавали сильнейшую усталость.

– Какая?

– Нужно пять подвод и сопровождение, чтобы отправить тяжелораненых в Айгунь или Благовещенск. С собой в дальнейший рейд мы их забрать не сможем. Не выживут. Я и так, можно сказать, сотника Вондаловского с того света вытащил. Пять пулевых ранений, большая потеря крови.

– Я доложу его превосходительству. Думаю, решим этот вопрос. С подводами не проблема, а вот по сопровождению… – я задумался, замолчав на пару мгновений. – Не меньше полусотни посылать придётся. Кругом китайцев, как мух. Ну да ничего! Дойдут до Сретенского полка, там других в эскорт назначат, а наши казачки в отряд вернутся. А от вас кто будет?

– Вольноопределяющийся Семёнов.

– А что так? Он же о подвигах мечтал?

– Мечтал, Тимофей Васильевич, пока с реалиями этого похода не столкнулся. Вызвался лично сопроводить раненых. Я ему для Вондаловского и ещё двух таких же тяжёлых несколько доз пенициллина дам, чтобы снять воспаление в дороге, – Бутягин мрачно усмехнулся и продолжил: – Можете себе представить, но я даже рад и благодарен тому, что в Благовещенске в лазарет ядро то прилетело и Машенька его руками схватила, получив ожоги. Если бы не это, она наверняка смогла бы убедить генерала Ренненкампфа взять её в рейд. А здесь такой ужас! Я представлял, но, как оказалось, представлял плохо!

– Да, Мария Петровна точно бы Павла Карловича уговорила. Так что всё что ни делается, всё к лучшему, даже если это относится к ранению, – ответил я, подумав про себя, что надо бы с обозом раненых письмо для другой раненой Марии отправить. Когда ещё такая оказия выпадет.

– Вы правы, мой друг, Маша своего бы добилась. Так я могу надеяться на вас, Тимофей Васильевич?

– Прямо сейчас иду к его превосходительству. Через час, максимум через два отправим раненых, – с этими словами я направился к Ренненкампфу.

Пока формировался обоз, я успел написать небольшое письмо для Беневской и отдать его Семёнову, наказав вольноопределяющемуся, если получится, то передать из рук в руки.

Обоз ушёл, а отряд двинулся дальше к перевалу через Малый Хинган. В течение дня, не считая нескольких стычек с небольшими отрядами китайцев, ничего значительного не произошло. Жалея лошадей, на бивак встали, пройдя меньше тридцати вёрст. Место для лагеря было выбрано с учётом небольшого озерца с чистой водой.

Отдых прошёл в каком-то пасторальном стиле, будто бы и нет войны. На ужин Севастьяныч принёс ведро ухи и большую ёмкость в виде таза жареных карасей. Где добыл такое богатство, не сказал, но офицеры штаба были очень довольны, будучи приглашенными на такое пиршество. Надо было налаживать и неформальные отношения с соратниками этого рейда. Посидели очень хорошо. Спиртного было немного, Ренненкампф строго обозначил норму, но разговоры звучали до полуночи. Без песен также не обошлось. Оказалось, что у корнета Савицкого есть гитара и он очень хорошо музицирует и исполняет романсы. Спел несколько песен и я, включая и новую, «Журавли».

С утра горячий завтрак, уже из солдатского-казачьего котла, благо походных кухонь прихватили с собой достаточно, включая трофейные. Солнце только начало подниматься, а отряд уже выступил в поход.

Около часа пополудни авангардная четвертая сотня, которой теперь временно командовал хорунжий Селивёрстов, попала под плотный ружейный огонь и вынуждена была отступить.

– Докладывайте, хорунжий, – приказал Ренненкампф Ромке, который подлетел к офицерам штаба на взмыленном коне.

– Ваше превосходительство… – Лис внезапно отвернулся и, согнувшись, кхекнул, после чего выплюнул сгусток пыли на землю. Выпрямившись в седле и приложив ладонь к головному убору, продолжил: – У кумирни Шитоу-Мяо авангард был встречен огнём до батальона китайской пехоты, а на правом фланге сотне угрожал конный отряд манегров в триста сабель. Чтобы не допустить неоправданных потерь и в связи с большим превосходством в силах противника, вынужден был отвести сотню к основному отряду.

– Вот, значит, как нас встретили предгорья Малого Хингана, – генерал, опёршись руками в переднюю луку седла, чуть развернул корпус в сторону офицеров штаба. – До перевала ещё далеко?

– Вёрст пять ещё будет, – ответил подполковник Ладыженский. – Видимо, генерал Чжан выслал разведку, чтобы выяснить, какими силами мы располагаем.

– Я тоже так думаю, Гавриил Михайлович, – генерал разгладил свои шикарные усы. – Батальон пехоты и три сотни сабель, говорите. Эх, жалко, в лаву не развернёшься. Придётся казакам опять пешим по-конному воевать. Атакуем по отработанной схеме. Орудия в одну линию. Четвертая сотня амурцев и первая нерчинцев при поддержке расчетов пулемётов Мадсена атакуют. На фланги выдвинуть по две тачанки. Кстати, новый командир пулемётной команды справится? Может быть, кого из офицеров направить?

Этот вопрос был предназначен мне. На него уверенно отрапортовал:

– Ваше превосходительство, старший урядник Верхотуров справится. Надежный, умелый и грамотный казак. Он в своё время генерал-губернатора Корфа собой от пули закрыл.

– Тогда, господа, начинаем. Атака после пятого залпа орудий. С Богом!

Глава 8. Прорыв

– Урядник, мы сейчас вперёд пойдем. Поддержишь нас пулемётным огнём? – спросил Верхотурова сотник Анисимов, заменивший раненого командира первой сотни нерчинцев подъесаула Шарапова.

– Поддержим, вашбродь. Я по два расчёта на флангах поставил, а остальные вместе с вами в цепи пойдут. Дадим прикурить желтомордым.

В этот момент орудия отряда дали пятый слитный залп и наступила тишина.

– Братцы! За веру, царя и Отечество – в атаку! Вперёд, марш-марш! – сотник поднялся с земли, выхватывая шашку, в другой руке зажав револьвер.

Правее точно так же поднимал в атаку четвертую сотню амурцев хорунжий Селивёрстов.

Казаки с дружным рёвом и матом-перематом пошли в атаку, стреляя на ходу из казачьих мосинок. Шесть расчетов мадсена шли в цепях, поливая перед собой чуть ли не на расплав ствола. На флангах их поддержали огнём ещё по два ручных пулемёта, к которым присоединились максимы с тачанок.

В этот момент три сотни китайских всадников попытались ударить в правый фланг атакующих, но к двум тачанкам тут же присоединилось ещё две из резерва, и слитный огонь четырёх максимов и двух мадсенов поставил крест на этой попытке. Из этого огненного ливня назад выскочили дай бог половина всадников. Их панический отход вызвал отступление пехоты противника.

– Господа, пора вводить в бой резерв, – Ренненкампф оторвался от бинокля, оглядев офицеров, остановил взгляд на сотнике Токмакове. – Алексей Матвеевич, вместе с сотней Вертопрахова атакуйте противника. Коноводам первой и четвёртой сотен передайте, чтобы шли вперёд. Пусть наступающие казаки поддержат вас в конном строю.

– Слушаюсь, ваше превосходительство, – сотник убежал.

– Как думаете, господа, удастся ворваться на плечах бегущего противника на перевал? – поинтересовался генерал, ни к кому не обращаясь.

– Думаю, нет, ваше превосходительство, – произнёс подполковник Ладыженский. – Это очередной заслон и разведка боем.

– Что же, посмотрим, – несколько раздражённо произнёс Павел Карлович и вновь приник к биноклю.

Через полчаса оказалось, что Гавриил Михайлович был прав. Едва казаки дошли до зоны поражения орудий противника на перевале, те открыли огонь, несмотря на то что наши войска висели буквально на плечах отступающих китайцев. Шрапнель стала косить всех подряд. Казаки дружно отвернули вправо и влево, выходя из-под огня.

– Не меньше пары десятков пушек. И, главное, своих же не жалеют, – произнёс Ладыженский, опустив бинокль.

– Вы правы, Гавриил Михайлович. На сегодня всё. Возвращаем казаков назад. Надо найти место для бивака и осуществить разведку позиций противника, – произнёс устало Ренненкампф. – Какие будут предложения?

– Ваше превосходительство, разрешите, я ночью схожу с охотниками в разведку, – молодцевато произнёс я.

– Тимофей Васильевич, вам надо думать уже другими категориями. Вы не хорунжий и даже не сотник, – Ренненкампф несколько раздражённо посмотрел на меня. – Хорунжий Селивёрстов справится с этой задачей?

– Если пойдёт с братами, извините, ваше превосходительство, то справится.

– Я в курсе вашего особого десятка, – генерал интонацией выделил слово «особого». – Разрешаю, чтобы группу охотников составили ваши «браты». Но чтобы все живы остались. Пулемётную команду с мадсенами я терять не могу.

– Слушаюсь, ваше превосходительство.

– Гавриил Михайлович, определитесь с местом бивака, дозорами и прочим. Завтра будем думать, как взломать этот орешек. Пока отходим.

Ночь прошла спокойно, несмотря на то что противник был не далее чем в шести верстах. Ромка, взяв две тройки братов, ушёл в сумерках в разведку. Беспокоясь за них, ночь практически не спал. Под утро, когда только забрезжил рассвет, охотники вернулись, притащив с собой языка, жалко, что из рядовых всадников.

Как оказалось, плохо спал в эту ночь не только я. Не успел я с братами перекинуться и парой фраз, как к нам подошли Ренненкампф с Ладыженским и переводчиком-китайцем с интересным именем Ван Дам Гуй. На Жан-Клода Ван Дамма из моего времени-пространства этот представитель китайского народа был абсолютно не похож. Одним словом, нет, двумя словами – маленький «гуй». Тем не менее к допросу языка переводчик приступил рьяно, и вскоре между ними разразилась отчаянная перепалка на очень высоких тонах.

– Что происходит? – глядя на ругающихся, удивлённо поинтересовался генерал.

– Ваше превосходительство, пленный из маньчжур, точнее ведёт свой род ещё от древних чжурчжэней. Он возмущён тем, что наш переводчик, который, оказывается, тоже из маньчжур, обрезал косу и служит проклятым иноверцам. Грозит отрезать нашему Ван Даму голову. А переводчик… В общем, Гуй говорит, что пленному сейчас самому отрежут голову, если он будет молчать, – улыбаясь, произнёс я, внимательно вслушиваясь в активный и громкий диалог.

– Вы так хорошо знаете китайский язык, Тимофей Васильевич? – поинтересовался Ладыженский, а Ренненкампф взглядом показал, что очень желает услышать ответ на этот вопрос.

– Гавриил Михайлович, они говорят на горном маньчжурском диалекте, поэтому понимаю половину слов из того, что слышу. Плюс к этому они ещё и ругаются, используя неизвестные мне идиомы, соответствующие нашему мату. Но общий смысл я уловил.

Переводчик, услышав мои объяснения, сверкнул белозубой улыбкой и произнёс:

– Ваше превосходительство, задавайте вопросы.

– Сколько войск и артиллерии генерал Чжан собрал на перевале?

Ван Дам Гуй перевёл, и снова началась ругань.

– Что там опять?! – раздражённо произнёс Павел Карлович.

– Как ни жаль, ваше превосходительство, но пленённый оказался упёртым фанатиком. Вряд ли мы что-то от него узнаем. Опять грозится смертью переводчику, – невесело ответил я генералу.

– Чёрт побери! Есть, как вы говорите, Тимофей Васильевич, язык, а толку от него никакого, – Ренненкампф раздражённо махнул рукой. – Хорунжий Селивёрстов, доклад!

– Ваше превосходительство, мы ещё не успели нанести на карту разведанную обстановку, – виновато произнёс Ромка.

– Пройдёмте в штаб, там всё и покажете, – голос генерала не предвещал ничего хорошего.

«Н-да, всю жизнь в армии инициатива имеет инициатора», – подумал я, успев подмигнуть Лису, направляясь за командиром отряда.

В штабной палатке Селивёрстов совместно с Туром подробно рассказали о результатах разведки. Оказывается, тройка Верхотурова исследовала левый фланг позиций китайцев, а Ромка вместе с тройкой Шаха – правый.

По докладу казаков нас ожидала как минимум трёхрядная оборона противника. По левому флангу обойти позиции китайцев не представлялось возможным из-за скального уступа. По правому флангу была лесисто-горная местность, через которую можно было бы пройти, но Ромка высказал мнение, что там может ждать засада. Пройти до конца перевала не удалось, так как было много дозоров и пикетов противника на этом направлении. Общее количество войск генерала Чжана Ромка оценил не меньше чем в пять тысяч. Сколько орудий? Неизвестно, но не меньше двадцати. В общем, у противника пятикратное превосходство в живой силе, надо двигаться вверх по склону, а артиллерии тоже в два раза больше. Наступать – самоубийство!

– Господа офицеры, результаты разведки неудовлетворительные. Конкретных сведений нет, Роман Петрович, одни домыслы, – жёстко произнёс Павел Карлович.

На Ромку было жалко смотреть после этих слов, между тем Ренненкампф продолжил:

– Проведём разведку боем, господа!

«Охренеть! – подумал я, чувствуя, как всё то уважение, которое в моих глазах завоевал генерал за время знакомства, стало рушиться. – Он чего хотел, чтобы ему привели в качестве языка генерала Чжана или его начальника штаба?! Да дай мне этого чжурчжэня минут на пятнадцать, он запоёт, как соловей. Так нет же! Противоречит офицерской чести! А то, что они вырезают всех, как натуральные фашисты, так это нормально?! Варвары, однако, но мы-то цивилизованные, млять! А теперь казачки гибнуть будут!»

Видимо, на моём лице что-то отразилось, потому что Павел Карлович спросил:

– Тимофей Васильевич, вы не согласны с моим решением?

«Ага, сейчас так и отвечу», – с грустной усмешкой про себя подумал я, в ответ же произнёс, стараясь держать лицо без эмоций:

– Ваше превосходительство, ваше решение – приказ.

– Это правильно, – Ренненкампф заученным движением расправил свои усы. – Диспозиция будет следующей. С фронта в атаку пойдет пятая сотня амурцев, вместе с ней идут все расчёты мадсена. Четвёртая сотня Амурского полка будет наступать слева. Сотни нерчинцев под командованием полковника Ладыженского будут наступать в обход позиций противника справа через перелесок. Атаковать будем пешими. Артиллерия после пятого залпа переносит огонь в глубину обороны противника. Расчёты пулемётов Максима на тачанках остаются в резерве. Ими будет командовать Генерального штаба капитан Аленин. Надеюсь на вас, Тимофей Васильевич. Ваше предложение, вам же и командовать.

Генерал внимательно осмотрел собравшихся офицеров.

– Господа, цель нашей атаки – выявить силы противника. В случае упорного сопротивления приказываю отходить. Наша цель – разведка! Лишние потери нам не нужны. Всё ясно?

– Так точно! – дружно рявкнули офицеры.

– Атакуем через час, когда окончательно рассветёт. Завтрак или обед после наступления. Как говорят медикус, лучше воевать с голодным желудком. Я иду с пятой сотней. В случае чего за меня остается полковник Ладыженский. С Богом, господа!

«И что это было?! Генерал пойдет в атаку с сотней в лоб? Идиотский приказ, и командира отряда можем лишиться. И кому это надо?! А ещё говорил, что я должен другими категориями думать. Сам же, как сотник, в атаку решил идти», – с этими мыслями, матерясь про себя, я направился к батарее, а точнее – к роте тачанок с пулемётами Максима. Восемь мобильных станковых пулемётов – это конкретный аргумент. Постараюсь, чтобы он сработал.

Из девяноста девяти человек пулемётной батареи-роты теперь использовались в бою только двадцать четыре: восемь команд, состоящих из восьми ездовых, восьми наводчиков и такого же количества запасных наводчиков или вторых номеров. Практически всех остальных направили в обслуживание захваченных французских пушек. Унтеры, которые были наводчиками, могли и сами вести эффективный огонь, да и вторые номера тоже. Из офицеров оставили молодого поручика.

– Господин капитан, какая нам поставлена задача? – поинтересовался поручик Ермолаев.

– Конкретной не ставили, господин поручик, но мы должны прикрыть отступление наших войск.

– Мы что, будем отступать?! – спросил молодой офицер, повышая голос.

Я порылся в памяти, пытаясь выудить имя и отчество поручика, после чего продолжил:

– Александр Яковлевич, это разведка боем. Павел Карлович предупредил и приказал, что при встрече с сильным сопротивлением противника – отходить. А мы должны сделать так, чтобы этот отход был с наименьшими для нас потерями. Вам всё понятно?

– Так точно.

Щёки поручика покрылись румянцем.

Между тем перед позициями китайцев выстраивалась наша батарея пушек. В этот раз её поставили с большими промежутками между орудиями, да ещё и соорудили спереди и с боков для каждой пушки брустверы из мешков с землей. Хоть какая-то защита на открытой местности. От шрапнели вряд ли спасёт, но от гранаты защитит. Вчера после вечернего совещания рассказал командиру артдивизиона полковнику Шверину, как под Тяньцзинем укрепляли платформы с орудиями. Константин Константинович высокомерием, присущим многим артиллеристам, не страдал, и к утру по его приказу уже было из чего сооружать защитные позиции для каждого орудия.

В бинокль увидел, как полковник, махнув рукой, отдал команду на открытие огня. Раздался первый залп, и над китайскими позициями вспыхнули облачка разрывов. Колонна Ладыженского, не дожидаясь ещё четырёх залпов, по правовому флангу двинулась без дорог между деревьями. Пока пушки продолжали утюжить оборону противника, нерчинцы скрылись в лесу. Пятый залп, и вперёд пошли амурцы.

Атака ранним утром оказалась неожиданной для противника, но они быстро опомнились, и к тому моменту, когда замолчали наши пушки, с китайских позиций открыли ураганный ружейный огонь, а потом к нему присоединились орудия противника. Амурцы, встреченные столь неласково, вынуждены были залечь, не дойдя до первой линии обороны шагов триста.

Что творилось на правом фланге, было непонятно, но вскоре из леса показались забайкальцы, которые отступали, отстреливаясь и вынося с собой раненых и убитых.

– Господин поручик, я беру четыре тачанки и иду на помощь нерчинцам. Вам же следует занять позицию на левом фланге на вон том пригорке, – я показал рукой на небольшую возвышенность. – Ваша задача – прикрыть огнём амурцев.

– Слушаюсь, господин капитан.

Дальше, можно сказать, всё прошло как по нотам. Забайкальцы, прикрытые огнём из четырёх максимов, слаженно отошли к коноводам и откатились назад. Контратаку китайцев на сотни Вертопрахова и Селивёрстова отбили слаженным огнём из всех пулемётов, плюс к этому Ладыженский развернул уже конных нерчинцев в лаву. Китайцы побежали, но плотный огонь их орудий заставил нас отойти. Сбить противника с перевала не удалось. Слишком много его оказалось.

Разведка боем показала, что перевал занят не менее чем пятитысячным китайским корпусом с пятнадцатью или больше орудиями. Пришлось отходить, и подальше. По дороге к селению Саньчжань, находящемуся в восьми верстах от перевала, где Ренненкампф решил остановиться, я неоднократно думал о том, что нам дала эта разведка боем. Кроме потерь, по большому счёту ничего. Ещё десяток казаков и двух артиллеристов придётся закопать в чужой земле. Ещё неизвестно, сколько из двух десятков раненых выживет, а полученные сведения соответствовали тому, что вчера Тур с Лисом докладывали. К вечеру летучий отряд дошёл до места бивака, где стал в ожидании основных сил.

Я устало сидел на чурбаке метрах в пяти от входа в палатку, где Бутягин оперировал раненых. Рядом расположился Севастьяныч, в ногах у него стоял завернутый в полотенце котелок с мясным кулешом, узелок с хлебом и куском вареной конины и фляга с чаем. Как мне сказал мой денщик: «Надо нашего дохтура накормить, а то он совсем с лица спал. Мария Петровна ругать потом будет». Сами мы уже позавтракали-пообедали-поужинали – три в одном в сотне у Лиса, а теперь пришли кормить «дохтура».

Откинулся полог палатки, и наружу вышел санитар с лоханью в руках. Отойдя в сторону шагов на десять, выплеснул содержимое в яму. Мне показалось, что мелькнула рука по локоть.

– Спаси меня Господи от такого! – Хохлов истово перекрестился. – Как же теперь без руки-то?!

«Значит, не показалось, – подумал я и закрыл глаза. – Без руки, действительно, жить будет тяжело, но, наверное, легче, чем в моём времени».

Вспомнился Сашка Куравлёв с позывным Москвич, старший сержант, кавалер ордена Красной Звезды, две медали «За отвагу». Был ранен в руку под Кандагаром из крупнокалиберного пулемёта. Эвакуировали с поля боя, отвезли на Большую землю, и потом тишина, хотя на адрес его родителей писали. Встретил его случайно в московском метро в начале девяностых. Если бы не его голубые глаза, пустой левый рукав и награды на застиранной «афганке», ни за что бы не узнал. До поезда оставалось всего два часа, но поговорить успели.

История как история. Родители инженеры, институт закрыли, остались без средств. Подрабатывают где и кем только можно. В основном за гроши. Его пенсия курам на смех. Если первый протез ещё смог получить, то теперь очередь на несколько лет вперёд. «Мы вас туда не посылали», – любимый ответ бюрократов из соцслужбы на все вопросы. Работы и здоровым нет, не то что безрукому. Вот и пришлось идти побираться в метро. Половину отдает цыганам, которые крышуют этот бизнес. Так кормит себя и родителей. Выжить удаётся. А стыд?! Накатил чекушку, ещё перед сном, и можно спать. Правда, количество чекушек в день растёт с каждым годом.

Попытался оставить ему все деньги, что были с собой, но получил ответ: «Не надо, Ермак, а то в запой скачусь. А ты, смотрю, всё воюешь! Если ранят так, как меня, лучше застрелись. Никому мы, на хрен, инвалиды не нужны. Если бы не родители, давно бы колёс наглотался и на тот свет с песней и танцами ушёл бы».

От тяжких мыслей отвлёк откинутый полог палатки и вышедший Бутягин. Появившийся следом санитар помог Павлу Васильевичу снять халат, потом слил на руки из кувшина. Отмыв руки и вытирая их полотенцем, наш «дохтур» направился в мою сторону.

– Какими судьбами, Тимофей Васильевич? Не ожидал вас здесь увидеть. Надеюсь, всё хорошо? – спросил Бутягин, перекинув полотенце через плечо и протягивая мне для пожатия руку.

– Да вот мой денщик, Михаил Севастьянович, сказал, что вы с лица спали, а Мария Петровна ругаться потом будет. Прибыли накормить вас, Павел Васильевич, – широко улыбнулся я, встав с чурбака и крепко пожав ладонь доктора.

– Право, не стоило. Фельдшер сказал, что скоро будет ужин. Мне неудобно.

– Неудобно спать на потолке, одеяло падает. А казаки из четвертой сотни приготовили неплохой кулеш. Я поел с большим удовольствием. Надеюсь, не успел остыть. Давайте пройдем в тенёк, – показал я на навес из парусины, где было организовано место для приёма пищи для служащих лазарета.

Несмотря на возражения Бутягина, через минуту он сидел перед накрытым столом.

– Вам сегодня больше не оперировать, Павел Васильевич?

– Слава богу, всё! Восемь операций, три ампутации. А я же по хирургии теоретик, только трупы оперировал. А теперь людей по живому режу, конечности отнимаю. Ужас! – доктор передёрнул плечами.

– Тогда рекомендую замечательное лекарство под названием «антистресс», – произнёс я, протягивая Бутягину карманную флягу грамм на двести, где плескался разбавленный один к одному с ключевой водой спирт. Севастьяныч по моему указанию приготовил для похода две двухлитровые фляги. На всякий случай, как антисептик и средство для поправки нервов.

Будущее светило медицины Российской империи открутил крышку, понюхал:

– Однако! Антистресс, говорите! – Махнув рукой, сделал несколько больших глотков, глубоко выдохнул, но всё равно закашлялся.

Я с улыбкой смотрел на доктора, который пытался отдышаться. А что вы думаете, пятьдесят – пятьдесят пять градусов, это вам не хлебное вино, а тем более какая-нибудь французская кислятина.

– Это что-то с чем-то! – переведя дух, произнёс Бутягин, а Севастьяныч завистливо дрогнул кадыком, сглатывая слюну.

– Закусывайте, Павел Васильевич, – я подвинул к врачу котелок с кулешом, из которого торчала ложка.

Бутягин не стал себя долго упрашивать и навалился на пищу. Через несколько минут, покончив с кулешом, мясом и выпив кружку чая, доктор отвалился от стола. При этом глаза его были осоловелыми.

– Что-то меня с вашего антистресса, Тимофей Васильевич, в сон потянуло, – с трудом произнёс доктор.

– Это замечательно! Вам надо отдохнуть.

Подозвал санитара, который вместе с Севастьянычем отвел Бутягина к его спальному месту. Сам в это время ушёл в четвёртую сотню. Ренненкампф дал команду отдыхать. Будем отдыхать. Сейчас фляжку пополню, и отдохнём с Лисом. Ему после утренних слов генерала тоже стресс надо снять.

Следующие два дня ушли на приведение отряда в порядок. Место для бивака было выбрано удачно. Вода в протекающей речке оказалась чистой. На огородах и полях селения осталось много всего, что пополнило рацион как бойцов, так и лошадок. Казаки несли дозорную службу, в перерывах между которой отъедались и отсыпались. Артиллеристы и пулемётчики совершенствовались в боевом применении своего оружия, отводя тренировкам по шесть-восемь часов в сутки.

К обеду первого августа в Саньчжань подтянулись основные силы отряда в виде Сретенского резервного полка, первой батареи Забайкальского артдивизиона и шестой сотни амурцев. Наши силы с противником сравнялись, и можно было думать о прорыве обороны на перевале. Второго августа была проведена рекогносцировка с участием командиров всех прибывших частей и уточнены боевые задачи, а в ночь на третье августа войска выдвинулись против Хинганской позиции на расстояние две с половиной версты.

Как только рассвело, по сигналу трубачей первыми в бой пошли два пехотных батальона и сотня нерчинцев, назначенные в обходную колонну по перелеску левого фланга обороны противника, где забайкальцы во время разведки боем откатились назад, попав под перекрёстный огонь.

Едва первые ряды стрелков вошли в лес, все шестнадцать орудий дивизиона и три французские скорострелки открыли огонь по правому флангу противника. Во время разведки установили, что там, несмотря на скальный выступ, закрывающий оборону китайцев с этой стороны, есть узкая, шагов на двести, полоса, по которой может пройти конница. Надо только пробить брешь в обороне, чем сейчас и занимались артиллеристы не жалея снарядов. По фронту, не дожидаясь окончания артподготовки, в наступление пошёл третий батальон стрелков, а слева от них в колонну по десять застыли пять сотен казаков с пиками, наконечники которых смотрели в ярко-синее небо.

Снимаю перед Ренненкампфом шляпу, точнее фуражку. Всё-таки не напрасной была та разведка боем. Удалось выяснить, где может пройти конница, а самое главное – как ловко генерал применил сегодня информацию о том, что китайцы, как и немцы в моём времени, начинают воевать только после завтрака. Я за ужином офицеров штаба позавчера в шутливой форме пересказал то, что слышал от участников осады в Тяньцзине. По их словам, китайские войска и ихэтуани начинали боевые действия чётко после завтрака, потом прерывались на обед, а заканчивали бой перед ужином. Ночью они практически не воевали, так как «ночь – это время духов».

Я оторвался от бинокля и скосил глаза на генерала, стоявшего метрах в пяти от меня и не отрывавшего глаз от поля боя.

Павел Карлович настоял на ночном переходе к месту атаки на перевал и начале боевых действий на рассвете. И, кажется, всё удается. Прозевали нас китайцы.

Пока я на пару секунд отвлёкся от поля боя, по сигналу в атаку пошла казачья колонна. Набирая скорость и растягивая строй, казаки опускали пики, готовясь столкнуться с противником. Однако тот сопротивления практически не оказывал. С китайской стороны раздавалась только редкая ружейная стрельба, а орудия до сих пор молчали. А между тем казаки почти достигли первой линии обороны. Стрелки батальона, атакующие с фронта, с винтовками наперевес и примкнутыми штыками бежали вперёд, стараясь не отстать от станичников.

Артиллеристы полковника Шверина перенесли огонь орудий на вторую и третью линии обороны противника. В это время из леса на нашем правом фланге послышался многоголосый рёв и слитные залпы из мосинок.

В бинокль стало видно, как из первой линии обороны началось массовое бегство китайских солдат. Многие были полураздетые и без оружия. Не прошло и часа, как всё было кончено. Противник оставил перевал. Мы выходили на оперативный простор, а Ренненкампф получал поздравления от офицеров штаба. И надо сказать, заслуженные.

На вечернем совещании, когда были собраны трофеи, получена информация о наших потерях и противника, стало ясно, что взятие перевала Малого Хингана войдёт в учебники по тактике ведения боевых действий.

По докладу подполковника Ладыженского получалось, что против нашего отряда стоял пятитысячный отряд пехоты, практически весь вооружённый винтовками Маузера, пятьсот всадников, снаряженных и обученных по европейским стандартам немецкими офицерами-инструкторами, шесть французских семидесятипятимиллиметровых орудий, двенадцать старинных медных пушек. Ещё около трех тысяч ихэтуаней-боксёров, вооружённых в основном холодным оружием. Три линии окопов в полный рост, ряды из рогаток, защищённые ложементы для орудий.

Если сравнивать, то, учитывая обученность наших войск, силы почти равные. Но… Потери… В ходе часового боя, не считая ещё часа преследования бегущих китайцев, мы в общей сложности потеряли двенадцать убитыми и пятьдесят ранеными нижних чинов и только семь ранеными офицеров. И то трое из них останутся в строю. Потери китайцев были ужасными. Более двух с половиной тысяч убитых. И это не как в историческом анекдоте про Суворова, когда после очередной победы на вопрос штабного писаря «Ваше высокопревосходительство, сколько турок указывать убитыми?» Александр Васильевич ответил: «Чего их, басурман, жалеть, пиши больше!»

Здесь же «более» сказано Гавриилом Михайловичем было только из-за того, что подсчёт потерь противника ещё продолжался. Только недавно стало известно, что во время бегства с перевала были зарублены командующий китайскими войсками генерал Чжан, его начальник штаба Джуй и другие офицеры штаба. В третьей линии обороны нашли павшего в бою племянника цицикарского цзяньцзюня – айгуньского амбань-фына Фэн Сяна. Его нашли с саблей в руке и пробитой пикой грудью.

Захваченные трофеи заставляли довольно лыбиться не только казаков. Влюбившийся с первого взгляда во французские пушки Шверин заявил Ренненкампфу, что из девяти захваченных орудий организует образцовую батарею для летучего отряда, благо снарядов к ним захватили много. Для уничтожения противника на открытой местности эти орудия со щитами для защиты прислуги, маневренностью и бешеной скорострельностью были просто идеальными. А для взятия городов в отряде необходима еще батарея наших четырехфунтовок.

Кроме Константина Константиновича, были довольны многие офицеры. В кулуарных беседах уже делили награды за захваченные орудия, знамёна и прочее, прочее. Один захваченный обоз с провиантом, боеприпасами, оружием составлял больше ста повозок. На поле боя подобрали почти полторы тысячи винтовок Маузера. Кучу всякого холодняка. Его просто никто не считал. Остро встал вопрос, что делать с этим добром. Надо же преследовать противника, так как путь на Мерген[7] был открыт.

– Господа офицеры, благодарю вас всех за грамотные и умелые действия в сегодняшнем бою. Все будут отмечены в рапорте. Враг деморализован и отступает в глубь Маньчжурии. Следующая наша цель – Мерген. Поэтому сегодня отдыхаем, а завтра конные сотни и одна батарея дивизиона выступают в преследование противника.

Этими словами Ренненкампф закончил совещание, напоследок попросив остаться полковника Губастова – командира Сретенского резервного полка.

С утра летучий отряд после плотного завтрака двинулся на Мерген. Китайцы после разгрома на перевале и гибели командования практически не оказывали сопротивления, вследствие чего конная часть отряда Ренненкампфа занимала одно селение за другим, вися на плечах противника.

Пятого августа был занят Мерген, брошенный жителями. Противник силами до четырёхсот солдат и сотни конных попытался оборонять город, укрываясь за стенами домов, но огонь гранатами батареи четырехфунтовок и атака спешенных казаков под прикрытием пулемётов быстро поставили крест на этой попытке. А когда противник побежал и вышел на ровное место, казачья лава довершила разгром.

Летучий отряд захватил три современных орудия Круппа, восемь медных пушек и более тысячи винтовок Маузера, склады другого оружия. Был обнаружен арсенал пороха, который был уничтожен.

– Что скажете, Тимофей Васильевич? – спросил меня Ренненкампф, закончив диктовать доклад о захвате Мергена на телеграфный пункт в Айгуне, а оттуда уже курьером направят в Благовещенск. На всём пути нашего отряда генерал пристально следил за тем, чтобы линию телеграфа восстанавливали всеми силами. Связь нужна была, как воздух.

– Блестяще, ваше превосходительство, и это не лесть. Только вот…

– Что же вы замолчали?

– Не представляю, что делать с трофеями. Так до Цицикара у нас от Сретенского полка никого не останется. Рассосётся на гарнизоны и команды по доставке захваченного.

Павел Карлович довольно рассмеялся.

– Как-нибудь решим эту проблему, Тимофей Васильевич, – генерал с чувством разгладил усы. – Сколько до Цицикара осталось?

– Чуть больше двухсот вёрст. Судя по картам, двести двадцать три, ваше превосходительство.

– Дождемся приказа из Благовещенска или Хабаровска и двинемся туда, а то генерал Орлов со своим Хайларским отрядом нас опередит, чего мне не хотелось бы, – произнеся эти слова, Ренненкампф зажмурился, как довольный кот после миски сметаны.

Глава 9. Путь на Цицикар

В Мергенской почтово-телеграфной конторе, где генерал передавал доклад, царил хаос. На полу валялась масса депеш и телеграфной ленты, из аппаратов остался только один, видимо, его не успели увезти или спрятать куда-то. Из подобранных здесь депеш многие оказались копиями донесений начальника Айгуньского отряда генерала Чжана, и одно из них, адресованное на имя дзяньдзюня, или по-нашему генерал-губернатора, Шоу Шаня, гласило: «Почтеннейший дзяньдзюнь, мы просили у вас в подкрепление две пии, вы прислали нам только одну. Я занял очень сильную позицию на Хингане и жду атаки русских. Сегодня в том месте, где по расчету должна стать их артиллерия, зарыты четыре фугаса в присутствии офицеров всего отряда, и если русская артиллерия действительно станет на этом месте, то успех, полагаю, будет блестящий».

Когда я зачитал эту депешу Ренненкампфу, тот чертыхнулся по поводу фугасов и попросил меня объяснить, что такое «пия». Я объяснил, что в подразделениях китайской армии, сформированных по европейскому образцу, это что-то типа нашей пехотной бригады, состоящей из пяти батальонов. Но судя по всему, на перевале нам противостоял китайский корпус, в составе которого восемь батальонов пехоты по пятьсот-шестьсот человек, два эскадрона конницы по двести пятьдесят всадников и двадцать орудий.

Порывшись среди других депеш, валявшихся на полу, нашёл ещё одну, отправленную Чжаном после Айгуньского сражения. В ней генерал сообщал, что русские далеко превосходили в своём числе айгуньский гарнизон, который, не имея здесь хорошей позиции, вынужден был отступить к Хингану, оставив в Айгуне только одну пию, которая, задержав русских, дала возможность жителям благополучно выбраться из города.

Чтобы понять, как я прочитал китайские депеши, объясню. Все телеграфные линии в Маньчжурии были проведены датским обществом, которое не нашло, конечно, возможным передавать на аппарате сорок тысяч китайских иероглифов, поэтому все телеграммы, поступающие в контору, переводятся на английский язык и в этом виде принимаются аппаратом. При получении их на следующей станции телеграммы вновь переводятся на китайский, и в этом виде уже рассылаются адресатам. В нашем случае переводилось на русский.

Подполковник Ладыженский, в отличие от меня, знал об этой проблеме, поэтому нашёл для похода аж целых пять телеграфистов-вольноопределяющихся, знающих английский язык и работавших на таких аппаратах. Где нашёл при их дефиците?! Не знаю, но они теперь обеспечивали телеграфную связь от Мергена до Айгуня. Что будет дальше, не знаю, так как весь запас телеграфистов уже израсходован на этом пути. Чую, придётся переходить на летучую конную почту «аллюр три креста». Только где казаков и лошадей набрать на эти «почтовые станции».

Отпросившись у Ренненкампфа – тот с начальником штаба увлечённо копался в депешах, – вышел посмотреть город, который стоит на берегу реки Нонни при впадении в нее другой небольшой речки, название которой пока осталось неизвестным. На начало этого года, по словам Ладыженского, в Мергене проживало больше пяти тысяч жителей.

По окраинам своим городок напоминал большую маньчжурскую деревню с неправильно расположенными переулками, в середине же пересекался от начала до конца одной большой торговой улицей с изрядным количеством каменных магазинов и складов. Все это было брошено и разграблено. Разграблено ещё до нас китайскими войсками.

Как объяснили оставшиеся в городе жители, которых осталось не более пары десятков, и в основном старики, в Мергене сначала порезвились недели три назад солдаты пехотной пии, шедшей из Цицикара к Айгуню, а доконали город окончательно толпы беглецов из-под Хингана.

Везде по дворам и на улицах валялись разорванные цибики с великолепным цветочным чаем, всевозможная домашняя утварь, обломки мебели, обувь, одежда, куски материи и холста. Вся эта картина оставляла на душе какое-то неопределенное, но тяжелое чувство хаоса, а на безлюдных, как бы вымерших улицах и во дворах делалось даже жутко. Поймал себя на мысли, что тревожно реагирую на малейший шорох ветра, кладя руку на кобуру с револьвером.

После захвата города, во избежание пьянства среди нижних чинов, в него решили никого не пускать, так как всюду было изобилие самого низкопробного ханшина из риса, имеющего отвратительный запах, который можно было почуять издалека. Достаточно недолго постоять около открытой бочки с этим пойлом, чтобы уже почувствовать признаки опьянения. Кроме своего сильно одурманивающего свойства, этот ханшин имеет еще ту особенность, что употребивший его накануне становится пьян и на другой день, если выпьет утром хотя бы глоток холодной воды. Понятно, что при таких свойствах этого милого напитка распространение его в отряде было крайне нежелательно и, хотя в этом отношении были приняты самые строгие меры, к вечеру на биваке, который расположили за городом у реки, точно окажутся пьяные казаки. Эти своего не упустят.

Генерал назначил рядом с городом дневку, которой отряд воспользовался, чтобы организованно запастись мукой, овсом, чаем, сахаром, табаком и всем, что можно было ещё взять в разграбленном городе. Всё собранное, не считая неофициального дувана, было роздано нижним чинам поровну, а мукою нагружен обоз. Мука выдавалась казакам и солдатам по манерке в день на каждого.

Не знаю, как артиллеристы и пулемётная команда, а казаки из неё пекли лепешки на свином сале, и первое время лепешки эти все ели с большим удовольствием. Захваченные на Хинганском перевале бычки и бараны уже подошли к концу, и в ход пошли запасы солёного свиного сала, запасённого ещё моим другом – купцом Таралой.

Седьмого августа рано утром пришла телеграмма от генерал-губернатора Гродекова, в которой Николай Иванович уведомлял генерала Ренненкампфа, что государь император с особым вниманием следит за действиями его отряда. Содержание телеграммы моментально облетело всех. На всех уровнях опять начались разговоры о наградах.

К обеду к городу подошли первые подразделения Сретенского полка, а за ними двигались основные силы отряда и огромный обоз. На совещании было решено, что в Мергене будет оставлен гарнизон из полусотни казаков и сотни человек пехоты. Комендантом назначили младшего офицера Нерчинского полка хорунжего Михалева. На плечи Виктора Кирилловича взвалили охрану всех трофеев, взятых на перевале и в Мергене. Одних только медных пушек больше двадцати набралось. Винтовок, патронов к ним, холодняка. Хватило бы на вооружение пары наших стрелковых батальонов. Не бросать же всё это.

На заре восьмого летучий отряд Ренненкампфа рванул дальше. Шли как на прогулке. Все встреченные по пути селения были пустыми и разграбленными. Делая в сутки по тридцать-сорок верст, десятого с утра подошли к небольшому городку Борло-джан, расположенному на реке Немере.

Павел Карлович для рекогносцировки отправил сотню Селивёрстова с приказанием в бой без основных сил не вступать. Но Ромка, как всегда, отличился.

– Докладывайте, господин хорунжий, что там случилось?! – скомандовал-спросил Ренненкампф, не скрывая своего раздражения.

– Ваше превосходительство, пройдя насквозь всё селение и никого не встретив, отдал приказ сотне двигаться дальше для поиска переправы через реку. На берегу увидели огромную отару овец и около пяти сотен китайских всадников. Скомандовал атаку, но китайцы боя не приняли, ушли на тот берег. Преследовать их не стали, только постреляли вслед, около тридцати огнём из пулемётов успели ссадить с коней. Отару первая полусотня сейчас гонит к городу. Вторая полусотня охраняет переправу, – закончив доклад, Ромка продолжал тянуться во фрунт.

– Пять сотен всадников, и они побежали?! – недоверчиво спросил Ренненкампф.

– Так точно, ваше превосходительство. Спросите у любого казака сотни, – чуть покраснев, ответил Лис.

– И не побоялись атаковать, господин хорунжий? Их же было в пять раз больше! – несколько нарушая субординацию, спросил наш главный артиллерист полковник Шверин.

Константин Константинович выполнил своё обещание и сопровождал конную часть отряда с батареей семидесятипятимиллиметровых французских пушек. Благо снарядов к ним было вагон и маленькая тележка.

– Господин полковник, у меня с собой было шесть мадсенов. Я их по три поставил на флангах лавы. Да почти у всех казаков есть пики. Опрокинули бы в реку китайцев, если бы те попробовали сопротивляться, а там бы большую их часть огнём из мадсенов положили бы. Но те отступили, – Ромка покраснел ещё больше, ожидая разноса от начальства.

Тот последовал, но в мягкой форме.

– Господин хорунжий, за то, что вступили в бой, нарушив мой приказ, надо было бы вас наказать, но с учётом захваченной отары овец за это действие поощрять вас и сотню не буду, – генерал усмехнулся, видя, как Селивёрстов с облегчением выдохнул, после чего спросил: – В отаре-то сколько овец? А то понятие «огромная» имеет много значений.

– Примерно тысяча голов, ваше превосходительство. Точно ещё не сосчитали. Много овец разбежалось вдоль реки, когда стрельба началась. Их сейчас собирают, – воодушевлённо ответил Ромка.

– Тысяча голов?! – недоверчиво и удивлённо спросил Ренненкампф.

– Около этого, чуть больше, чуть меньше, – ещё раз подтвердил Селивёрстов.

– Как говорили запорожцы, о, це дило! Да теперь весь наш отряд мясом до самого Цицикара обеспечен! Беру свои слова обратно. Благодарю за службу, господин хорунжий!

– Служу престолу и Отечеству! – радостно рявкнул Ромка.

В это время в начале улицы показался казак, намётом летевший в сторону группы офицеров. Остановив коня метрах в пяти, всадник, которым оказался Тур, подбежал и, приняв стойку смирно, произнёс:

– Ваше превосходительство, на том берегу группа китайских офицеров с белым флагом. Хотят встретиться с вами.

– Спасибо за информацию, урядник. Можете идти.

Дождавшись, когда Верхотуров отойдёт, генерал повернулся к офицерам:

– Что же, господа офицеры, отправимся на берег, узнаем, что нам хотят сообщить китайские военачальники.

– Ваше превосходительство, разрешите? – я вопросом остановил начавшееся движение офицеров.

– Что ещё, господин капитан? – голос Ренненкампфа был недовольным.

– Ваше превосходительство, у маньчжур и китайцев очень развито чинопочитание. Вышестоящий для него начальник – это небожитель. Если вы выйдете на переговоры на берег, то китайский офицер, который хочет вести переговоры, воспримет вас как равного. Если же вы заставите его приехать к себе, примете не сразу, а выслушивать его речь будете как сам Будда, то и вы для него станете небожителем, – быстро произнёс я.

– И что предлагаете, Тимофей Васильевич? – в глазах генерала зажегся огонёк любопытства.

– Сейчас хорунжий Селивёрстов вместе с переводчиком Ван Дамом съездят на берег, узнают, кто требует переговоров, их звания, потом вернутся для доклада. А за это время казаки наведут порядок в наиболее сохранившемся и представительном доме городка. Где вы и примете парламентёров, если они окажутся достойными вашего внимания. Ниже полковника принимать не будем, не к лицу это русскому генералу! Да и китайского полковника надо будет встретить так, будто бы он пыль на ваших сапогах.

Ренненкампф расхохотался. Вслед за ним начали улыбаться и посмеиваться офицеры.

– Ну вы сказали, Тимофей Васильевич, – генерал, достав платок, вытер выступившие слёзы. – Полковник – пыль на сапогах. Хотя вам, наверное, лучше известно, как вести себя с китайскими офицерами. Приходилось беседовать?

– В официальной обстановке только с китайскими чиновниками. Но хрен редьки не слаще, – ответил я, чем опять вызвал смех окружающих.

– Хорошо, поступим как вы советуете, господин капитан. – Генерал в мгновение ока стал серьёзным. – Хорунжий Селивёрстов, берёте переводчика и отправляетесь общаться с парламентёрами. Вам же, Тимофей Васильевич, поручаю организовать их встречу. Интересно, что они хотят нам сообщить. А я уж как-нибудь постараюсь изобразить Будду.

Последние слова Павла Карловича вновь вызвали смех офицеров.

Инициатива имеет инициатора, сколько раз на этом обжигался, что в том, что в этом времени, но опять вылез вперёд. Попросив у Вертопрахова полусотню казаков, отправился осматривать с ними уцелевшие дома. Хватило и получаса, чтобы в доме бывшего правителя этого городка подготовили зал-комнату для встречи парламентёров и помещение для обеда.

Вернувшиеся Ромка с Гуем сообщили, что на том берегу действительно находится целый полковник Чун Сей Ло, являющийся начальником отряда фуражиров гарнизона Цицикара. По указанию генерал-губернатора провинции Хейлунцзян он должен был доставить тридцатитысячному гарнизону столицы провинции отару овец и другое продовольствие. Встреча с казаками для него была полной неожиданностью, так как в Цицикаре ещё ничего не знают о Хинганском поражении и все находятся в полной уверенности, что русские не пройдут через перевал.

Ренненкампф отдал команду, чтобы китайских офицеров переправили через реку на переговоры. Когда китайских переговорщиков доставили к зданию, Павел Карлович не вышел им навстречу, а остался ждать в зале, где и встретил парламентёров с самым невозмутимом видом, сидя на массивном стуле-кресле.

Я оказался прав, благодаря такому приему китайский полковник и его офицеры, подобострастно войдя в зал, низко поклонились, после чего почтительно замерли у входа.

Дождавшись разрешающего взмаха руки Ренненкампфа, вперёд вышел старший из переговорщиков и медленно, с расстановкой проговорил:

– Я, Чун Сей Ло, полковник китайской службы, и прислан к русскому начальнику по приказанию цицикарского дзяньдзюня.

Павел Карлович, пока переводчик переводил ему эту фразу, важно топорща усы, сидел в кресле, устремив глаза куда-то мимо, будто не замечая китайскую делегацию. Не знаю, как себе генерал представлял Будду, но его внешний вид больше походил на барина-самодура из какого-то старого советского, ещё чёрно-белого, фильма, который я смотрел в детстве. Глядя на Ренненкампфа, я едва смог удержать на лице серьёзное выражение. Скосив глаза на остальных офицеров штаба, присутствовавших на этой церемонии, увидел, что и они едва сдерживаются от смеха. Очень непривычно выглядел в этом амплуа наш командир отряда.

Когда Ван Дам Гуй закончил перевод и отступил в сторону, генерал встал с кресла и произнёс:

– Я командующий всеми русскими войсками, которые идут на Цицикар, генерал-майор Ренненкампф. Что же хочет передать мне почтеннейший дзяньдзюнь?

Произнеся эти слова, генерал сел. Выслушав перевод, полковник, вновь склонив голову, ответил:

– Дзяндзюнь Шоу Шань прислал меня передать вам свой поклон и спросить о здоровье. Он также хочет известить вас, что война окончена, и просит не идти к Цицикару. В доказательство своей дружбы и расположения просит принять в подарок тысячу баранов и овец.

Наш Ван Дам Гуй просто наслаждался, переводя цветистые выражения главы китайских парламентёров.

– Передайте дзяньдзюню, что я сердечно благодарю его за любезность. Но, выбрав местом стоянки русских войск Цицикар, я не могу остановиться на половине дороги. Этого не поймёт мой император. Если дзяньдзюнь Шоу действительно расположен ко мне и если война действительно окончена, то пусть он распустит войска и сам выедет ко мне навстречу.

Переводя эти слова Чун Сей Ло, переводчик выглядел несколько смущённым.

– Я не могу сказать этого дзяньдзюню, – услышал я обречённый шёпот полковника, так как стоял ближе всех к китайским парламентёрам.

Ренненкампф между тем продолжал с каменным выражением лица:

– Передайте также, что если дзяньдзюнь не встретит меня перед Цицикаром и если с вашей стороны раздастся хоть один выстрел, то город будет разрушен так же, как и Айгунь! И это мое последнее слово!

Закончив энергичную речь, генерал прихлопнул правой ладонью по подлокотнику кресла. Наш Гуй чуть тише, чем раньше, продолжил перевод, выслушивая который полковник серел лицом буквально на глазах. Когда переводчик закончил, Чун Сей Ло что-то тихо произнёс, а потом, выхватив из-за пояса короткий кинжал, попытался перерезать себе горло. Стоящий за ним китайский офицер со знаками различия командира эскадрона успел перехватить предплечье полковника, а дальше вмешался я, перехватив на скручивание кисть и подобрав выпавший кинжал. Кстати, неплохой и украшенный золотом короткий клинок.

В действие вступила ещё пара китайских офицеров, которым наконец-то удалось скрутить своего начальника. Офицеры штаба и генерал смотрели на эту эпопею, находясь в состоянии легкого охренения. Первым в себя пришёл Ренненкампф.

– Тимофей Васильевич, и что это было? – с каким-то любопытством произнёс генерал в наступившей тишине.

– Ваше превосходительство, господину полковнику проще зарезать себя, чем довести до генерал-губернатора Шоу ваши слова, – ответил я.

– Но вы же сами сказали, господин капитан, чтобы я разговаривал с ними, как небожитель. Вот я и поставил условия по максимуму. Что не так?!

Тут я заметил, что один из китайских офицеров внимательно прислушивается к нашему разговору.

– Ваше превосходительство, лучше продолжить этот разговор при отсутствии парламентёров.

– Дожил… – Ренненкампф пару раз глубоко вдохнул-выдохнул, успокаиваясь, и продолжил: – Разбирайтесь с этой дипломатией дальше сами, господин капитан Генерального штаба. Заварили кашу, теперь и расхлёбывайте.

С этими словами генерал резко поднялся из кресла и решительным шагом вышел из зала.

– Что будем делать? – тихо спросил подошедший ко мне подполковник Ладыженский, показывая на парламентёров.

– То же, что и планировали. Сейчас успокоим полковника и отведём маньчжур на обед, – тихо ответил я и, ухватив за хвост мелькнувшую мысль, спросил: – Кстати, когда ожидается подход сретинцев и артдивизиона?

– По плану завтра после обеда, а что?

– Есть одна мысль, Гавриил Михайлович, но надо её обсудить с Павлом Карловичем. Но это всё после обеда.

– Что-то я уже начинаю бояться ваших задумок, Тимофей Васильевич, – ухмыльнулся начальник штаба.

Обед прошёл, можно сказать, в спокойной и дружественной обстановке. Ренненкампф, чтобы не смущать парламентёров, за столом не присутствовал. После нескольких рюмок грамм по пятьдесят моего «антистресса» выяснилось, что более-менее успокоившийся полковник Чун Сей Ло закончил в своё время университет в Токио и прекрасно говорит по-английски, а тот любопытный офицер из его штаба – по-русски. Потом ещё добавили по коньяку под седло барашка и в конце застолья пришли к выводу, что господа парламентёры должны будут посетить этот берег завтра, чтобы увидеть основные силы русской армии, идущей на Цицикар, и только после этого направить информацию дзяньдзюню.

Обед закончился тем, что «китайскую делегацию» пришлось везти на тот берег на паре повозок, так как сами они не могли передвигаться ни на ногах, ни в седле. До стрельбы на переправе дело не дошло, так как среди китайцев нашлось пару человек, которых до стола не допустили. Они и сообщили своим, что везут тела, но живые тела переговорщиков.

На следующее утро, так как после обеда я тоже был не в лучшей физической форме, доложил Ренненкампфу свою задумку. Тот покрутил усы, потом не выдержал, опять расхохотался, но мой план принял.

После полудня около четырёх часов штаб генерала Ренненкампфа и сильно помятые после вчерашнего китайские парламентёры на центральной улице Борло-джан под звуки оркестра Сретенского полка встречали подошедшие подразделения стрелков, артдивизиона и уже имеющихся казаков. Те, как и было указано, шли по улице – стрелки в колонну по три и поротно, артиллерия поорудийно, а три сотни казаков повзводно.

Стройно проходили ряды сретенцев. Стрелки, несмотря на пыль, покрывшую их лица, смотрели весело и молодцевато, понимая, что их генерал хочет хвастануть врагу своими молодцами. А Ренненкампф приветствовал каждое небольшое подразделение, выслушивая в ответ дружный рёв.

Эта слаженная поступь стрелков, непривычная для китайской армии, ровные ряды войск, тяжелое громыхание орудий, громкое «Здрав желам, вашпревсхдитство!», блеск оружия и снаряжения, а также полное однообразие формы самым ошеломляющим образом подействовали на парламентёров. Добили китаёз казаки, прошедшие мимо, затянув «Казачью». Оркестр смолк, но дружная песня из трёх сотен глоток с посвитом и гиканьем в нужных местах заполнила улицу:

Под зарю вечернюю солнце к речке клонит,

Всё, что было – не было, знали наперёд.

Только пуля казака во степи догонит,

Только пуля казака с коня собьёт.

– Вы видите, полковник, мои силы, и подумайте теперь, может ли Цицикар рассчитывать на успех сопротивления? – произнёс Ренненкампф по-английски, пальцем указывая на пыльное облако, покрывшее колонну, которая длинной черной змеей вилась по долине. Конец её скрывался за холмом. Кто там шёл, из-за пыли видно не было.

Чун Сей Ло вновь посерел лицом. Увидев это, генерал произнёс:

– Полковник, давайте пройдем в зал. Там накрыты столы. По русскому обычаю вам надо поправить здоровье, а потом ещё раз обговорим, что вы передадите от моего имени генерал-губернатору Шоу.

Китайская делегация обреченно прошла в дом, а Ренненкампф, подмигнув мне и Ладыженскому, отправился за ними. По моей задумке, пока генерал с офицерами штаба будет сидеть за столом с парламентёрами достаточно продолжительное время, часть нашего отряда, которая не будет выходить на берег реки, продолжит курсировать по кругу мимо дома, где будут проходить переговоры. Оркестр будет наяривать марши, войска будут идти, отвечая уже на приветствия начальника штаба. Надо будет создать у переговорщиков, которые, обедая, будут продолжать слышать все эти звуки, мнение, что в нашем отряде минимум пара полков стрелков, столько же казаков, да ещё четыре-пять десятков пушек. Отпускать «китайскую делегацию» решили в темноте, когда множество костров позволит скрыть реальное количество наших войск.

Когда наступила темнота, китайцев переправили за реку. Ренненкампф, расставаясь с Чун Сей Ло, напомнил ему еще раз свои условия капитуляции Цицикара, а также посоветовал немедленно выступить к Цицикару, ибо сам рассчитывает выйти на следующий день и обещает вступить в бой непременно, если где-нибудь нагонит его кавалерию. Кроме этого, генерал просил передать жителям деревень, расположенных по дороге к Цицикару, чтобы они оставались на своих местах, обещая всем полную безопасность.

– Как думаете, господа, удалось? – тихо спросил Павел Карлович, когда китайцы достигли противоположного берега.

– Думаю, да, ваше превосходительство. Я внимательно наблюдал за китайцами, когда мы их сопровождали к переправе. Их явно ошеломило то количество костров, которое они увидели вокруг городка. Да ещё, считай, все наши наличные силы расположили на берегу. Когда они проходили мимо артдивизиона, где собрали двадцать пять орудий, лица у них стали совсем грустными, – произнёс Ладыженский.

– Да, Тимофей Васильевич у нас большой затейник, – шутливо произнёс генерал, чем вызвал тихий смех у офицеров, сопровождавших Ренненкампфа.

– Лишь бы на пользу пошло, ваше превосходительство, – смущённо ответил я.

– Будем надеяться, что на пользу. Господа офицеры, проследуем в зал на совещание, – уже серьёзно произнёс генерал и направился к коноводам.

До Цицикара оставалось всего только сто сорок верст, которые в случае необходимости отряд мог перемахнуть суток за трое. Но чтобы Чун Сей Ло точно успел бы доложить о том, что видел, дзяньдзюню Шоу и распустить слухи в цицикарском гарнизоне о возможности мирной капитуляции, на совещании решили, что отряд на Немере ещё один день отдохнёт и выступит из Бордо-джана только тринадцатого числа.

Следующий день отряд не только отдыхал, но и готовил переправу через реку. Для этого китайцы использовали две большие баржи-шаланды с платформами для перевозки повозок и тяжестей. Обе эти лодки были в крайне плохом состоянии, поэтому их вытащили на берег, где починили, законопатили и просмолили. Вечером в качестве испытания на них переправили на тот берег казачий обоз. Сотни перешли реку вброд, кое-где по течению реки пускаясь вплавь.

К вечеру летучей почтой в отряд была доставлена копия телеграммы от генерала Грибского от десятого августа. Военный губернатор выносил благодарность отряду за отличные действия и озвучил решение о выдаче знаков отличия ордена Святого Георгия нижним чинам по пять на каждую сотню, по четыре на батарею и по два на роту. Данная новость очень сильно подняла настроение среди казаков и солдатиков. Там начался предварительный делёж наград. До мордобоя вроде бы дело не дошло.

С утра состоялась переправа батареи французских пушек, и после обеда летучий отряд двинулся дальше. Запланированный на сегодня переход до деревни Лахо-джан составлял тридцать пять верст при полном отсутствии воды. К счастью, день был нежаркий, а чистая река Немера позволила запастись водой на двое-трое суток. После Лахо-джана следующим пунктом на маршруте движения была деревня Анга-тун, стоящая на берегу небольшой речки. Общее расстояние, которое должны были пройти за двое суток, составляло шестьдесят вёрст.

Переходы до Цицикара решили делать небольшими, чтобы стрелки и артдивизион с обозами были бы на расстоянии суточного перехода. Кто его знает, как отреагирует генерал-губернатор Шоу на информацию о том, что русские прорвались через Хинганский перевал и идут на Цицикар, в котором, по словам Чун Сей Ло, стоит тридцатитысячный гарнизон. Дезу мы, конечно, подкинули, но поверит ли дзяньдзюнь в неё? А то возьмёт и выйдет навстречу, чтобы взять реванш. Этого очень бы не хотелось.

Деревня Анга-тун стала первым селением, которое не бросили жители. Значит, Чун Сей Ло начал выполнять требования Ренненкампфа. Навстречу передовой сотне вышел старшина деревни – старый, сморщенный, седой китаец, немного говорящий по-русски. В подобострастных выражениях китаец просил не трогать жителей, предлагая взять что пожелаем. При этом старик постоянно кланялся, как болванчик.

На обочине дороги стояли корзины с овощами, фруктами, лепешками. Когда казначей Амурского полка попытался за них заплатить, старшина с испугом выбросил деньги. В этот момент подъехал генерал с офицерами штаба. После объяснения переводчика китаец долго не верил своему счастью, так как полагал, что его русские офицеры просто испытывают. По китайским законам жители деревни должны поставлять безвозмездно все необходимое для пропитания прибывающим в селение войскам.

Выслушав рассказ старика, Ренненкампф отдал приказ по отряду об обязательной оплате закупаемых продуктов. Никакой бесплатной реквизиции. Предупредил о военно-полевом суде для мародёров. С утра отряд двинулся дальше.

Пятнадцатого августа отряд подошёл к Цицикару. Выехав несколько вперёд авангарда, Ренненкампф приник к биноклю. За ним полукругом верхом расположились офицеры штаба. В этот момент от города в нашу сторону направился небольшой отряд всадников. Когда расстояние сократилось до версты, даже через пыль можно было рассмотреть несколько белых флагов.

– Господа офицеры, кажется, наш спектакль удался. Скоро узнаем насколько, – довольно произнёс генерал, обернувшись в седле.

Вскоре китайская кавалькада остановилась перед нами. Среди прискакавших я увидел нашего старого приятеля полковника Чун Сей Ло. Однако вперёд выступил китайский офицер, звание которого я не смог определить, так как на нём был надет старинный доспех маньчжурского военачальника. Тем не менее заговорил он на хорошем английском языке.

– Уважаемый генерал, я начальник штаба китайских войск, составляющих гарнизон столицы провинции Хэйлунцзян, генерал Вей. Полковник Чун довёл до дяньдзюня Шоу ваши требования и то, какие войска идут к городу. Впечатлившись известиями о прорыве русских войск через Хинганский перевал, о гибели генерала Чжана и всех его офицеров, великий господин Шоу и начальник гарнизона генерал Ли приняли золото.

Китаец скорбно склонил голову, выждав несколько секунд, вновь прямо посмотрел в глаза Павла Карловича и продолжил:

– Как самый старший по званию и должности из оставшихся офицеров гарнизона, я объявляю о капитуляции и сдаче города Цицикар русским войскам. Надеюсь, что вы не будете творить те ужасы, с которыми мы столкнулись, когда пять лет назад японцы занимали наши поселения.

– Господин генерал, я принимаю вашу капитуляцию и сдачу города, – Ренненкампф не удержался и радостно разгладил усы, после чего опять принял серьёзный вид и продолжил: – Также хочу заверить вас, что во всех последних селениях перед Цицикаром, которые не были оставлены жителями, мои воины платили за продукты и фураж. Не было допущено ни одного случая мародёрства, а также каких-либо притеснений подданных империи Цин. Так будет и в Цицикаре.

– Благодарю вас, генерал. Хочу также довести, что после смерти генерал-губернатора и начальника гарнизона не все командиры подразделений решили сложить оружие. Некоторые из них вместе со своими солдатами сейчас уходят на юг. Что-то противопоставить им я не смог, – как-то грустно и отрешённо произнёс генерал Вей. – Теперь это ваша проблема.

– Ничего, справимся, господин генерал, – Павел Карлович весь лучился довольством. – Сотник Токмаков, вашу сотню в арьергард. Господа офицеры, вступаем в Цицикар.

Глава 10. Гирин

Цицикар был взят практически без боя. Те китайские войска, которые походными колоннами уходили из города, были накрыты артиллерийским и пулемётным огнём с тачанок. Три сотни казаков развернулись в лаву и окончательно рассеяли не сдавшихся китайцев.

После этого небольшого боя, во время которого убитых не было, а потери составили шесть раненых казаков, наш отряд занял столицу провинции. Старый знакомый полковник Чун провёл с Ренненкампфом и офицерами штаба ознакомительную прогулку по Цицикару. Генерал Вей отпросился в сунь-фу-шу, то есть личное помещение и канцелярию генерал-губернатора Шоу Шаня, которое находилось в административной части города на въезде через северные ворота.

Цицикар, действительно, был городом-столицей, являясь при этом административным, военным и образовательным центром провинции Хэйлунцзян. В северной административной части города находились: ремесленное училище, женское училище, учительская семинария маньчжурско-монгольской литературы, двухразрядная учительская семинария, китайская низшая школа, провинциальная средняя школа, земледельческая школа. Представляете, на небольшой, в принципе, по размеру площади, занимающей, можно сказать, один квартал, столько учебных заведений. Как выяснилось позже, в городе также наличествовало военное пехотное низшее училище, а ещё школа полицейских и дозорных. Вот такие неграмотные китайцы, мать их.

Проехали мы и мимо неплохо снаружи выглядевшего ресторана и театра. В центре Цицикара был общественный сад с храмом предков и жертвенником богу земледелия. Было множество зданий, в которых располагались различные конторы чиновников типа департамента финансов, органов провинциального управления, департамента по взиманию пошлины, канцелярии по управлению провинции и прочее. Все конторы были закрыты. Наш «экскурсовод» полковник Чун объяснил это тем, что жители города не знают, как поведут себя русские при захвате города, но помнят, как вели себя японцы в тех поселениях, которые занимали во время японско-китайской войны пять лет назад.

Проезжая мимо мастерской по изготовлению денег, Ренненкампф потребовал вскрыть помещения. Какое же было наше удивление, когда в неказистых зданиях мастерской и склада нашли, как позже установили, четыреста шестьдесят семь пудов серебра и почти пятнадцать тысяч изготовленных монет. В общей сложности почти на четыреста пятьдесят тысяч рублей. В банке тоже кое-что нашлось. На сбор трофеев ушло три дня. Прибывающие части основного отряда дружно подключались к этому замечательному виду деятельности. Кроме серебра и денег в городе нашлось семьдесят восемь орудий, три склада оружия и боеприпасов, огромные запасы фуража и продовольствия.

Несколько омрачило радость от захвата города и такого количества трофеев только то, что отпросившийся в резиденцию генерал-губернатора генерал Вей покончил с собой, вдохнув фольгу из золота. А вместе с ним ещё несколько офицеров и высокопоставленных чиновников. Так что резиденцию пришлось очищать от множества трупов. Если сначала Ренненкампф думал в ней остановиться из-за функциональности здания, богатства убранства и комфорта, то, узнав о том, что это здание стало местом массового самоубийства, занял со штабом здание департамента финансов. Правда, кое-что из убранства резиденции перекочевало в департамент.

Пока находились в городе, в штаб стекалась информация, доставляемая летучей казачьей почтой. Так выяснилось, что с Харбина снята осада, Нингута и Хуньчунь также заняты нашими войсками. Главным опорным пунктом китайцев в Маньчжурии оставалась столица провинции Цзилинь город Гирин.

Двадцать третьего августа командующий Приамурским военным округом генерал-губернатор Гродеков утвердил новый план наступления на Гирин. Со стороны Цицикара через Бодунэ и Чаньчунь должен был выступить отряд генерала Ренненкампфа в составе Сретенского полка, пяти с половиной сотен казаков, двух артиллерийских и одной пулемётной батареи. Поддержать отряд также должна была Первая бригада Сибирской казачьей дивизии, чей подход ожидался двадцать седьмого или двадцать восьмого августа.

От Нингуты и Хуньчуня должны были выступить шесть батальонов стрелков и десять сотен казаков при тридцати шести орудиях под командованием генерала Айгустова. Из Харбина выдвигался отряд генерала Сахарова в составе семи батальонов, пяти сотен казаков и трех артиллерийских батарей. Все эти войска должны были поступить под командование командира Второго Сибирского армейского корпуса генерал-лейтенанта барона Каульбарса, который должен был выехать из Хабаровска двадцать девятого августа. Общий штурм города планировался на пятое октября.

– Что скажете, господа? – спросил Павел Карлович, едва Ладыженский закончил доводить план наступления русских войск на Гирин. – У кого есть интересные мысли, идеи?

Офицеры штаба и командиры подразделений, собранные на доведение приказа и плана генерал-губернатора, молчали. А чего тут говорить, когда самый высокий начальник в Приамурье озвучил, пусть и чужими устами, своё видение захвата Гирина.

– Значит, никаких мыслей нет, господа офицеры, – произнёс генерал, так и не дождавшись чьих-либо слов. – Тимофей Васильевич, вы же фонтанировали идеями при захвате Цицикара, а здесь скромно молчите…

– Ваше превосходительство, в плане генерал-губернатора Гродекова ничего не прибавить, не убавить. Единственное, что могу сказать, генерал-губернатор провинции Цзилинь дзяньдзюнь Чан Шунь, в отличие от цицикарского Шоу Шаня, не поддерживает «боксёров». Насколько мне стало известно, ещё в июне месяце он, пренебрегая опасностью быть обвиненным в сочувствии иностранцам, отказался выступить против России и отдал приказ уничтожить на территории провинции отряды ихэтуаней, – встав со стула, доложил я.

– Господин капитан, что же вы замолчали, продолжайте. Какие выводы из этой информации хотели сделать? – Ренненкампф ободряюще смотрел на меня.

«Знаю, чего хочешь услышать от меня, Павел Карлович. Неужели Георгия четвёртой степени мало?!» – подумал я, вспоминая присланный текст копии донесения Гродекова военному министру Ванновскому: «Взятием Цицикара блистательно выполнена задача, указанная генералу Ренненкампфу. Быстрота исполнения ее превысила всякие ожидания. Выступив двадцать четвертого июля из Айгуня, генерал Ренненкампф через двадцать два дня занял Цицикар. Если считать, что восемь дней он простоял у перевала через Хинган и в Мергене, путь в четыреста верст с боями был пройден за четырнадцать дней, что составило в среднем около тридцати верст в сутки. За время рейда отряд потерял тридцать человек убитыми и восемьдесят пять ранеными. Трофеи составили восемьдесят четыре орудия, четыреста семьдесят пудов серебра…»

В сопровождающем копию донесения письме восхищенный Николай Иванович написал генералу, что хоть сейчас готов передать Павлу Карловичу свой Георгиевский крест, полученный им от «Белого генерала» Скобелева.

– Есть предположение, ваше превосходительство, что дзяньдзюнь Чан Шунь сдаст Гирин, когда к нему подойдут хоть какие-то русские войска, – вслух произнёс я.

– Вы в этом уверены?

– Нет, ваше превосходительство, но попытка не пытка. То, что нам практически без боя сдадут Цицикар, тоже никто не мог предположить. Почему бы также не пасть и Гирину?

– Н-да… – генерал задумался, автоматически крутя правый ус. – А ведь заманчиво, господа! Ох как заманчиво! А вдруг получится?!

Совещание закончилось тем, что решили следовать приказу и плану Гродекова. Дойти до города Каун-Чженцзы, где должна произойти встреча всех русских отрядов, и, если будет время, попытаться разведать, чем же дышит гиринский дзяньдзюнь.

Оставив в городе гарнизон для охраны провинциальной казны и наладив летучую почту с Мергеном, отряд двадцать четвёртого августа двинулся на Бодунэ. Кстати, комендантом Цицикара был назначен есаул Пешков Дмитрий Николаевич, тот самый, совершивший больше десяти лет назад конный марафон из Благовещенска в Санкт-Петербург, преодолев почти восемь с половиной тысяч вёрст.

После первого перехода в тридцать семь вёрст в деревне Ту-джан к отряду присоединились три сотни Третьего Верхнеудинского полка с его командиром полковником Мациевским и вторая Забайкальская казачья батарея под командованием войскового старшины Фолимонова. Эти подразделения подошли из отряда генерала Орлова.

На вечернем совещании Ренненкампфом было решено направить вперёд лёгкий отряд из трёх полных казачьих сотен для разведки дороги и обстановки до слияния рек Нонни и Сунгари. Три недели назад произведённый в подполковники Павлов Александр Александрович возглавил авангард и, пройдя сто восемьдесят верст в два дня, оказался на установленном месте, значительно опередив отряд.

А чего вы хотите?! Гусарская удаль! От корнета до ротмистра Павлов прослужил в лейб-гвардии Гусарском Его Величества полку. За что был отправлен в распоряжение командующего войсками Забайкальской области несколько месяцев назад – неизвестно. Слухи пока не докатились.

Действия авангарда были удачными. В стычке на переправе реки Нонни он разгромил небольшой отряд китайцев и захватил несколько больших барж-шаланд, которые двадцать девятого августа были использованы для форсирования и Нонни, и Сунгари всем передовым отрядом.

Когда Ренненкампф переправился через Сунгари, к нему доставили депутацию китайских чиновников, которые сообщили, что желают сдать Бодунэ. Кто же от такого отказывается! Через восемь часов уже в сумерках авангардные сотни расположились биваком у этого города, пролетев за это время шестьдесят вёрст. В Бодунэ в качестве трофеев было взято два скорострельных крупповских орудия, много винтовок Маузера с патронами. В местном казначействе было конфисковано сто девятнадцать пудов серебра.

Полностью у Бодунэ отряд собрался только пятого сентября. Переправа через две реки из-за недостатка шаланд и других плавсредств затянулась на трое суток.

Шестого сентября после ротации подразделений авангарда – всем же надо отличиться! – вперёд для занятия Каун-Чженцзы рванул летучий отряд ротмистра гвардии князя Вяземского, в который вошли вторая и третья сотни Нерчинского полка, шестая Амурская и несколько орудий казачьей батареи. Городские власти Каун-Чженцзы также сдали этот небольшой городок без боя, стоило только передовым казачьим разъездам показаться перед его стенами. К восьмому числу вокруг города биваком расположился весь отряд. Задача генерал-губернатора о прибытии в этот город подразделений под командованием Ренненкампфа была выполнена, причём очень и даже очень досрочно. Впереди был Гирин.

– Не спится, ваше превосходительство? – поинтересовался я у генерала, подойдя к нему со спины, заканчивая обход с проверкой дозоров отряда.

Ренненкампф резко развернулся в мою сторону.

– Как вы тихо подошли, Тимофей Васильевич. Я не услышал, – Павел Карлович глубоко вдохнул и выдохнул. – Как обстановка?

– Дозоры службу несут. Всё спокойно. Разъезды должны вернуться через пару часов.

– В сторону Гирина отправляли?

– Два офицерских с хорунжими Селивёрстовым и Вертопраховым.

– Хорошо, – генерал замолчал, покачиваясь с пятки на носок.

Пауза затягивалась. Я молчал, ожидая, до чего додумается Ренненкампф. Что-то его заставило подняться ни свет ни заря. И я даже догадывался что. Гирин – вот он, чуть больше двадцати вёрст осталось. Можно сказать, дневной полупереход, а если гнать, то и за пару часов долететь можно.

– Тимофей Васильевич, подготовьте вторую сотню нерчинцев и шестую амурцев к выступлению через час. Сходим туда-обратно до Гирина, – прервав молчание, решительно произнёс генерал.

– Слушаюсь, ваше превосходительство. Разрешите выполнять?

– Довольны, господин капитан? – Ренненкампф с усмешкой посмотрел на мою цветущую лыбой физиономию. – Выполняйте, Тимофей Васильевич. И пусть нам улыбнётся удача!

Через час две сотни, меняя аллюры, пошли на Гирин. От встреченных разъездов получили информацию, что впереди китайских войск нет. Пройдя около десяти вёрст, остановились на отдых. Всухомятку, не разводя костров, позавтракали, переседлали коней и двинулись дальше. Не успели пройти и версты, как взвод, идущий в авангарде, наткнулся на полторы сотни китайских солдат с белым флагом.

– И что это значит? – поинтересовался у меня генерал, когда подскакавший казак доложил о случившемся.

– Пока не спросим, не узнаем. Жалко, переводчика не взяли с собой. Если это маньчжуры, моего китайского может не хватить. Только, ваше превосходительство, пускай вперёд уйдёт сотня и разоружит солдат, – попросил я Ренненкампфа.

Когда мы подъехали к безоружным китайцам, по дороге от Гирина показалась небольшая группа китайских всадников в сопровождении наших казаков. Из отдельных слов загомонивших китайцев я понял, что приближается их начальник, что и довёл до генерала.

Начальником китайских солдат оказался личный переводчик дзяньдзюня провинции Цзилинь. Прибывший из города важный чиновник передал, что генерал-губернатор Чан выражает перед русскими войсками полную покорность и готов объявить о капитуляции и сдаче города Гирин. Слушая переводчика, я испытал дежавю. Совсем недавно так же сдавались Каун-Чженцзы, Бодунэ и Цицикар.

Через час маленький русский отряд подошел к широкой долине реки Сунгари, на ровном плато левого берега которой раскинулся обширный город Гирин – столица провинции Цзилинь. Солнце в этот момент зашло за облако, и город, где на крышах домов преобладала черепица серого цвета, показался мне каким-то зловещим.

Вернее всего, нервировало то обстоятельство, что мы всего двумя сотнями лезем, можно сказать, в пасть тигру. В одном Гирине гарнизон должен состоять не меньше чем из пии, то есть двух с половиной тысяч пехотинцев. Конницы пару эскадронов тоже должно быть. Сколько-то артиллерии, и это в самом городе. А всего под командованием гиринского дзяньдзюня минимум корпус, а то и два. Недаром же столько войск собиралось под руку генерала Каульбарса. Если Чан Шунь задумал ловушку, то уже можно сказать, что она удалась. Отсюда нам теперь не уйти. Но чуйка, не раз выручавшая меня в опасных ситуациях, молчала.

Следовавший впереди колонны переводчик гиринского генерал-губернатора уверенно направил своего коня во въездные ворота в город. За ним следовало несколько китайских всадников, а потом двинулись мы в колонну по три. Прошли мимо арсенала, высоких фабричных труб порохового завода. Потом был квартал, где, видимо, проживали рабочие. На этой грязной и узкой улице пришлось перестраиваться в колонну по два. Затем улица стала значительно шире, чище, дома значительно богаче. Наконец, добрались до резиденции дзяньдзюня. Китайцы спешились перед воротами в стене, окружающей личный дом и канцелярию Чан Шуня. Их лошадей тут же забрали слуги и отвели в сторону к имеющим коновязям.

Ренненкампф неподвижной статуей застыл в седле. Я, дав шенкеля, подъехал к нему.

– Что делать, Тимофей Васильевич? Опять Будду изображать? С коня-то слезать или нет? – тихим шепотом начал мне задавать вопросы генерал.

Ответить я не успел, хотя, если честно, и не знал, что отвечать. Спас меня переводчик, который, низко поклонившись, произнёс:

– Господин генерал, как победитель вы вместе со своими офицерами должны въехать во двор на коне и принять капитуляцию у генерал-губернатора Чана.

Должны так должны. Ренненкампф въехал в ворота первым, за ним я, а следом сотник Токмаков и хорунжий Андреенко. По выложенной булыжником мостовой доехали до крыльца резиденции-дворца и остановились. На первой ступени крыльца нас в одиночестве ожидал высокий подтянутый маньчжур лет сорока в богатом одеянии. Медленно склонив голову и плечи в каком-то полупоклоне и затем гордо выпрямившись, он заговорил практически без акцента на английском языке:

– Господин генерал, я дзяньдзюнь, или по-европейски генерал-губернатор, провинции Цзилинь Чан Шунь. Как правитель Цзилина, я заявляю о капитуляции провинции перед войсками российского императора. Да пребудет на этих землях с сегодняшнего дня мир.

Ренненкампф, возможно, ломая какой-то ритуал, ловко соскочил с коня, сделал пару шагов к китайскому генерал-губернатору, остановился и, приняв стойку смирно, резко кивнул головой.

– Господин генерал-губернатор Чан, я командир одного из отрядов русских войск, которые должны были завоевать эту провинцию, генерал-майор Ренненкампф Павел Карлович, – генерал сделал небольшую паузу. – От имени российского государя императора принимаю капитуляцию вооруженных сил провинции Цзилинь. И, как вы сказали, да пребудет на этих землях мир.

Пока генерал принимал сдачу провинции от гиринского правителя, мы также покинули сёдла и, держа коней под уздцы, застыли в ожидании дальнейших событий.

– Мне очень приятно, что мою капитуляцию принимает такой заслуженный военачальник, – между тем с небольшим поклоном произнёс генерал-губернатор. – Слава летучего отряда генерала Ренненкампфа летит впереди него.

Павел Карлович учтиво склонил голову, выслушав такие хвалебные слова.

– Господа, прошу вас всех пройти в зал совещаний. Там подготовлены документы, да и обсудим условия капитуляции. Прошу за мной, – закончив говорить, Чан махнул рукой, делая какой-то знак, а потом, развернувшись на сто восемьдесят градусов, начал подниматься по широченной лестнице крыльца.

Повинуясь знаку своего правителя, откуда-то сбоку выбежала группа китайцев и после низких поклонов забрали у нас лошадей. Мы же во главе с генералом отправились внутрь дворца следом за его владельцем.

Зал для совещаний оказался небольшим по сравнению с другими помещениями, всего-то метров пятьдесят квадратных, и с такой обстановкой, которой позавидовал бы и Эрмитаж. За небольшим прямоугольным столом с одной стороны сидели пять китайцев, вскочивших со стульев, как только их начальник вошёл в зал.

Как вежливый хозяин, генерал-губернатор представил присутствующих в зале. Ими оказались комендант города, командующий вооруженными силами провинции, главный финансист-казначей, советник губернатора по дипломатической части и секретарь. После представления расселись за столом. Генерал и губернатор разместились с разных сторон, как бы во главе стола, а мы заняли места по бокам, по правую руку своих начальников.

– Господин генерал, прежде чем начнём работу по оформлению капитуляции, я хотел бы сообщить, что ваши две сотни сейчас разместят на отдых на территории моей резиденции и накормят, – вежливо произнёс дзяньдзюнь.

– Благодарю, господин генерал-губернатор, – Павел Карлович склонил голову.

– Также я хотел объяснить, почему я решил капитулировать, а не поступил как покойный цицикарский дзяньдзюнь Шоу, – продолжил Чан Шунь.

– Если честно, то мне очень интересны ваши мотивы, – вежливо произнёс Ренненкампф.

– В последние годы среди чиновников и военных империи Цин появилось много приверженцев необходимости реформ в государстве, а также новой внешней и внутренней политики. При этом мы понимаем, что без иностранного капитала и поддержки европейских стран данные реформы не провести. С учётом этого мы посчитали, что поддержка императрицей Цзы Си фанатиков-ихэтуаней и объявление войны коалиции восьми стран – это большая ошибка, которая может привести страну к катастрофе. Чтобы этого не случилось, необходимо максимально сохранить людей, армию и ресурсы, – генерал-губернатор сделал паузу, которой немедленно воспользовался Ренненкампф.

– Прошу прощения, генерал-губернатор Чан, но кто эти «мы»?

– Для начала хотя бы я и мои соратники, сидящие за этим столом. Но если вам так интересно, то к нам можно отнести командующего Бэйянской армией генерала Юань Шикая и его офицеров. Если бы генерал Юань Шикай принял такое же решение, как и генерал Не Чи Шен, то Тяньцзинь до сих пор бы оставался в наших руках. А если бы у генерала Не Чи Шена не взыграло чувство патриотизма, мы бы не потеряли такого замечательного военачальника и его выученных русскими инструкторами всадников.

– Прошу прощения, господин генерал-губернатор, что перебиваю, но как я понял, вы относитесь к сторонникам «Партии прогресса», выступавшей за активное внедрение в общественно-политическую жизнь империи Цин европейских ценностей, а возглавлял эту партию сам император Гуансюй, – я не смог удержаться и задал вопрос.

Если Чан и был недоволен, что в разговор вмешался какой-то младший офицер, то внешне этого не показал.

– Да, господин капитан. В европейских газетах нас называли именно так, «Партия прогресса». Соответственно, после дворцового переворота к власти пришла Маньчжурская партия во главе с вдовствующей императрицей Цзы Си, и, вместо того чтобы совершить рывок вперёд, который за несколько десятилетий сделала Япония в ходе Революции Мэйдзи, мы пришли к фанатикам-ихэтуаням и войне против восьми государств. Я же не хочу, чтобы моя страна прекратила своё существование.

– Я понял вашу точку зрения на сложившийся конфликт наших государств, – мягко произнёс Ренненкампф.

– Господин генерал, прошу вас также понять, что мы не струсили, – глаза китайского начальника блеснули сталью. – У меня в подчинении два корпуса прекрасно обученных германскими инструкторами войск. Замечательный командующий и офицеры штаба. Если бы я был приверженцем Маньчжурской партии, то все три отряда русских войск, отправленные в мою провинцию, умылись бы кровью. Причём я бил бы вас поодиночке, не дав соединиться. Сил для этого у меня достаточно.

По мере того как Чан Шунь продолжал чеканить фразы, мы все, включая генерала, подобрались за столом. Заметив это, генерал-губернатор как-то обречённо махнул рукой и закончил свой монолог:

– Да, господин генерал, всё так и было бы. А если бы я не смог одержать победу, то вдохнул бы золото, как это сделал бедняга Шоу. Но нам нужны силы, чтобы вернуть на трон императора Гуансюя и продолжить реформы.

– Но капитуляция предусматривает, насколько я понимаю, не только окончание боевых действий, но и разоружение ваших корпусов, – произнёс Ренненкампф.

– Это было бы так, господин генерал, но, к сожалению, все войска провинции ушли на границу с Кореей, где и будут нести службу, – генерал-губернатор голосом выделил последние три слова.

Павел Карлович с удивлением посмотрел на Чана, а потом понимающе улыбнулся.

– То есть ваши войска, даже не сложив оружие, не будут участвовать в боевых действиях против российских войск, – уточнил Ренненкампф.

– Господин генерал, я же вам сказал, что для меня главное сохранить боеспособные подразделения нового типа. Эта война скоро кончится. Наша империя очень много потеряет, но надеюсь, что не всё. От окончательного разгрома нас спасут те разногласия, которые существуют между странами коалиции, – дзяньдзюнь Чан Шунь грустно усмехнулся. – Но вам, генерал, волноваться не о чем. Те трофеи, которые вы возьмете в Гирине, позволят вашему командованию забыть, что куда-то делись два корпуса моих войск. Если нужны пленные, то я наберу пару тысяч из подразделений старого образца. От них всё равно никакого толка нет. От первых выстрелов орудий и пулемётов они разбегутся, как зайцы.

Я потихоньку охреневал, выслушивая дзяндзюня. Это что же получается, он сдал провинцию, чтобы сохранить войска нового строя для очередного государственного переворота в стране. При этом готов неслабо поделиться ресурсами. Дальнейшие действия Чан Шуня только подтвердили мои мысли. Трофеи, которые мы должны были получить, были просто офигительными, по-другому и не скажешь.

Главный финансист заявил, что нам будет передано девятьсот пудов серебра – это почти четырнадцать с половиной тонн. Командующий войсками добавил в трофеи семьдесят орудий и двадцать картечниц Гатлинга, имеющихся в городе и на фортах вокруг него. И ерунда, что всё в основном старьё. В отчёте пройдут как орудия и пулемёты. Кроме того, по словам дзяньдзюня, в арсенале есть ещё много чего интересного, да и на пороховом заводе и складе скопилось порядка двадцати пудов пороха. Есть и бездымный.

По мере того как перечислялось то, что будет нашими трофеями, глаза Ренненкампфа и мои становились круглее и круглее. Токмакову и Андреенко было проще, английского они не знали, поэтому с несколько напыщенными лицами просто присутствовали за столом переговоров.

После перечисления трофеев было решено, что сегодня же из казаков будут направлены посыльные к русским отрядам, благо китайцам было известно, где они находятся. Разведка у Чан Шуня продолжала работать. Для отряда Ренненкампфа, который подойдёт раньше всех, есть места в пустующих казармах в самом городе. А бумаги будут подписаны после того, как пройдет ревизия в арсенале, на пороховом заводе и на монетном дворе.

– Господин генерал, первичные вопросы сняты. Понятно, что надо будет много чего уточнить, но это можно перенести и на завтрашний день. А пока попрошу вас и ваших офицеров перейти в другое здание, где накрыт обеденный стол, – произнеся эту фразу, генерал-губернатор поднялся из-за стола.

Вслед за ним встали все остальные и дружною толпою последовали за дзяньдзюнем. Выйдя из здания и спустившись с крыльца, пошли по вымощенной дорожке к соседнему зданию, которое хоть и уступало по размерам тому, где были до этого, но выглядело более элегантным, что ли. Другого определения своим ощущениям я не нашёл. Вокруг был великолепный китайский сад. Недалеко от дорожки, по которой мы шли, была беседка, где можно было увидеть женские силуэты в традиционных одеждах. Вдруг оттуда послышался громкий крик на русском: «Отец!»

Глава 11. Ты нужен

Услышав возглас на русском языке, я невольно резко остановился и посмотрел в сторону беседки. Из её тени на тропинку, ведущую к нашей центральной дорожке, выступила высокая молодая женщина, одетая в длинное маньчжурское платье «ципао», с богато украшенной орнаментной рамкой на голове. Только вот лицо женщины больше бы подошло жительнице Кавказа, а не Китая. А в её зелёных глазах застыли слёзы и вопрос. Я сделал пару шагов навстречу незнакомке. Хотя какая, к чертям, незнакомка, точно такое же лицо, только с намного более грубыми чертами я видел, когда смотрелся в зеркало.

– Алёна?! – мой голос дрогнул, а горло перехватило спазмом.

Женщина чуть наклонила голову, как бы в знак согласия, а по её щекам потекли слёзы.

– Батю звали Василий, а мамку Екатериной? – сделав ещё один шаг, произнёс я. – А деда Афанасия помнишь? А брата Тимоху?

На каждый мой вопрос женщина кивала, не отрывая от меня своих изумрудных глаз.

– Я твой брат Тимофей, Алёнка, наконец-то ты нашлась! – сглатывая ком в горле, с трудом произнёс я.

Моя сестра, в этом уже не было каких-либо сомнений, подошла ко мне, положила руки на плечи и, роняя слёзы, упёрлась лбом в лоб, сбросив своей рамкой на голове мою фуражку. У маньчжурских женщин была мода ходить в туфлях на высокой деревянной платформе, достигающей высоты чуть ли не в четверть аршина. Из-за этой обуви мы с Алёной сейчас были одного роста. Проклиная про себя это украшение на голове сестры, я приобнял одной рукой её за плечи, а второй стал гладить по голове, слушая, как сестра тихо шепчет: «Я верила, я верила, что ты меня найдешь…»

– Господин генерал, что здесь происходит?! Почему жена моего брата обнимает вашего офицера?! – раздался за моей спиной разгневанный голос дзяньдзюна Чана.

«Вот это ни хрена себе ситуёвина! Это что получается, я теперь шурин китайского генерал-губернатора, а он мой деверь?» – пронеслось в моей голове, пока я, оторвавшись от сестры, поворачивался кругом.

Обернувшись, я хотел что-то сказать, но губернатор был быстрее. Сделав жест рукой, чтобы я молчал, на маньчжурском приказал уйти назад в беседку сестре, а командующему войсками отдал распоряжение провести остальных в обеденный зал. Пока выполнялись команды Чана, я смаковал про себя имя сестры. Ли Чан Куифен. Ли – первая фамилия, Чан – фамилия по мужу и имя Куифен – «изумрудная». Видимо, так назвали из-за цвета глаз. Наконец на дорожке остались губернатор, генерал Ренненкампф и я.

– Теперь говорите, – кивнув в мою сторону, мрачно произнёс Чан Шунь.

– Четырнадцать лет назад, пока её не похитили хунхузы, Ли Чан Куифен звали Аленина Алёна Васильевна. И она моя родная сестра. Позвольте представиться, Генерального штаба капитан Аленин-Зейский Тимофей Васильевич.

Ренненкампф, задержавший дыхание, пока я отвечал на вопрос губернатора, шумно выдохнул и произнёс:

– Бывают же чудеса в жизни, сам бы не увидел, не поверил бы никому.

Мой новый родственник смотрел каким-то оценивающим взглядом.

– Значит, говорите, брат? Но Куифен говорила, что она из простой казачьей семьи. Как же у неё образовался брат в столь высоком звании и с такими наградами? – тон заданного вопроса не стал мягче.

– Господин генерал-губернатор, позвольте мне кое-что пояснить, – вмешался в разговор Ренненкампф. – Тимофей Васильевич несколько лет назад, будучи простым молодым казаком, спас от смерти цесаревича Николая, закрыв его собой от пули. За этот подвиг государь император наградил его орденом Святого Георгия четвертой степени и пожаловал потомственное дворянство. Потом капитан Аленин служил в личной охране цесаревича, когда тот был наместником Дальнего Востока, и предотвратил ещё два покушения на великого князя Николая Александровича.

– Так значит, вы, господин капитан, и есть тот самый Ермак, или Белый ужас, так, кажется, вас называют казаки и хунхузы? – перебил генерала Чан Шунь.

– Да. Это я.

После моего ответа дзяньдзюнь взял длительную паузу.

– Хорошо, что эту сцену видели немногие. И они будут молчать, – наконец произнёс он. – Понимаете, господа, в среде маньчжурской знати не принято жениться на представителях других народов. Куифен была приведена во дворец после того, как мой младший брат разгромил одну из банд хунхузов. Пораженный цветом её глаз, он попросил меня оставить маленькую девочку служанкой. Девушка выросла и вскоре стала наложницей брата. Они действительно любили друг друга. Но на большее, чем быть наложницей, Куифен не могла рассчитывать.

Мы с Павлом Карловичем зачарованно слушали рассказ Чан Шуня, а тот неспешно продолжал:

– Возможно, вы отметили мой рост, несколько большой для маньчжур и китайцев. Мой брат даже на моём фоне выглядел гигантом. Две его официальные жены не смогли разрешиться от бремени и умерли во время родов. Куифен же принесла Чан Киангу трех сыновей, моих племянников. Прогресс не должен стоять на месте и в семейных отношениях. Я поддался уговорам брата и, как старший в семье, разрешил ему взять в жёны бывшую наложницу.

Губернатор вновь замолчал.

– Вы сказали – выглядел… С братом что-то случилось? – тихо спросил Ренненкампф.

– Он погиб. Чуть больше месяца назад Кианг поехал ревизировать дальние посты наших войск. На одном из них солдаты, перешедшие на сторону восставших, подло и предательски убили его, – Чан Шунь замолчал, закрыв глаза.

В этот раз ни генерал, ни я не решились прервать его молчание.

– Разрешив брату жениться не на представительнице маньчжурской аристократии, я многих восстановил против себя. Если сейчас станет известно, что брат Ли Чан Куифен является русским офицером и тем самым Ермаком, или Белым ужасом, боюсь, мне будет тяжело остаться генерал-губернатором этой провинции. Поэтому сейчас пообедаем, потом вы займетесь делами, связанными с капитуляцией, а мне надо будет подумать…

«Да уж, вот это наворотила судьба-судьбинушка, – думал я, следуя за генералом и губернатором. – Нашёл сестру, вроде бы радоваться надо, а вместо этого гадания, что решит деверь-губернатор. А племянников хотелось бы увидеть, да и с сестрой по-нормальному пообщаться».

В этот день сестру мне увидеть так и не довелось. Да если честно, то и некогда было. Слишком много надо было всего сделать. Ближе к обеду следующих суток я получил через переводчика приглашение посетить дзяньдзюня. Доложив Ренненкампфу, отправился к деверю.

До сих пор был в каком-то душевном раздрае от случившегося. Ренненкампфу-то плевать, а вот тем, кто повыше, шурин генерал-губернатора одной из провинций империи Цин, с которой мы находимся в состоянии войны, так же как и Чану Шуню, словно серпом по одному месту. Эти мысли крутились в голове, пока за спиной переводчика добрался до двери, за которой меня встретил мой новый родственник.

– Проходи, Тимофей. Кажется, так по имени обращаются в вашей стране. Меня можешь называть Шунем, но только наедине, – усмехнулся губернатор, жестом попросив меня присесть напротив него за чайный столик со всей необходимой посудой. – Кстати, Куифен вчера сказала, кем мы теперь по вашим традициям приходимся друг другу, но я уже успел забыть. Слишком сложный язык.

– Я для вас как брат жены вашего брата являюсь шурином, а вы для меня – деверем.

– Шурин, деверь, – с сильным акцентом повторил Чан. – Забавно звучит. И это к чему-то обязывает?

– Как и в любом цивилизованном обществе, жена уходит в семью мужа и в большей степени становится её членом. Но у нас связь с бывшей родней не прерывается. Всякое в жизни бывает, но, как правило, две семьи становятся между собой не то чтобы родственниками, но взаимоотношения между ними будут больше, чем дружескими, – ответил я, беря из рук губернатора протянутую мне длинную чашку с чаем.

– У нас примерно так же.

Чан достал из пары длинную чашку для себя, поднёс её к носу и несколько раз глубоко вдохнул аромат напитка.

– Попробуй этот чай. Это улунский, он очень вкусный.

Склонив голову, я, подражая дзяньдзюню, несколько раз глубоко вдохнул приятный запах и сделал небольшой глоток янтарной жидкости. Действительно, вкусно. Не понимаю я тех, кто пьёт чай чуть ли не кипящим. Дед Афанасий был таким любителем. По мне, так в кипятке никакого вкуса не почувствуешь. Здесь же всё было по-другому. Чай был нормальной для принятия внутрь температуры, а запах и вкус просто на высоте.

– Тимофей, я обдумал сложившуюся ситуацию и решил тебе сказать, что до окончания военных действий лучше не афишировать твоё родство с Куифен, – приземлил меня из-за облачных высей Чан.

– Честно говоря, господин генерал-губернатор…

– Шунь, Тимофей. Не генерал-губернатор, а просто Шунь, – перебил меня деверь.

– Хорошо, Шунь. Честно говоря, я тоже об этом много думал. Боюсь, для моего командования такое родство также станет большой головной болью.

– Ты собираешься доложить об этом?

– А что мне остается делать? Моё место службы – военно-учёный комитет при Главном штабе. Здесь я в командировке. Так что не только доклад, но и ещё и рапорт писать придётся, – произнёс я, передёрнув, как от озноба, плечами. – Не люблю смешивать личное и служебное.

– Надеюсь, на твоей карьере это никак не скажется, Тимофей?

– Надеюсь на это, Шунь.

– Я пока приготовлю ещё чая. За это время можно обдумать и смириться с тем, что нас ждёт.

Пока Чан Шунь колдовал над посудой, готовя следующую порцию, я как-то успел освоиться с мыслью, что до конца войны лучше, действительно, не доводить до всех направо и налево, что я шурин китайского генерал-губернатора. Ренненкампф знает, Гродекову доложу. Пока в командировке – хватит. Даже братам ничего не скажу. А как это повлияет на мою карьеру? Тяжело предсказать, но кто ещё может из офицеров Главного штаба сказать, что у него деверь – дзяньдзюнь провинции Цзилинь? Такой козырь надо будет обязательно использовать. Да и Чан Шунь, судя по всему, не дурак, также наверняка думал и думает, как меня использовать во взаимоотношениях между нашими империями или определённой группой чиновников с обеих сторон. Какие перспективы в разведке и дипломатии, мать его!

Подвинув в мою сторону очередную чашку, Чан вновь насладился ароматом, а потом вкусом только что приготовленного чая. Я проделал то же самое.

– Тимофей, сегодня вечером ты увидишься со своей сестрой. Тебя проводят.

– Спасибо, Шунь. Признаться, я не верил, что она осталась жива. Четырнадцать лет прошло. И тем более не мог предположить такой судьбы у неё. Извини за вопрос, но что ждёт её как вдову твоего брата? Я краем уха слышал, что в Китае многие вдовы кончают жизнь самоубийством.

– Да, есть такой обычай. Многие жёны не желают расставаться со своим погибшим мужем, но это в основном в аристократических семьях. – Чан сделал ещё один глоток и поставил чашку на стол. Немного помолчал, как бы раздумывая, говорить или нет, а потом продолжил: – Куифен хотела уйти из жизни вслед за Киангу, но я запретил, пообещав, что не буду требовать от неё повторного замужества и позволю воспитывать детей.

Я удивлённо посмотрел на Чана Шуня. Заметив мой невысказанный вопрос, губернатор продолжил:

– Очень многие, чтобы избавиться от лишних ртов, стараются выдать вдову повторно замуж. В основном это происходит у бедняков, находящихся в тяжелом финансовом положении. Им, действительно, тяжело прокормить лишние рты. Хотя такое встречается и в семьях, где присутствует достаток, и даже в среде аристократов, но там больше вопрос касается наследования. В случае Куифен всё по-другому. Нам с женой Будда не дал детей, поэтому дети моего брата будут для нас с женой как родные, но и твоя сестра Алёона, – коверкая имя, произнёс Чан, – давно стала для нашей семьи родной. Что бы ни случилось, я сделаю всё, чтобы она и дети не знали горя. Тем более других наследников, кроме сыновей Киангу, у меня нет.

«Вернее всего, это самый оптимальный вариант. Если даже я её вместе с детьми переправлю в своё имение, то не уверен, что сделаю их жизнь лучше. Здесь она официальная вдова брата генерал-губернатора провинции, а дети – его наследники. В России она и дети – никто», – успел подумать я про себя, слушая Чана, пока тот не задал мне вопрос:

– Что вы на это скажете, шуурин?

Я улыбнулся от этого «шуурина» и искренне ответил:

– Большое спасибо за всё, господин генерал-губернатор.

На этот раз Чан Шунь не стал меня поправлять.

– Тогда до вечера, – произнёс мой неожиданный деверь, вставая и показывая, что семейная аудиенция закончена.

Вечером состоялась моя встреча с сестрой. Чан поприсутствовал за одним с нами столом минут пять, а потом покинул помещение, оставив наедине.

«Наедине-то наедине, но уши кто-то будет греть стопроцентно. У маньчжур система подслушивания и подглядывания во дворцах во все времена была на высоте, – думал я, глядя в спину дзяньдзюня, покидающего комнату. – Значит, надо будет подкинуть генерал-губернатору информацию к размышлению, как заявлял голос за кадром в кинофильме “Семнадцать мгновений весны”».

– До сих пор не верится, что ты мой брат и ты здесь, – с заметным акцентом и подбирая слова, нежно произнесла Алёна-Куифен. – Я, когда тебя увидела в саду, подумала, что это отец идёт. Именно таким его запомнила.

Глаза сестрёнки наполнились слезами.

– Он с мамой успел много хунхузов убить, пока их не зарубили. Я пыталась спрятаться под шкурами в санях, но меня нашли и увезли с собой. А потом Киангу, – когда Алёна произнесла имя мужа, её лицо озарилось светлой и грустной улыбкой, – разгромил лагерь этих разбойников, которые захватили меня. Привёз сюда во дворец. Сначала была служанкой, а когда мне исполнилось шестнадцать, то стала наложницей у Киангу. Родила ему троих сыновей. А после того, как при родах умерла его уже вторая официальная жена, господин Чан Шунь разрешил нам пожениться.

– Тебе хорошо жилось эти годы? – спросил я, чтоб что-нибудь спросить, так как, если честно, совсем не знал, о чём говорить с этой красивой женщиной, как две капли воды похожей лицом на меня.

– Пока была служанкой, то не очень. Работы было много. Да и чужой я была для всех. Языка не знала. Но меня не обижали, так как Киангу сразу показал, что относится ко мне по-особенному. Меня даже читать и писать учили, причём часто это делал мой будущий муж. Наверно, смешно было смотреть со стороны на такую заботу двадцатилетнего мужчины о десятилетней соплюшке из иноверцев, – Алёнка снова грустно улыбнулась. – Наложницей жилось значительно лучше. А когда родила первого сына, Киангу меня буквально на руках начал носить. Всё было хорошо, пока моего мужа не убили эти фанатики и предатели-солдаты.

– Алёна, а ты бы хотела вернуться домой в станицу? Или мне наша государыня большое имение под Гатчиной подарила. Могу тебя туда с детьми перевезти.

– Нет, Тимофей, мой дом теперь здесь. Куда я от детей? Господин Чан Шунь своих племянников не отпустит никуда от себя. Если только силой попытаться увезти. Только кому от этого лучше будет? Чан Шунь уже мне сказал, что они будут его наследниками, а кем они будут там? Да и кто их примет, полукровок? А здесь они дома. Нет, я никуда не поеду. Хотя на станицу хоть одним глазком посмотреть хочется. – Сестрёнка улыбнулась, и на этот раз мечтательно. – Могилам родителей, деда с бабкой поклониться.

– Закончится эта война, и, я думаю, господин Чан не откажет отпустить тебя на некоторое время хотя бы в станицу. Если я буду здесь ещё служить, то сам провожу тебя, а если нет, то помнишь Ромку Селивёрстова, которого ещё Лисом дразнили?

– Помню, – Алёна-Куифен рассмеялась. – Я его один раз крапивой отстегала, когда он меня поцеловать хотел. Нам тогда лет по девять было.

– Теперь-то его так просто не отстегаешь. Он у нас хорунжий. За бой на Колушанских высотах представлен к ордену Святого Георгия четвёртой степени. Так что скоро тоже потомственным дворянином станет, – я со значительной миной на лице поднял указательный палец вверх. – Вот он тебя, если меня отзовут из командировки в столицу, и проводит до станицы. Я постараюсь договориться с командованием.

– Не знаю, может быть, деверь и разрешит. Но пока об этом говорить рано. Господин Чан сказал, что сейчас даже не позволит тебе увидеться с племянниками. А то те по-детски могут рассказать эту информацию не тому, кому надо. Жалко, конечно, что всё так сложилось. – Алёнка глубоко вздохнула, потом улыбнулась и попросила: – Лучше расскажи, как ты жил все эти годы.

Раз просят, надо рассказать. Моё повествование заняло времени значительно больше, чем у сестры, так как она меня постоянно перебивала, уточная информацию про то или иное событие, а также по личностям. Про братов и их семьи пришлось рассказывать подробно, все они являлись когда-то её товарищами по играм. Подробно рассказал про школу для казачат, про Золотого Лю, красных волков, спасение цесаревича, учебу в юнкерском училище, награждение императорской четой, про имение под Гатчиной, службу в личной охране великого князя Николая Александровича, мою поездку за принцессой Орлеанской в Англию, бои с хунхузами на Амуре, учебу в Академии. Пускай слушают да записывают. Надо же было дать понять моему деверю, что шурин-то у него со связями.

На том, что являюсь акционером завода по производству ручных пулемётов и соавтором генерал-майора Мадсена, тоже заострил внимание. А что, с Китаем мы в ближайшее время после китайского похода воевать не будем, вернее всего. А нам с Вильгельмом Германом Олафом Мадсеном рынок сбыта нужен. И Китай как сегмент этого рынка был бы таким хорошим куском пирога.

Нашу беседу-рассказ прервала служанка, которая вошла в комнату и, низко поклонившись, сообщила Куифен, что её ждут в детских покоях. Сестра послушно встала и перевела для меня сказанное служанкой, хотя я и так почти полностью понял её.

– Жалко, что так мало поговорили. Но я надеюсь, что мы ещё встретимся, брат, – произнесла Алёна, после чего, сделав ко мне шаг, нежно поцеловала в щёку.

– Я тоже надеюсь, что мы в Гирине пробудем ещё какое-то время и нам удастся увидеться. Но если не получится, то знай, я очень рад, что ты осталась жива и у тебя всё хорошо. Также знай, что у тебя есть на этом белом свете человек с родной кровью, который тебя очень любит и сделает всё возможное, чтобы ты была счастлива, – произнеся эти слова, я поцеловал сестрёнку в обе щеки. Та погладила меня по щекам и со слезами на глазах вышла из комнаты.

Не успела Алёна-Куифен со служанкой выйти из комнаты, как на пороге появился переводчик дзяньдзюня и проводил меня до отведённого для русских офицеров места пребывания.

Вообще ситуация в Гирине складывалась странная. Вроде бы город и капитулировал. В нём стоял русский гарнизон из подразделений отряда генерала Ренненкампфа. Захваченные огромные трофеи уже стали вывозить под охраной в Цицикар, а оттуда в Мерген. В казармах было размещено полторы тысячи китайцев, назначенных быть пленными. Их даже никто не охранял. Русские патрули следили за порядком в городе, но ощущения того, что город сдался захватчикам, не было. В отличие от Цицикара, Гирин продолжал жить своей жизнью. Работали все учреждения, рынки, ресторан и театр.

Самое интересное, что со стороны жителей города не наблюдалось какой-либо ненависти к «русским оккупантам». Про самоубийства чиновников тоже слышно не было. Всё это настраивало на благодушный лад, и вопрос, что где-то на просторах провинции затерялись два корпуса прекрасно обученных китайских войск, как-то не возникал. Наш отряд будто бы находился в оазисе спокойствия.

На следующий день в штаб около полудня вновь явился личный переводчик Чана Шуня и попросил генерала и меня срочно прибыть к дзяньдзюню, так как тот имеет очень интересные новости, касающиеся в первую очередь нас. Заинтригованные, отправились то ли на приём, то ли на дружескую беседу.

Генерал-губернатор встретил нас в одной из комнат своего дворца, где мы ещё ни разу не были. Пригласив нас сесть за чайный столик, лично разлил чай по чашкам, соблюдая все традиции чайной церемонии, и только после этого напряженно произнёс:

– Господа, я вас пригласил, чтобы сообщить неприятное для вас, как подданных Российской империи, известие. Ваш император вместе с императрицей и сыном Георгием тяжело заболели брюшным тифом в Ливадийском дворце.

– Это точно? – напряжённо спросил Ренненкампф.

– А наследник с женой и детьми? Они тоже должны были быть в Ливадии! – это уже спросил я.

– Эти сведения мне сообщил по телеграфу Юань Шикай. Про цесаревича Николая и его семью в телеграмме ничего не было. Я уже отдал через телеграф распоряжение на пост в Яньцзи, до которого ещё не дошёл отряд генерала Айгустова. В течение суток они должны будут разузнать все сведения по этой информации в Хуньчуне, захваченном вашими войсками, и сообщить мне. Думаю, эту новость будут обсуждать ваши офицеры и солдаты, – лицо дзяньдзюня, когда он произносил эти слова, было непроницаемым.

– Брюшной тиф – это очень серьёзно, Тимофей Васильевич? Вы со своим другом Бутягиным много общаетесь. Может, он что-нибудь рассказывал об этой болезни, – поинтересовался Павел Карлович.

– Ваше превосходительство, это «афинская чума», от которой умерло больше четверти жителей Афин, не помню в каком году до нашей эры. Из-за этого Эллада потеряла своё могущество. Сейчас смертность поменьше, но как таковых лекарств, дающих стопроцентное излечение, нет. А у великого князя Георгия со здоровьем и так большие проблемы. Будем надеяться, что врач государя и его семьи лейб-хирург Гирш в Ливадии. А ещё больше надеюсь, что там же лейб-медик Боткин Сергей Сергеевич, старший сын покойного Сергея Петровича Боткина, – ответил я, думая про себя, что с пенициллином Бутягина нам в Ливадию никак не поспеть.

– И чем же так хорош Сергей Сергеевич? – поинтересовался Ренненкампф.

– Четыре года назад он был избран профессором вновь учреждённой кафедры бактериологии и заразных болезней. Кроме того, в девяносто восьмом году назначен ординарным профессором академической терапевтической клиники, которой ранее руководил его отец. Если кто и сможет оказать грамотную и профессиональную помощь императору и его семье, так это только он.

– Всё настолько серьёзно, господин капитан? – не меняя выражения лица, поинтересовался Чан Шунь.

– Да, господин генерал-губернатор. Это очень серьезное заболевание с большим количеством смертных случаев. И этой болезни всё равно, кто перед ней, бедняк или император, – терзаемый нехорошими предчувствиями, произнёс я.

– Это всё, что я хотел вам сообщить. А теперь выпейте чаю. Поверьте, пара небольших чашек этого напитка позволят смирить ваши мысли, а душа вновь обретёт гармонию, – чуть улыбнувшись, произнёс Чан, беря в руки чашку с чаем и делая глоток.

Не знаю, обрел ли гармонию души мой деверь, но мы с генералом пришли в штаб отряда отнюдь не в спокойном состоянии.

«Смерть императора во время войны – это то, что меньше всего можно было бы сейчас пожелать для России. А если учесть, что в этой войне против Китая кроме Российской империи участвует ещё семь государств и очень скоро придётся делить результаты победы, то смерть Александра III – это полная ж… – мягче и не скажешь. Одно дело – император и его слова: “Пока русский царь удит рыбу, Европа может подождать”. И новый император Николай II. Здесь он несколько круче, чем в моём времени-пространстве. По воронам, кошкам и собакам не стреляет, но всё так же любит семью, и в её кругу проводит куда больше времени, чем занимаясь государственными делами. Вот и получается, что только несколько круче», – такие мысли крутились в голове, пока обедал вместе с другими офицерами штаба.

После обеда не выдержал, пошёл в лазарет, который ещё вчера расположился в городе. Нашёл Бутягина и попросил его прогуляться, чтобы поговорить без лишних ушей. С генералом Ренненкампфом решили, что пока не будем ни до кого доводить информацию о болезни императора и членов его семьи, но из-за сильного беспокойства мне захотелось получить более подробные сведения о брюшном тифе от специалиста.

Как оказалось, такая мысль пришла в голову не только мне. Не успели мы выйти с Павлом Васильевичем за пределы лазарета, как в воротах нас встретил адъютант Ренненкампфа корнет Савицкий, передавший доктору просьбу посетить Павла Карловича для беседы. Зашли к генералу вместе. В течение двадцати минут я вместе с генералом прослушал грамотную лекцию Бутягина о брюшном тифе, истории его исследования, эпидемиях, смертности, симптомах болезни, способах её лечения, а также о всеобщей безграмотности, включая представителей аристократии, из-за чего не соблюдаются простейшие санитарно-гигиенические правила, позволяющие избежать этого заболевания.

Поблагодарив доктора и отпустив его, меня Павел Карлович попросил остаться.

– Тимофей Васильевич, как вы думаете, генерал-губернатор Чан не врёт про заболевание государя императора? – задал вопрос Ренненкампф, едва за Бутягиным закрылась дверь.

– Ваше превосходительство, если бы господин Чан хотел нам навредить, он мог бы с нами легко расправиться ещё два дня назад, когда мы полностью были в его руках. Мне показалось, что Чан Шунь сам сильно расстроен этим известием. Подождём до завтра. Может, что-то прояснится, – я неопределённо пожал плечами. – К сожалению, мы отрезаны от телеграфной связи с командованием. А пока летучая почта доберётся до Харбина!.. Тем более мы не знаем, где сейчас отряд генерала Сахарова. Хоть у моего неожиданного деверя спрашивай.

– Да, Тимофей Васильевич, я тоже отметил высокую информированность генерал-губернатора и то, как у него налажена разведка. Получить в течение суток информацию из захваченного нашими войсками города – это дорогого стоит. Кстати, сколько от Яньцзи до Хуньчуня вёрст?

– Более ста, ваше превосходительство.

– Удивительные у губернатора солдаты! За сутки проскакать двести вёрст, да ещё нужную информацию разведать. Что на это скажете, господин капитан?

– Думаю, голубиная почта, ваше превосходительство. Либо телеграфная линия между Хуньчунем и Яньцзи не нарушена и на телеграфе в Хуньчуне люди губернатора имеют доступ к аппарату связи. Другого объяснения я не вижу.

– Будем надеяться, что это голубиная почта, а не телеграф, и завтра она нам принесёт положительные сведения. А пока продолжаем выполнять свои обязанности.

Исполнять так исполнять. В дальнейшем этот день прошёл в привычных трудах и заботах. Правда, я был отловлен Бутягиным, который пытался узнать, чем вызван интерес Ренненкампфа к брюшному тифу и о чём я с ним хотел поговорить с глазу на глаз. Еле отбоярился. Между тем чуйка всё больше и больше начинала верещать, предупреждая о неприятностях.

Двенадцатое сентября стало днём, когда время тянулось необыкновенно долго. Часы я доставал и смотрел на циферблат столько раз, сколько до этого не смотрел и за месяц. Павел Карлович, с которым пересёкся на завтраке, совещании и обеде, так же, как и я, был взвинчен и не в своей тарелке. Около четырёх часов пополудни он через посыльного вызвал меня к себе. Зайдя в комнату, определённую под совещания, я только начал доклад о прибытии, как его прервал корнет Савицкий, вбежавший с несколькими конвертами в руках.

– Ваше превосходительство, прошу прощения, срочные донесения. Только что прибыла летучая почта от генерала Сахарова.

С этими словами адъютант передал конверты Ренненкампфу. Генерал сначала рассмотрел конверты, затем выбрал первый и вскрыл его. Прочитав депешу, отложил её и конверт в сторону. Такой же участи было подвергнуто второе послание. Третий конверт остался лежать на столе нераспечатанным.

Павел Карлович после прочтения второй депеши молчал около минуты, потом, видимо, что-то решив про себя, произнёс:

– Господа офицеры, отряд генерала Сахарова подойдёт к Гирину через два дня. Господин корнет, передайте моё распоряжение полковнику Ладыженскому, пускай начинает подготовку размещения прибывающего отряда в городе и вокруг него. Вот список подразделений. – Генерал передал первую депешу Савицкому и, дождавшись, когда тот выйдет из помещения, продолжил: – Тимофей Васильевич, информация губернатора Чана подтвердилась. Государь, государыня, великий князь Георгий Александрович и великая княгиня Ольга Александровна серьёзно больны. Вам же предписано как можно быстрее прибыть в Хабаровск в распоряжение генерал-губернатора Гродекова. Это тоже вам.

Взяв протянутый генералом конверт, вскрыл его, достал телеграфную депешу и пробежал её глазами. Времени это много не заняло. Там было всего пять слов: «Ты нужен. Срочно приезжай. Николай».

Глава 12. Кому выгодно

– Что-то важное? – поинтересовался Ренненкампф, увидев, что я закончил читать депешу.

Я протянул листок генералу.

– Вас можно поздравить, Тимофей Васильевич, – произнёс Павел Карлович, прочитав послание.

– Спасибо, ваше превосходительство, – стараясь скрыть иронию в голосе, ответил я.

«И полугода на свободе не отгулял, на тебе, опять в дворцовую и аристократическую клетку», – пролетела мысль в голове.

– Наедине – без чинов, – произнёс генерал.

– Благодарю, Павел Карлович, – ответил я, а сам подумал: «Сколько уже общались, и под пулями вместе были неоднократно, а вот эту фразу услышал только после того, как мой командир прочитал телеграмму ко мне от цесаревича».

– Как думаете добираться до Хабаровска? – поинтересовался Ренненкампф.

– Вернее всего, через Харбин. Это где-то тысяча двести вёрст получится. Если с заводными конями, да меняя их на новых, то за две недели должен добраться, – задумчиво произнёс я, прикидывая маршрут. – Хотя нет, дольше получится.

– Почему?

– Павел Карлович, я хотел бы попросить вас отпустить со мной доктора Бутягина. По его словам, с помощью полученного им нового лекарства «пенициллин» ему удалось спасти от смерти двух больных брюшным тифом, от которых отказались лечащие их врачи.

– Как всё быстро меняется, Тимофей Васильевич, – усмехнулся генерал и разгладил усы. – Совсем недавно вы просили меня взять вас и доктора к себе в отряд, теперь и сами уходите, и Павла Васильевича с собой забрать хотите. А я такой отличной работы лазарета в полевых условиях ещё ни разу не видел. И заслуга в этом принадлежит господину Бутягину.

– Павел Карлович, я понимаю, что за то время, пока мы доберёмся отсюда до столицы или Ливадии, вопрос с заболеванием государя и членов его семьи, вернее всего, решится, – я сделал паузу. – Но почему бы не подстраховаться? Вы же знаете, как это новое лекарство замечательно действует при воспалениях и инфекциях.

– Я же не возражаю. Просто сожалею, что два таких замечательных специалиста покинут мой отряд. Признаться, я был бы рад, если бы вы продолжали оставаться офицером моего штаба сейчас и в последующем. Но… – Ренненкампф замолчал, теребя ус. – Что теперь говорить! Вас ждёт его императорское высочество! Так что, пользуясь случаем, попрошу, вы там, Тимофей Васильевич, расскажите наследнику престола о действиях нашего отряда.

– Хорошо зная его императорское высочество, могу вас заверить, Павел Карлович, что он обязательно поинтересуется событиями в Китае, и я обязательно расскажу о стремительном и сокрушающем всех и вся на своём пути отряде генерала Ренненкампфа, разгромившего войска двух генерал-губернаторов китайских провинций.

Генерал расцвёл, а я в который раз убедился, как же в этом мире все хотят отметиться перед царским семейством. Но, произнося эти слова, я нисколько не кривил душой. Поход отряда Ренненкампфа по своей результативности и эффективности достоин войти в историю военного искусства.

Разговор с Ренненкампфом закончился тем, что Павел Карлович расщедрился выделить в моё с Бутягиным сопровождение полусотню казаков до встречи с отрядом генерала Сахарова. Я же с разрешения генерала направился к дворцу дзяньдзюня Чана, чтобы попрощаться и с ним, и с сестрой.

Как ни странно, но допустили меня к генерал-губернатору практически моментально, а войдя в комнату, где Чан Шунь меня дожидался, я ещё раз убедился в том, что система прослушивания и, судя по всему, подглядывания в помещениях дворцового комплекса гиринского дзяньдзюня пребывала на небывалой высоте.

– Тимофей, я рад, что ваша дальнейшая служба продолжится в тени его императорского высочества государя наследника цесаревича и великого князя Николая Александровича, – эти торжественные слова прозвучали из уст Чана вместо приветствия.

– Ещё не знаю, где и кем буду служить, – несколько резко ответил я, удивлённый такой осведомлённостью губернатора.

– Если офицеру приходит послание от принца со словами: «Ты нужен. Срочно приезжай», значит, служить ему в ближайшем круге будущего российского императора, – тоном наставника произнёс мой новый родственник.

Я же, слушая его, прикидывал, каким образом могли узнать текст депеши. Вслух ни я, ни Ренненкампф пять слов телеграммы не произносили. Получалось, что подглядывали откуда-то сверху. Надо будет генерала предупредить.

– Не могу этого утверждать, но всё возможно, – после небольшой паузы произнёс я.

– Тимофей, у меня одна просьба и одно предложение к тебе.

– Внимательно слушаю.

– Предложение заключается в следующем. Я выделю полуэскадрон, который совместно с полусотней казаков проводит тебя до Хуньчуня, где стоит отряд генерала Айгустова, а оттуда ты быстро доберешься до Никольск-Уссурийского или Владивостока. Дальше на поезде до Хабаровска. Неделю выиграешь от маршрута через Харбин, если не больше, – Чан Шунь замолчал.

– Спасибо, так будет действительно быстрее, – с благодарностью ответил я.

«Тем более на этом маршруте с Гродековым я смогу по телеграфу связаться через три-четыре дня из Хуньчуня или ещё через сутки из урочища Новокиевское[8], где располагается пограничный комиссар Южно-Уссурийского края. А там Николай Иванович подскажет, как мне быстрее добраться до цесаревича», – это я уже продумал про себя.

– А какая просьба, господин генерал-губернатор?

– Хотел бы сказать, что не губернатор, а Шунь, но просьба к тебе от губернатора, а не от родственника. Давай пройдём в соседнюю комнату.

Зайдя следом за Чаном в небольшое помещение, я увидел разложенные на столах, как я понял, подарки. И не ошибся. Гиринский дзяньдзюнь от своего имени посылал подарки для российского государя и членов его семьи. Для мужчин на столах лежали мечи дао, рукояти и ножны которых были отделаны золотом и драгоценными камнями. Для женщин припасены китайские веера, представляющие собой произведения искусства, шкатулки с драгоценностями. Но основная просьба состояла в передаче Александру III послания, вложенного в непромокаемый тубус, запечатанный сургучом с оттисками личной печати Чан Шуня. Что в послании, дзяньдзюнь мне не сказал. Ну и ладно! Как говорится, меньше знаешь – крепче спишь.

С сестрой удалось пообщаться не больше часа. Закинул во время разговора ещё раз удочку на её переезд с сыновьями в моё имение под Гатчиной, но Алёна в очередной раз ответила жёстким отказом. Хотя слёз при этом пролила немало. Ладно, будем решать проблемы по мере их поступления. Пока она здесь в безопасности и всем обеспечена вместе с детьми. Лишь бы Чан Шунь не заигрался в свои игры с партнерами из «Партии прогресса». Старушка Цзы Си легко решает проблему жить или не жить тому или иному чиновнику в её империи, а также их ближайшим родственникам. Но не будем о грустном.

Выйдя от сестры, получил от генерал-губернатора последние ценные указания, после чего пошёл искать Бутягина, чтобы сообщить о том, что цыганка нагадала ему и мне дальнюю дорогу. Также надо было решить вопрос с Севастьянычем, а то без него как без рук. Братам также надо сообщить последние новости. Дел вагон и маленькая тележка, а времени до отбытия осталось чуть-чуть, так как уже темнело. Выступить Чан Шунь порекомендовал на рассвете. К этому времени полуэскадрон и вьючные лошадки с подарками будут готовы. Осталось всё согласовать с Ренненкампфом.

До Хуньчуня добрались шестнадцатого сентября около часа пополудни. Полуэскадрон китайских всадников ушёл назад, едва впереди показались казачьи разъезды генерала Айгустова. Самого Николая Алексеевича в городе-крепости не оказалось, но комендант гарнизона разрешил воспользоваться телеграфом. Губернатор Гродеков приказал мне спешить во Владивосток и на старом моём знакомом пароходе «Херсон» идти в Одессу, а оттуда в Ливадию. Этот пароход-крейсер, временно поступивший под командование военных, должен был следовать в Россию за очередной группой войск практически без остановок.

До урочища Новокиевское дошли без приключений, где и расстались со своим сопровождением – казачьей полусотней. Оставшиеся двести с небольшим вёрст до Владика я, Бутягин и Севастьяныч прошли за три дня. Остановились в гостинице. Пока оформляли номера, узнали главную новость: два дня назад скончался великий князь Георгий Александрович. Быстро приведя себя в порядок, отправился с Павлом Васильевичем к генералу Беневскому.

– Проходите, господа! Очень рад вас видеть, – поприветствовал нас Аркадий Семёнович, вставая из-за рабочего стола. – Прошу, присаживайтесь. Николай Иванович мне уже сообщил, Тимофей Васильевич, что его императорское высочество вызвал вас к себе.

– Ваше превосходительство… – начал я, но был прерван генералом.

– Без чинов, господа. Вы не мои подчинённые. Так что вы хотели сказать, Тимофей Васильевич?

– Аркадий Семёнович, мы были в дороге больше недели. Введите в курс дела. Что с императором?!

– Господа, как вы уже, наверное, в курсе, два дня назад скончался великий князь Георгий Александрович, – генерал широко перекрестился, я и Бутягин последовали его примеру. – Состояние их императорских величеств и великой княгини Ольги Александровны тяжёлое. Государь наследник Николай Александрович вместе со своей супругой лично ухаживают за больными.

Генерала прервало пхеканье Бутягина. Тот сидел с красным лицом, выкатив глаза, пытаясь сдержать кашель.

– Что-то случилось, Павел Васильевич? – встревоженно произнёс Беневский.

– Всё хорошо. Слюной подавился от удивления, – доктор достал платок и вытер заслезившиеся глаза. – Просто я не понимаю, кто мог разрешить наследнику престола и его жене ухаживать за больными. Брюшной тиф – заразная и опасная болезнь. Обязательно необходима изоляция больных, чтобы не допустить распространения заболевания. Кроме того, в обязательном порядке надо провести дезинфекцию того места, где проживали заболевшие. Это же элементарные и первоочередные действия.

– Н-да уж… А если учесть, что цесаревна в положении, то это… – высказал и я своё отношение к ситуации.

– Это правда? Про положение цесаревны, – заинтересованно спросил Беневский, а Бутягин поддержал его взглядом.

– Точный срок не скажу, но уже больше шести месяцев, – ответил я.

– Господи, что они делают… – простонал доктор. – А точно у императорской семьи брюшной тиф?

– Павел Васильевич, нам по телеграфу передают сведения из бюллетеней, опубликованных в «Правительственном вестнике». Там говорится о тифе, – несколько растерянно произнёс генерал.

– А как получилось, что цесаревич Николай и цесаревна Елена вместе с детьми не заболели? И что с великим князем Михаилом? – я озвучил вопрос, который меня интересовал больше всего.

– Я точно не знаю, но по тем слухам, которые до нас докатились, всё семейство его императорского величества, кроме великого князя Михаила Александровича, который остался по делам в столице, выехало в середине августа на отдых в Ливадию. Когда началось заболевание, цесаревич Николай вместе со своей семьей путешествовал на царской яхте вдоль побережья Черного моря.

– Всё интереснее и интереснее, – задумчиво произнёс я.

– Аркадий Семёнович, а в бюллетенях отмечали появление пятен на теле у больных? Недаром в простонародье брюшной тиф называют «горячкой с пятнами», – задал вопрос Бутягин.

– Если честно, то не могу вспомнить такого. Сначала сообщалось, что императорская семья заболела инфлюэнцей без осложнений, только потом появилась информация о тифе, – с паузами произнёс Беневский, а потом задал вопрос мне: – Тимофей Васильевич, а что значат ваши слова – «всё интереснее и интереснее»?

– Испортила меня в своё время служба в конвое его императорского высочества. Во всём теперь вижу чьё-то злоумышление и покушение на царствующих особ. Информации, конечно, мало, но почему бы и не свершиться попытке отравления всего царского семейства, – с кривой ухмылкой на лице тихо произнёс я.

После моих слов генерал и Бутягин удивлённо уставились на меня.

– Нет, я понимаю, что мои слова ничем не подкреплены. Но для примера, Павел Васильевич, отравление каким ядом или веществом будет похоже на признаки брюшного тифа?

– Я как-то так не скажу сразу, но отравление мышьяком имеет похожую симптоматику. При остром отравлении этим веществом отмечается появление тошноты, рвоты, поноса, признаков интоксикации, тахикардии, одышки. В тяжёлых случаях появляется острая почечная недостаточность, что приводит к летальному исходу. Большинство этих симптомов наблюдаются и при брюшном тифе, – закончив фразу, Бутягин задумался, потирая правой ладонью лоб.

– Вы правда думаете, что царскую семью отравили?! Да кому это надо?! – повысив голос, задал вопрос Беневский.

– Вы даже не представляете, Аркадий Семёнович, какому количеству народа именно сейчас будет выгодна смерть царской семьи, и не только за рубежом, но и у нас в стране. Не верите?

– Тимофей Васильевич, вы преувеличиваете, – строгим тоном сказал генерал. – В Российской империи её поданные любят и чтят своего государя и его семью.

– Уважаемый Аркадий Семёнович, не хотелось бы разубеждать вас. Но для примера. Если бы цесаревич Николай Александрович не отдыхал отдельно со своей семьёй, то большая вероятность, что и они сейчас были бы больны. Великий князь Георгий Александрович уже умер. Допустим, повторяю, допустим, что умерли и все остальные больные. В живых остался только великий князь Михаил Александрович. Он будущий император, так, Аркадий Семёнович?

– В этом ужасном случае – да. Он – российский император Михаил Второй.

– А скажите, Аркадий Семёнович, кто у Михаила Александровича лучший друг, советчик и учитель?

– Витте?! Нет, этого не может быть. Я не могу в это поверить. Чтобы Сергей Юльевич пошёл на такое?!

Генерал был сильно возмущён, тем не менее фамилию назвал он, а не я.

– Аркадий Семёнович, это же только предположение, – попытался я успокоить Беневского. – И вообще, давайте не будем больше об этом. Дай Бог выздоровления и долгих лет жизни их величествам и её императорскому высочеству. Расскажите лучше, как дела у дочери, и, может быть, вы что-то знаете о супруге Павла Васильевича?

– Вы правы, Тимофей Васильевич, не будем больше говорить на эту тему. А то с вашими предположениями далеко зайти можно, – Беневский достал платок и вытер вспотевший лоб. – Дочка вместе с сыном отбыла три недели назад в столицу. Будет поступать в женский медицинский институт. Кстати, мне по секрету сообщили, что мою Машеньку и вашу супругу, Павел Васильевич, императрица наградила Знаком отличия Красного Креста за их заботу о раненых в Благовещенске.

– Это очень приятная новость, Аркадий Семёнович. Благодарю вас, – проговорил Бутягин, умудрившись, сидя, достойно поклониться.

– Меня-то за что, – усмехнулся генерал. – Насколько мне стало известно от дочери, ваша супруга после снятия осады в начале августа уехала к родителям за детьми. После чего планировала вернуться с ними в Томск, где и будет дожидаться вас. Кстати, хочу сказать, что использование вашего лекарства очень положительно сказалось на раненых. А императору помогло бы?

– Я не знаю точного диагноза и протекания болезни, поэтому утвердительно сказать не могу. Но в моей практике были два случая излечения с помощью пенициллина больных от брюшного тифа, которые, можно сказать, одной ногой уже в могиле стояли, – ответил Бутягин.

Дальнейший разговор с Беневским перешёл в плоскость «обо всём и ни о чём». Из серьёзного – пообещал Аркадию Семёновичу, если окажусь по службе в столице, присмотреть за Иваном и Марией. Слишком много там соблазнов и вольнодумства. Не знаю, сообщила Мария или нет о моём признании, но её руки у Аркадия Семёновича решил до ещё одной встречи с девушкой не просить. А то окажется, что жених и родители согласны, осталось только уговорить невесту. Ну его к ляду, такую ситуацию. Хотя в глазах генерала иногда мелькала какая-то хитринка, когда он смотрел на меня и думал, что я, разговаривая с Бутягиным, этого не вижу. Разберемся постепенно. Теперь главное – до его высочества, а может быть, вскоре и его величества добраться. Смерть Георгия – это хреновый такой сигнальчик.

По поводу моего морского круиза, чтоб ему пусто было, Беневский обрадовал. Судно выходит в плавание послезавтра. Военное ведомство оплатило мне каюту первого класса, плюс неплохие командировочные, да и жалованье я не получал больше трёх месяцев. Так что финансовый вопрос моей поездки был решён даже без посещения банка. Хотя и в нём надобности не было. Генерал-губернатор Чан Шунь отвалил пару мешочков с золотом своему новому родственнику. Как сказал он, «чтобы не испытывать нужды в столь долгом путешествии».

С Бутягиным решили, что он, отдав мне остатки пенициллина, вернётся в Томск и со всеми документами по лекарству и его производству приедет в столицу, где мы и встретимся. На эти действия отдал Павлу Васильевичу один из мешочков Чана. Как оказалось, в нём было сто золотых русских червонцев. Во втором такая же сумма.

На следующий день Павел Васильевич убыл в Хабаровск. Перед самым отправлением поезда он вспомнил о зеркале, или пробе Марша – известной в химии качественной реакции на мышьяк. Английский химик Джеймс Марш опубликовал информацию о данной пробе в одна тысяча восемьсот тридцать шестом году. До открытия этой пробы триоксид мышьяка был распространённым средством отравителей вследствие трудности его обнаружения существовавшими тогда методами.

Вот и получилось, что Павел Васильевич спокойно уехал, а у меня заболела голова, как эту информацию довести до… А до кого доводить прикажете? До больного императора, лечащих врачей, до цесаревича Николая? И в какой форме? Отправить телеграмму Николаю: «Срочно проведите у больных пробу Марша. Аленин-Зейский». Вот цесаревич охренеет.

Делать нечего, пошел к Беневскому. Аркадий Семёнович долго раздумывал над полученной от меня информацией.

– О-хо-хо, Тимофей Васильевич, второй раз толкаете меня в авантюру. Ну, как говорится, или грудь в крестах, или голова в кустах. Кому телеграмму давать будем и куда? – произнёс генерал с таким видом, будто собирается прыгнуть в прорубь.

– Ваше превосходительство, думаю, на имя цесаревича Николая Александровича, а текст: «Есть подозрение на отравление августейшей семьи триоксидом мышьяка. Необходимо провести пробу Марша». И наши подписи, – произнёс я, ловя себя на мысли, что состояние такое, что хоть в омут с головой.

Беневский записал всё на листке, а потом вызвал адъютанта и отдал ему приказ отправить депешу.

– Да… – начал генерал и замолчал. После продолжительной паузы продолжил. – Вы, Тимофей Васильевич, если что, за меня слово потом замолвите. В отставку уходить не хочется.

– Ваше превосходительство… – начал я, но Беневский меня перебил:

– Дело сделано, Тимофей Васильевич, и будет то, что будет. Кстати, вы ничего не хотите сказать о своих отношениях с моей дочерью?

– Аркадий Семёнович, я в Благовещенске признался Марии Аркадьевне в своих чувствах. Она попросила подождать с ответом до того момента, пока не разберётся в своём отношении ко мне, но обещала ждать из похода. Я не стал просить руки вашей дочери только потому, чтобы не попасть в ситуацию, когда жених и родители невесты согласны, но осталось уговорить саму невесту, – твёрдо произнёс я, плюнув на всё.

Беневский выслушав меня, промолчал несколько секунд, а потом захохотал.

– Узнаю свою дочку, – сдерживая смех и вытирая глаза платком, произнёс он. – Считайте, что родители согласны. Уговаривайте невесту.

Генерал снова рассмеялся.

«Смешно ему, а я выгляжу дурак дураком. С другой стороны, согласие родителей получено. Вот это я попал. Без меня меня женили. Но и Бог с ним», – подумал я.

Закончился разговор с моим возможным тестем тем, что меня нагрузили обещанием захватить ещё кое-какие вещи для любимой доченьки с дальнейшей передачей. Мало мне подарков от Чан Шуня. Но не мне всё это тащить.

После посещения Беневского стал готовиться к длительному морскому путешествию. Накупил побольше бумаги, а также приобрёл шестнадцать томов «Свода законов Российской империи». Дорога дальняя и долгая, надо будет прикинуть расклад сил семейства Романовых и прочих лиц, имеющих вес в государстве в законодательной и исполнительной ветвях власти. Да и статьи закона по некоторым вопросам вспомнить надо бы.

Встретился с капитаном парохода, от которого узнал, что «Херсон» пойдёт в Одессу практически без груза и пассажиров. С учётом этого планируются только три короткие бункеровки углём в Сингапуре, Коломбо и Порт-Саиде, и капитан рассчитывает дойти до Одессы за рекордные тридцать пять суток, а то и быстрее. После этого разговора я понял, почему Гродеков приказал следовать морским путём, а не по суше. Там бы при самом хорошем раскладе, даже используя почтовых от Сретенска до Байкала, я добрался бы до Москвы суток за сорок пять, но вернее всего – ещё дольше. А потом либо в столицу, либо в Ливадию.

Плавание шло в раздумьях над вопросами «кому выгодно?» и «что делать?». Если взять предположение, что царскую семью пытались отравить, то на первый вопрос, как я и говорил Беневскому, можно было дать множество ответов. Честно говоря, в русский след не хотелось верить, тем не менее и исключать его нельзя.

Витте? Если в живых должен был остаться только Михаил, исключая Ксению, которая замужем за Сандро, то больше всех выигрывал Сергей Юльевич. Дяденька очень интересный. После крушения поезда по протекции Александра III в восемьдесят девятом году был назначен директором Департамента железнодорожных дел Министерства финансов с производством в действительные статские советники. Из титулярного советника перепрыгнул сразу пять классов, то есть из штабс-капитанов сразу в генерал-майоры шагнул. Нехилая такая карьера. Да и дальше шагал хорошо.

Сейчас, спустя одиннадцать лет, он действительный тайный советник, выше только канцлер, но последний канцлер Горчаков умер семнадцать лет назад. С девяносто третьего года – министр финансов, а с девяносто шестого – статс-секретарь его величества с правом личного доклада императору и объявления его словесных повелений. Плюс к этому преподаёт политическую экономию и финансы великому князю Михаилу Александровичу и пользуется у того уважением и любовью. С умениями Сергея Юльевича просматривается такая картина, как император Михаил Второй и канцлер Витте. Может такое быть? Да легко!

Кто там следующий или следующие в подозреваемые? А следующий у нас третий сын Александра Второго великий князь Владимир и его отпрыски. Для них, конечно, была бы просто чудесной кончина всего семейства императора. Тем более в своё время манифестом ещё правящего Александра III от четырнадцатого марта одна тысяча восемьсот восемьдесят первого года князь Владимир был назначен регентом, точнее, правителем государства на случай кончины императора – до совершеннолетия наследника престола Николая Александровича или в случае кончины последнего. И этот дядя уже шестнадцать лет занимает пост главнокомандующего войсками гвардии и Санкт-Петербургского военного округа. В общем, не наш человек.

Ещё вспомнилось, что старший сын великого князя Кирилл Владимирович и был тем самым императором Всероссийским Кириллом Первым, которого с таким юмором сыграл Ролан Быков в фильме про «неуловимых мстителей».

Следующий подозреваемый – великий князь, который последний – генерал-адмирал российского флота Алексей Александрович, состоя в морганатическом браке с госпожой Жуковской, свои права на престол потерял. Да и его сын Алекс с женой Мари мои друзья. Если это можно так сказать.

А вот что делать с тем, кого на флоте называют «Семь пудов августейшего мяса», в преддверии войны с Японией надо думать. Алексей Александрович, конечно, добрейшей души человек, но вот как главный начальник флота и Морского ведомства, да плюс председатель Адмиралтейств-совета, откровенно слабоват. В данной ипостаси он всецело полагается на управляющих морским министерством, а их за двадцать лет сменилось четверо.

Я сидел за столом своей каюты и записывал по каждому семейству Романовых всё, что знал. Все слухи, которые слышал в столице. Ещё не знаю, что для меня придумает Николай, но, как учил меня Ширинкин, – личник должен знать всё об окружении императора и членах его семьи. Вот и создавал для себя шпаргалки-досье на великих князей, заодно примеряя на каждого роль отравителя.

В Сингапуре, куда зашли за углём, водой и свежими продуктами, узнали, что двадцать пятого сентября скончалась её императорское высочество Мария Фёдоровна, а состояние государя ухудшилось. Зная, как император любил свою супругу, ничуть этому не удивился. Кажется, всё идёт к тому, что очень скоро у России будет новый царь-государь Николай Второй.

До Коломбо почти всё время шли через небольшое волнение моря, но для меня этого хватило. Вместо того чтобы заниматься дальнейшим анализом обстановки, травил в заботливо подаваемую Севастьянычем посуду. За это время скинул килограммов пять. На Цейлоне узнали, что и Александр III умер. Что же, как говорят, король умер, да здравствует король! У корабля под именем Российская империя теперь новый капитан, а впереди войны и революционные бури.

Глава 13. Разговор

– Ваше императорское величество, Генерального штаба капитан Аленин-Зейский по вашему приказанию прибыл, – вытянувшись в струнку, отрапортовал я, преданно поедая глазами нового российского императора, сидевшего за столом.

«Постарел как-то резко Николай с момента нашей последней встречи полгода назад. На все пятьдесят выглядит, а всего-то тридцать два, – подумал я, отмечая мешки и синеву под глазами государя, появившиеся морщины на лбу. – Правильно говорят, тяжела ты, шапка Мономаха. Да и смерть родителей и брата сказалась».

Император назначил встречу со мной в той же комнате Гатчинского дворца, где меня принимал в своё время его отец – это был рабочий кабинет покойного Александра III.

На похороны их величеств и Георгия я не успел. Великая княгиня Ольга Александровна пока была жива, но в бюллетенях о её состоянии положительной динамики не наблюдалось. Как узнал от Алекса, приехав в Санкт-Петербург, и Георгия, и Марию Фёдоровну после смерти забальзамировали, так как государь хотел лично присутствовать на их похоронах по выздоровлении, но в результате лишь присоединился на том свете к жене и сыну.

Прибыл я в столицу через три дня после общего и очень пышного погребения членов августейшей семьи. Узнав, что Николай находится в Гатчинском дворце, отправился на приём. Начальник дворцовой полиции генерал-майор Ширинкин лично проводил меня до этой комнаты, и вот я теперь жду, что же скажет мне новый император.

– Здравствуйте, Тимофей Васильевич. – Николай вышел из-за письменного стола и, подойдя к небольшому столику с двумя стульями, показав на один из них, произнёс: – Садитесь.

Когда расположились напротив друг друга, государь спросил:

– Думаете, зачем вас позвал?

– Да, ваше императорское величество, – с наклоном головы ответил я.

– Это воля моего отца. Находясь на смертном одре, он настоятельно мне рекомендовал вызвать вас из похода в Китае. Его слова были: «Пусть с тобой будет человек, который тебя никогда не предаст», – произнеся эту фразу, Николай требовательно посмотрел мне в глаза.

«Ага, сейчас прям так и скажу, что всю жизнь мечтал вас предать, а ещё лучше грохнуть», – подумал я про себя, честно смотря на императора, вслух же произнёс:

– Ваше императорское величество, моя служба в вашем конвое должна говорить лучше каких-либо слов.

– Я знаю, Тимофей Васильевич, и поэтому поручаю вам провести расследование по факту отравления моего отца, матери, брата и сестры. Только благодаря счастливой случайности я, жена и мои дети избегли данной участи. Вы должны найти не только исполнителей, но и тех, кто заказал убийство. – Закончив говорить, Николай попытался взглядом, где плескалась боль, злость, жажда мести, буквально прожечь меня.

Сказать, что я был удивлён, значит ничего не сказать. На какое-то мгновение я реально подзавис. Мысли летали в голове на сверхзвуке, так что их не удавалось остановить и сориентироваться.

– Ваше императорское величество, но… – я замолчал, подбирая слова. – Есть же Корпус жандармов, политический и уголовный сыск! Ваша дворцовая полиция! Я же простой офицер. Боюсь, я не справлюсь с такой задачей.

– Это последняя воля покойного императора, Тимофей Васильевич, – произнёс, как припечатал, Николай.

Я буквально подавился, с удивлением смотря на государя.

– За несколько часов до своей смерти папа́ сказал, что только вы, Тимофей Васильевич, справитесь с этим, так как вы смотрите на происходящее по-особенному, – в глазах Николая стояли слёзы.

«Вот это я попал», – мысль билась в голове, а я не знал, что сказать.

– Что же вы молчите? – требовательно спросил император.

– Ваше императорское величество, я просто не знаю, что сказать. Я, конечно, приложу все усилия, но…

– Я понимаю все трудности, которые вас ждут, – с этими словами Николай поднялся из-за, можно сказать, журнального столика, сходил до теперь своего письменного и вернулся назад с папкой в руке. – Тимофей Васильевич, поздравляю вас со свитским званием флигель-адъютанта. Также здесь указы отца и мои о награждении вас за военные заслуги во время Китайского похода мечами и бантами на ваши ордена Станислава третьей и второй степени, Анны третьей степени и Владимира четвёртой. В вашем формуляре сделана запись: «Генерального штаба капитан Аленин-Зейский, Георгиевский и Владимирский кавалер, награжден всеми боевыми орденами, возможными в его чине».

«Вот это морковка, – подумал я. – А где же кнут?»

– Кроме того, в этой папке мой указ, по которому вы назначаетесь главой секретного расследования убийства членов августейшей семьи с полномочиями привлекать к следствию любых лиц до третьего класса включительно, – произнёс Николай, пододвинув по столу папку в мою сторону.

Если до этого я думал, что сильно удивлён, то теперь даже не знал, как охарактеризовать своё состояние. Вот это карт-бланш! Д’Артаньян отдыхает со своей писулькой от Ришелье. Но скольким «товарищам» в высоких чинах я мозоли оттопчу!

– Ваше императорское величество, я приложу все силы, – вскочив из-за стола, произнёс я.

– Садитесь, Тимофей Васильевич. Ещё раз скажу, что понимаю все трудности той задачи, которая перед вами стоит, но я вас прошу, найдите их! – последние слова Николай прокричал.

Я смотрел на нового государя и видел в его глазах дикую надежду поквитаться с заказчиками убийства.

«Что же, пора работать, хотя о такой своей роли в этом мире даже не задумывался», – пронеслось в моей голове, и я задал первый вопрос своего расследования:

– Ваше императорское величество, проба Марша была положительной?

– Нет, – коротко и жёстко ответил император. – Кстати, спасибо за ту телеграмму, и кто вам и генералу Беневскому подсказал провести это исследование?

– Титулярный советник Павел Васильевич Бутягин – заведующий бактериологической лабораторией и станцией по выпуску противодифтерийной сыворотки при Томском университете. Вместе со своей женой Марией Петровной они создали отличное лекарство – пенициллин. Можно сказать, панацею от многих заболеваний. Положительный эффект многократно доказан. Я с собой привёз несколько доз для лечения пяти-шести человек.

– Почему он высказался о возможном отравлении? – перебил меня Николай.

– Будучи на приёме у генерала Беневского, получили от него информацию, что в бюллетенях о состоянии здоровья их императорских величеств и высочеств не упоминается о розеолах – бледно-розовых элементах сыпи, обязательной при брюшном тифе. Плюс к этому Павел Васильевич был сильно удивлён, что вы и ваша супруга лично ухаживаете за родителями, братом и сестрой, что ни в коем случае нельзя было делать при этой инфекционной и заразной болезни. – Я сглотнул слюну и продолжил: – Я на основании слов доктора предположил, что возможно отравление, и попросил Бутягина назвать яд, который может дать похожие симптомы. Первое, что предложил Павел Васильевич, – мышьяк.

– Король ядов, – грустно усмехнулся новый император. – Извините, Тимофей Васильевич, что перебил. Продолжайте.

– Да особо и продолжать нечего. Павел Васильевич, правда, уточнил, что при отравлении мышьяком симптомы больше похожи на заболевание холерой, но и при брюшном тифе много совпадений. Проба же Марша позволит убедиться в том, есть ли отравление этим веществом или нет. После этого мы с Аркадием Семёновичем решили отправить на ваше имя срочную депешу.

– Ещё раз спасибо. Но к тому моменту, как пришла ваша телеграмма, пробу Марша профессор Попов уже давно провёл. Но – по порядку. Я всё-таки один из главных свидетелей в этом деле, только вот что-то ни один из следователей ко мне пока не подошёл, – на лице императора застыла вымученная улыбка. – Раз уж назначил вас главой расследования, давайте вам про всё и расскажу, как я это вижу.

Николай замолчал, будто собираясь с силами. В его расширенных зрачках плескалась боль.

– Думаю, отравление семьи произошло девятого сентября. В этот день Лена захотела прокатиться вдоль побережья, – начал император. – Вы даже не представляете, Тимофей Васильевич, на какие капризы способна женщина, находящаяся на седьмом месяце беременности. Даже мой папа́ в таких случаях пасовал перед своей любимой снохой. Вот и здесь за полчаса до общего обеда я с Леной и детьми отправились на яхту. Вернулись во дворец ближе к обеду десятого и узнали от старика Гирша, что у родителей, Георгия и Ольги повышенная температура, общая слабость, тошнота и чувство разбитости. Мама́ и папа́ жаловались на бессонницу в прошедшую ночь. У всех четверых не было аппетита. Густав Иванович поставил им предварительный диагноз «инфлюэнца без осложнений», а мне, Елене и детям запретил с ними общаться.

Я смотрел на Николая, который говорил монотонно, будто бы читал лекцию, но было видно, как он с трудом сдерживает бурлящие в душе эмоции.

– Часам к четырём пополудни из Дюльбера, – продолжал между тем император, – приехал вызванный Гиршем личный врач великого князя Петра Николаевича профессор Тихонов. После осмотра августейших больных Тихонов тоже склонился к мысли, что у них грипп. Однако поздним вечером того же дня после ухудшения состояния у всех больных Сергей Петрович склонился к мысли, что у них – брюшной тиф. Он же посоветовал срочно из столицы вызвать профессора Военно-медицинской академии Попова Льва Васильевича – большого специалиста по брюшному тифу, а также профессора Боткина Сергея Сергеевича, которого вы рекомендовали в своей телеграмме. Четырнадцатого сентября они оба прибыли на царском поезде в Севастополь, а потом в Ливадию.

Николай сделал паузу, во время которой сжал лежащие на столе кулаки так, что побелели костяшки, а на скулах заходили желваки. Однако продолжил рассказ спокойным и размеренным голосом.

– Осмотрев больных, и Попов, и Боткин пришли к выводу, что это не брюшной тиф или холера, а вернее всего, отравление. Так как с собой они привезли, можно сказать, целую лабораторию и большое количество сотрудников-медиков, у всех больных были взяты анализы и проведены их исследования. Почти через сутки исследований и наблюдения больных консилиум профессоров выдал свой приговор – отравление каким-то неизвестным ядом, вернее всего, растительного происхождения. Позже установили, что данное вещество проникает внутрь клеток и там блокирует процессы, благодаря которым клетки получают необходимые белки. Без этих белков клетки начинают умирать. В конце концов этот процесс распространяется на весь организм, после чего наступает смерть пострадавшего. Вот такие дела, Тимофей Васильевич. – Император тяжело вздохнул, а потом буквально прорычал: – Если бы ты знал, Тимофей, как тяжело смотреть на то, как умирают твои близкие, а ты не можешь им помочь.

Я смотрел Николаю в глаза и не знал, что сказать. Да, и в той, и в этой жизни я терял дорогих для меня людей, но их смерть, как правило, была быстрой и лёгкой. А вот видеть, как твои родители, брат и сестра умирают в мучениях, а ты не можешь их спасти – такого не пожелал бы и врагу.

Государь между тем пару раз глубоко вздохнул и продолжил:

– Первым ушёл Георгий – семнадцатого числа, за ним через восемь дней мама́, и двадцать девятого не стало папа́. Ольга пока жива, но врачи разводят руками. Поскольку противоядия у них нет, то они применяют интенсивную терапию, направленную на поддержание её общего состояния и на сведение к минимуму последствий отравления. Делают всё то, что для родителей и брата: внутривенное вливание поддерживающих жидкостей, вводят лекарства для контроля мышечных спазмов и низкого кровяного давления. Но по последнему докладу сегодня – не больше недели Ольге осталось. Почки практически отказали.

Тут Николай не выдержал, встал из-за стола и отошёл к окну. Я мог наблюдать только, как затряслись его плечи. Подумав, что неудобно сидеть, когда государь и император Всероссийский стоит, поднялся из-за стола и застыл изваянием. Минуты через три Николай успокоился и развернулся ко мне лицом. Глаза у него были красными и с большими набухшими мешками под ними.

– Садись, Тимофей. Давай без чинов. Всё-таки ты мне три раза жизнь спасал, – император тяжело опустился в кресло. – Если честно, я сейчас есть боюсь. Каждый раз что-то жуя, думаю, что и меня отравили.

«Млять, вот это ж!.. Тут психиатр, по-моему, уже нужен. Я не врач, но это явный психоз!» – пронеслось у меня в голове.

– И Лена боится и за себя, и за детей. Поэтому найди, кто это сделал, и побыстрее найди, – повысив голос, произнёс Николай.

– Ваше императорское величество…

– Тимофей! Без чинов! – прервал меня император.

– Николай Александрович, а какой яд был, на настоящий момент выяснили?

– Спорят до сих пор клистирные трубки, – раздражённо произнёс император. – У Ширинкина все их доклады имеются. Меня больше всех Боткин убедил. По его мнению, это был практически неизвестный у нас абрин – фитотоксин, содержащийся в семенах каких-то бобовых, произрастающих в Индии».

«Индия – Британия. Первый звоночек», – щелкнуло у меня в голове.

– Сергей Сергеевич написал в своём отчёте, что этот яд является стабильным веществом и он может храниться в течение длительного времени и даже при экстремальных условиях. Очень высокие или очень низкие температуры, – продолжал рассказывать Николай. – Официального описания клинической картины отравления этим ядом у нас нет, но Боткин ищет англоязычный журнал, в котором давно читал, что основные признаки отравления этим веществом включают рвоту, понос, в рвотной массе и стуле могут быть жилки крови. Сильное обезвоживание может быть результатом падения кровяного давления. Другие признаки и симптомы могут включать в себя галлюцинации, судороги и кровь в моче. В течение нескольких дней у человека могут отказать печень, селезенка, почки. Симптоматика и время до смерти зависит от количества принятого яда. Причём при попадании этого фитотоксина в человека при вдыхании симптомы совершенно другие. Там всё заканчивается отёком легких. Здесь же при исследовании внутренностей было установлено, что у родителей и брата одинаковое поражение печени, селезенки, почек и других органов. Вот так вот, Тимофей, почти как настоящий медикус начал изъясняться после всех этих отчётов. Как не про родных людей говорю!

Император опять начал заводиться.

– А каким образом яд попал августейшим больным? Это смогли выявить? – быстро задал я вопрос.

– Всё опять на уровне предположений. Либо суп, либо компот. И всё это только на основании того, что и компот, и суп Ольга практически не пила и не ела, в отличие от других, – Николай в раздражении ударил кулаком по столу и подхватил пустую пепельницу, чуть не свалившуюся со стола. – И представляешь, Тимофей, у них нет ни одного подозреваемого! Как это понимать?! Где их работа?! Разогнать их, что ли, всех?

«Вот это я точно попал! Если жандармы и следователи ничего не накопали, то что я-то смогу? Если считать от девятого сентября, то прошло уже пятьдесят дней. Точнее, пятьдесят первый уже идёт. Полный попадос, как говорилось в девяностых моего мира», – мысли пролетели в голове, а я смотрел на бушующего императора, тискающего в руках пепельницу, но, в отличие от отца, не смогшего её смять.

– Николай Александрович, а проверяли всех? Я имею в виду, всех тех, кто находился в Ливадийском дворце, и всех, кто имел в него доступ, включая последнего поставщика дров.

– Как докладывал мне новый шеф жандармов Святополк-Мирский Пётр Дмитриевич, его следователи допросили всех, включая и их родственников. И ничего! Представляешь, Тимофей, ничего! Ни одной зацепки, по его словам, – император наконец оставил пепельницу в покое, притулив её на конце стола. – Ширинкин заменил всю прислугу, которая была в Ливадии на новую. Клянётся в её надёжности. А толку-то?! И те были надёжными. Многие по двадцать-тридцать лет отслужили. Некоторые ещё при моём прадеде начинали.

– А как давно делал доклад Пётр Дмитриевич?

– Да больше месяца уже прошло. А что?

– А за теми слугами, которые остались в Ливадийском дворце, и за теми, кто был отстранён от обслуживания вашего семейства, наблюдение было поставлено?

– Не знаю. У Евгения Никифоровича спросишь. Он у меня сейчас в опале. Дрожит за своё место начальника дворцовой полиции. Столько полномочий у человека, а результатов нет, – Николай в раздражении вновь ударил по столу, и пепельница всё-таки упала на пол.

Подняв серебряное произведение Фаберже с пола и водрузив его на столик, я задал ещё один вопрос:

– Вы теперь с семьей будете проживать в Гатчинском дворце?

– Да, Тимофей! По словам Ширинкина, здесь наилучшая система охраны. Намного лучше, чем в Александровском, где мы жили. Так что я теперь, как и мой папа́ после смерти деда, сижу здесь в затворничестве. Сижу и боюсь. Больше не за себя, а за Лену и детей. – Николай замолчал и зябко передёрнул плечами. – Как это мерзко, оказывается, быть отравленным. И как страшно, оказывается, ждать того, что и тебя могут отравить. Лучше уж бомбисты!

– Ваше императорское величество, – я вскочил из-за стола и вытянулся во фрунт, – приложу все усилия по поимке злоумышленников! Никто не уйдёт от возмездия!

Новый всероссийский император с какой-то отеческой усмешкой посмотрел на меня, потом досадливо махнул рукой и произнёс:

– Тимофей, хоть ты не разочаровывай меня. Не становись похожим на всех тех дуболомов, что вьются около трона. Садись давай, я ещё не всё сказал.

Дождавшись, когда я опять сяду, продолжил:

– По поводу возмездия я и хотел поговорить. Мне нужны улики. Хотя бы косвенные. Но желательно…

– Я понял, Николай Александрович, – кнопку «дурак» я выключил. Начинался очень интересный разговор.

– Я надеюсь, что понял. Помню, как после разговора с тобой мои неудавшиеся убийцы Белков и Эстре очень активно сотрудничали со следствием, а также помню про пять точек боли, которым тебя старик-кореец обучил. Надеюсь, ты используешь все свои умения при расследовании этого дела, – император зло ощерился и продолжил: – Считай, Тимофей, что ты в Хабаровске, где говорил покушавшимся на меня, что здесь закон – тайга, прокурор – медведь.

«Вот это да! Вот это Николя жжёт! Это уже не карт-бланш, а какой-то полный беспредел получается. Как бы меня за расследование такими методами самого потом не определили на каторгу или на танец с “конопляной тётушкой”. В моем времени-пространстве Николай сдавал своих приближённых, как пустую стеклотару», – подумал я.

Видимо, в моих глазах что-то отразилось. Не знаю что, но государь, резко протянув руки через стол, взял мои ладони и произнёс, глядя мне в глаза:

– Мне отмщение, и аз воздам, Тимофей. А ты – мой клинок мести.

Взгляд императора был, я бы сказал, с сумасшедшинкой, но ладони сухи, а пожатие крепкое.

– Я сделаю всё, что смогу, Николай Александрович, – не отводя взгляда, произнёс я.

– Хорошо, иного я и не ждал. Все материалы по делу и любую помощь получишь у Евгения Никифоровича. Мой указ даёт тебе неограниченные права, но постарайся всё-таки соблюдать секретность. Для Российской империи мои родители и брат умерли от брюшного тифа. Со всех, кто знает правду, взяты подписки о неразглашении, – император наконец-то отпустил мои ладони. – Понимаю, что полностью сохранить правду не удастся, но пускай это будет на уровне слухов. Ни к чему смущать души подданных тем, что можно взять и отравить русского императора, императрицу и их детей. Поэтому это дело до уголовного судопроизводства доводить не будем.

Произнеся последнюю фразу, император мрачно замолчал, а у меня в голове закрутились шестерёнки, скрип которых говорил о том, что есть ещё какая-то тайная подоплёка случившегося, и сейчас я её, возможно, услышу.

– И ещё, Тимофей, мой папа́ предполагал, кто совершил отравление, – лицо Николая посерело на глазах, и ему внешне после этого можно было дать и все шестьдесят, – но я пока тебя не ознакомлю с теми материалами, которые он передал мне. Посмотрим, выйдешь ли ты на этот след. Мне очень бы хотелось, чтобы папа́ ошибся.

Я увидел, как в глазах Николая заплескался страх.

«Ну ни хрена себе информация. Это кто же отравители, если новый император необъятной Российской империи откровенно боится их? Масоны, тайные ордена и общества? Истинные властители земли? Какие-то тайны Чапман или шокирующие гипотезы Прокопенко, мать их», – успел подумать я, пока император не продолжил:

– В общем, Тимофей, приступай к расследованию. Понимаю всю его трудность. Но очень сильно на тебя надеюсь, – с этими словами Николай Второй поднялся из-за стола.

Я также вскочил, понимая, что царская аудиенция окончена, и тут вспомнил о своём новом родственнике.

– Николай Александрович, сделаю по расследованию всё, что смогу и даже больше.

– Жду результатов, Тимофей.

– Надеюсь, что скоро они будут.

Я сделал паузу, а потом, решившись, произнёс:

– Ваше императорское величество, извините, но есть ещё одна небольшая проблема.

– Что ещё, Тимофей Васильевич? – уровень теплоты в голосе императора понизился.

– Так получилось, что я привез подарки и послание от генерал-губернатора китайской провинции Цзилинь Чан Шуня, который капитулировал и сдал провинцию генералу Ренненкампфу.

– Спасибо, Тимофей Васильевич, что напомнил об этом. Просто после смерти родителей и брата я сам не свой. Все мысли только про то, как найти и покарать убийц. – Николай опустился на стул и рукой показал на мой: – Садись обратно. Я сейчас прикажу принести чаю, а потом расскажешь о своих приключениях, которые, судя по представлениям к наградам, были очень насыщенными, и про Чана этого поведаешь.

После того как Николай отдал указание вызванному колокольчиком лакею, я без особых подробностей рассказал о своих похождениях. Особенно государя заинтересовал мой новый родственник и его положение в китайском обществе и политике. Про пулемёты, тачанки, огневой вал при атаке китайских позиций самодержец прослушал с куда меньшей заинтересованностью, но тем интереснее стало для меня продолжение этого разговора.

Выслушав мой рассказ, Николай встал из-за стола, сходил до секретера и вернулся назад с пухлой, я бы даже сказал, очень объёмной папкой. Положив её на стол, пододвинул ко мне.

– Ознакомься, Тимофей Васильевич. Это ещё одна причина, по которой отец настоял, чтобы расследование было поручено тебе. А по содержанию этой папки поговорим чуть позже, когда найдёшь убийц.

Я открыл папку и начал перелистывать содержимое, грустно усмехаясь про себя. Не ожидал, если честно. Здесь были собраны все мои мечтания о прогрессорстве в этом мире, начиная от листков с рисунками пулемётов Максима, Мадсена, дзота и схем, которые я рисовал на первой своей встрече с императором Александром Третьим восемь лет назад. В этой папке лежали и мои выпускные работы по тактике из училища и академии, все те листы, которые также восемь лет назад передал графу Воронцову-Дашкову. Кроме того, и мои работы в военно-учёном комитете по бронепоезду, гранатам типа Ф-1 и РГД-5, по минам и заграждениям из них, миномёту и ещё кое-какой мелочи. Закончив обзор содержимого, я поднял глаза на императора.

– Удивлены, Тимофей Васильевич? – с доброй усмешкой спросил он.

– Признаться, очень, ваше императорское величество.

– Без чинов, Тимофей Васильевич, без чинов, – поправил меня государь. – Признаться, я и сам был удивлён, когда ознакомился с этой папкой. Не думал, что ты ещё и в военном деле всеведущий и у тебя столько предложений. Знаешь, что мне папа́ сказал, когда обязал прочитать содержимое этой папки?

– Откуда, Николай Александрович? – искренне удивился я.

– Передай Ермаку следующее: «Я думал, что рано это принимать на вооружение, теперь боюсь, что поздно, но это обязательно и необходимо», – самодержец сделал паузу и, с улыбкой глядя на моё суперудивлённое лицо, продолжил: – О содержимом этой папки мы обязательно поговорим, но после расследования. Эта задача номер один. И ещё последний вопрос: как ты лично оцениваешь поход в Китай? Только кратко.

«Вот это вопросик, да ещё ответ кратко», – судорожно подумал я про себя, вслух же произнёс:

– Если кратко, то из восьми держав, воюющих с Китаем, мы потеряли больше всех.

– Объясни? – император нахмурил брови.

– Во время плавания мне попалась английская газета, где была статья с аналитикой потерь, понесённых КВЖД. Не знаю, достоверны ли эти сведения, но в статье приводится, что в общей сложности ущерб от разрушений на КВЖД и ЮМЖД, причиненный ихэтуанями только во время июльских набегов, составил свыше семидесяти миллионов рублей, а из одной тысячи трехсот вёрст пути разрушено девятьсот. Деньги мы, конечно, контрибуцией возьмём, но вот потерянное время на восстановление путей может нам дорого встать, если случится русско-японская война.

– Вы так хотите повоевать с Японией, Тимофей Васильевич?

– Нет, Николай Александрович. Я абсолютный противник войны со Страной восходящего солнца. Но этот молодой хищник всё равно захочет урвать свой кусок от Китая, Кореи и нашего Дальнего Востока. Столкновение неизбежно, но его можно и нужно оттянуть до того момента, когда мы будем в военном и экономическом плане готовы к этой войне. А это минимум десять лет, на мой взгляд.

Государь хмыкнул и с каким-то новым интересом посмотрел на меня.

– Ты знаешь, Тимофей, в последние дни перед смертью папа́ поднимал этот вопрос несколько раз и говорил практически твоими словами. Мало того, он признал ошибочным поддержку проекта Безобразова и посоветовал мне прекратить все активные работы на корейском берегу Ялу и вообще на севере Кореи. Разве что лес уже заготовленный оттуда вывезти. Там его на сотни тысяч рублей уже. Не бросать же добро. Оно в том числе и на Квантуне пригодится. Но это также вопрос будущего, пока есть проблема номер один.

С этими словами императора вновь поднялся. Подскочил и я.

– Тимофей Васильевич, я жду результатов.

– Будут, Николай Александрович. Обязательно будут.

Глава 14. Расследование

– Вас можно поздравить, Тимофей Васильевич, – произнёс встретивший меня на выходе из кабинета генерал Ширинкин, глазами показывая на папку с указами.

«Ещё один приколист из ваших превосходительств, то Ренненкампф поздравляет, теперь этот. Издеваются? Или действительно так думают?» – раздражённо подумал я, пытаясь на лице сохранить невозмутимое выражение.

– В ярости? – Евгений Никифорович кивком показал на вход в кабинет.

– Есть такое дело, ваше превосходительство, – ответил я.

– Ох ты, боже мой, как рядом с жерлом вулкана последние дни живём. Так что присоединяйтесь, господин флигель-адъютант и глава секретного расследования убийства императора и членов августейшей семьи. Пойдёмте ко мне в кабинет, там поговорим, – начальник дворцовой полиции развернулся кругом и какой-то шаркающей походкой двинулся по коридору.

«И плечи ссутулены и опущены, как у старика. Здорово их тут всех поприжало», – подумал я, отправляясь следом за генералом.

Войдя в доставшийся в наследство от Черевина кабинет, Ширинкин махнул рукой на стул, а сам плюхнулся в кресло за своим рабочим столом.

– Давайте без чинов, Тимофей Васильевич, и говорите, что вам понадобится для расследования?

– Спасибо, Евгений Никифорович. Очень рад, что опять будем совместно работать. Тем более чувствую себя вашим учеником, – как можно любезнее произнёс я.

– Я тоже рад, – ответил генерал, а потом заинтересованно спросил: – Про меня что-нибудь говорил?

– Говорил, Евгений Никифорович. Очень недоволен государь результатами работы дворцовой полиции из-за их отсутствия. Про вашу опалу упоминал, но мне показалось, что это несерьёзно. Да, гневается, что результатов нет. Весь на нервах, – я решил не скрывать от того, с кем придётся очень тесно сотрудничать, слов Николая.

– Понимаю всё, Тимофей Васильевич, только от этого не легче. Самое главное, действительно никаких результатов. Как яд попал в пищу, так и не смогли установить, а работали опытные сотрудники, – Ширинкин как-то обречённо махнул рукой. – Так что вам понадобится?

– Для начала ознакомиться со всеми материалами, что есть по этому делу, соответственно, бумаги, документы и место для работы. Желательно подальше от чужих глаз.

– Вся информация, отчеты и прочее у меня здесь в сейфе. Соседняя комната по кухонному каре с отдельным входом свободна. В ней можете и расположиться. Там есть всё для работы и проживания. На первые дни хватит, а дальше определимся. По питанию я распоряжусь. Что ещё?

– Евгений Никифорович, а к расследованию уголовный сыск привлекали?

– Нет, только жандармов и судебных следователей, мои секретные агенты тоже работали. А что?

– Нужен хороший уголовный сыщик, желательно с периферии. Такой, я бы сказал, д’Артаньян от сыска, и ещё художник-портретист, который мог бы нарисовать лицо человека по словесному описанию.

Ширинкин подзавис от моей просьбы, а потом произнёс:

– Про такого художника ничего не могу сказать. Надо обращаться в Академию художеств, может быть, и найдётся умелец. А уголовный сыщик зачем? Преступление-то по другой юрисдикции проходит.

– Евгений Никифорович, скажите мне, за свою службу вам сколько раз приходилось сталкиваться со смертельным отравлением?

– Ни разу, – быстро ответил генерал.

– Я думаю, и офицерам корпуса жандармов, привлечённым к этому делу, тоже ни разу. Про следователей не скажу, но те обычно ведут расследование, имея на руках какие-то показания, улики, исследования. В нашем случае кроме того, что для отравления использовался неизвестный яд растительного происхождения и он находился в каком-то из блюд обеденного стола, больше ничего нет. Отсюда и отсутствие результатов. Ни ваши люди, ни жандармы, ни следователи не знают, что делать, потому что первые и вторые привыкли работать против революционеров-бомбистов, а третьи не имеют данных для своей работы. А здесь нужен специфический опыт, – я замолчал, прикидывая, что ещё попросить на первое время.

– Не со всеми вашими выводами согласен, но мысль интересная. Сегодня же созвонюсь с директором Департамента полиции и попрошу его подыскать, как вы сказали, провинциального д’Артаньяна. Думаю, Сергей Эрастович не откажет в такой пустячной просьбе. Кстати, вы знакомы с действительным статским советником Зволянским? – Ширинкин хитро улыбнулся. – С указом императора можете и сами его озадачить.

– Евгений Никифорович, давайте договоримся о следующем, – я сделал небольшую паузу, собираясь с мыслями, потом продолжил: – Моё расследование секретное, и осуществлять я его буду с задействованием минимального количества лиц: я, уголовный сыщик, художник и ещё три-четыре человека из секретной части дворцовой полиции, с кем я работал в конвое цесаревича. Официальное расследование пускай идёт своим чередом. Его результаты буду получать только через вас. Если надо будет для дела, ознакомлю с указом некоторых лиц из МВД и других министерств, изображая тупого офицера, которого император непонятно за что приблизил к себе и возвысил… Но реально всю картину следствия будем знать только мы с вами и государь.

Пока я говорил, улыбка постепенно сползала с лица главного охранника императора. Когда я закончил, Ширинкин несколько секунд молчал, а потом торжественно произнёс:

– Спасибо, Тимофей Васильевич. Я этого не забуду. Вы даёте мне шанс реабилитировать себя в глазах императора.

– Не упустить бы этот шанс, Евгений Никифорович. Пятьдесят первый день идёт с момента отравления. Запросите ещё у шефа жандармов, ведётся ли наблюдение за слугами в Ливадии и из Гатчины, которые присутствовали во дворце во время отдыха императорской семьи, а сейчас отстранены от службы его императорскому величеству.

– По столичным дворцовым слугам, сопровождавшим августейшую семью, наблюдение ведётся силами секретной части дворцовой полиции и филёров городского охранного отделения, – генерал развёл руки в стороны. – Ничего. Все спокойно продолжают теперь служить в Зимнем дворце, куда их перевели. Резко разбогатевших нет. Подозрительных контактов не выявлено. Стараемся вести наблюдение круглосуточно, но народу не хватает.

«Значит, лазеечки имеются», – вновь щёлкнуло у меня в сознании. А Евгений Никифорович продолжал вещать.

– Теперь, после разговора с вами, думаю привлечь к наблюдению и филёров из уголовного сыска. Только как с секретностью быть? – задумчиво произнёс Ширинкин и замолчал.

– Подписки о неразглашении, думаю, будет достаточно. Там народ работает сознательный. И пускай сыщики ещё свою агентуру потрясут на предмет того, что народ говорит о смерти императора, императрицы и его императорского высочества. Вдруг какие-нибудь любопытные и интересные слухи всплывут, – поставил ещё одну задачу генералу, когда он замолчал. – А по местным слугам в Ливадийском дворце какая информация?

– По ним работают жандармские команды из Севастополя и Симферополя. Но тех слуг двадцать семь человек, а количество жандармов в командах вы знаете. Неделю назад прислали отчёт, что всё без изменений.

– Можно считать, что просто отписка и имитация бурной деятельности. Пускай привлекают ближайшие охранные и сыскные отделения. Надо срочно отработать всех слуг по-новому. Всё их нижнее бельё, фигурально выражаясь, изучить, вывернуть наизнанку и ещё раз изучить. И полные отчёты по каждому, – жёстко произнёс я.

– Тяжело будет. Пятьдесят шесть человек со столичными получается. Насколько понимаю, отрабатывать будем всех?

– Да, Евгений Никифорович. Уверен, если копнём поглубже, что-нибудь да зацепим. Времени много прошло, преступник или преступники расслабились, успокоились и могут совершить ошибку и как-то себя выдать. Надо продумать, какие задачи будем ставить.

План работы обсуждали ещё где-то с полчаса. Потом я получил большущую пачку материалов расследования и направился в одну из комнат, отведенных Ширинкину в апартаментах дворца. С этими бумагами ушёл в ночь. Если бы лакей не принёс обед, а потом ужин, остался бы голодным.

Как говорили и Николай, и Евгений Никифорович, работа была проделана огромная, а результатов ноль целых ноль десятых. Обычный день, обычный обед, за исключением того, что семейство цесаревича не пришло на него, неожиданно отправившись на морскую прогулку. Опрошены были все слуги, охрана, секретные агенты, чиновники, находившиеся в эти дни во дворце. Составлены схемы чуть ли не поминутного нахождения всех хомо сапиенс на территории дворца в течение девятого сентября. Особенно тщательно проанализировано время обеда.

«А я-то думал, что озадачу этим следователей и жандармов, но кто-то оказался не глупее», – подумал я, рассматривая стопку схем, которые лежали в отдельной папке.

Одним словом – тупик. Нет, я понимаю, что для того, чтобы уронить в посуду шарик с ядом или капнуть из пузырька в жидком виде, много времени не надо. При определённой ловкости рук это легко сделать незаметно для окружающих. Только вот все, кто тогда присутствовал во дворце, как-то на профессионального отравителя или отравителей не тянут. Вот на людей, которые обожествляли покойного императора и его семью – это да, а на убийц – нет.

В общем, моя надежда на то, что мой опыт расследования преступления из будущего, основанный на прочтении кучи детективов, мне поможет, умерла первой. Осталось только, как и Ширинкину, разводить руками и работать дальше.

На следующий день перевёл под своё подчинение своих старых знакомых: уже коллежского асессора Кораблева Николая Алексеевича, который стал начальником всех агентов секретной части, старшего агента Бурова Петра Фёдоровича – специалиста по тайным проникновениям в помещения, и, конечно же, прекрасных агентесс Филатьеву Марию и Логунову Татьяну. Последних в большей степени из-за хорошего почерка и умения работать на пишущих машинках. Эту группу Ширинкин разместил в Приоратском дворце, чтобы всегда были под рукой, можно сказать, посадил на казарменное положение. Встреча была радостной, только девочки расстроились таким распорядком работы, так как обе недавно вышли замуж. Но их новых фамилий я даже запоминать пока не стал.

Озадачил девушек аналитикой прессы по событиям в Российской империи за последний месяц, с особым упором на «жёлтую прессу». Версию про господина Витте я не забыл. Только вот как за ним слежку выставлять?! Или перлюстрацию его корреспонденции организовать, всё-таки министр финансов, действительный тайный советник. Получать разрешение у Николая как-то не хотелось. Уж больно эта версия гнильцой попахивает, да и вбивать клин между братьями не хочется. А вот в прессе, может, что и проскользнёт. Да и по салонам надо будет сплетни пособирать.

С Кораблёвым долго обсуждали, каким образом работать по слугам, после чего он направился в Департамент полиции Санкт-Петербурга, а Буров засел изучать материалы по тем лицам, жильё которых ему предстоит негласно посетить с целью определения, а живёт ли человек по средствам и нет ли у него припрятанной кубышки. Узнав, сколько ему предстоит работать, Пётр Федорович аж расцвёл. Признался, что задолбало в последнее время только в наружке служить. Живого дела, которое нервы щекочет, нет. Вспомнил и про гостиничный номер Фукусимы.

Вечером за «рюмкой чая» Ширинкин в своём кабинете довёл до меня, что найден «д’Артаньян». Им оказался начальник Рижского сыскного отделения Кошко Аркадий Францевич. Прибыть в Гатчину сыщик должен был через два дня, поэтому следующий день посвятил выезду в столицу, где запланировал встретиться с Боткиным и Репиным.

Встреча с Сергеем Сергеевичем состоялась в его лаборатории на кафедре бактериологии и заразных болезней, где Боткин пытался создать противоядие от абрина в надежде спасти жизнь Ольге Александровне. Представившись, попросил подробно рассказать о яде и симптомах при отравлении им. Больше того, что было написано в отчёте профессора, не узнал. Специально уточнил, в каком агрегатном виде можно получить абрин. Как оказалось, данный яд может быть и в жидком, и в твёрдом виде, а если им пропитать, например, фитиль обычной свечи, то при её сгорании – и в газообразном состоянии. Правда, при этом симптомы будут другие и смерть наступит от отёка лёгких, что отсутствовало у умерших членов августейшей семьи.

Перед уходом передал Боткину дозы пенициллина с пояснительной запиской Павла Васильевича, кратко рассказал о супругах Бутягиных, их исследованиях и результатах применения нового лекарства. Сказать, что заинтересовал Сергея Сергеевича, – значит ничего не сказать. Он буквально засыпал меня вопросами, на меньшинство из которых я едва смог ответить. Успокоил профессора только тем, что сообщил о ближайшем приезде семейства Бутягиных в столицу и пообещал обязательно познакомить.

Не желая упустить такой случай, рассказал Боткину о фирме «Байер», которая начала в этом году, судя по газетам, реализацию в столице аспирина и героина. Ссылаясь, как и сам профессор по абрину, на информацию, будто бы прочитанную мною в какой-то газете во время перехода из Владивостока в Одессу, порекомендовал очень внимательно отнестись к аспирину как универсальному анальгезирующему жаропонижающему и болеутоляющему препарату. По героину же слил профессору инфу про наркозависимость от этого «средства от кашля» и про то, что в печени героин преобразуется в морфин, который сильно разрушает организм и влияет на психику. В общем, расстались с Сергеем Сергеевичем почти друзьями.

После этого направил свои стопы, а точнее, извозчика на Васильевский остров в Императорскую Академию художеств. По поводу моего запроса на художника-портретиста или художника-криминалиста Ширинкин посоветовал обратиться к Репину Илье Ефимовичу, который именно сейчас находился в столице, а не уехал в своё имение. Вот и ехал знакомиться с человеком, про которого в будущем знал, что это художник, только из-за поговорки «ну вот, картина Репина “Приплыли”». Не моим интересом и коньком было изобразительное искусство, что в прошлой, что в этой жизни.

Правда, перед своей кончиной в том будущем времени-пространстве в инете выкопал информацию, что такой картины Репин не создавал. Оказывается, был такой художник Лев Григорьевич Соловьев, который в семидесятых годах девятнадцатого века написал картину, где изобразил монахов на лодке, заплывших по реке в большую группу купающихся голышом женщин. Назвал эту картину автор «Монахи. Не туда заехали».

В начале двадцатого столетия полотно поступило на выставку в Сумской художественный музей и в тридцатых годах висело на стене рядом с несколькими творениями Репина. Люди, не слишком разбиравшиеся в искусстве, посчитали, будто все работы выполнил один и тот же художник. Сам сюжет привлек их внимание и показался забавным, а дальше молва сократила название картины до «Приплыли».

Мне повезло, Репин оказался в Академии.

– Добрый день, Илья Ефимович, – поздоровался я с художником в коридоре, куда меня привёл призванный в помощь один из студентов. – Позвольте представиться, флигель-адъютант его императорского величества, Генерального штаба капитан Аленин-Зейский Тимофей Васильевич.

– Приятно познакомиться со столь заслуженным для своих лет боевым офицером, – взгляд художника уважительно обежал мои награды, особо остановившись на золотом эфесе шашки с Георгиевским темляком и Аннинским крестом. – Что вас привело в нашу Академию, Тимофей Васильевич?

– Илья Ефимович, мне надо проконсультироваться с вами по весьма важному делу, и если можно – наедине.

Удивлённый художник в молчании провёл меня в свой кабинет. Идти пришлось довольно-таки долго. Лишь войдя в помещение и закрыв дверь, Репин спросил:

– Итак, что вы хотели у меня спросить наедине?

– Илья Ефимович, мне нужен художник-портретист, который смог бы по описанию изобразить лицо человека, – ответил я.

– По описанию?! Хм… Оригинально… – профессор живописи задумался. – Очень интересная задача… Да что же это я! Проходите, присаживайтесь, Тимофей Васильевич.

С этими словами Репин указал на одно из трёх кресел, стоявшее рядом с небольшим круглым столиком. Кабинет был большим, кроме этого столика был и диван, и письменный стол, и рабочее место с несколькими мольбертами. Художник, сев в соседнее кресло, произнёс:

– Это действительно интересная задача для художника. Наверное, лучше всего вам бы подошёл Серов Валентин Александрович. Великолепный портретист, просто замечательный! Но он сейчас в Париже, а вам, насколько я понял, надо срочно?

– Вы правы, Илья Ефимович, очень срочно.

– Тогда порекомендую своего ученика Куликова Ивана Семёновича. Очень одарённый молодой человек. Будет замечательным художником, поверьте моему опыту. Единственное… Он из крестьян. Его отец был крепостным. Это не помешает? – Репин вопросительно посмотрел на меня.

– Лишь бы смог сделать то, что от него потребуется. А что надо сделать, я уже объяснил.

– Тогда я сейчас пошлю за ним, а потом мы здесь проведём эксперимент, – профессор живописи азартно потёр ладони между собой. – Вы будете нам описывать какого-нибудь вашего знакомого человека, а мы вместе с Иваном Семёновичем попробуем его изобразить. Честно говоря, просто не терпится взять в руки карандаш.

Пока ждали Куликова, Репин рассказывал о своих учениках, деятельности академии, успехах русских художников на международных выставках. Мне же оставалось только кивать и вовремя вставлять междометия.

Иван Семёнович наконец-то пришёл. До него была доведена задача, и эксперимент начался. Художники встали за мольберты и чуть ли не хором попросили меня начинать описание человека. Я хотел было им объяснить, как надо составлять фоторобот. В фильмах видел данный процесс: овал лица, глаза, нос, рот и так далее. Криминалист подбирает, а описывающий тут же комментирует – похоже, не похоже, шире, уже и прочее. Как работают в Соединённых Штатах художники-криминалисты, я не видел и не читал, но предполагал, что как-то так же. Но решив, что Репину виднее, начал описывать по какому-то наитию покойную Дарью – мою маленькую и смелую птичку.

Художники часто прерывали меня, прося уточнить различные детали, а я, закрывая глаза, видел моё солнышко то улыбающейся, то серьёзной, то заразительно смеющейся, и пытался всё это передать словами. Наконец они закончили и попросили подойти и оценить их труд.

Пройдя между двумя мольбертами, я развернулся, посмотрел на оба рисунка и начал правой рукой искать, на что бы опереться. Если у Ильи Ефимовича Дарью мало что напоминало, то с рисунка Куликова на меня смотрела моя улыбающаяся маленькая птичка.

Репин заметил моё состояние и спросил:

– Что с вами, Тимофей Васильевич? На вас лица нет!

– Прошу прощения, господа. Рисунок Ивана Семёновича меня просто поразил. Дарья получилась как живая.

– А кто это и что с ней произошло? – смущённо произнёс молодой художник.

– Она была моей любимой женщиной и должна была стать женой. После того как шесть с лишним лет назад было предотвращено покушение на тогда ещё цесаревича Николая Александровича, один из революционеров-террористов, желая досадить мне, убил её, – я замолчал, пытаясь проглотить образовавшийся в горле ком.

– Извините, ваше высокоблагородие, – повинно произнёс Куликов.

– Ничего, Иван Семёнович, дело прошлое. Время, как говорят, лечит. Могу вам сообщить, что с сегодняшнего дня вы приняты на государеву службу в чине коллежского регистратора. А если поможете выполнить поставленную его императорским величеством задачу, то можно будет шагнуть сразу в губернские секретари, а там и до титулярного советника и личного дворянства недалеко, – я пожал ошарашенному Куликову руку. Отпустив её, достал часы. – В общем, быстренько собирайтесь, у нас осталось два часа до поезда на Гатчину. Берите только то, что понадобится для вашей художественной деятельности, и учтите, что работать придётся не только в помещениях, но и буквально на ходу. Всё остальное получите во дворце, а ваши личные вещи позже подвезут.

Молодой художник смотрел на меня с каким-то ужасом, без слов открывая и закрывая рот. Я повернулся к Репину.

– Илья Ефимович, думаю, наша великолепная Императорская Академия художеств поможет первому в мире художнику-криминалисту всеми необходимыми для рисования средствами. А то, боюсь, Ивану Семёновичу через пару дней придётся поехать в дальнюю и длительную поездку, а я, собственно, даже не представляю, где закупить необходимое. И по времени – полный цейтнот.

– Конечно-конечно, поможет, Тимофей Васильевич, даже не переживайте, – ответил мне не менее удивлённый, чем его ученик, Репин, а потом продолжил, обращаясь уже к Куликову: – Иван Семёнович, дойдите до канцелярии и скажите, что я распорядился выдать всё, что вам понадобится для работы. Кстати, Тимофей Васильевич, а сколько её будет, этой работы?

– Точно не скажу. Давайте ориентироваться, что за время этой поездки Ивану Семёновичу придётся нарисовать около двухсот портретов. При этом часто придётся работать буквально на коленке в стеснённых условиях. Поэтому сами решайте, что надо.

Через пару часов мы тряслись в поезде до Гатчины. В Приоратском дворце Куликов, подписав все необходимые бумаги, был введён генералом Ширинкиным в курс того, в каком расследовании он будет участвовать. Мне даже стало как-то жаль художника, он совсем не представлял себе, как изменилась его жизнь. Кстати, рисунок Дарьи я забрал себе. Не знаю, придётся ли объяснять Марии, кто это, но он всегда будет со мной.

Следующий день прошёл в изучении поступающих докладов по повторной проверке столичных слуг, обслуживающих царскую семью в Ливадии. Буров за день, пока никого на квартирах, в домах не было, успел «прошмонать» места жительства семи слуг. В этом ему помогали Логунова Татьяна и старший агент Зарянский Сергей Владимирович, в своё время также входивший в конвой его ещё высочества Николая. Один из фанатов стрельбы по-македонски и рукопашного боя. Пришлось его добавить в нашу группу, так как «боевика и скорохвата» нам не хватало.

Вечером приехал коллежский асессор Кошко, которого также разместили в Приоратском дворце. После подписания в рабочем кабинете необходимых документов, связанных с секретностью расследования, ввели в курс дела и познакомили с членами группы. После того, как Ширинкин покинул наше собрание, я отправил всех остальных по их комнатам и остался с сыщиком наедине.

– Есть какие-нибудь идеи, Аркадий Францевич? – поинтересовался я.

– На первый взгляд просится вывод, что если за почти два месяца в окружении царской семьи на день отравления не выявили убийцу, то его в этом окружении и нет, – медленно подбирая слова, ответил Кошко.

– Почему вы так решили?

– Понимаете, Тимофей Васильевич, пускай мой опыт работы в сыскной части небольшой, но за шесть лет службы я убедился в том, что большинство преступлений раскрывается в течение двух-трех дней после совершения, так сказать, по горячим следам и, как правило, совершенно не по тем версиям, которые выстраивает первоначально сыщик или следователь.

Кошко сделал паузу, я же с нетерпением ждал продолжения его размышлений.

– По моему мнению, принятая за основу версия – отравление совершил кто-то из окружения императора и его семьи – изначально была ошибочной. – Аркадий Францевич указательным пальцем разгладил усы, давая себе время, чтобы собраться с мыслями, после чего продолжил: – Отравитель – кто-то со стороны.

– И каким образом яд оказался в одном из блюд обеда? И кто этот фантом-отравитель? Жандармы опросили всех, кто был в Ливадийском дворце девятого сентября… – я пытался сдерживать себя, чтобы не повысить голос.

– Значит, не всех. Кого-то не учли. И с этим надо разбираться на месте, – твёрдо произнёс сыщик.

– Вот с вашей поездкой в Ливадию я полностью согласен. О том, чтобы вам оказывали помощь на местах, начальники жандармских команд в Севастополе и Симферополе будут завтра же оповещены, по этому поводу можете не беспокоиться. Думаю, Евгений Никифорович организует вам ещё и какую-нибудь грозную бумагу за своей подписью и печатью дворцовой полиции. Кто-то нужен в помощь из нашей группы?

– Это хорошо, даже замечательно, – Кошко хитро и задорно улыбнулся. – Не могу себе представить, что мне будут помогать жандармские офицеры. Как-то в голове не укладывается.

– Будут, еще как будут. Можете не сомневаться. Так кого в помощь возьмёте из нашей группы? – вновь спросил я.

– Тимофей Васильевич, а художник действительно так хорош, как про него рассказывали? И действительно может со слов нарисовать лицо нужного человека?

– Да, хорош! Я и сам убедился, да и для остальных членов нашей группы Иван Семёнович нарисовал по описанию лица их знакомых. Все в один голос утверждают, что очень похожи. В дороге у вас будет время в этом убедиться.

– Без меня меня женили, – вновь задорно улыбнулся сыщик, ещё больше расположив меня к себе. – С удовольствием возьму с собой господина Куликова. Надо же, художник-криминалист! Так неожиданно! Я в своей части в Риге пытаюсь организовать антропометрическое бюро по системе Бертильона, соединённое с фотографическим павильоном, но, к сожалению, департамент денег на это не выделяет. Может, тогда получится должность художника-криминалиста пробить. А лучше бы всё сразу! Вот возьму и сманю к себе Ивана Семёновича.

– Не, не получится. Такая корова нужна самому, – непроизвольно вырвалось у меня.

– Какая корова? – удивлённо спросил Кошко.

Пришлось изворачиваться и рассказывать в лицах мультик на стихи Михалкова «Как старик корову продавал», выдав это за местный фольклор Приамурья. На память прочитал несколько запомнившихся отрывков. Кошко задорно хохотал, особенно после последнего четверостишья:

Старик посмотрел на корову свою:

– Зачем я, Бурёнка, тебя продаю?

Корову свою не продам никому —

Такая скотина нужна самому!

Смех смехом, а на следующий день Кошко, Куликов и Зарянский выехали в Севастополь. Через двое суток пришла телеграмма, что группа приступила к работе.

Пятого ноября одна тысяча девятисотого года в истории Российской империи произошло сразу несколько, можно сказать, значимых событий. Первое было трагическое – умерла её императорское высочество Ольга Александровна. Видимо, эта новость привела к несколько преждевременным родам у её императорского величества Елены Филипповны. Но, слава богу, всё закончилось хорошо, и в семье Романовых, как мечтал Николай, появилась здоровая и крикливая девочка. Можно было дать сто процентов, что назовут её Ольгой.

Эти события несколько выбили и меня, и всех, кто находился в Гатчинском дворце, из колеи. Особенно трёхчасовые роды Елены. Не хотелось бы мне оказаться на месте Николая. С утра смерть сестры, а потом эти крики роженицы. Ближе к вечеру, когда всё стало успокаиваться, к Ширинкину, у которого я находился и лечил вместе с ним нервы небольшими порциями «адмиральского чая» и моего любимого вишнёвого ликёра, примчался начальник телеграфной конторы титулярный советник Михайлов со следующей депешей: «Armand Hachette трость духовая трубка шарик крюшонница компот больше тридцати сажень убыл Одесса Константинополь Марсель 12 сентября “Пэл-мэл гэзет” 20 11 1899 третья страница Нужна помощь Кошко».

Первым телеграмму, отпустив Михайлова, прочел генерал, после чего передал её мне. Дождавшись, когда я ознакомлюсь с текстом, спросил:

– Вы что-нибудь понимаете, Тимофей Васильевич?

– Думаю, Аркадий Францевич нашёл того, кто добавил яд в компот на том злосчастном обеде, Евгений Никифорович.

– И каким образом?

– Как нашёл или как убийца добавил яд?

– И то, и другое, – несколько раздражённо произнёс Ширинкин.

– Как нашёл, не знаю, а вот как добавил – уже примерно представил, но чтобы убедиться, прикажите доставить «Пэл-мэл гэзет» от двадцатого ноября прошлого года. По-моему, она есть в подшивках газет и журналов аналитической группы.

Пока ждали газету, пришлось рассказать Евгению Ширинкину свои предположения о том, что яд в виде шарика с помощью духовой трубки запулили с расстояния больше тридцати сажень в крюшонницу с компотом. И сделал это какой-то француз Арман Ашетт, убывший на пароходе из Одессы в Марсель двенадцатого сентября.

Принесли газету, и на третьей странице сразу же наткнулись на интересное объявление, которое в моём переводе с английского звучало примерно так:

«Прогулочная трость в виде духовой трубки. Э. Ланг с Кокспур-стрит (дом 22), что в Лондоне, просит обратить внимание на сделанные им последние улучшения в уже используемых оружии и снарядах. Недавно он получил весьма ценное описание этого оружия, используемого индейцами макуши от прославленного путешественника мистера Ватертона.

Узнав об этом оружии, Э. Ланг внес свои собственные дополнения и теперь предлагает очень мощное и точное оружие для уничтожения хищников, отстреливания птиц. Кроме всех прочих достоинств, оно существенно уменьшилось в длине, став весьма притягательным для развлечения на природе дамам и господам.

Стоимость трубок от 10 шиллингов и выше, дарты идут по 4 шиллинга за дюжину, шары 1 шиллинг за сотню, формы по 2 шиллинга 6 пенни, мишени по 2 шиллинга.

У. Джексон, производитель оригинальных духовых трубок (вместе с покойным Т. Купером с Нью-Бонд-стрит), сегодня находящийся в доме 37 по Брюэр-стрит, изготавливает в настоящее время усовершенствованные изделия по цене в 7 шиллингов. А также превосходные экземпляры из эбенового дерева и трости из ротанга по 19 шиллингов 6 пенсов и 12 шиллингов 6 пенсов соответственно.

Как сказано в «Поле» от 5 мая и 28 июля, духовые трубки признаны лучшим оружием для охоты на небольших птиц. Джексон предпочитал улучшенные дарты, жесткие и не поддающиеся влиянию сырости, из них можно стрелять на расстояние в 50 ярдов, убивая грачей, голубей, кроликов и тому подобных объектов, они стоят по 4 шиллинга за дюжину. Шары по 1 шиллингу за сотню, шаблоны по 2 шиллинга 6 пенсов, мишени по 2 шиллинга.

С мишенью и дартами вы сможете прекрасно развлекаться на свежем воздухе. Все заказы исполняются мгновенно. Джексон торгует только сам, без посредников. Опасайтесь подделок».

– Это что же за трубки-то такие, если на расстоянии пятидесяти ярдов можно шаром голубя или кролика убить? – удивлённо спросил генерал.

– Не скажу, Евгений Никифорович, сам только теоретически представляю.

– Ох-хо-хо, дела наши тяжкие, – грустно вдохнул-выдохнул Ширинкин. – Надо нам к его императорскому величеству идти с докладом. Несмотря на все события сегодняшнего дня, надо доложить. Опять взбучку получу.

– Да. Надо идти, – тяжко уже вдохнул и выдохнул я. – Тем более, некоторые вопросы мы без воли императора быстро не решим.

Глава 15. Розыск

– И как вы это можете мне объяснить, Евгений Никифорович! Как?! – с яростью в голосе спросил Николай.

Генерал Ширинкин, стоявший слева от меня, покаянно опустил голову, уставившись на натёртый до блеска паркет.

– Почему Тимофею Васильевичу хватило недели, чтобы найти убийцу?! Вы же пятьдесят дней работали без результата!

– Ваше императорское величество, – начал было я, но был резко оборван Николаем.

– Не перебивайте и не пытайтесь защитить генерала. Он сам должен был додуматься до того, чтобы привлечь к расследованию уголовный сыск. Нет, формализм глаза затмил. Не их юрисдикция!

Император в раздражении сжал кулаки и затряс обеими руками перед собой, будто бы взял кого-то за грудки.

Не выдержав такого яростного словесного и эмоционального напора, в пол уставился и я.

– Если бы почти два месяца назад поймали отравителя и узнали от него, какой яд был использован, может быть, удалось бы создать противоядие, – Николай резко замолчал и вдруг как-то обмяк и сдулся, опустив голову и ссутулив плечи.

Я и Ширинкин застыли изваяниями, боясь вздохнуть.

– Значит, яд в виде шара с помощью духовой трубы был, как вы сказали, Тимофей Васильевич, запулен в крюшонницу с компотом с двадцати-тридцати саженей, – спокойным голосом произнёс император, не поднимая головы.

– Вернее всего так, ваше императорское величество, – поддакнул Ширинкин.

– А вы знаете, Тимофей Васильевич, – игнорируя генерала, произнёс Николай, – Георгий очень любил по окончании обеда поесть холодный компот, поэтому это блюдо первым выносили на небольшой специальный столик на веранде, где мы обычно обедали, ставили на поднос и крюшонницу обкладывали льдом. Только потом начинали накрывать большой обеденный стол. Так что у убийцы была возможность незаметно для слуг запулить в компот яд.

Император сделал паузу и продолжил, так и не поднимая голову:

– Съедали компот обычно весь, брат ещё с моим старшим сыном Сашкой воевал за остатки. Нравилось ему дразнить пятилетнего ребёнка. А Ольга, чтобы его успокоить, Александру обычно свою порцию отдавала.

Император замолчал, а потом резко поднял голову. В его глазах стояли слёзы.

– Что вы собираетесь дальше делать? – продолжая игнорировать Ширинкина, срывающимся голосом спросил меня Николай.

– Идти по следу, ваше императорское величество. Думаю дня через два выехать в Одессу, а дальше будем вчетвером искать этого Армана Ашетта. Но, боюсь, вряд ли мы его найдём.

– Почему? – перебил меня император.

– Я бы на месте заказчика убийства Самодержца Всея Руси и членов его семьи убрал бы исполнителя отравления.

– Что значит «убрал»?

– Нет человека – нет проблемы, ваше императорское величество.

Император задумчиво посмотрел мне в глаза, помолчал несколько секунд, а потом спросил:

– Но вы всё равно отправляетесь в Одессу и думаете найти убийцу?

– Да, ваше императорское величество. То, что убийца был жив через три дня после отравления компота, и то, что он спокойно отплыл на корабле, даёт пусть небольшой, но всё же шанс его найти. Надеюсь, умения господ Кошко и Куликова помогут это сделать.

– Кстати, Тимофей Васильевич, – вновь перебил меня Николай. – Дайте команду господину Кошко, чтобы он с курьером завтра же отправил мне подробный отчёт по своему расследованию. Очень мне интересно, как убийца попал на охраняемую территорию Ливадийского дворца. И почему его никто не обнаружил?!

Последние слова император произносил как гвозди забивал, при этом смотрел в глаза Ширинкина, я бы сказал, с очень недобрым выражением лица. К чести Евгения Никифоровича, тот выдержал этот неприсущий ранее Николаю тяжёлый и какой-то давящий на психику взгляд.

– А почему вы собираетесь уезжать дня через два, а не завтра? – перевёл взгляд на меня император.

– Ваше императорское величество, необходимо подготовиться для поездки за границу. Нужны два-три комплекта поддельных паспортов иностранных государств на пять человек, денежные средства в валюте, и мне надо партикулярное платье из имения забрать, театральным гримом озаботиться.

– Зачем всё это? – удивлённо спросил император.

Ширинкин также развернул голову в мою сторону, и на лице его застыло вопросительное выражение.

– Ваше императорское величество, если мы найдём убийцу, то будем должны доставить против его воли в Россию. Это называется похищение человека и карается законом во всех странах. Пусть это преступление будут совершать подданные другого государства.

Я замолчал, а потом всё же решился довести до Николая и эту информацию:

– Возможно, что убийцу нанимали через посредника, а то и не через одного. Тогда придётся, жёстко получая информацию, идти по этой цепочке, обрубая звенья.

– Я правильно понял, что под словами «обрубая звенья» вы подразумеваете «убивая этих людей», то есть буквально пойдёте по трупам? – как-то заторможенно спросил самодержец.

– Это тайная война, ваше императорское величество. И здесь не до сантиментов и офицерской чести. Поднявший руку на императора и его семью должен умереть. Мне главное – найти убийцу, дальше, надеюсь, господа Кошко и Куликов не понадобятся, а старший агент Зарянский выполнит любой мой приказ. Тем более заказчика тоже придётся тайно обрубать как последнее звено, – твёрдо произнёс я. – Для этого также нужны поддельные паспорта, наличная иностранная валюта и грим для изменения внешности, чтобы ни один след по этим убийствам не мог потом привести в Россию и к императору Всероссийскому.

Закончив свой монолог, я внимательно посмотрел на впавших в какой-то столбняк Николая и Ширинкина. Кажется, я своим менталитетом двадцать первого века снёс им мозг. Одно дело, когда неделю назад Николай призывал найти убийцу, заказчика и покарать их, и совсем другое – когда тебе в глаза говорят, что будут пытать, чтобы получить информацию, а потом убивать. А тебе – императору – надо дать санкцию на это. Ширинкина заодно повязал. Никуда его теперь Николай не уберёт. А специалист Евгений Никифорович отличный и отнюдь не дурак.

– Хорошо, Тимофей Васильевич. Поступим в поиске убийцы и заказчика по принципу «закон – тайга, прокурор – медведь». Денежные средства в необходимом количестве и валюте получите завтра у министра императорского двора графа Воронцова-Дашкова. Он сейчас во дворце организует встречу Михаила и Ксении с Сандро, я ему передам. По поддельным паспортам думайте сами. Я даже и не знаю, как решить эту проблему. Может, в МИДе? Вот пускай Евгений Никифорович этим займётся. Хоть что-то сделает. Всё, господа, больше вас не задерживаю. Можете идти.

До апартаментов Ширинкина шли в молчании. Зашли в комнату, где на столе ещё стояла посуда с «лекарством». Генерал взял в руки бокал с остатками коньяка и выплеснул их в угол комнаты. Подойдя к шкафу, где у него хранилось спиртное, достал початую бутылку «Ерофеича» и, наполнив бокал почти полным, проглотил настойку одним махом.

«Силён мужик, почти двести граммов семидесятиградусного напитка засадил в два глотка и даже не крякнул», – подумал я про себя, беря в руки свою рюмку с остатками ликёра.

– Может, чего покрепче, Тимофей Васильевич? – поинтересовался Ширинкин, показав на бутылку «Ерофеича».

– Нет, спасибо, Евгений Никифорович, ещё много дел надо сделать за сегодня до вечернего поезда, а потом ещё в имение попасть. Если можно, то поручите Кораблеву завтра получить деньги у Иллариона Ивановича. Думаю, тысячи фунтов хватит, половину в золоте, остальное в банкнотах.

– С деньгами не проблема. Только куда вам столько, даже на пятерых? Кстати, а кто пятый?

– Пятый комплект документов для убийцы, чтобы привезти его тайно в Россию. А по количеству денег, Евгений Никифорович, я его императорскому величеству не стал говорить ещё одну версию.

– Какую?

– Если честно, то я был удивлён тем, что убийца задержался на три дня, а не бежал из пределов России той же ночью с помощью хотя бы контрабандистов. Если он не дурак, то прятаться ему надо от заказчика. А тут дорога и до Австралии может довести, или в Америку, лучше Южную. Так что сколько продлится наша командировка с учётом опоздания в два месяца и пяти континентов – неизвестно.

Я усмехнулся и сделал глоток ликёра.

– Тогда я лучше две тысячи закажу у его сиятельства. А вот где паспорта поддельные взять, даже не представляю.

Ширинкин примерился к «Ерофеичу», но потом отставил бутылку в сторону, так и не налив в бокал ни грамма.

– Евгений Никифорович, ни за что не поверю, что в столичном сыске у кого-нибудь на связи не состоит человек, который изготавливает поддельные документы. Вот его и надо озадачить изготовлением английских, французских и, пускай, болгарских паспортов. Зарянский точно английский знает, Кошко, думаю, французским владеет. Про Куликова ничего не скажу. Если что, будет или болгарином, или немым.

– Сделаем, Тимофей Васильевич. Теперь сделаем. – Ширинкин сделал паузу и тихо произнёс: – Ещё раз спасибо. Сегодня вы меня точно спасли от отставки, рассказав при мне императору про обрубание звеньев. Как говорится, мы теперь одной тайной будем связаны. И вы правы – все, кто решился поднять руку на российского императора и его семью, должны умереть.

* * *

В Одессу я прибыл только десятого числа. Вместо двух дней на подготовку ушло три. Больше всего времени было потрачено на изготовление паспортов. Как я и предполагал, нашёлся умелец, который в столь короткое время произвёл на свет божий пятнадцать документов со всеми необходимыми печатями, подписями. Болгарских болванок паспортов не нашлось, но было сделано пять паспортов княжества Черногория.

Моя группа ждала меня в гостинице, в номере, снимаемом Куликовым и Зарянским. Господин Кошко снимал отдельное помещение. Я же заселяться не стал, так как через три часа из Одессы уходил пароход до Марселя, где нам негласно на подставные лица были забронированы две каюты первого класса. Через два часа от брони откажутся, а четыре бравых английских джентльмена эти билеты приобретут. Так что времени немного было, чтобы узнать подробности расследования от Кошко и поставить всех перед фактом морского путешествия с целью разыскать убийцу.

– Желаю всем здравия, господа. Как дела? – войдя в комнату и поставив на пол чемодан, поприветствовал я будущих путешественников.

– Здравствуйте, Тимофей Васильевич, – ответил за всех сыщик. – Признаться, заждались вас. Честно говоря, не знаем, что и думать о наших дальнейших действиях.

– О-о… Они очень просты. Через три часа мы отправляемся на пароходе в Марсель, чтобы с отставанием в два месяца попытаться найти предполагаемого убийцу. Надеюсь, Аркадий Францевич, ваша версия отравления императора и членов его семьи имеет под собой убедительные доказательства? Я убыл из Гатчины до того, как туда пришёл ваш отчёт. – Пока произносил эту фразу, дошёл до стола и опустился на свободный стул, видимо, специально оставленный для меня.

– Я бы оценил вероятность того, что Арман Ашетт является отравителем, где-то процентов на девяносто, Тимофей Васильевич, – произнёс Кошко, разглаживая свои усы.

Как я для себя отметил, это у него был непроизвольный жест, когда он над чем-то усиленно задумывался.

– Тогда кратко введите меня в курс дела, каким образом вышли на этого Армана.

– Пока добирались от Севастополя до Ливадийского дворца, поручик Сорокин Владимир Семёнович из жандармской команды ввёл меня в подробности расследования. Интересным фактом мне показалась смерть пятого сентября одного из трёх садовников, обслуживающих парк дворца. В разговоре со старшим садовником выяснил, что девятого сентября в районе обеда приходил один из кандидатов на должность садовника – француз Арман Ашетт. Рассказал, что приехал в Россию в поисках работы. До этого трудился старшим садовником в одном из замков Франции, но старый хозяин умер, не оставив наследников. Замок был продан, а новые хозяева турнули бедного Армана за ворота.

«И пошёл он до городу Парижу, – вспомнив мультик, подумал я. – Точнее, до Ливадийского дворца».

– В поисках работы француз в Крыму посетил Воронцовский дворец, дворец Дюльбера, дворец Гаспра. Там свободных мест не было. Добрался до Ливадийского. Если и здесь не будет, то сказал, что поедет в Массандровский и Юсуповский.

– Аркадий Францевич, если можно, короче, самую суть, – перебил я Кошко.

– Суть так суть, – улыбнулся сыщик, не обидевшись на мои слова. – В общем, старший садовник с разрешения городового, сторожившего вход, завёл Армана на территорию дворца, чтобы показать участок его возможной работы. Когда я попросил Ивана Лукича, так садовника зовут, показать маршрут их прогулки-показа, отметил, как тот смутился, когда мы были на тропке, расположенной где-то в тридцати саженях от веранды, где в тот день обедала царская семья. Пришлось надавить на него, и садовник признался, что на этом месте потерял сознание, – Кошко сделал эффектную паузу. – Когда пришёл в себя, то француз помогал ему удерживаться на ногах.

– Как долго был без сознания – не помнит, почему потерял его – не знает, – задумчиво произнёс я.

– Если с первым, Тимофей Васильевич, вы попали в точку, то со вторым ошиблись. Есть у организма Ивана Лукича последние лет пять такая особенность – терять сознание на краткий миг, что-то связанное с нарушением кровотока, как ему объяснил врач. Но, как правило, садовник чувствует приближение такого состояния и успевает на что-нибудь присесть или просто сесть на землю. А тут – раз, и как отрубило.

– Аркадий Францевич, очень легко сделать так, чтобы человек потерял сознание. Достаточно несильного удара в нужную точку тела. При этом тот даже не будет помнить, что его ударили. Если не верите, могу показать на господине Зарянском. Сергей Владимирович, вы не будете против? – обратился я к старшему агенту, который вместе с Куликовым сидели всё это время молча.

– Выше высокоблагородие, вы меня столько раз в своё время на занятиях, как говорите, в «полный аут» отправляли, что ещё один раз можно испытать.

– Без чинов, Сергей Владимирович, и с сегодняшнего дня привыкайте к этому, но об этом чуть позже. А пока пересядьте на кровать.

– Не надо, Тимофей Васильевич, ничего показывать, я верю, – прервал меня Кошко.

– Тогда просто объясню. Самый простой способ. Нанести резкий удар по сонной артерии на шее. Человек мгновенно теряет сознание на две-три минуты, – рассказывая, я обозначил боковой удар ребром ладони на уровне своей шеи. – А ты в это время можешь делать всё, что захочешь.

– Вот и меня насторожила эта потеря сознания в таком удобном, я бы даже сказал – нужном месте. Стал прикидывать, как можно было воспользоваться данной ситуацией без риска быть замеченным при попытке подкинуть яд в пищу. И тут меня осенило, – Кошко победно обвёл нас глазами. – Трость. Садовник в рассказе упомянул, что Арман был с тростью, что для человека, нанимающегося в садовники, выглядело несколько несоответствующим. Иван Лукич списал всё это на французский гонор и эксцентричность.

– Про трость – духовую трубу я прочитал, спасибо. Про то, что крюшонницу с компотом выносили на веранду перед обедом первой и только после этого и небольшой паузы слуги начинали накрывать обед, тоже знаю, – быстро произнёс я, так как понял, что Аркадий Францевич любит рассказывать подробно и его суть может затянуться надолго. – Место, где садовник потерял сознание, прикрыто деревьями или кустами от взглядов с веранды?

– Тимофей Васильевич, вы лишаете меня триумфа. Вам не интересно рассказывать, – с улыбкой произнёс сыщик. – Всё так и есть. Честно говоря, меня по духовой трубе смущает только шарик-яд. Вы про абрин рассказывали, что он очень токсичен. Даже если учесть встроенный мундштук, который не даст прикоснуться губам к яду, то риск остаётся большим.

– Поймаем отравителя, спросим его об этом, Аркадий Францевич.

– Поймаем – спросим! Ха-ха-ха! – зашелся весёлым смехом Кошко. – Обязательно запомню! Ха-ха-ха!

К задорному смеху сыщика присоединились улыбки Куликова и Зарянского. Признаться, и я не удержался. Больно уж задорно и жизнерадостно смеялся сыщик. Наконец, Кошко успокоился и продолжил:

– Дальнейшая проверка француза показала, что он прибыл в Ялту первого сентября. Во всех ранее мною перечисленных дворцах не был, на работу не нанимался. По словам хозяйки дома, где снял комнату, с утра куда-то уходил, к вечеру возвращался. Именно хозяйка и сообщила нам сведения из паспорта француза, который он ей предъявил. Одиннадцатого числа убийца съехал. Десятого заходил ещё раз во дворец к Ивану Лукичу уточнить, нельзя ли повысить оклад, в остальном его как бы всё устраивает, так как в Юсуповском дворце места садовника нет. Девятого числа не дал согласия из-за небольшого, по его мнению, денежного содержания. Узнал дворцовые новости и ушёл. Видимо, убедился, что яд начал действовать. Двенадцатого числа убыл из Одессы на пароходе в Марсель. Как вспомнил один из стюардов парохода, который сегодня пойдёт в Марсель, и на нём же уплыл два месяца назад француз, сошёл Арман Ашетт в конечной точке пути, то есть Марселе, живым и здоровым. Если кратко, то всё.

– Н-да… Наглый, самоуверенный, с железными нервами, ловкий профессиональный убийца, – задумчиво проговорил я.

– Согласен, Тимофей Васильевич. Всё просчитать, походя убить садовника, чтобы получить доступ на территорию дворца. Выполнить дело. Проконтролировать, случилось ли отравление, и спокойно уехать из страны. Самое интересное, по словам Ивана Лукича, этот француз действительно очень хорошо разбирался в садоводстве. – Кошко покачал головой, показывая своё удивление. – Признаюсь, если бы не моё увлечение различными интересными предметами, которые можно использовать для совершения преступления, я бы про трость – духовую трубу не вспомнил, а так и газета, и от какого она числа была, как на фотографии перед глазами всплыло. Правда, когда о яде и его токсичности думал, прикинул, что отравитель мог и рогатку использовать. Вы знаете, что это такое, Тимофей Васильевич?

«Какой же мальчишка, выросший в СССР в семидесятых-восьмидесятых годах двадцатого столетия, не знал, что такое рогатка. Это сейчас из-за практического отсутствия резины, пригодной для сооружения данного устройства, рогатка – экзотика», – подумал я про себя, а Кошко ответил утвердительным кивком.

– Иван Семёнович, показывайте, как выглядит наш убийца, – попросил я художника.

Куликов, встав со стула и подойдя к прикроватной тумбе, на которой лежал узкий деревянный ящик, открыл его и передал мне несколько листов.

Серьёзный такой дядя. Около сорока лет, широкое открытое лицо, вызывающее доверие. Чем-то неуловимо на актёра Михаила Пореченкова похож. Я взял другой лист. Здесь он же, но в пенсне и с усами. На следующем – с бородой и длинными волосами. Другой лист – лысый, но с аккуратной бородкой и усиками.

– И каким он был в Ливадийском дворце? – спросил я, ни к кому не обращаясь конкретно.

– Где в пенсне и с усами, – ответил Кошко. – На пароход садился без них. А остальное Иван Семёнович нарисовал, прикидывая, как может выглядеть убийца. Таких вариантов больше десятка.

– Узнаваем? – задал ещё один вопрос.

– Да, узнаваем. И городовой, и садовник, и хозяйка, плюс ещё одна горничная, которая видела, как француз помогал садовнику на ногах утвердиться, заявляют, что один в один. И в порту его узнали, правда, без усов и пенсне.

– Отлично, господа. Как я уже сказал, сегодня мы отправляемся в Марсель. Английский язык все знают?

– Я французским лучше владею, – ответил Кошко.

Зарянский подтверждающе кивнул головой, а Куликов, покраснев, сказал, что понимает хорошо, но говорит плохо.

– Это даже лучше, чем я ожидал, – с этими словами я поднялся, вернулся за чемоданом и водрузил его на стол.

– Принимайте, господа. Итак, Арсений Францевич, вы теперь частный английский сыщик Томас Уокер, – с этими словами я передал Кошко английский паспорт. – А мы, соответственно, ваши помощники. Сергей Владимирович теперь у нас Джек Льюис, Иван Семёнович – Самуэль Смит, ну а я Джозеф Харрис. Если кому-то не понравились новое имя и фамилия, можем поменяться. Шучу, господа, получите паспорта.

– Зачем это надо, Тимофей Васильевич? Почему мы не едем под своими именами? Для чего этот маскарад?! – несколько эмоционально задал вопросы сыщик. Да и Зарянский с Куликовым вопросительно смотрели на меня.

– Господа, его императорское величество поставил мне задачу найти и доставить в Российскую империю убийцу его отца, матери, брата и сестры. Сделать это надо тайно, так как никакого открытого или закрытого суда над ним не будет, – я сделал паузу и продолжил: – Все вы давали подписку о неразглашении полученной во время следствия информации, так как для всех остальных российских подданных император Александр Третий и члены его семьи умерли от брюшного тифа. Соответственно, об этой операции также никто не должен знать, и ни один след не должен привести к государю. Как уголовное законодательство трактует то деяние, которое мы будем совершать? Аркадий Францевич, подскажете?

– Похищение человека, – угрюмо ответил Кошко. – Мы что, должны будем совершить преступление? Разве нельзя как-то, пускай тайно, но официально задержать этого Ашетта?

– Аркадий Францевич, а у вас кроме вашей уверенности и косвенных улик есть какие-то неопровержимые доказательства для суда, что отравление совершил французский гражданин Ашетт?

– Нет, но он может дать показания. Сознаться.

– Я всё понял. Господин Кошко, если вам претят такие действия, то задача для вас только найти убийцу. После этого вы и господин Куликов можете быть свободны и отправиться домой. Единственно, по поддельным паспортам и придуманными личностями. После пересечения границы проследуете в Гатчину к генералу Ширинкину. Он дальше определится с вами, – я повернул голову в сторону Зарянского. – А вы, Джек Льюис, готовы поучаствовать в тайной доставке убийцы перед очи его императорского величества?

– Так точно, ваше высокоблагородие, – агент вскочил со стула и вытянулся во фрунт. – С вами хоть к чёрту на рога!

В общем, пообсуждав ещё немного сложившуюся ситуацию и задание, съехали из гостиницы и уже подданными английской королевы направились в порт. По дороге заглянули на телеграф, где я отбил Ширинкину депешу с просьбой помочь кем-то из дипломатов, военных агентов, владеющих информацией по Франции. Ответ просил направить на телеграф Константинополя на имя Джозефа Харриса до востребования. Купили билеты, разместились в каютах – в одной я с Кошко, в другой Зарянский с Куликовым, точнее, Льюис со Смитом.

До Константинополя дошли по спокойному морю, убивая время беседами с Аркадием Францевичем. Постепенно удалось его убедить в том, что в тайной войне законность действий и кодекс дворянской чести не работают, особенно на уровне, когда решается вопрос жизни и смерти царствующих особ. Погадали, кто мог быть заказчиком. Какие только гипотезы не высказывали, вплоть до возрождённых ассасинов. Зарянский между тем в том же направлении обрабатывал Куликова. В Константинополе на телеграфе получил телеграмму, в которой указывался адрес в Марселе, где нас ждут.

Наконец-то пришли в Марсель и направились по указанному адресу. Небольшой, но очень симпатичный двухэтажный домик-особняк, дубовая дверь с бронзовым кольцом вместо звонка. Постучал. Дверь открыл шикарно одетый, как я понял, по последней французской моде дворецкий. Кроме него за дверью присутствовали ещё пара слуг, по своим габаритам больше похожих на борцов-вольников, которые приняли у нас головные уборы и поклажу.

– Месье Харрис и его друзья? – поинтересовался по-английски дворецкий. Дождавшись моего наклона головы, продолжил: – Прошу вас в дом, господа, его сиятельство вас ждёт.

В обеденной зале нас ожидал элегантно одетый мужчина лет шестидесяти, с высоким лбом, пронзительным взглядом, от которого просто веяло духом старой аристократии.

– Господа, позвольте представиться, князь Лев Павлович Урусов, действительный тайный советник и посол Российской империи во Франции. Мне пришло указание от его императорского величества оказать вам помощь. Не бойтесь говорить в этом доме по-русски. Он давно принадлежит моей семье. Вся прислуга из моих бывших крепостных, которые не захотели покинуть нашу семью. В их преданности и молчании я не сомневаюсь.

– Флигель-адъютант его императорского величества и Генерального штаба капитан Аленин-Зейский Тимофей Васильевич, – произнёс я, после чего представил всех остальных.

– Очень приятно, присаживайтесь за стол. Сейчас мы обсудим вашу проблему, а потом пообедаем. Так какая помощь вам нужна? – князь, сев на изящный стул, изобразил на лице само внимание.

– Ваше сиятельство, – с трудом удалось себя заставить остаться сидеть, а не вскочить. – Мы разыскиваем человека, который два месяца назад так же приплыл на пароходе в Марсель из Одессы. В России он имел паспорт на имя Армана Ашетта. Есть ещё его изображение, и на этом всё.

– Не густо. Признаться, даже и не представляю, каким образом вам помочь. Скажем так, основные мои ресурсы и связи расположены в Париже. Здесь у меня всего шесть моих человек, но живут они в Марселе уже давно, имеют связи и в криминальном мире. Я отдам их в ваше распоряжение, также в этом доме можете проживать, сколько вам понадобится, и боюсь, что это всё, чем смогу вам помочь, – князь развёл в сожалении руками.

– Большое спасибо, ваше сиятельство. Признаться, на такое мы и не рассчитывали.

– Не за что, господин капитан. А взглянуть на изображение разыскиваемого лица можно? А то, признаться, впервые за свою службу сталкиваюсь с розыском человека, в котором заинтересован сам император.

Пришлось Куликову в сопровождении дворецкого идти к нашим оставленным вещам. Пока он отсутствовал, князь искусно вёл светскую беседу обо всём и ни о чём, но при этом умудрялся вытягивать сведения о нашей миссии. Вот что значит опыт дипломата!

– А вы знаете, господа, кого-то мне этот человек напоминает. Особенно на рисунке, где у него нет пенсне, усов. Определённо напоминает, но не могу вспомнить. У меня, можно сказать, фотографическая память, чем я беззастенчиво пользуюсь на службе. Могу воскресить перед глазами человека, которого видел двадцать лет назад. Но… – Урусов раздражённо забарабанил пальцами правой руки по столешнице. – Нет, пока не могу вспомнить. По опыту знаю, потом всплывёт. А пока давайте обедать.

Обед был шикарен и прошёл, можно сказать, в дружеской обстановке, насколько она могла быть в присутствии человека, имеющего чин второго класса. Если уж мне хотелось после каждого обращения князя вскочить и принять стойку смирно, что уж говорить о Зарянском и Куликове. Те сидели за столом, боясь сделать лишнее движение руками и головой.

Уже за десертом князь Урусов внезапно вскрикнул:

– Всё, вспомнил!

Мы, соответственно, вопросительно уставились на хозяина дома.

– В одна тысяча восемьсот восемьдесят третьем году, семнадцать лет назад, я служил послом в Румынии и по стечению обстоятельств попал на похороны графа Генриха д’Артуа, герцога Бордо, более известного как граф де Шамбор, внука Карла X и последнего представителя старшей ветви Бурбонов. – Князь увлёкся рассказом, глаза его молодо заблестели, а на щеках появился румянец. – Представляете, в семьдесят третьем году монархическое большинство палаты депутатов, избранной после свержения Наполеона III и Парижской коммуны, предложило графу де Шамбору корону. Однако он, соглашаясь на конституционные принципы, не смог принять трёхцветное знамя, пусть даже дополненное щитом с лилиями и короной. Другим отвергнутым вариантом компромисса было белое знамя как персональный штандарт короля, а триколор как национальный флаг. Как гласит молва, граф заявил: «Генрих V не может отказаться от белого флага Генриха IV. Он развевался над моей колыбелью, и я хочу, чтобы он осенял и мою могилу». Эти слова привели к тому, что палата депутатов с перевесом в один голос приняла закон о республиканском строе, и монархия во Франции прекратила своё существование. И ещё один интересный факт. Незадолго до смерти, бездетный Шамбор принял оммаж от графа Парижского, отца её императорского величества Елены Филипповны. Вот такой исторический экскурс.

«Всё это, конечно, интересно, но что там дальше-то про похожего на убийцу во время похорон графа де Шамбора», – несколько раздраженно подумал я.

– Извините, господа, нам, дипломатам, только дай поговорить. Так вот, если кратко, гроб с останками графа сопровождал мужчина, понятно, что он выглядел моложе, чем на рисунке, но не это является интересным. Тот мужчина работал садовником у графа в Шамборском замке, но, по слухам, на самом деле являлся представителем масонской ложи и довольно-таки высокого ранга посвящения. Только вот фамилия у него точно была не Ашетт, а то ли Бенар, то ли Вилар.

«Охренеть и не встать! Накаркал Кошко, когда про масонов, ордена да ассасинов говорил. Хотя Ашетт (Hachette) – это же с французского топорик или кирка каменщика», – подумал я, а последние слова, кажется, произнёс вслух.

Глава 16. Операция «Чемодан»

– Кирка каменщика… Н-да, весьма открытый намёк. – Князь задумался, а потом произнёс: – Господин Аленин-Зейский и господин Кошко, попрошу вас пройти в мой кабинет. А вы, господа, пока поешьте спокойно. А то, смотрю, практически ни к чему не притронулись. Десерт даже не начали.

Зарянский и Куликов, как болванчики, одновременно кивнули головами и поднялись из-за стола, провожая нашу троицу.

Войдя в кабинет, Урусов предложил нам присесть в кресла, расположенные вокруг удобного небольшого стола, в одном из них расположился сам.

– Господа, прошу прощения, что без согласования разделил вашу команду, но то, о чём сейчас пойдёт речь, не дворянам не надо слушать, какими бы они ни были верными и преданными людьми. Не надо смущать их умы и души.

Мы с Кошко сидели, казалось бы, с невозмутимым видом, но, боюсь, в моих глазах горел такой же огонь любопытства, как и у Аркадия Францевича.

– Итак, господа, прежде чем я продолжу, позвольте уточнить, – князь сделал небольшую паузу и затем задал жёсткий вопрос: – Арман Ашетт разыскивается вашей группой как убийца-отравитель императора Александра III и членов его семьи?

Я задумался, что говорить, а Кошко смотрел на меня, взглядом передавая мысль, мол, ты старший, тебе и отвечать.

– Не смущайтесь, Тимофей Васильевич, с учётом того, что сегодня узнал, об этом не догадался бы полный кретин. Я и до этого задумывался над таким вариантом. Не нравилось мне многое в передаваемых бюллетенях о здоровье царской четы и Георгия Александровича с Ольгой Александровной. И о тайне вашего расследования тоже можете мне ничего не говорить, – Урусов усмехнулся. – Я на дипломатической службе уже сорок три года и что такое секретность прекрасно понимаю.

– Да, ваше сиятельство, Ашетт подозревается в отравлении царской семьи. Господин Кошко уверен в этом на девяносто процентов, я придерживаюсь такого же мнения.

– Можно узнать подробности?

Я кивнул Кошко, чтобы тот ввёл в курс дела князя, чем сыщик немедленно воспользовался. Рассказывал Аркадий Францевич подробно, поэтому его рассказ занял времени около часа. Прерывались пару раз, когда князь попросил слуг принести в кабинет чай, спиртное по вкусу, сигары и когда они всё принесли.

– Спасибо, Аркадий Францевич, за ваш интересный рассказ и ваше чутьё сыщика. Признаться, и я теперь уверен в том, что Арман Ашетт – убийца-отравитель. И если это мой старый знакомый, которого я видел на похоронах графа де Шамбора, то он ещё и масон. Вы что-нибудь знаете о масонах, господа?

Кошко уверенно кивнул, я же неопределённо пожал плечами. Бог его знает, кто тут сейчас считается масоном и кто считался в моём мире-пространстве через сто с лишним лет. Пока я там жил, учебники по истории несколько раз переписали. Если сравнить «Краткий курс ВКП(б)» издания одна тысяча тридцать восьмого года и пятьдесят шестого, то это две большие разницы. Так же как школьные, вузовские учебники по истории советских времён и те, что появились в конце девяностых и начале двухтысячных. А тут тайные общества, ложи, ордена, о которых основные сведения на уровне слухов. Поэтому ещё раз неуверенно пожмём плечами и выразим лицом искренний интерес.

– В Российской империи масонские ложи, как и другие тайные общества, были запрещены Александром Первым в одна тысяча восемьсот двадцать втором году. С тех пор при нашем дворе и в обществе как-то не принято говорить о масонах. В Европе, Англии, САСШ масонские ложи практически повсюду. Чем они занимаются? Почему люди вступают в них? Честно говоря, даже и не знаю, что сказать. – Урусов задумался, пыхнул несколько раз сигарой, которую недавно раскурил, слушая Кошко. – Я специально не занимался изучением этого вопроса, но, работая в Европе, постоянно сталкиваюсь с множеством людей, которые не скрывают, что являются масонами. Кстати, по слухам, граф де Шамбор являлся провинциальным великим мастером одной из лож французского франкмасонства, Эдуард принц Уэльский является великим мастером «Объединённой великой ложи Англии». Да и многие другие ложи имеют покровителей из высокородной аристократии. Но мне кажется, что это фасад здания, который виден многим, а вот что творится в подвале – знают немногие, а точнее, только посвященные самых высоких рангов или градусов.

Урусов вновь замолчал, пыхая сигарой.

– Ваше сиятельство, а влияние масонов на царствующие дома и их политику действительно так велико, как об этом говорят? – несмело задал вопрос сыщик.

– Господа, как я уже говорил, я не изучал этот вопрос специально, но если бы масоны смогли объединиться, то сейчас всем миром правили бы они. К счастью, единства среди них нет, и часто правая рука не знает, что делает левая. Взять Английскую революцию. Часть лож поддержали Кромвеля, часть королевскую власть. Победили последние. Кстати, Кромвель скоропостижно скончался якобы от смертоносного сочетания малярии и брюшного тифа. Вам это ничего не напоминает?

Я и Кошко только глубокомысленно вздохнули.

– Если взять Францию, то кто говорит, что первые масоны здесь появились вместе с ирландскими офицерами, не бросившими Якова Второго Стюарта, кто говорит, что ложи существовали ещё со времён тамплиеров, которым удалось избежать застенков при разгроме королём Филиппом Красивым этого ордена. Кто вообще первые масонские ложи относит к временам библейского царя Соломона, царицы Савской и архитектора Хирама Абифа – великого мастера-каменщика и архитектора, которого Великий дух огня наградил запретными знаниями. Но что бы они ни говорили, единства масонов и здесь не было и нет.

Князь вновь пыхнул сигарой, давая себе время на раздумья или на вспоминание какой-то информации.

– Во Франции, господа, мода на масонов также не миновала королевскую семью. Насколько мне известно, но за достоверность не ручаюсь, всё-таки эти события происходили больше ста пятидесяти лет назад, первым Великим магистром масонских лож Франции из рода Бурбонов стал принц крови Людовик де Бурбон де Конде, а Великой магистершей женских лож позже стала герцогиня Бурбонская. Да, господа, здесь, во Франции, были женские масонские ложи. – Урусов улыбнулся, глядя на наши удивлённые лица. – Перед самой революцией ближайшая подруга королевы Марии-Антуанетты княгиня Ламбаль стала магистром всех женских лож Франции по шотландскому уставу, и под её началом тогда оказалось несколько тысяч знатных дам, среди них такие известные фамилии, как маркиза де Полиньяк, графиня де Шуазель, графиня де Майи, графиня де Нарбон, графиня д’Афри.

Князь вновь замолчал, а потом вдруг рассмеялся.

– Представляете, господа, мне самому тяжело в это поверить, но как мне рассказал один весьма достойный и заслуживающий уважения человек, в качестве одного из ритуалов посвящения, через который должна была пройти кандидатка в масонши, был поцелуй… – Урусов сделал мхатовскую паузу, – собачьего зада!

Закончив фразу, Лев Павлович опять задорно захохотал. Я и Кошко поддержали его вежливыми смешками. Как говорится, если высокий чин рассказал, как он считает, смешную историю, то все остальные просто обязаны смеяться.

– Во время Французской революции, господа, наблюдается та же картина, что и в Англии. Франкмасоны были причастны как к лагерю республиканцев, так и к лагерю монархистов. Герцог Люксембургский, правая рука великого мастера и инициатор создания Великого востока Франции, в июле одна тысяча семьсот восемьдесят девятого года эмигрировал из страны, и аристократическая ложа, известная под названием «Согласие», исчезла уже в августе того же года. Луи Филипп Второй Жозеф, герцог Орлеанский, великий мастер Великого востока, публично отрёкся от масонства незадолго до своей кончины на эшафоте. Но до этого масонская ложа «Великий восток Франции» заявляла о своей поддержке демократической форме правительства. – Князь, положив сигару в пепельницу, потёр указательным пальцем переносицу. – В общем, сам чёрт ногу сломит в отношениях этих французских лож в те времена. Масонами были Мирабо, аббат Грегуар, Сийес, Байи, Петион, Бриссо, Кондорсе, Дантон, Демулен, Марат, Шометт, Робеспьер. Однако масонами были также король Людовик XVI и двое его братьев, главы почти всех дворянских родов Франции. А вот представители низших слоев третьего сословия не были представлены в ложах. Но из более чем тысячи лож, активных на начало революции, не больше семидесяти смогли возобновить свою работу к тысяча восьмисотому году.

– Да, ваше сиятельство, а говорите, что не изучали данный вопрос, – вежливо произнёс я, пытаясь сбить князя с затянувшегося рассказа о масонах и перейти к интересующему нас вопросу.

– Тимофей Васильевич, действительно не изучал, просто память хорошая, да и в Европах с их масонами сколько лет уже обитаю. Кстати, пришедший к власти Наполеон Бонапарт вначале склонялся к запрету всех масонских лож, однако предпочел использовать масонов в своих интересах. Великими магистрами стали братья Бонапарта – Жозеф и Люсьен. А дополнительно по поводу влияния масонов на царствующие дома или о теории масонского заговора… Слышали о таком? – неожиданно задал вопрос князь.

Я отрицательно покачал головой, а Кошко что-то неубедительно согласно промычал.

– Так вот, теория масонского заговора, которая гуляет сейчас почти во всех странах, говорит о том, что тайное общество масонов оказывает влияние на многие значительные исторические события, происходящие в мире, это государственные перевороты, революции, убийства царственных особ, знаменитых и влиятельных людей. Через эти действия масонские ложи стремятся управлять миром. Сторонники этой теории считают, что целью масонов является подрыв устоев христианской цивилизации, включая православную Россию, и создание организации, которая будет править миром вместо царствующих домов, – Урусов сделал паузу, которой я воспользовался.

– Попадалось мне что-то из этой оперы: «Подлинная история мира – это история тайных обществ. Завеса тайны навсегда скрывает от глаз непосвященных истинные мотивы и механизмы катаклизмов, которые мы, не зная другого определения, называем историческими событиями». Дословно не вспомню, но звучало как-то так.

– Да, эти слова из оперы про мировой масонский заговор. И главное, слух об этом заговоре создают люди, которые к масонам никакого отношения не имеют. Например, после Французской революции иезуит Огюстен Баррюэль написал о том, что франкмасоны активно участвовали в подготовке этой революции. Данный тезис часто повторяется и сейчас представителями католической церкви, которые использовали его и используют для противостояния одновременно и республике, и франкмасонству. В одна тысяча восемьсот двадцать втором году министр Пруссии Гаугвиц, сам ранее бывший масоном высокого градуса посвящения, представил меморандум главам «Священного союза»[9] о том, что невидимые главари тайных обществ были вдохновителями и организаторами французской революции и казни Людовика XVI. Именно после этого доклада Александр Первый и запретил в Российской империи все тайные общества, – Урусов усмехнулся и продолжил: – А вот некоторые французские писаки, не упомню уже кто, напротив, утверждали, что не Франция, а Пруссия с начала девятнадцатого века стала вассалом масонов и получила таким образом их покровительство. Поражение Франции в войне одна тысяча восемьсот семидесятого – семьдесят первого годов они объясняли предательством членов французских лож. Никаких доказательств, естественно, ни теми, ни другими предъявлено не было. Но я не об этом хотел вам, господа, рассказать.

Голос князя налился металлом, а весь добродушный вид милого дедушки куда-то пропал. Перед нами сидел жесткий, собранный, готовый к бою воин.

– Господа, девятого сентября этого года тайные общества во второй раз совершили убийство Всероссийского самодержца. Что вы знаете о смерти императора Павла Первого?

«Апоплексический удар золотой табакеркой в висок, плюс массаж шеи шелковым шарфом», – подумал я про себя, внешне показывая недоумение.

Если честно, за все годы жизни в этом времени-пространстве ничего похожего о смерти Павла Петровича не слышал. Может быть, не в тех кругах вращался?

Кошко пробормотал что-то о заговоре бывших фаворитов Екатерины Второй, отстранённых от власти взошедшим на трон Павлом Первым.

– Да, Аркадий Францович, заговор был, и император умер не от апоплексического удара. Бывшие фавориты Екатерины Второй братья Зубовы были одними из организаторов заговора. То, что я вам сейчас расскажу, должно остаться в тайне. Рассказываю только потому, что это, возможно, пригодится в расследовании и поможет вам иначе взглянуть на тайные общества, включая масонов и их тайную деятельность. Поэтому и не позвал в кабинет господ Зарянского и Куликова. Эта информация не для их ушей. Хотя об этом часто пишут в Европе, у нас же в России цензура жёстко пресекает эту информацию. Тем не менее, господа, попрошу вас сохранить в тайне, что эти сведения получены от меня. – Князь взял из коробки новую сигару и раскурил её, поглядывая через дым на нас пронзительным взглядом.

Я и Кошко решительно заявили, что всё будет сохранено в полной тайне. Лев Павлович ещё несколько раз пыхнул сигарой, но было видно, что он просто тянет время. Наконец, решившись, князь продолжил рассказ.

– Да, заговор русских дворян, недовольных новой политикой императора Павла Первого, имел место. В нём участвовал и мой дед, тогда ещё молодой поручик Преображенского полка, который был в составе роты преображенцев, участвовавшей в захвате Михайловского замка. Но он просто выполнял свои служебные обязанности и приказ, так как о сути событий, происходящих на его глазах, даже не подозревал. Также моя тётя – княжна Софья Александровна Урусова, в замужестве княгиня Радзивилл, была в своё время фавориткой императора Николая Первого. Поэтому о тех событиях в нашей семье имеется более подробная и правдивая информация, чем у большинства подданных Российской империи.

Урусов снова замолчал, окутавшись дымом сигары.

– Тот заговор был очень запутанным, но скажу одно, им руководил будущий граф Ньюпорта Чарльз Уитворт, который был двенадцать лет послом Англии в России и масоном высокого градуса в Великой ложе Англии. По слухам, им было передано сестре князя Зубова Жеребцовой Ольге Александровне более двух миллионов рублей золотом для заговорщиков. А тот же граф Беннигсен, руководивший в спальне убийством Павла Первого, был членом-основателем московской ложи «Чистосердечие», как и командир Преображенского полка генерал Талызин – мистик и командор Мальтийского ордена. Говорят, он покончил жизнь самоубийством через два месяца после смерти Павла Первого. Про братьев Зубовых и их связях с масонами ничего сказать не могу, но слухи тогда ходили.

Мы с сыщиком заинтересованно смотрели на Урусова, который вновь взял паузу в своём рассказе, пыхтя сигарой.

– Ваше сиятельство, а зачем масонам Англии надо было финансировать убийство императора Павла Первого? – робея, задал вопрос Кошко.

– Смотря на те события с учетом прошедших лет, я думаю, что основной причиной была борьба за Мальту – возможную базу российского флота в Средиземном море, и планируемая совместно с Наполеоном русско-французская военная экспедиция в Индию – жемчужину Британской империи. Что бы сейчас ни говорили, но Войско Донское под руководством атамана Орлова выступило в поход и было остановлено только после смерти Павла Первого в Саратовской губернии. Как там было на самом деле, вряд ли кто сейчас скажет.

«Это точно, – подумал я. – Александр Первый стопроцентно подчистил все архивы».

– Но я считаю, что в убийстве императора Павла Первого основную роль сыграло королевское семейство и масоны Англии. Не считайте меня ярым англофобом или масонофобом, – закончил свою мысль Лев Павлович.

В кабинете повисла тишина, которую никто не хотел прерывать. Надо было обдумать сказанное. Тишину нарушил князь.

– Тимофей Васильевич, с учётом вновь открывшихся обстоятельств я признаю, что был неправ, встретившись с вашей командой в моём доме, так как масоны серьёзная организация, поверьте зубру тайных дипломатических войн. Не знаю, что вы планировали, но теперь во Франции поисками Ашетта вам придётся заниматься по паспортам Российской империи.

Я вскинул голову, недоумённо смотря на князя.

– Нет, не по вашим настоящим паспортам, да их и нет у вас, зная генерала Ширинкина, скажу я. Выпишу я вам временные – липовые, как говорят представители уголовного мира, паспорта на придуманные фамилии. Будете во Франции разыскивать преступника, который обокрал в Крыму дворец Юсуповых. С князем я договорюсь поддержать эту мистификацию, а в случае чего, надеюсь, он не произойдёт, всегда можно будет сказать, что меня ввели в заблуждение мошенники, и кто они были, эти сыщики, какой государственной принадлежности, неизвестно. Но в Российской империи таких лиц нет. Кстати, в этой ипостаси вы можете привлечь к розыску Ашетта французскую криминальную полицию Сюрте. Там работают настоящие профессионалы сыска, и в Марселе есть их отделение.

– Ваше сиятельство, у меня и господина Куликова настоящие паспорта остались, и мой жетон Рижской сыскной полиции тоже со мной, – с чувством вины произнёс Кошко.

– Паспорта сдадите мне, а жетон – это замечательно. Если что, очень хорошо запутает следы.

«Н-да, действительно, зубр тайных войн. Я-то думал, что я тут самый умный, а на самом деле щенок, у которого и глаза ещё не открылись», – подумал я, слушая этот диалог.

– Займётесь поиском следов Ашетта в Марселе. Прошло два месяца, но наличие рисунков его внешности должно помочь. Может, кто-нибудь в порту, на железнодорожном вокзале, в гостиницах, в тавернах, в притонах вспомнит. С этим вам помогут мои люди. Надо только будет больше портретов нарисовать. Господин Куликов справится с такой задачей? – поинтересовался у меня Урусов.

– Не проблема, ваше сиятельство. Рука у Ивана Семёновича тверда. Рисует он очень быстро. Ещё до полуночи успеет, думаю, создать десять комплектов по пять портретов возможного внешнего вида Ашетта, – ответил я.

– Это просто отлично. Ну а я оформлю для вашей команды документы, проинструктирую своих слуг, и завтра с утра можете начинать поиски в Марселе. – Князь положил сигару в пепельницу и взял в руки бокал, в котором чуть на донышке оставался коньяк. Сделав небольшой глоток, Урусов продолжил: – Завтра вернусь в Париж в свою паутину и начну дёргать за ниточки. Сделаю запросы своим коллегам в Австро-Венгрию, чтобы поинтересовались тем садовником в Горице. Там к югу от города расположен холм Костаньевица, на котором стоит церковь Благовещения Девы Марии и францисканский монастырь семнадцатого века. В крипте церкви Благовещения похоронены последний французский король из династии Бурбонов Карл X и члены его семьи, включая графа де Шамбора. Пусть прошло семнадцать лет, но, может, кто-то и вспомнит садовника-масона и куда он делся после похорон. Мне также нужно будет с десяток комплектов портретов. До завтрашнего обеда и моего отъезда в Париж ваш художник успеет?

– Успеет, ваше сиятельство, – ответил уже Кошко. – Если надо, всю ночь рисовать будет. Пока добрались до Марселя, выспались на пару месяцев вперёд.

– Шамборский замок также беру на себя, и надо будет в Англию барону Стааль подкинуть информацию о «кирке каменщика». Пускай пошлёт своих агентов проверить, как обстоят дела на улице Грэт Куин в Лондоне, – Урусов хищно улыбнулся.

– А что там находится? – заинтересованно спросил я.

– Главный храм и великая зала Объединённой великой ложи Англии. Кстати, там и сад есть.

– Ваше сиятельство, а ничего, что вы так много народу к розыску привлекаете?

– Тимофей Васильевич, мы разыскиваем вора, похитившего в Российской империи драгоценности у князя Юсупова. Но при этом я буду намекать, что ценности-то похищены у… А дальше пускай каждый додумывает, что хочет. А вы вообще, если что, мошенники, ввели меня, такого доверчивого, в заблуждение. – Урусов хихикнул и продолжил: – Так что допиваем оставшееся в бокалах – и за работу. Очень мне только не хочется, чтобы этот Арман Ашетт отправился в любую из Америк через океан. Вот там я уже ничем не смогу вам помочь.

С утра, разбившись на пары, дружной толпой вышли на поиски следов Ашетта в городе Марселе. Первые сутки обхода мест, где мог он появиться после прибытия парохода, ничего не дали. Второй день также оказался пустым. На третий день отличилась пара Кошко – Куликов. По третьему разу обрабатывая железнодорожный вокзал из-за сменности службы его работников и поездов, наткнулись на обер-кондуктора, не знаю, как эта должность называется у французов, но это что-то типа начальника поезда в будущем.

Вот этот французский обер-кондуктор и опознал нашего садовника. Тот привлёк внимание тем, что запрыгнул в вагон первого класса в последний момент перед отправлением поезда и одет был несколько несоответствующе для публики, передвигающейся в этих вагонах. А вот где вышел – подсказать не смог. Да и поезд, следующий по маршруту Марсель – Париж – Кале – Лондон, уже отправлялся. В общем, Кошко сел в этот поезд, чтобы попытаться узнать от французских проводников и кондукторов, докуда добрался наш Ашетт. Куликова сыщик отправил к нам, чтобы сообщить полученную информацию и о связи через телеграф до востребования на наши новые фамилии.

Прикинул, что до Парижа Кошко точно получит информацию, вечером оставшейся тройкой сходили на «главпочтамт» Марселя. Телеграмма на моё новое имя пришла с коротким текстом: «Кале сел почтовый пароход Дувра Жду Париже гостиница Du Parc вокзал Монпарнас».

На следующий день уже к вечеру всей четвёркой встретились с князем Урусовым, можно сказать, на его конспиративной квартире. Он также принёс очень важные вести. Похожий лицом на портрет мужчина проживает в съемной квартире на улице Грэт Куин в Лондоне рядом с главным храмом Объединённой великой ложи Англии, где его и увидели первоначально. Данный мистер Уоллер (Waller с английского – каменщик), а не Бенар или Вилар, как вспомнилось князю, очень добропорядочный подданный Британской короны и занимает какую-то административную должность в главном масонском храме.

В общем, наш «каменщик с киркой» нашёлся, осталось только как-то его живым и здоровым, но против воли, из центра Лондона доставить пред очи Николая Второго в Гатчине. Вот такая вот операция «Ы», чтобы никто не догадался, или «Чемодан без ручки», когда и нести тяжело, и выбросить жалко. На обдумывание этого мероприятия ушло несколько часов, и если бы не Урусов с его знаниями местных реалий, вряд ли мы смогли бы придумать что-то толковое.

В черновом варианте план выглядел так: скрытое изъятие мистера Уоллера из квартиры, доставка в Дувр, переправа на ночном рейсе парохода-парома в Кале. На поезде до Парижа, пересадка в «Северный экспресс», где будут забронированы три двухместных спальных купе. Дальше Брюссель, Берлин, Кенигсберг и пересадка из-за разной ширины железнодорожной колеи в другой состав на станции Эйдкунен[10]. Там в составе будет специально прицепленный вагон. А дальше Вильнюс, Псков и Гатчина. Всё про всё должно занять меньше трёх суток.

Единственным ограничением во времени было то, что «Северный экспресс» ходил только раз в неделю по средам. И оставалось в этом году только два рейса, а потом перерыв до мая следующего года. Так что оставалось у нас времени с гулькин х… – то есть хрен, потому что надо было решить, как убийцу-отравителя вытаскивать из дома и в каком виде везти. В чемодане или ящике в усыплённом виде не выйдет. Из Англии во Францию ограничение на вес багажа пассажира парома и поезда в полтора пуда. Да и потом везти еще через три границы и таможни. Оставались только хлороформ, морфий с опиумом, точнее, с его настойкой на спирту – лауданумом, и нашей хорошей актёрской игрой да гримом.

На следующий день были уже в Лондоне. Документы поменяли на британские. Внешний вид тоже изменили. Я и Зарянский побрили головы налысо, сбрили усы и приладили по накладной профессорской бородке с усиками. Кошко использовал парик с длинными волосами под цвет усов и монокль с простым стеклом. Куликову, выглядевшему моложе своих двадцати пяти лет, сбрили усы и перекрасили волосы. Не сказать, что сильно внешне изменились, но замечая в витринах, зеркалах своё отражение, иногда ловил себя на мысли, что с трудом себя узнаю, особенно без головного убора.

В гостиницы заселились разные. Аркадий Францевич и Иван Семёнович должны были выяснить всё по распорядку дня мистера Уоллера, особенно в вечернее время, а я с Сергеем Владимировичем – подготовить его вывоз с Туманного Альбиона. Для обмена информацией встречались в оговорённом пабе.

Принятый вариант изъятия и доставки убийцы-отравителя до Дартфорда, где была первая остановка поезда Лондон – Париж, предложил Зарянский. Из опыта топтуна в царской охране, по его мнению, самыми незаметными для обывателя являются люди в форме. И, соответственно, если к дому, где проживает Уоллер, подъедет почтовая карета, а в неё потом будет загружен груз, да и не один, двумя почтальонами, на это вряд ли кто обратит внимание. А по дороге в Дартфорд можно будет подготовить клиента к поездке на поезде, пароходе через Ла-Манш и дальше до «городу Парижу».

За трое суток, до времени «Ч» успели всё. Куликов, увидев Уоллера, дал стопроцентную гарантию, что это именно тот человек, которого описывали слуги Ливадийского дворца и другие лица, видевшие его. Кошко выяснил, что после шести вечера тот, как правило, находится дома. Для этого ему пришлось переговорить с хозяйкой дома, где снимали квартиру наш клиент и ещё один мужчина. Хозяйка была вдовой офицера, погибшего в Индии, но успевшего прилично там разбогатеть. Встреча с сыном старого друга её мужа, приехавшего в метрополию и зашедшего вернуть старый отцовский долг в десять фунтов, стала для старушки эмоциональной отдушиной и праздником на пару часов, во время которых Аркадий Францевич узнал всю подноготную Уоллера. Включая и то, что тот уезжал по делам где-то на две недели и вернулся чуть больше двух месяцев назад.

Мы же с Сергеем Владимировичем успели купить лошадей, почтовую карету, договорившись с продавцами забрать их в определённый день. Форму на меня и Зарянского сшили за пару суток, также приобрели необходимую одежду для клиента и большой дорожный кофр, в котором он должен был пропутешествовать из своей комнаты до кареты во избежание встречи с вдруг выглянувшей хозяйкой или ещё одним квартирантом.

В восемнадцать ноль-ноль наша карета подъехала к дому, где проживал мистер Гейб Уоллер, предполагаемый убийца императора, императрицы и двух их детей. Несмотря на ноябрьский холодный лондонский вечер, чувствую, как внутренний жар заставляет выступить на лбу пот. Джек Льюис, он же Зарянский, сидящий рядом со мной на облучке кареты, выглядит сильно зажатым и напряжённым.

– Расслабься, Серёга, работаем. Всё будет хорошо, – тихо прошептал я ему на ухо, больше успокаивая себя.

Спрыгнув на землю, проверил ножны на предплечье левой руки и револьвер «Галан Тё-Тё», прихваченный из имения, в кармане мундира почтальона.

«Всё, все сомнения в сторону. Работаем. Кошко и Куликов через пять часов с вокзала Виктория отправятся на поезде до Дувра. В Дартфорде в час ночи мы к ним присоединимся. До этого времени успеем обработать нашего убийцу и пройти до города тридцать вёрст, а потом на пароходе “Кале” во Францию. Надеюсь, на таможне всё пройдёт хорошо. Тьфу-тьфу-тьфу, чтобы не сглазить. В крайнем случае… На хрен крайний случай! Всё, работаем», – эти мысли пронеслись у меня в голове, пока шёл к входной двери.

Постучал, а дальше всё пошло по самому неприятному варианту. Наш клиент жил на первом этаже, а на втором другой квартиросъемщик и хозяйка. Поэтому была надежда, что открывать дверь будет Ашетт-Уоллер.

– Кто там? – услышал я старческий женский голос.

– Посылка для мистера Уоллера, – ответил я, матерясь про себя.

Дверь открылась, и я увидел перед собой копию миссис Хадсон в исполнении Рины Зелёной из сериала про Шерлока Холмса.

– Проходите. Вот его комнаты, – пропустив меня, старушка показала пальцем на дверь.

Не успел я к ней подойти, как она открылась и на пороге предстал коренастый мужчина лет пятидесяти, одетый в домашний халат. Взглянув на меня, он застыл, а потом неверующе произнёс: «Ты?!»

Уоллер сделал шаг назад, пытаясь закрыть дверь, но я, не въехав в ситуацию, на рефлексах рванул вперёд и, как футболист, с ходу пробил правой ногой ему между ног. Еле удержался, чтобы дальше левым коленом не ударить согнувшемуся убийце в голову, аккуратно отоварил ему ребром ладони по шее в районе сонной артерии. Тот свалился как подкошенный.

Оглянулся назад и увидел «миссис Хадсон», уже открывшую рот, чтобы заголосить. Мелькнул нож, и старушка медленно осела, хлюпая пробитым горлом.

«Млять! Млять! Млять! – билось в моей голове в унисон с биением сердца. – Вот это тихое изъятие!»

Метнулся в угол, рядом с лестницей со второго этажа, так как услышал шаги наверху. Достал последний метательный нож и револьвер. Стрелять, конечно, не стоит, но кто его знает, чем вооружён второй квартиросъемщик, а то, что он вооружён, даже не обсуждается. Никаких вопросов сверху не прозвучало, а судя по звукам шагов, тот крался по лестнице. Дождавшись, когда скрип стих – видимо, второй квартиросъемщик дошёл до площадки между этажами, – резко выглянул из-за угла и нажал спуск револьвера. Тот кашлянул, и во лбу мужчины лет сорока, также одетого в халат, появился третий глаз. Грохот, с которым он упал, был громче, чем выстрел.

Сел на корточки, мотая головой, но рефлексировать было некогда. Метнулся к Уоллеру, которого быстро спеленал, благо верёвки для этого были подготовлены заранее. Запихнув ему в рот подготовленный кляп, отправился проверить все комнаты в доме. Ещё какого-нибудь сюрприза мне только не хватало! И так нашумел и наследил так, что мама не горюй.

В доме больше никого не было, а второй квартирант был вооружён «смит-вессоном». На улице было тихо. Открыв дверь, я спустился по ступеням крыльца и подошёл к нашей карете.

– Как там? – по-английски поинтересовался Зарянский.

– Плохо, Джек! Пойдём подчищать, – ответил я, с наслаждением вдыхая влажный воздух Лондона.

В общем, зашли мы по адресу. Жаль, что грязно сработали. Но на тайной войне как на войне. Обычные обыватели тоже гибнут. Хотя обычными их назвать было тяжело. Как выяснили у Уоллера, обитатели дома также принадлежали к масонам. А во мне он узнал того, кто приезжал в русской свите за Еленой Орлеанской. И главное, мы не ошиблись! Когда дошли до третьей точки боли, показанной мне Ли Джунг Хи, убийца потёк и рассказал всё. Правда, всё это произошло, не доезжая несколько вёрст до Дартфорда, где я провёл экспресс-допрос.

В доме же мы с Зарянским, которого пришлось выводить из шока, когда он увидел «миссис Хадсон» с ножом в шее, усыпили хлороформом нашего клиента, переодели его в подходящую одежду и упаковали в кофр. Загрузив груз в почтовую карету и подготовив дом к самовозгоранию, через некоторое время направились до Дартфорда, не доезжая до которого и поговорили с очнувшимся убийцей. Всё! Первый этап операции «Чемодан» завершился. Осталось добраться до Российской империи.

Глава 17. Опиум и политика

В Дартфорде посадка на поезд прошла нормально. Час ночи, практически пустой вокзал, как я отметил про себя, в поезд село вместе с нами девять человек, причём все остальные в вагон второго класса, мы же с Зарянским затащили нашего клиента в первый класс. Запах спиртного, исходящий от нас, особенно от спящего Уоллера, в которого для разнообразия влили стакан виски с опиумом, избавил от вопросов проводника. Тот проверил билеты, показал наши места в вагоне и с помощью раздвижных ширм создал что-то типа небольшого купе, отгородив от других спящих пассажиров.

Как заверил меня Зарянский, в «Северном экспрессе» купе будут с настоящими спальными местами, а не это английское убожество, которое не то что к первому классу, ко второму отнести тяжело. Беседовали мы тихонько на английском, приводя нервы в порядок, добивая остатки бутылки с виски. Всё-таки эмоциональную встряску при захвате «садовника» получили приличную. Не каждый день в своей жизни убиваешь старушек-одуванчиков.

Трусило меня, если честно, не по-детски, а агент Зарянский, когда увидел труп «миссис Хадсон» с метательным ножом в шее, смотрел на меня, как на чудовище. Пришлось делать морду кирпичом и вещать о том, что на тайной войне многие моральные понятия и принципы не действуют. Хотя за обе свои жизни пожилую женщину убил в первый раз. И здесь-то всё на рефлексах произошло. Метнул на угрозу раскрытия операции нож быстрее, чем успел подумать.

Клиента же перед посадкой в поезд напоили виски с лауданумом, так как частое применение хлороформа могло привести к непоправимым последствиям для организма и даже смерти убийцы, а мне его надо было довезти живым! Поэтому перед этой поездкой-погоней я специально ещё раз встречался с Боткиным для консультации по поводу применения эфира, хлороформа, морфия, лауданума и спиртного для наркоза.

Со слов Сергея Сергеевича, крепкое спиртное с настойкой опиума должно было обеспечить шесть-восемь часов крепкого сна и полную дезориентацию после того, как клиент очнётся. В общем, влитой в Уоллера порции должно было хватить до прибытия в Париж. Там переезд с Северного вокзала на Восточный, по дороге шестичасовой отдых в снятом специально для этого доме. Деньги хозяину отдал за месяц вперёд, так что вероятность, что с кем-то встретимся во время отдыха, была очень небольшой. Потом «Северный экспресс» через Бельгию, Германию, и через сорок часов русская граница, где нас будут ждать. С этими мыслями, проигрывая различные варианты, добрались до Дувра.

«Никогда не загадывай далеко – всегда ошибёшься. Вот попали, точнее, я попал! Мне теперь Ла-Манш, точнее, Дуврский пролив или пролив Па-де-Кале живым бы форсировать, мать её… – подумал я, глядя на то, как пароход «Кале», предназначенный для ночного плавания между материком и островом, довольно-таки сильно покачивается у причала. Судя по всему, переход ожидается при значительном волнении ноябрьской морской глади, и я судорожно сглотнул тягучую слюну. – Быстрее бы вертолёт Сикорский, что ли, изобрёл бы. Или он ещё мальчишка? Не помню, но точно сдохну сегодня на этой посудине».

Моё предсказание сбылось в полной мере. Не знаю, какой был шторм, во сколько баллов, но мне этого хватило, да так, что в Кале через полтора часа на землю Франции Уоллера-Ашетта выносили Зарянский и Куликов, а меня буквально тащил на себе Кошко. Но, как оказалось, таких бедолаг было очень много любого возраста и пола, поэтому таможню мы прошли без всяких проблем. Никто на нас не обратил внимания.

Поездка до Парижа прошла спокойно, я оклемался. Уоллер в себя не пришёл до тех пор, пока не прибыли на съёмную квартиру. Пока он был в прострации, связали ему руки и ноги. Когда переодевали и гримировали этого типа после захвата, отметил, что тело у него тренированного бойца, поэтому можно ожидать любых вывертов, включая попытку самоубийства. Об этом предупредил свою команду, чтобы были постоянно настороже. Довёл кратко информацию о том, что клиент серьёзный и за ним числятся не только отравления. Хотя думаю, что Зарянский всё это уже рассказал партнёрам, пока я был в отключке на пароходе. В поезде от Дартфорда до Дувра для конспирации мы ехали с парой Кошко – Куликов в разных вагонах.

Отдохнули хорошо. Поели горячего рыбного супа, который Иван Семёнович просто великолепно приготовил из консервированного тунца. На второе был кулеш из тушёнки. Жалко, не догадались по дороге прикупить свежего хлеба. Пришлось довольствоваться галетами да крекерами, которые закупили вместе с остальными продуктами перед отправкой в Лондон. Про убийцу тоже не забыли. Накормили с ложечки, не развязывая рук и ног. Сводили в туалет. Поправили грим. Перед выездом из дома влили в него ещё стакан виски с опиумом. И в путь. Сначала Кошко с Куликовым, потом мы втроём.

Французско-бельгийскую границу пролетели незаметно. Таможенник лишь заглянул в купе, быстро просмотрел паспорта и хмыкнул, глядя на храпящего во сне Уоллера. Я был в купе с убийцей, сыщик и художник в купе слева от нас, а Зарянский справа. Ему была поставлена задача отсыпаться, так как он должен был вскоре сменить меня в охране пленника. На Кошко и Куликова была возложена задача решать проблему с питанием и алкоголем для нашей тройки. Насколько выяснили, еду можно было заказать через проводника в вагоне-ресторане, но светить перед ним или официантом постоянно спящего пленника как-то не хотелось.

На немецкой границе таможенник попытался растолкать убийцу, но был послан через непонятное бормотание Уоллера куда подальше. Пришлось извиняться за своего «дядю», который сильно переусердствовал в лечении «морской болезни» после пересечения пролива. Золотая монета с профилем королевы Виктории смягчила неприступное сердце германца, но, выходя из купе, он что-то про себя прошептал, как выплюнул. Я для себя выделил только слова «инглишес швайн» и, закрыв за ним дверь, буквально упал на лавку, вытирая выступивший на лбу пот.

Ещё чуть-чуть, и плед, которым был укрыт англичанин, сполз бы настолько, что таможенник увидел бы связанные руки убийцы. У меня, конечно, была заготовка, что «дядя» буен во хмелю и любит подраться, а если доберётся до оружия, то и пострелять. Но какая бы была реакция германского служащего – очень интересный вопрос. В кармане был подготовлен ещё один аргумент – десяток золотых кружков, но мог попасться и идейный таможенник.

И вот наконец-то пересадка в вечерних сумерках в другой состав на станции Эйдкунен. Издалека по фигуре замечаю коллежского асессора Кораблева Николая Алексеевича. Тот в сопровождении нескольких агентов стоит у последнего вагона поезда. Направляемся с Зарянским и повисшим между нами Уоллером туда. Кошко и Куликов проследовали в вагон согласно купленным билетам.

– Не нас ли ожидаете, Николай Алексеевич? – подняв голову, спрашиваю главного агента секретной части дворцовой охраны, который недоумённо рассматривал приближающую к нему троицу, благоухание спиртного от которых обгоняло тела метров на пять-шесть.

– Боже мой, Тимофей Васильевич, Сергей Владимирович, я вас не узнал. Вы сами на себя из-за грима не похожи. Да и запах от вас… Мне закусить ещё пару ваших шагов назад захотелось, – попытался пошутить Кораблёв, с беспокойством разглядывая наши лица.

– Всё нормально. Принимайте клиента. Как только поднимете в вагон, связать по рукам и ногам. Пристальное внимание во время всего пути следования. Может совершить попытку нападения, бегства, самоубийства. В общем, серьёзный зверь. На нём полно загубленных душ, – рубил я короткими фразами, передавая тело одному из встречающих агентов.

Краем глаза заметил, как лицо коллежского асессора расслабилось и приобрело деловое выражение. Видимо, хорошо мы изобразили пьяную троицу. Даже такой профи, как Николай Алексеевич, купился. Поднявшись в вагон, проверил, как Зарянский располагает с ещё одним агентом убийцу в купе.

– Николай Алексеевич, вы мешок на голову захватили? Встречающим нас должны были сообщить.

– Захватили, Тимофей Васильевич. Но зачем?!

– Он для нашего клиента. Считайте его Железной Маской, – я устало усмехнулся. – После того, как с него Сергей Владимирович снимет грим, никому другому, кроме меня и Зарянского, видеть лицо «маски» до встречи с его императорским величеством нельзя. Всё понятно, господин коллежский асессор?

– Да, господин флигель-адъютант.

– Не обижайтесь, Николай Алексеевич, я понимаю, что на вас секретных подписок, как на собаке блох, но принцип «меньше знаешь – крепче спишь» ещё никто не отменял.

– Я всё понимаю, Тимофей Васильевич, и нисколько не обиделся. Какие наши планы до приезда в Гатчину?

– Через три-четыре часа задержанный должен очнуться от хлороформа, и я его ещё раз допрошу. При этом будет присутствовать только агент Зарянский. Вы же с остальными будете находиться в другом конце вагона. Сути допроса вам слышать не надо. На крики не реагировать, – я посмотрел на Кораблёва, лицо которого мрачнело с каждым моим словом.

– Всё ясно, Тимофей Васильевич, – произнёс главный агент и, сделав паузу, решительно спросил: – Скажите только – это он?!

Я внимательно посмотрел ему в глаза и с улыбкой утверждающе сомкнул веки.

– Ну, слава тебе, Боже, нашли всё же, – Кораблёв широко перекрестился, а потом выставил перед собой руки: – Я нем как рыба.

– Вот и хорошо. Я сейчас приведу себя в порядок, а потом спать. Когда клиент проснётся – разбудите меня.

Уоллер очнулся где-то через четыре часа. Наш разговор-допрос продлился не меньше. С учётом того, что успели вытряхнуть из него ещё в Англии, наш Арчер, Ашетт, Мейсон, Уоллер, Чапман, Чейз и прочие был в Великой объединённой ложе Англии специально обученным профессиональным телохранителем и убийцей. Кого нужно, охранял, кого нужно или уже не нужно – убирал. Из пятидесяти пяти прожитых лет, а выглядел он моложе, сорок один год занимался данной деятельностью. Первого человека убрал в четырнадцать лет. Им был какой-то французский дипломат, не желавший прекращения австро-итало-французской войны. А вот графа де Шамбора он охранял девять лет, занимая должность садовника в Шамборском замке и потом в Фросдофе в Австро-Венгрии.

Всё, что касалось своей деятельности, убийца рассказывал откровенно, но как только дело доходило до лиц, отдававших ему приказ, то Уоллер, или как его там звали на самом деле, сразу же пытался изобразить героического партизана на допросе в гестапо. Приходилось применять специфические знания спецназа и дедушки Ли Джунг Хи. После этого наш диалог возобновлялся.

Не знаю, что думали обо мне Кораблёв и его агенты, но Зарянский, помогавший мне, не один раз взбледнул лицом от криков убийцы-отравителя. Это он не видел и не слышал, как начинают петь «нехорошие люди», когда в ход пускают обычные пассатижи или кусачки. А тут подумаешь: динамо-машина, которую доставили в вагоне по моей просьбе ещё к князю Урусову, два провода и на выбор зубы или гениталии. Да ещё пять точек корейца Ли. До пятой мы, кстати, не дошли.

В общем, клиент товарного вида не потерял, но рассказал всё, что меня интересовало. Приказ на устранение императора Александра III и его семьи Уоллер получил от казначея ложи Великого командора Храма – двадцать седьмой градус или ранг посвящения. Сам же убийца занимал чин главного привратника и имел двадцать второй градус посвящения – Рыцарь Королевского Топора. Из-за чего был отдан такой приказ, он не знает. Предполагает, что из-за противостояния двух империй в Китае и Средней Азии.

Император Михаил I Александрович, по его мнению, устроил бы правящий дом Британии куда лучше, чем Александр III и Николай II. Но не всё прошло гладко. Не смог убийца предположить, что цесаревич с женой и детьми не примет участия в обеде, как это происходило обычно. А так бы в живых из наследников Александровичей на российский престол остался бы Михаил. А если бы и он приехал в Ливадию, то Владимир Александрович и его отпрыски, явные англофилы, также были предпочтительней. О том, что такой приказ отдан, и королева Виктория, и принц Уэльский, как уточнил Уоллер, номинальный Великий мастер ложи, знали.

Ещё из полезного удалось узнать о том, что двадцать седьмого декабря, в день зимнего солнцестояния, произойдёт заседание истинной верхушки Английской ложи. Насколько я понял, те масоны, которые достигли с тридцатой по тридцать вторую степень, ранг или градус просвещения, являются членами капитула, сената и совета ложи и образуют мистический храм и судебный трибунал, где председательствующий, или великий мастер света, имеет тридцать третью, последнюю, степень. Эдуард принц Уэльский является обычным свадебным генералом, хотя и называется Великим мастером. Но присутствовать на данном сборище будет. Теперь оставалось дождаться встречи с Николаем. В Гатчине наш вагон будет отцеплен от состава, а Кошко и Куликов сойдут на станции.

* * *

– Ваше королевское величество, вы хотели меня видеть? – принц Уэльский Альберт Эдуард, зайдя в кабинет, внимательно посмотрел на свою мать.

– Проходи, сын мой, и расскажи, как обстоят дела с расследованием пожара дома, где проживал, кажется, мистер Уоллер? Надеюсь, твои братья-масоны прилагают все силы к этому? Кстати, где Уоллер? Он жив или мёртв? – кривая усмешка, возникшая на лице королевы, говорила о том, что она находилась в состоянии, близком к ярости.

Пятидесятидевятилетний мужчина почувствовал себя очень неуютно под градом вопросов. Кому, как не ему, было знать о том, какой бывает его мать в гневе.

– Пока ничего не известно. В сгоревшем доме нашли два трупа. Один женский и один мужской. В Скотланд-Ярде определили, что мужчина был убит выстрелом в голову. Из какого оружия – установить пока не удалось. Из-за того, что брат Уоллер и брат Гордон были одинакового телосложения, кто убитый и сгоревший мужчина – неизвестно. Но ни Уоллер, ни Гордон в живых пока не найдены, – закончив фразу, принц Уэльский и Великий мастер перевёл дух.

– Сколько дней уже прошло после пожара?

– Идут третьи сутки.

– Я же говорила, что этого Уоллера надо было убить сразу после того, как он совершил отравление Александра III, его жены, сына и дочери! Твой племянник остался жив, живы его дети-наследники! Ты представляешь, что будет, если этот масон окажется в руках Николая?! – последние слова Виктория выкрикнула.

– Мама, я не думаю, что всё так плохо, – промямлил наследник Соединённого Королевства Великобритании.

– Господи, и это принц Уэльский! Вы там, заигравшись в масонство между братьями, о чём думаете?! Всё самой приходится решать! Иди…

«Когда же ты сдохнешь?!» – подумал наследный принц, выходя из кабинета.

«Какие идиоты! Кому трон оставить? – подумала Виктория, с гневом смотря в спину сына, покидавшего кабинет. – На завтра надо вызвать маркиза Солсбери, пусть усилит работу по сбору информации в России, особенно всего нового, что окружает Николая».

* * *

– Георг знал о приказе отравить всю российскую императорскую семью? – голос Николая дрогнул.

Насколько я был в курсе ещё по службе личником, своего «кузена Джорджи» цесаревич любил по-родственному, и они часто переписывались до того, как он женился на Аликс.

– Не знаю и наговаривать не буду. Про королеву Викторию и принца Уэльского сказал то, что знал от своих братьев. Кто принял решение – я не знаю, по каким причинам – также. Свои предположения изложил, но они могут быть ошибочными. За свой поступок готов ответить, – убийца отвечал императору спокойно, сохраняя достоинство.

«Сильный дядька и опасный, даже сейчас. Так его и не сломил до конца», – подумал я, проверяя взглядом надёжность пут, которыми Уоллер был прикручен к стулу со спинкой и подлокотниками.

– Что же, это всё, что я хотел услышать. Пойдёмте, Тимофей Васильевич, – император развернулся и пошёл к выходу, я накинул на голову убийцы мешок, перед этим пообещав ему взглядом, что мы ещё обязательно встретимся, и двинулся следом.

– Ваше императорское величество, что меня ожидает? – догнал нас в спину вопрос пленника, который глухо прозвучал из-под мешка.

Николай застыл в проёме двери, потом медленно повернулся.

– Я ещё не решил. И, возможно, мы ещё увидимся, – произнеся эти слова, российский самодержец покинул помещение.

Я вышел следом и ещё раз проинструктировал Зарянского о строгости содержания пленника. А вообще надо подумать, где и как мы будем содержать нашу Железную Маску. Лично у меня к нему осталось много вопросов. А будет ещё больше, если Николай решит дать адекватный ответ масонам и королевской семье Британии. Эти мысли крутились у меня в голове, пока от подвального помещения Приората, где временно разместили убийцу, шли в кабинет императора в Гатчинском дворце.

– Располагайтесь, Тимофей Васильевич, и давайте без чинов, – Николай опустился в кресло, указав мне рукой на противоположное через стол. – Во-первых, я благодарю за то, что вы сделали вместе со своими людьми. Я сегодня увидел глаза убийцы моего отца, матери, брата и сестры. Это дорогого стоит. Поверьте, без достойных наград никто не останется. А во-вторых, случилось то, чего я и боялся. Выводы моего покойного отца подтвердились.

Николай задумчиво замолчал, а я сидел, сжав губы, ожидая от императора продолжения, хотя вопрос, и не один, вертелся на кончике языка.

– Так получилось, Тимофей Васильевич, что вся история царствующего дома Романовых тесно переплетена с деятельностью масонских лож. И это происходило и происходит не только в Российской империи. Я не знаю всех подробностей, но из того, что мне рассказал отец перед смертью, и тех документов, что он оставил, масоны пришли к нам во времена царствования Петра Великого. Точнее, они, а именно масоны древней ложи Англии, и сделали моего предка великим. Эта ложа ведёт свою историю со времен короля Ательстана, у которого его брат Эдвин выпросил королевскую хартию, даровавшую каменщикам преимущество сходиться ежегодно в общем собрании и самостоятельно управлять делами корпорации. В силу этой хартии английская ложа имела ещё в девятьсот двадцать шестом году в Йорке свои заседания. Представителем этой ложи был Франц Лефорт, а Патрик Гордон был масоном из не менее древней ложи Шотландии, которая была образована при короле Роберте Брюсе, и в неё вошло много рыцарей-тамплиеров после разгрома во Франции их ордена. Вот эти два человека, плюс их «братья», повторюсь, и сделали Петра Алексеевича – Великим…

Я сидел и ошеломлённо смотрел на императора, который замолчал, уставившись невидящим взглядом мне в переносицу.

– Только это величие привело к двадцати одному году войны со Швецией, а потери в человеческих ресурсах для Российской империи составили цифры, о которых страшно подумать. И трудно предположить, какой бы сейчас была Россия, если бы Петра Алексеевича не подтолкнули «прорубить окно в Европу». – Взгляд императора оставался как у человека, который полностью погружен в свои мысли. – При Анне Иоанновне в нашем государстве появились первые открытые ложи масонов, при Екатерине Великой и Петре Третьем их роль во влиянии на политику Российской империи усилилась. И при этом всё чаще можно было понять, что их действия в большей степени играют в пользу Британии.

– Ваше императорское высочество, – хотел я задать вопрос, но был резко остановлен императором.

– Подождите, Тимофей Васильевич, все вопросы потом. – Николай потёр переносицу. – Первым, кто захотел избавиться от этой плотной опеки, был Павел Первый. Зная князя Урусова, думаю, он вам рассказал кое-что об этом государственном перевороте? И не забывайте – без чинов.

– Да, Николай Александрович, – вынужденно ответил я, проклиная мысленно себя за то, что пришлось нарушить данное князю слово.

– Совместный поход с Наполеоном в жемчужину Британии – Индию? – с усмешкой спросил император.

– И снова – да.

– А знаете, Тимофей Васильевич, почему англичане считают Индию своей «жемчужиной» и готовы биться за неё с кем угодно?

– Я думаю, что среди многочисленных британских колоний Индия является самой многолюдной и располагает самыми большими природными богатствами, кроме того, за Индией закрепилась слава поставщика драгоценных камней, ювелирных изделий и специй, – немного подумав, ответил я.

– Так думают многие во всём мире, забывая, в какой нищете живёт там народ и сколько ежегодно умирает от голода, но «жемчужиной» Индия стала для Британии из-за опиума. Можно много говорить, какую долю в мировой торговле опиумом имели, например, Испания, Голландия или Франция, но Британия стала Империей, над которой не заходит солнце, благодаря именно этому бизнесу. Ее войска за последние три века стараются завоевать все страны, где только может расти мак: Индия, Афганистан. Этим же объясняется устремление Британии в Центральную Азию, – Николай замолчал, с усмешкой смотря на моё вытянутое от удивления лицо. – Не верите, Тимофей Васильевич?

– Если, честно, то как-то сложить вместе опиум и геополитику у меня не получается. И масоны здесь с какого бока?

– Признаюсь, у меня в голове также ясная картина пока не сложилась. Попытаюсь кратко пересказать то, что узнал от отца и из оставленных им документов. – Николай глубоко вздохнул и начал: – В одна тысяча шестисотом году по указу королевы Елизаветы Первой было создано акционерное общество «Английская Ост-Индская компания», получившее обширные привилегии, практически монополию на торговые операции в Индии. Данная компания осуществила британскую колонизацию этой страны и ещё ряда государств Востока. Первоначально из Индии везли хлопок, чай, красители, ткани из шёлка, пока в Бенгалии англичане не столкнулись с высококачественным опиумом. Это вещество известно давно, о его снотворном действии упоминается еще в шумерских таблицах за четыре тысячи лет до нашей эры, и применялось оно в основном в медицинских целях. Всё изменилось после открытия Америки, когда испанцы научили Европу смешивать опиум с табаком. Вы же бывали, Тимофей Васильевич, в Благовещенске и Хабаровске в опиумных курильнях?

– Бывал, Николай Александрович, очень страшная картина. Некоторые курильщики вообще похожи на скелеты. Непонятно, в чём и душа держится, – я внутренне содрогнулся от тех воспоминаний.

– В этом виновато правительство Британии. Понимая, что Китай им не захватить, они решили покорить его экономически, для этого было необходимо увеличить потребление населением империи Цин опиума. В конце семнадцатого века была образована «Китайская внутренняя миссия», финансируемая уже Британской Ост-Индской компанией. Миссия эта внешне представляла собой общество христианских миссионеров, но на деле это были рекламные агенты, занимавшиеся продвижением нового продукта, то есть опиума, на китайском рынке.

Николай сделал паузу, и его взгляд стал осмысленным.

– В бумагах отца я нашёл цифры, что в настоящие дни почти половину доходов от колонизации Индии даёт продажа бенгальского опиума его потребителям в Китае. Данная торговля и её объемы является одним из самых строгих секретов Британии, вокруг которого выросли пустые легенды, сказки и небылицы о сокровищах Индии.

«Ну, ни х… – то есть хрена себе, наркобизнес получается. Это же какие объёмы и суммы выплывают!» – подумал я, ошарашенный сказанным.

Император между тем продолжал:

– Вы, Тимофей Васильевич, спросили, с какого бока здесь масоны. Всё прозрачно, если знать. Почти восемьдесят процентов акционеров Английской Ост-Индской компании при её создании составляли представители древних лож Англии и Шотландии. По слухам, тамплиеры почти за два века до Колумба открыли Новый Свет – отсюда и несметные сокровища ордена, и последующее морское величие Англии.

«Нет, млять, это уже полный разрыв шаблонов!» – я всё больше впадал в состояние полного охренения.

– Резвилась Ост-Индская компания в Индии и других странах долго, беря в долю правящий дом и высшую аристократию Британии, но в одна тысяча восемьсот тринадцатом году Георг Третий, а точнее, его регент – будущий Георг Четвертый – смог подмять под себя английских масонов. В том году компания лишилась своей монополии, а брат регента герцог Сассекский – шестой сын Георга Третьего – стал первым из королевской семьи Великим мастером Объединённой великой ложи Англии. И вот уже почти девяносто лет масоны и правящий королевский дом Англии идут рука об руку и в политике, и в торговле опиумом. – Николай помассировал переносицу. – А теперь в продолжение о семействе Романовых и масонах. Александр Первый издал указ о закрытии всех тайных обществ в Российской империи. Его мнимая смерть в Таганроге и появление старца Фёдора Кузьмича, думаю, было вызвано тем, что он не был готов потопить в крови все те общества, имеющиеся в России, членов которых позже назовут декабристами. Поэтому он передал бразды правления своему брату. Тимофей Васильевич, вы читали программу или конституцию «Русская Правда» Пестеля? – неожиданно для меня задал вопрос император.

– Нет, – выдавил я из себя единственное слово.

– Очень, я бы даже сказал, очень-очень радикальная программа, в которой самодержавию и дворянскому сословию не было места. Думаю, что если бы не мой прадед Николай Первый, то Россия бы умылась такой кровью, что и не снилась Английской и Французской революциям.

– Николай Александрович, а про старца Фёдора Кузьмича – правда? – рискнул я задать вопрос.

– Отец мне сказал, что мой дед приказал перенести прах старца в пустую усыпальницу Александра Первого, но это наш семейный шкаф со скелетами. Об этом никому не надо знать. Не так ли, Тимофей Васильевич? – император испытующе посмотрел на меня.

Я утвердительно кивнул.

– В общем, прадед как мог боролся с тайными обществами и, как сейчас говорят, «англичанка гадит», как мог гадил Англии. Только вот гадюку на груди пригрел. Вы, наверное, слышали слухи о том, что Николай Первый покончил с собой в результате неудач во время Крымской войны, выходя в сильный мороз в одном мундире инспектировать войска?

– Нет, Николай Александрович.

– Был в окружении прадеда лейб-медик Мандт, который, как позже выяснилось, был членом берлинской ложи «Роял Йорк». Про Йорк и древнюю ложу Англии я вам говорил. Так вот, впервые этот Мандт был приглашен к высочайшему двору по рекомендации великой княгини Елены Павловны для пользования императрицы, которое было удачно. Этим он приобрел доверие государя как врач и был назначен лейб-медиком государыни. Потом мало-помалу он стал давать медицинские советы и Николаю Павловичу, а скоро перешел в лейб-медики его величества. Доверие императора к Мандту все более и более росло, и, наконец, он достиг исключительного звания «друга государя». Во время болезни Николая Первого Мандт не допускал во дворец других врачей, кормил императора неизвестными порошочками и до последней минуты утверждал, что никакой опасности нет. Когда во дворце вспыхнул переполох из-за смерти императора, Мандт скрылся из дворца задними ходами и тайком уехал за границу. К сожалению, его так и не нашли. Про смерть моего деда вы знаете. За «Народной волей», так же как и в покушениях на меня, торчали «английские ушки», возможно, и масонов. Я же в этом уверен! Виновника в смерти отца вы лично доставили из Англии. – На скулах императора вздулись желваки. – Более подробно всё узнаете из документов особой папки. Я вас ознакомлю. Там и опиумные войны в Китае, и афганский кризис, где мы поддерживали финансами и вооружением сами понимаете кого, и Мервский оазис, и Кушка, и Памирская дорога через перевал, соединившая Ферганскую и Алайскую долины, и другие моменты «Большой игры» с королевой Викторией и её правительством, включая и тайное. Много материалов по проекту «Желтороссия», наших взаимоотношениях с корейским ваном и, соответственно, по противодействию Англии нашей политике в этом регионе. Что-то вы побледнели, Тимофей Васильевич?

– А кто ещё знаком с этими документами? Насколько я понимаю, они являются сверхсекретными!

– В полном объёме только граф Воронцов-Дашков. Илларион Иванович многие из документов этой папки и составлял. Я вас ввожу в круг избранных из-за того, что вы на деле доказали преданность мне лично и Российской империи. И из-за того, что мне практически не на кого положиться.

Лицо Николая сделалось каким-то потерянным.

– Только взвалив на себя обязанности императора, я понял, как тяжело было отцу со всем этим гадюшником. В каждом министерстве по две-три партии, которые тянут одеяло на себя. Единства нет никакого. Теперь я понимаю, почему мой папа́ так много работал и уделял нам, детям, так мало времени. Помню, как я обижался на него, когда он, отдыхая, предпочитал рыбалку общению с нами. Наверное, он таким образом успокаивал нервы, так как боялся сорваться на нас.

Николай грустно усмехнулся.

– Я в последнее время тоже всё меньше провожу времени с семьёй. Только, в отличие от отца, мне иногда хочется выйти во двор и перестрелять всех ворон, представляя на их месте многих министров.

Я не выдержал и хмыкнул.

– Что-то не так, Тимофей Васильевич?

– Извините, Николай Александрович, просто вспомнился один фельдфебель в Ораниенбаумской стрелковой школе по прозвищу Зверь. Так его за муштру прозвали солдаты одного из пехотных батальонов обеспечения. Так вот, его любимой присказкой на стрельбище было обращение к бойцам со словами: «Представьте, что вместо мишени стою я». И знаете, его солдаты всегда показывали лучший результат по стрельбе.

Я замолчал, а император после небольшой паузы захохотал, да так, что у него слёзы на глазах навернулись.

– Спасибо, Тимофей Васильевич, рассмешили. Первый раз после смерти Георгия, родителей и сестры смеялся. Значит, представьте, что вместо мишени стою я. Оригинальный педагогический приём. – Николай достал платок и промокнул уголки глаз. – Ещё раз спасибо.

Убрав платок в карман, самодержец внимательно посмотрел на меня.

– Итак, Тимофей Васильевич, вы готовы войти в мой круг избранных?

– Да, ваше императорское величество, – произнёс я и склонил голову.

– Замечательно. Иного от вас я и не ожидал. Тогда вам придётся спланировать и осуществить адекватный ответ королевской семье и масонам Англии.

– Слушаюсь, ваше императорское величество. Разрешите вопрос?

– Задавайте, Тимофей Васильевич.

– Почему они приняли такое решение? Что их подтолкнуло? Император Александр Третий правил страной девятнадцать лет – и вдруг такое радикальное решение?

– Это целых три вопроса, но основной смысл я понял. Мало кто знает, что…

В этот момент, перебив государя, на пороге кабинета возник лакей, за плечом которого маячил Зарянский.

– Что случилось? – холодно спросил император.

– Ваше императорское величество, объект покончил с собой, – убитым голосом произнёс агент, так и не выйдя вперёд слуги.

Глава 18. Подготовка к операции

– Как это произошло? – вставая из кресла, грозно спросил Николай.

– Кхм, ваше императорское величество, – я переключил внимание государя на себя и показал глазами на слугу.

– Ипполит Матвеевич, вы свободны, а вы, Сергей Владимирович, пройдите в кабинет.

Дождавшись, когда лакей уйдёт, император скомандовал Зарянскому:

– Докладывайте!

– Ваше императорское величество, после вашего ухода я находился в одном помещении с пленным. Проверил путы, мешок на голове и сел напротив него на стул. Через некоторое время я услышал, что Уоллер стал похрапывать, а его дыхание стало как у спящего. Признаю свою вину, но под его монотонное дыхание я и сам задремал, двое суток на ногах.

Агент виновато поник головой.

– Очнулся, когда услышал какие-то хрипы. Уоллер сидел на стуле, закинув голову назад. Я сначала ничего не понял, подумал, что это храп такой, но потом голова пленника опустилась вперёд, и на его грудь из-под мешка хлынула кровь. Я стащил с его головы мешок. Кровь изо рта текла обильно, а у Уоллера начались конвульсии. Я не знал, что делать. А через какое-то время он затих. Я проверил пульс на шее, его не было. А потом изо рта пленника выпал кровяной сгусток, в котором я опознал часть языка.

– Как такое возможно?! – побледневший Николай перевёл взгляд на меня.

– Виноват, ваше императорское величество, я слышал о таком способе самоубийства у японских шпионов-ниндзя. Попадая в плен и будучи полностью обездвижены, они откусывали себе язык и захлёбывались собственной кровью. Но я считал это сказкой, – я раздражённо помотал головой. – Надо было ему кляп в рот вставить, а лучше палку между зубов и зафиксировать её верёвкой на затылке, как пластуны делают.

– Как можно заставить себя откусить собственный язык?! – потрясённо спросил Николай и передёрнул, как в ознобе, плечами. – Что же это такое?!

– Меня больше беспокоит, ваше императорское величество, что он это сделал только после разговора с вами. Во время его доставки из Лондона в Петербург он имел возможность таким образом покончить с собой, но не сделал этого. Плюс к этому многое рассказал. Только вот теперь к его показаниям нужно относиться очень осторожно, – задумчиво произнёс я.

Мои слова привели Николая в себя и настроили на деловой лад.

– Сергей Владимирович, передайте генералу Ширинкину, чтобы он решил вопрос с тайным погребением тела убийцы моих родных, да спасёт Господь его грешную душу. И ещё, необходимо взять подписки со всех, кто хоть как-то контактировал с этим человеком. Его на территории Российской империи и Гатчинского дворца не было. Есть что-то добавить, Тимофей Васильевич?

– Да, ваше императорское величество. Сергей Владимирович, обязательно внимательно осмотрите тело покойного на предмет каких-то знаков, татуировок и такое прочее. Если обнаружите, пусть Куликов их зарисует. И возьмите с трупа перстень, который мы не смогли снять, так как сустав не давал сделать это. Возможно, он нам пригодится. Всё-таки ранг посвящения и чин у убийцы в ложе был высок.

– Слушаюсь, – Зарянский буквально испарился из кабинета, видимо, довольный тем, что его не наказали за допущенную промашку.

– Ваше императорское величество, – обратился я к Николаю, который, скрестив руки на груди, ладонями растирал плечи. – Давайте подышим свежим воздухом Гатчинского парка.

– Что, Тимофей Васильевич? – развернувшись ко мне лицом, император посмотрел на меня отсутствующим взглядом.

– И у стен есть уши, Николай Александрович. Вы же сами рассказали о «друге государя» вашего прадеда, – твёрдо произнёс я.

– Господи, как же жить теперь! Начинаю понимать Александра Первого. Пойдёмте, Тимофей Васильевич.

Во время нашей прогулки по парку я узнал у императора, что, по его мнению, основными причинами столь радикального способа избавиться от правящего императора и его семьи стала агрессивная политика Александра Третьего в Средней Азии, Китае, Корее, уточнения в союзный договор с Францией, принятые в мае этого года.

На совещании начальника российского Главного штаба генерала Сахарова и начальника французского генерального штаба генерала Деланна было принято решение, что если Великобритания нападёт на Францию, то Россия двинет войска в направлении Афганистана и Индии. В свою очередь, если Великобритания нападёт на Россию, Франция должна была сосредоточить войска на побережье пролива Ла-Манш и создать угрозу высадки десанта в Великобритании.

И в довесок Александр Третий решил запретить употребление опиума и его производных в Российской империи без медицинского назначения врачом и ввести уголовную ответственность за их свободную продажу.

Если взять отрезаемую территорию от Китая с населением около двадцати миллионов и приличное количество любителей наркоты в России, то понять королеву Викторию и масонов можно. Папа́ Николая ударил по самому больному – по кошельку. А это не прощается.

Самое главное, Николай решился на ответный удар и дал мне полную свободу в планировании тайных действий. Основной упор император сделал на «тайных», а дальше не ограничил ни в чём.

В конце разговора с императором опять почувствовал себя неуютно от собственной безграмотности.

– Тимофей Васильевич, вы рассказали, что капитул Великой Английской ложи будет собран двадцать седьмого декабря в день зимнего солнцестояния?

– Да, Николай Александрович.

– Я не знаю, каким календарём пользовался убийца, говорят, у масонов есть свой календарь, но насколько помню из астрономии, день зимнего солнцестояния по григорианскому календарю приходится на двадцать второе декабря плюс-минус день. А мы живём по юлианскому.

– Значит, времени осталось ещё меньше, чем я рассчитывал, – смущённо ответил я. – До летнего солнцестояния ждать слишком долго. Постараюсь уложиться в отведённый срок.

* * *

– Есть ли какие известия из России, брат Роберт? – голос мужчины, сидевшего в кресле в мантии светоча или надзирателя[11] Великой ложи Англии, глухо прозвучал из-под капюшона.

– Пока ничего интересного нет. Император Николай Второй буквально сел в осаду в Гатчинском замке. Въезд и вход на его территорию только по специальным пропускам. Штат охраны увеличен. Отговорившись трёхмесячным трауром по умершим родственникам, он сильно ограничил личный приём. С министрами общается в основном через телеграммы и письма. Жаль, что и Михаила он переселил к себе в замок. – Отвечающий мужчина поправил свой капюшон, и на мгновение в свете свечей мелькнуло лицо, в котором многие бы узнали Роберта Артура Талбота Гаскойн-Сесила, Третьего маркиза Солсбери, в настоящее время занимающего пост премьер-министра Великобритании и одновременно его министра иностранных дел. Мало кто знал, что он является Великим избранным рыцарем Кадоша – масоном тридцатого уровня посвящения – и занимает в ложе должность или чин оратора.

– Что-нибудь по брату Гейбу выяснили?

– Нет, брат Рей, к сожалению, ничего. Скотланд-Ярд в тупике, наши братья – «наружные стражи» также ничего не смогли выяснить. Но боюсь, что он попал в руки Николая. Если бы ты знал, в каком гневе была королева Виктория! Она же настаивала на умерщвлении брата Гейба сразу же после покушения на императора Александра Третьего. Давно я от нашей старушки такого не выслушивал.

– Не волнуйтесь, если даже наш «охотник за головами» и попал в лапы русского пока ещё «медвежонка», то брат Гейб доведёт только ту информацию, которая нужна ложе, а потом покончит с собой. Данный вариант развития события нашим советом был предусмотрен, – всё так же глухо и монотонно прозвучал голос светоча из-под капюшона.

– И какую информацию? – поинтересовался маркиз Солсбери.

– Ту, которая приведёт к тому, что молодой и неопытный Николай захочет отомстить нам и королевской семье, плюс к этому создаст недоверие императора к своему брату Михаилу и к другим возможным наследникам российского престола по нисходящей линии. Информация, состоящая на девяносто процентов из правды и на десять процентов из лжи и намёков, которые заставят поступить русского императора так, как нам надо.

– Брат Рей, а совет не боится, что русские в ответ ударят дубиной от всей своей широкой души?

– Мы позволим им сделать только то, что надо нам. Неужели вы думаете, что они смогут что-то противопоставить нашим внутренним, внешним стражам, а также всей мощи Англии? Вы же сами предложили ввести на время нашего капитула усиленные меры безопасности в Лондоне, объяснив это активизацией террористической деятельности фениев Ирландского республиканского братства.

– А что мы позволим им сделать?

– Брат Роберт, совет ложи решил, что принцу Уэльскому пора стать королём.

* * *

Вечером после суматохи с самоубийством пленника нас всех четверых император собрал в своём кабинете. Кроме Николая в помещении нас ждали граф Воронцов-Дашков и генерал Ширинкин.

– Господа, – обратился к нам император, когда мы вчетвером застыли перед ним одной шеренгой. – Я сожалею, что не могу это сказать при большом стечении публики, но тайная война – она и есть тайная. Поэтому в столь узком кругу посвящённых позвольте мне выразить вам всем мою искреннюю признательность за то, что я смог посмотреть в глаза убийце моих родителей, брата и сестры. Господин Куликов!

– Я! – браво ответил художник.

– Жалую вас орденом Святого Владимира четвёртой степени и, хотя статут этим летом поменялся, потомственным дворянством.

– Служу престолу и Отечеству, – только после тычка в бок от Кошко смог ответить ошарашенный Куликов.

Наш бравый сыщик был также награжден Владимиром четвёртой степени и правом входа за кавалергардов – правом внеочередного доклада царю. Мне на шею упала Анна второй степени с мечами, якобы за прошлые военные заслуги. Плюс к этому я получил на погон второй просвет и три звёздочки, то есть стал подполковником. Кошко, не отставая от меня, шагнул в надворные советники, Куликов – в губернские секретари.

Со старшим агентом Зарянским было несколько сложнее из-за отсутствия необходимого уровня образования, но Николай волей императора пожаловал ему чин губернского секретаря по дворцовой полиции, Владимира четвёртой степени и потомственное дворянство, введя того в такое же ошарашенное состояние, в каком находился Куликов. Я, конечно, не психолог и тем более не психиатр, но охарактеризовал бы это состояние просто как «полное охренение».

Еще больше их добило, да и меня с Кошко тоже, когда граф Воронцов-Дашков сообщил, что нам ещё и кое-что вкусное из кабинетных земель добавят. Ордена, кстати, также за казённый счет шли.

Единственно, что расстроило двух новоиспечённых дворян и кавалеров, что носить ордена и новыми званиями обзываться придётся не раньше, чем через год, когда завершится эта эпопея. Нас с Кошко это тоже касалось, но не сильно напрягало. Аркадий Францевич, как и я, мягко говоря, несколько опережали своих сверстников, да и не только их, в продвижении по службе и в наградах. А тут ему предложили через год место заместителя начальника столичного сыска с правом личного доклада государю, а пока поработать в дворцовой полиции.

Обмыв вместе с императором бокалом шампанского награды, разошлись отдыхать по своим местам проживания. Мы, правда, с Евгением Никифоровичем ещё немного посидели за рюмкой чая в его кабинете, так сказать, по-соседски.

После вечерних процедур, раздевшись, приземлился на диван и попытался уснуть, но поставленная задача заставляла прикидывать, каким образом её выполнить.

После такого изощрённого самоубийства «садовника» надо было определиться с целями и последовательностью их исполнения, так как я уже для себя стопроцентно решил, что нас, точнее, тех, кто будет наносить ответный удар по королевскому семейству Англии и масонам, уже ждут. Для этого и дату капитула подбросили. А судя по тому, что на квартире «миссис Хадсон» проживали два масона, да и сама она была женой масона, такие дома вокруг здания Главного храма на Грейт-Куин стрит наверняка не редкость. Может, весь квартал вокруг мелкими и не мелкими пешками из Английской ложи заселён.

Там только появись чужак, его сразу срисуют. А мы уже засветились, когда выкрадывали убийцу. Есть, конечно, надежда, что в темноте нас не рассмотрели, да и загримированы мы были, и в форму одеты, но следы-то оставили: лошадей и почтовую карету покупали, по улицам вокруг храма и дома «миссис Хадсон» пусть немного, но ходили. Но это-то ладно, с чего, точнее, с кого начать?

Крутил в голове различные варианты, пока не пришел к такому варианту. Начнём всё равно с капитула. Там будет принц Уэльский, так что одним ударом двух зайцев убиваем. На похороны Эдуарда наверняка всё королевское семейство соберётся, без мамы уж точно не обойдётся. Вот во время траурного шествия можно будет и порезвиться, тем более уже прикинул, под кого будем мимикрировать. Под фениев Ирландского республиканского братства – будущий костяк Ирландской республиканской армии. Они террор ведут в Англии такой, что все остальные революционеры, может, кроме анархистов, пока нервно дышат в сторонке и завидуют.

Теперь подумаем, что можно сделать, чтобы разом в зале заседания грохнуть больше двухсот человек. По рассказам Уоллера и тому, что я видел снаружи здания храма, зал этот приличных размеров: метров шестьдесят длиной, сорок шириной и высотой метров пятнадцать. Находится между двумя зданиями, отдельного входа не имеет. Вот такая головоломка.

Первое, что пришло в голову как бывшему минёру – взрывчатка. Но как её доставить до нужного места? Вряд ли мне удастся, как Стёпе Халтурину, устроиться столяром в масонский храм и натаскать взрывчатки, а потом в полночь, когда будет начало капитула, взорвать всю эту шатию-братию. В Зимнем дворце, когда Халтурин двадцать лет назад пытался взорвать Александра Второго, ремонт подвалов и винного погреба был, и бардак творился ещё тот. В храме ремонта нет, да и слуги все свои.

Следующий вариант – объёмный взрыв газа. Опять проблема в том, как его, то есть газ, доставить в зал, образовать взрывоопасную смесь с воздухом и подорвать. Что-то я пока ни разу не видел в этом мире баллонов с пропаном или каким-то другим газом. Можно было бы попробовать организовать утечку светильного газа, но зал, да и весь храм по традиции обходится свечами.

Отравляющий газ – те же проблемы. Возможно, кто-то из наших химиков что-то и знает такое, но это всё в малых количествах и в лабораторных условиях. В голову пришла дикая мысль – пропитать фитили свечей каким-то отравляющим веществом, прокрасться в зал и заменить такими свечами имеющиеся там. Нет, лучше из гранатомёта, а ещё лучше – из РПО «Шмель»[12] по окнам засадить.

«Всё, пора спать, а то уже всякое дерьмо в голову лезет», – с этой мыслью, зациклившись на дерьме, я и заснул.

На следующий день во время утренних процедур повспоминал об удобствах в своём имении, особенно о бане, потом, не дожидаясь завтрака, сел за рабочий стол.

«Продолжим решать поставленную задачу по уничтожению на капитуле верхушки масонов, а то вчера перед самым засыпанием всякое дерьмо в голову полезло, – подумал я, положив перед собой лист бумаги и взяв карандаш. – Стоп!!! Дерьмо – канализация – подземелье! Вот она – незаметность! Осталось только узнать всё что можно о канализации подземного Лондона. Если повезёт, то первая задача будет решена, а по траурной процессии можно будет хоть из тех же пневматических винтовок Жирардони отстреляться. До ста пятидесяти метров они работают отлично, и скорострельность будь здоров. За минуту втроём по десять выстрелов, а это тридцать целей. И попробуй понять, из какого окна ведётся огонь. Что же, скелет плана есть, будем его в мясо и кожу одевать».

Не откладывая дело в долгий ящик, отправился в Петербург, в Имперскую публичную библиотеку, понятно, в партикулярном платье и в гриме. Несколько часов работы, чтобы успеть на вечерний поезд до Гатчины, позволили установить, что подземная жизнь в Лондоне бьёт ключом. Там даже каста «помоечников» образовалась – людей, которые жили на то, что могли добыть, роясь в канализации.

Эти обитатели подземного мира проникали в канализацию у берегов Темзы при отливе и, освещая себе путь большими фонарями, часами бродили в лабиринте под многолюдными улицами. Они носили своеобразную форму: холщовые штаны и длинные робы с большими карманами. Их добычей становились выловленные из дерьма металлические ложки, железные коробки из-под табака, иголки и булавки, пуговицы, обрывки материи, кошельки, огрызки свечей, обмылки, деньги и такое прочее. То были отбросы викторианского Лондона, предназначенные для отбросов общества.

Также удалось установить, что лет пятнадцать назад закончилось переустройство подземных коммуникаций Лондона под управлением главного инженера Управления строительства метрополитена Джозефа Базальгетте. Была построена разветвленная система канализации параллельно течению Темзы. Пять основных смежных коллекторов располагались на различной глубине. Был даже на глубине в тридцать шесть футов, почти одиннадцать метров от поверхности.

Остается только выяснить, какая глубина от поверхности канализации на Грейт-Куин-стрит и как она проходит под залом храма. Будем надеяться на удачу. В противном случае придётся что-то изобретать на месте. По храму Вольных каменщиков за столь короткое время установить удалось только то, что реконструкция этого здания была закончена тридцать лет назад. И всё! По найденной карте Лондона составил маршрут. Вход в канализацию под мостом Ватерлоо, если он там есть, затем по Ланкастер-плейс, Лонг-Арк и, наконец, Грейт-Куин. Около двух вёрст. Только как там будет всё на самом деле – под большим вопросом. Не просить же барона Стааля проверить этот путь.

Пока ехал назад в Гатчину, прикинул, что холщовые штаны и роба как-то меня не прельщают для купания в английском дерьме. На ум пришёл защитный костюм Л-1, он же «элька». Какой советский офицер и любитель рыбалки за время службы не добыл такой для личного пользования! Был и у меня в своё время. Прикинув, мысленно набросал для себя, как такой и даже лучше создать для операции. Сапоги веллингтоны, очень распространённые в этом времени, из прорезиненного материала к ним герметично крепится полукомбинезон на лямках, плюс куртка с капюшоном, перчатки и респиратор Тиндала. Регенеративный респиратор со сжатым кислородом Шванна был слишком тяжёл. Почти полтора пуда, а нам ещё по этим катакомбам взрывчатку на себе таскать.

Прибыв во дворец, встретился с Ширинкиным. Вместе с ним поужинали в его кабинете, после чего я кратко ввёл его в свой план операции «Фении». Без его помощи всё равно ничего не удастся сделать, тем более быстро. Поэтому и озадачил его созданием костюмов для заплыва по лондонской подземной клоаке, добычей трёх винтовок Жирардони, новых комплектов иностранных паспортов, а также прокрутили с ним состав террористической группы.

Зарянского беру однозначно, если новоиспечённый потомственный дворянин согласится вновь сунуть голову в пасть льву. Следующий, кого хотел взять с собой, был Буров, так как тайно проникать в помещения точно придётся и хороший взломщик не помешает. Английский Пётр Фёдорович знал, но очень плохо. Для себя я остановился пока на группе в четыре человека, и четвёртым стал старший агент Горелов Николай Васильевич. Мой старый знакомый по конвою цесаревича, к тому же отличный стрелок, хорошо знающий английский и французский, и так же холостой, как и все остальные в нашей четвёрке.

На следующий день вновь отправился в Петербург. Надо было встретиться с рекомендованным Ширинкиным горным инженером – специалистом по взрывным работам, который часто оказывал дворцовой полиции услуги консультациями по всему, что связано с взрывами.

На тех рисунках и фотографиях, которые мне попались, лондонская канализация преимущественно представляла собой туннели арочной формы, имеющие приличную высоту. С учётом этого взрывчатку надо будет крепить сверху и таким образом, чтобы создать направленный взрыв, ибо надо добраться до основания храма. О забутовке и речь не идёт.

Самой распространённой и легкодоступной взрывчаткой сейчас является динамит, но он имеет определённые проблемы в хранении и работе с ним. При снижении температуры ниже десяти градусов по Цельсию теряется его пластичность и возрастает чувствительность к механическим воздействиям. А декабрь месяц – это не плюсовая температура.

Дополнительно к этому, хоть я учился в своё время специальности минёра, но с той поры прошло почти полвека, если учесть обе жизни. Да и с динамитом особо не знаком, хотя при штурме Таку и Арсенала мои придумки с ним помогли. Но одно дело взорвать ворота, и другое дело взорвать из-под земли здание. При этом какая толщина земли будет – неизвестно. Вот и нужен специалист из этого времени.

Можно было бы обратиться в Николаевское инженерное училище и инженерную академию, но Евгений Никифорович заверил, что господин Погодин Леонид Семёнович даст всяким профессорам сто очков вперёд, так как является в первую очередь практиком, а во вторую – фанатиком своего дела. К тому же о том, что по определённым консультациям надо держать язык за зубами, Леонид Семёнович бумагу уже давно подписал.

Господин Погодин не подкачал. Когда я ему обрисовал и нарисовал задачу, разумеется, заменив здание храма крепостной стеной, Леонид Семёнович странно посмотрел на меня, хмыкнул, но письменная рекомендация генерала Ширинкина сделала своё дело, и дальше я наслаждался работой профессионала.

В общем, по расчётам Погодина, из-за того, что шпуры большого диаметра и глубины для зарядов сделать невозможно, потребуется порядка двадцати пудов динамита. Остановились на двенадцати по полтора пуда закладках, которые представляли собой мешок, в котором динамитные шашки размещались связанными в особую конфигурацию для направленного взрыва. Мешки крепятся к потолку в особом порядке и потом подрываются.

Нарисовал Леонид Семёнович и каким образом крепить мешки с зарядами к потолку по всей арке. Мешок с несколькими прочными лямками по его поверхности, к одной из которых, в зависимости от того, как в общей схеме надо разместить мешок с взрывчаткой на потолке, крепится простой карабин. Тот же прицепляется в ухо вбитого в потолок крюка. Дальше в одну сеть соединяются электродетонаторы от зарядов, крутим ручку подрывной машинки, нажимаем кнопку, и следует большой бабах!

По словам Погодина, взятого количества и такой схемы размещения взрывчатки хватит, чтобы завалить «крепостную стену» с глубины в две-три сажени. Также для собственной безопасности при формировании зарядов в холодное время порекомендовал завернуть их предварительно в овчину.

«Работы для генерала Ширинкина всё прибавляется и прибавляется, – думал я, смотря в окно поезда, следующего в Гатчину. – Единственно, надо будет ещё и поверхность крюков-костылей, по которым бронзовым молотком бить будем, резиной обработать или их тоже бронзовыми сделать. А то в английских газетах кучу фактов прочитал о взрывах в канализации Лондона из-за неосторожного обращения с огнем. Метана там, судя по всему, полно. Одна искра, и как там было в газете в интервью с одним из помоечников: “Газ тоже веселая штука, скажу я вам. Только бух на спину и гляди, как что-то просвистит и пламя понесется по сводам…”»

Во дворце вечером вновь с Ширинкиным обсудили, что нам надо сделать в ближайшее время для снабжения группы необходимым оборудованием и оружием. Динамит, провода, подрывную машинку решили закупать в Англии, благо с этим проблем не было, а вот всё остальное надо было делать здесь. Винтовки и оружие отправим дипломатической почтой.

Мы, конечно, понимали, что наши дипломаты в Лондоне под плотным наблюдением, но передать незаметно три винтовки и несколько револьверов – это не здоровый ящик с защитными костюмами, теплым бельём, мешками с овчиной, крюками, карабинами. Данные предметы не должны на таможне и почте вызвать подозрение. Поэтому их отправим в тот же Дартфорд «на главпочтамт до востребования». А оружие требовало пристрелки, к тому же винтовки Жирардони – раритет, который можно купить только у антикваров. Зачем нам метаться по Лондону в их поиске, да ещё неизвестно, найдутся ли они в продаже и в каком состоянии будут. Да и где-то их опробовать необходимо будет. Лишние следы и хвосты.

С утра следующего дня собрал у себя в комнате тройку агентов, которых планировал включить в свою группу.

– Господа, я пригласил вас для того, чтобы предложить поучаствовать в одном авантюрном и очень секретном деле, где есть большая вероятность сложить головы. – Я сделал паузу и весело посмотрел на троих кандидатов в команду смертников. – Но если всё пройдёт нормально и останемся живы, то награды ждать себя не заставят.

– Ваше высокоблагородие, я уже однажды сказал, что готов за вами пойти хоть в ад, – азартно произнёс Зарянский.

– Сергей Владимирович, вы теперь сами «ваше благородие», так что обращайтесь по имени и отчеству.

Глаза Бурова и Горелова расширились от удивления, а Зарянский посмотрел на меня с осуждением, мол, это же секрет.

– Не смотрите на меня так, Сергей Владимирович, просто я уверен, что господа Буров и Горелов согласятся присоединиться к нам. Им известно, что государь Александр Третий, императрица и их дети были отравлены. Нашей группе удалось найти убийцу и доставить к его императорскому величеству Николаю Второму. За участие в этой операции господин Зарянский был награждён орденом Святого Владимира четвёртой степени, получил потомственное дворянство и неплохое имение в кабинетных землях. – Я по очереди посмотрел в глаза Бурову и Горелову. – Нам, если вы согласитесь, предстоит более сложная задача. О ней я расскажу, если вы примете моё предложение.

Наступила продолжительная пауза, которую первым прервал Буров.

– Ваше благородие Буров. Потомственное дворянство. Личное имение. Звучит! Мой давно умерший папаша, который был медвежатником, в гробу перевернётся. Я согласен!

– Да, – кратко ответил Горелов.

– Господа, подышим утренним воздухом Гатчинского парка. Там есть беседка, где нам никто не помешает.

Закончив рассказывать черновой план уничтожения верхушки английских масонов и членов семьи королевского дома Британии, я обвел троицу взглядом.

– Огонь есть, вместо воды дерьмо, а трубы – канализация. Вот уж не думал, что придётся это всё пройти, чтобы получить награду. Но дело того стоит, даже без дворянства и имения. Только вот у меня с английским плохо, и есть кое-какие предложения, – опять первым нарушил молчание Пётр Фёдорович.

Дальше началось обсуждение плана, и надо сказать, многие предложения, озвученные членами сформированной группы, были очень толковыми. Все они имели большой опыт в негласной охране государя и цесаревича, поэтому знали тонкие места, где можно было ударить или просочиться условно незаметным.

Подготовка и шлифовка операции шла ещё неделю, пока не было подготовлено оборудование и оружие. Две винтовки Жирардони, кстати, в очень хорошем состоянии, нашлись у заядлых охотников графа Воронцова-Дашкова и Ширинкина, третью где-то надыбал Евгений Никифорович. Костюмы сделали в водолазной школе в Кронштадте, там же нашлось и теплое бельё, используемое для погружения в холодные воды Балтики. Мешки, овчину, крюки, карабины, молотки, грим, паспорта, деньги и прочее подготовили. «Северный экспресс» уже не ходил, поэтому до Лондона придётся добираться на перекладных, но путь был отработан, билеты на первый отрезок пути куплены. Дальше тянуть время было нельзя, так как его оставалось очень мало.

– Тимофей Васильевич, я вас попрошу сохранить жизнь Георгу и Аликс, всё-таки я крёстный отец их первенца Эдуарда. Да и Аликс… – тихо произнёс Николай, оставив меня один на один в кабинете после прощального напутствия нашей четверки «мушкетёров».

«Ну вот, полезли интеллигентские сопли. Сказать бы, что Аликс не смогла бы тебе родить здорового наследника, а твой любезный кузен Джорджи, будучи королём Георгом Пятым, отказался после революции принять тебя с семьёй, из-за чего для тебя и твоей семьи всё закончилось ипатьевским подвалом», – подумал я, вслух же произнёс:

– Я постараюсь.

Глава 19. Аз воздам – 1

– Есть, нашёл! – на плохом английском невнятно из-за респиратора произнёс Буров, а точнее, Джон Флетчер.

Преодолевая сопротивление течения клоаки, я пошёл на свет шахтёрской лампы Вольфа, которую агент поднял над собой, чтобы осветить больше пространства.

Подойдя, я рассмотрел то, что мы искали, а именно – несколько металлических штырей с привязанными на одном из концов полосами белой ткани. Подняв голову, увидел в потолке металлический люк, от которого вниз сбоку по стене туннеля шла металлическая лестница. Это был спусковой колодец в коллектор, проходящий под Грейт-Куин-стрит.

Теперь остается сориентироваться и найти слив из здания храма. Прикинув в уме, где от колодца по улице находится главная масонская резиденция, двинулся по туннелю туда, мысленно отсчитывая расстояние.

«Есть! Джекпот! Просто сказка какая-то, – думал я, гусиным шагом пробираясь в поднимающемся наверх канализационном ответвлении. – Молодцы масоны, вон какой сток для себя заказали. Видать, не только сливные туалеты, но и ванные в храме имеются. Вот и конечная точка. Судя по всему, я под трехэтажным административным зданием храма. Места маловато, но это очень хорошо, так как теперь здесь и моих знаний хватит разместить динамит для направленного взрыва. А взрывчатки и провода теперь хватит за глаза и за уши. Действительно, джекпот!»

Развернувшись, начал выбираться в коллектор, вспоминая про себя наши действия в последние дни и радуясь, что всё так хорошо складывается.

Как и в прошлой группе разделились на две двойки, я с Буровым, а Зарянский с Гореловым. По плану на вторую пару ложились следующие задачи: добраться до Дартфорда, приобрести там кэб, получить на почте груз с оборудованием и доставить его в Лондон. В городе на улице Чаринг-Кросс-роуд снять или купить дом.

Почему выбрали эту улицу? Во-первых, она была как бы посередине между нашими двумя объектами – Букингемским дворцом и Главным храмом английских масонов. Во-вторых, с востока улица была границей квартала Сохо, в котором, в отличие от престижных соседних кварталов Мэйфэр, Блумсбери и Мэрилебон, в последние годы селились в основном иммигранты и низшие слои населения. Зажиточные горожане стремились покинуть квартал, дёшево продавая недвижимость, так как Сохо стал пристанищем публичных домов, небольших театров и других увеселительных заведений. И где же ещё затеряться парочке «ирландских террористов»?

Также Зарянский и Горелов должны были получить в посольстве наше оружие, закупить динамит, подрывную машинку, провода и передать мне и Бурову. Кроме того, на обозначенном черновом маршруте нашего следования по канализации до храма масонов найти ближайший к нему спусковой колодец в коллектор, желательно на Грейт-Куин, и обозначить его, скинув вниз что-нибудь приметное, и чтобы это не унесло течением. Такие вот планы у мистеров Парсона-Зарянского и Эванса-Горелова были на первое время.

Наша с Петром Фёдоровичем пара должна была определиться, стоит ли идти в канализацию через спусковой колодец, который располагался, как правило, в виде люка чуть ли не посередине улицы, но в некоторых местах был сделан в служебных строениях, принадлежащих «флашерам» – чистильщикам лондонской канализации. Или идти через кессон на набережной.

Для соблюдения тайны проведения операции первые два пути были не очень привлекательны.

В зданиях со спусками в коллектор ночью были сторожа. Можно, конечно, перед самым началом капитула масонов напасть, отнести заряды и взорвать, но всё упирается во время. Всё-таки три ходки делать, крепить заряды, тянуть и вязать сеть проводов для подрыва. Можно за несколько часов и не успеть. Работать учреждения заканчивали в восемь вечера. Кроме того, не исключены проверки полицией службы сторожей в ночное время. Нам это надо?

По спуску в коллектор через канализационный люк на улице было много планов. Даже прикидывали купить карету, в полу которой сделать скрытое отверстие. Доработанное средство передвижения вставало над канализационным люком, через дверцу в полу спускались в коллектор. Карета отъезжала, через некоторое время возвращалась на место, мы забирали вторую партию динамита, потом приходили за третьей.

План как бы всем хорош. Но по размеру карета должна была быть не меньше чем дилижанс, чтобы уместить двенадцать зарядов, катушки с проводом и трёх человек. А такое средство передвижения на ночных улицах вызовет интерес у любого полицейского из-за своей необычности. Это же не кэб. И если бобби захочет заглянуть внутрь и проверить, что и кто там находится, то его придётся валить. И не факт, что после этого удастся продолжить подготовку к взрыву храма. Незаметность – это наше всё.

Поэтому оставался вход с кессонов от реки, которыми и пользовались помоечники. Данные канализационные сооружения периодически подавали воду в коллекторы для смыва нечистот. Они не охранялись, и через них можно было незаметно пробраться в туннели канализации.

Оставалась только опасность встречи с помоечниками, которые, в отличие от флашеров, выходили на свою работу по ночам. Но для них было подготовлено оружие в виде мечей-тростей, метательных ножей. И в качестве последнего, практически самоубийственного довода – револьверы Нагана с глушителями.

Как говорится, не выдержала душа поэта. Пользуясь представленными императором возможностями для оснащения операции, через Ширинкина заказал изготовить по моим чертежам глушитель типа «БраМит», который ещё предстояло бы изобрести братьям Митиным. Ничего сложного в нём не было – цилиндрическая трубка, разделённая на две камеры, каждая из которых имеет с торцов резиновые шайбы, установленные поперёк этой трубы и имеющие крестообразные прорези для прохождения пули. В стенках каждой из камер имеются отверстия небольшого диаметра для выхода пороховых газов из корпуса глушителя.

Не поинтересовался, к сожалению, где Ширинкину изготовили глушители, но когда опробовали их на полигоне, то восторгу не было пределов. Слышался только удар бойка и тихий шлепок. Так что в нашей группе на каждого было по револьверу с глушителем для ближнего боя, когда шумность была ни к чему.

Первоначально мы с Буровым должны были определиться с кессоном, потом купить небольшую баржу, плюс лодку-скифф[13], которой, по описанию, пользовались герои повести «Трое в лодке, не считая собаки» Джерома. Баржу планировали использовать как базу на реке, а скифф – для рейдов к входу в канализацию.

Планируемый нами вход в канализацию через кессон у моста Ватерлоо пришлось отвергнуть, так как рядом с ним находилась станция Темзенского дивизиона, так называемых мокрых бобби из речной лондонской полиции. Станция представляла собой понтон, причаленный сразу же за мостом Ватерлоо ниже по течению.

Как удалось выяснить, на понтоне были оборудованы арестантская и конторские помещения, установлен телеграф. На причале наблюдались лодки, специально оборудованные подъемным устройством для вытаскивания из воды человека или трупа утопленника, а у нижнего его конца пришвартован паровой полицейский катер «Алерт».

Пришлось обратить свой взор на кессон, расположенный ближе к Вестминстерскому мосту, что добавляло нашей подземной прогулке ещё около трехсот саженей.

Если кратко, то обе группы со своими задачами справились. Зарянский и Горелов всё необходимое закупили, снаряжение на почте получили. Сняли три комнаты в доме на Чаринг-Кросс-роуд, имевшем большой двор и конюшню, где кроме нашего кэба с одной лошадиной силой разместилась ещё пара экипажей. Про операцию получения посылки с оружием от нашего посольства в Англии можно было написать отдельный шпионский роман. Всё получилось, надеюсь, незаметно для заинтересованных лиц. Два кэба сцепились колёсами за несколько кварталов от Чешем-хауса, где располагалось здание посольства Российской империи, и пока извозчики и пассажиры типа ругались, прошла передача оружия. До этого кэбы изрядно поколесили по городу.

Мы за это время умудрились наняться сторожами на парусную баржу, стоявшую на якоре недалеко от нужного кессона. Сначала хотели по объявлению купить баржу, стоящую рядом, но в ходе расспросов выяснилось, что на соседнее судно требуются сторожа. Из-за болезни хозяина раньше февраля следующего года оно никуда не пойдёт, но те деньги, которые предлагались за охрану, были, как бы сказать помягче – небольшими. Пришлось переодеваться намного скромнее и идти наниматься. Как говорится, сэкономленные деньги – заработанные деньги. Неизвестно, сколько их ещё понадобится, а наш золотой запас хоть и был велик, но всё имеет свойство заканчиваться.

Договорились за еду, кров и чуток денег. В каюте капитана имелась морская печь-камин, так что благодаря ей можно было более-менее пережить декабрьскую температуру Лондона, которая редко опускалась ниже нуля даже ночью. Бывало и хуже. Зато в наше распоряжение поступила большая баржа и пара лодок. Кроме того, куча места, где можно было спрятать наше оборудование и вооружение.

Вот только динамит временно пришлось оставить у Зарянского и Горелова в их снимаемых комнатах. Температурный режим на барже для его хранения оставлял желать лучшего.

С одной стороны, риск, но, по словам Горелова, дом, где они поселились, был сущим бедламом, в который полицейские не совались уже давно, а квартиросъемщики жили своей жизнью и не лезли в дела других.

До того как сунуться в коллектор, я с Гореловым, который исполнял роль кэбмена, так как лучше всех из группы знал английский язык, несколько раз проехался по маршруту, в уме создавая траекторию движения по канализации.

Четыре дня назад с Буровым выполнили первый выход в коллектор. Специально прибывший на баржу Зарянский остался её охранять, а я с Петром Фёдоровичем, облачившись в наши «эльки», вооружившись мечами-тростями, наганами и ножами, отправились на лодке к кессону, чтобы проникнуть через него в клоаку.

Начитавшись всяких страшилок в газетах, готовился к чему-то страшному. Первое, что приходило в голову, – это ужасный запах. Однако действительность оказалась намного лучше, чем предполагалась. Запах был не настолько силен, как думали до этого. Может быть, раньше в старой канализации и был ужас, но теперь в коллекторе пахло скорее компостом, чем дерьмом.

Дело было, вернее всего, в том, что продукты жизнедеятельности составляли небольшой процент от общего объема жидкости в канализации. Больше девяноста пяти процентов клоаки составляли обычная вода и бытовой мусор. Прием ванны, смыв воды в унитазе, вода из кессонов и даже дождевые потоки – все это попадало в лондонскую канализацию.

Так что с запахами всё было нормально, я бы сказал – терпимо, а вот с ориентированием в канализации было проблематично. Двух шахтерских ламп было маловато, чтобы видеть далеко по туннелю. Плюс множество ответвлений. В общем, в первый свой выход мы в коллекторе под набережной Виктории добрались только до первого поворота на Ланкастер-плейс.

И то я не был уверен в этом. Просто влево через расчётное расстояние маршрута было ответвление в виде большого туннеля. Но то оно или нет, было под вопросом. Чуть дальше по коллектору было такое же крупное ответвление. Поэтому было принято решение возвращаться. Видимо, придётся Горелову и Зарянскому следующей ночью поработать над маячками, сброшенными вниз через канализационные люки.

Выбравшись назад на поверхность, отмылись в Темзе и направились назад на баржу. Нам с Буровым предстояло двухсуточное ничегонеделание. А вот второй нашей паре придётся поработать. Мой английский был бы хорош в САСШ, но в Лондоне даже не знаю, за кого бы сошёл. Буров на английском практически не говорил, но прекрасно знал французский.

В своё время его папа – один из уважаемых «иванов» Хитровки, нанимал для Пети учителей, желая, чтобы тот зажил нормальной жизнью. Потом какие-то уголовные разборки, отца Бурова убивают, Пётр Фёдорович там кому-то мстит, а потом по подложным документам вольноопределяющимся уходит в армию. Каким образом попал в дворцовую полицию, Буров умолчал, лишь сказал, что о его шалостях с документами начальство в курсе и с прошлой жизнью покончено.

Горелов и Зарянский по информации из их личных дел имеют гимназическое образование. Оба на английском говорят свободно. За англичан не сойдут, но у Николая Васильевича акцент близок к ирландскому, а у Зарянского? Не знаю, не лингвист, но в любом случае лучше, чем у меня. Так что им и карты в руки. А мы пока на барже посидим.

Второй выход был более удачным, прошли набережную, Ланкастер-плейс, Веллингтон-стрит, Боу-стрит, а вот на Лонг-Арк, можно сказать, потерялись. Поворот на Грейт-Куин не нашли. Точнее, повороты были, а вот очередного маячка не нашли. Пришлось возвращаться по меткам-царапинам, оставленным на стенах. На барже озадачили Сергея Владимировича подкинуть ещё маячки на Лонг-Арк и Грейт-Куин.

И вот сегодня удача. Всё нашли. Метки на обратном пути добавляем-обновляем. Через пять дней можно будет идти минировать храм. С выяснением дня капитула Английской масонской ложи проблем не возникло. О нём в открытую писали в лондонской жёлтой прессе с предположениями, кто же из правительства, банкиров, промышленников королевства входит в высший совет ложи. Надо же было каким-то образом газетчикам увеличивать свои тиражи и прибыли.

– И кто это у нас без разрешения гуляет по нашим коллекторам? – прервал мои размышления хриплый голос. А на фоне показавшегося выхода из кессона появилось несколько фигур.

– Я же говорил тебе, Хриплый, что посторонние через наш вход в канализацию лазят. Посмотри, какие красавцы. Я таких костюмов и у флашеров не видел. Нам они точно пригодятся, – каким-то подхалимским голосом произнёс ещё один неизвестный персонаж и мерзко захихикал, напомнив мне шакала Табаки из мультфильма про Маугли.

Я продолжал молча идти вперёд, сокращая дистанцию и пытаясь разобраться, сколько человек перед нами и чем они вооружены. Свидетели нам были не нужны. Буров по оговорённой схеме сместился мне за спину, и по тому, как заметалось пламя его фонаря, я понял, что Пётр Фёдорович начал стягивать перчатку. Мы уже практически на выходе, метана и другого газа здесь нет, так что можно применять револьвер с глушителем. Я же решился обойтись метательными ножами и тем клинком, который был в трости. Не шашка, конечно, но рубить и колоть можно очень даже неплохо.

– И чего молчим? Или от страха язык проглотили? – прозвучал ещё один голос.

Наконец-то говорившие оказались в тусклом свете наших с Буровым фонарей. Пятеро мужчин, трое по фигуре крепыши, двое физической формой не блистают. В руках у одного револьвер, двое вооружены дубинами, еще у двоих длинные ножи. Я остановился. Буров встал за мной.

– Кто вы такие и почему в канализацию полезли через наш кессон без разрешения? Вам что, не говорили, что он числится за Крепышом из Сохо и все, кто хочет поработать в коллекторе, должны ему заплатить? – ухмыляясь, вооружённый револьвером обладатель хриплого голоса подошёл ко мне вплотную. – Так что с вас штраф. Ваша одежда нам понравилась. Все понятно?

– Что же не понять. То, что мы не знали о каком-то Крепыше из Сохо, особой роли не играет. Правильно?

– Приятно пообщаться с таким умным человеком. Кстати, откуда вы? Акцент у тебя какой-то странный.

– Я американец. А мой друг – француз из Канады. Но это лишние для вас знания. Джон, работаем? – с этими словами я сделал шаг в сторону.

Тут же раздался щелчок бойка, шлепок, и во лбу, видимо, Хриплого появился третий глаз, а из затылка брызнула кровавая взвесь. Бросаю трость и выхватываю метательный нож, закреплённый на запястье левой руки, в которой держу фонарь. Бросок в крайнего справа, удивлённо застывшего помоечника. Второй нож достать не успел, так как Буров закончил стрелять из-за того, что кончились цели.

– Фонарь погаси, – скомандовал я Бурову, проделывая такую же операцию со своей лампой Вольфа.

Наступила тишина, в которой слышалось только бульканье из пробитого горла представителя лондонского дна. Я стянул перчатки, расстегнул костюм и достал револьвер.

– Жди здесь, – шепнул напарнику и двинулся на выход. Выйдя из кессона, убедился, что кругом царит тишина, нарушаемая лишь плеском волн Темзы. Кроме нашей двухвесельной небольшой лодки, рядом был «припаркован» скифф. Никого на берегу и на набережной не было.

После этого началась грязная работа. Перетащили пять трупов в лодку помоечников, постоянно опасаясь появления кого-нибудь на реке, на берегу или на набережной. Перед тем как отчалить, вспорол трупам животы, чтобы они не всплыли раньше времени. Оттащили скифф подальше от берега, сбросили с него якорь, и я разрядил в дно лодки все патроны нагана, а потом мечом расковырял дыру побольше. Забрав весла со скиффа и дождавшись, когда лодка вместе с трупами погрузится в холодные воды Темзы, направились на баржу.

Следующие пять дней прошли в нервном ожидании возможного прихода полиции. Но всё обошлось, хотя, по словам Горелова, в последние три дня количество бобби на улицах увеличилось, особенно в районе главного храма масонов. Кроме того, там появилось много прохожих в партикулярном платье, но с военной выправкой. В газетах вышли статьи, заметки об активизации террористической деятельности фениев и анархистов в САСШ и Канаде, поэтому обеспокоенный премьер-министр усилил охрану столицы.

И вот он, день, точнее, вечер и ночь для ответного удара масонам. Горелов и Зарянский привезли на баржу динамит. Пока я скручивал заряды, а Буров и Зарянский проверяли снаряжение и оружие, кэбмен Горелов-Эванс несколько раз с большими промежутками времени проследовал мимо храма. Потом, оставив кэб на квартире, прибыл на баржу.

– Собираются, мистер Эллингтон, – с шутливой интонацией обратился ко мне Горелов. – Много карет и кэбов к храму подъехало. На улицах вокруг бобби, топтуны и гражданские с военной выправкой. Обложили храм плотно. Только вот про канализацию забыли.

Николай Васильевич хохотнул, я же, проверяя в коробке электродетонаторы, серьёзно ответил:

– А вот это не факт, мистер Эванс. Возможно, нас там ждут, чего бы совершенно не хотелось.

– И что будем делать, если и внизу будет охрана? – поинтересовался Зарянский.

– Постараемся выполнить поставленную задачу, – ответил я. – Такой вариант событий мы рассматривали. Будем действовать по оговорённой схеме. Прикидываемся помоечниками, тихо убираем охрану и очень быстро минируем. Поэтому выйдем за час до полуночи. «Садовник» рассказывал, что заседание капитула длится до трёх-четырёх утра. Уложимся по времени.

Вышли на двух лодках всей четверкой. Это был риск, так как на баржу могли проникнуть посторонние, но пришлось на него пойти. Строение отвода канализации от храма в коллектор позволяло использовать для взрыва намного меньше взрывчатки. Поэтому должно было хватить одной ходки, когда каждый из нас нёс бы по два пуда динамита, упакованного в овчину и непромокаемые мешки из прорезиненной ткани, и по пятьдесят метров саперного кабеля-провода на катушке.

В общем, в кессон и затем коллектор вошли четыре человека в защитных костюмах, с мешками динамита за спиной, катушками с проводом на груди, в одной руке фонарь, в другой меч-трость. Открытые кобуры с наганами и глушителями в этот раз были на ремне поверх «эльки». За три похода в канализацию убедились, что воды лишь местами бывает чуть выше колена, метан, или, как его здесь называли, рудничный газ, ни разу не встретили.

Шахтерская лампа Вольфа кроме своего прямого назначения – освещения – служила еще и для определения наличия рудничного газа. Наличие метана определяли в шахте следующим образом: пламя лампы уменьшалось до едва заметного огонька, затем лампу осторожно подносили к кровле выработки, где прежде всего благодаря своему удельному весу скапливается газ. В нашем случае мы проверяли наличие метана, поднимая в коллекторе лампу как можно выше. Если газ присутствовал, то вокруг пламени лампы должно было образовываться удлиненное голубоватое сияние, называемое шахтёрами ореолом. Мы его с Буровым так ни разу и не увидели. Да и дышалось в коллекторе нормально, вентиляция была на высоте.

Шли не спеша, экономя силы. Перед поворотом на Грейт-Куин свет в лампах притушили, и я, оставив остальных ждать за поворотом, отправился на разведку в полной темноте. Шёл осторожно. Сделал два-три шага, остановился и прислушался. Через десять секунд ещё пара шагов, остановка и вновь использование ушей в качестве локаторов. Прогулка таким макаром до ответвления в канализацию храма заняла около получаса. Кроме естественных шумов, так ничего и не услышал. Запалил лампу, чем подал сигнал остальным.

После того как все собрались перед сливом канализации храма, началось само минирование. Зарянский и Горелов, сбросив груз и оставив свои фонари нам, разошлись по коллектору под Грейт-Куин в разные стороны метров на двести-триста, где и затаились в темноте. Я же полез в слив с первым мешком, а Буров остался сторожить груз.

Когда я где-то через полчаса после начала работ приступил к установке электродетонаторов и вязанию единой сети для подрыва, снаружи послышался шум. Достав револьвер, потихоньку направился к коллектору. У самого входа-выхода услышал, как шепотом ругается на французском языке Буров, а ему вторят чьи-то приглушённые стоны.

Выбравшись из лаза, сразу же отметил для себя в притушенном свете двух ламп шесть неподвижных тел, лежащих в течении клоаки. Горелов сидел у стены, постанывая, а Пётр Фёдорович расстёгивал на нём куртку «эльки».

– Что произошло? – тихо спросил я их.

– Помоечники, – скрежетнув зубами, ответил Горелов. – Видимо, кого-то ты с Джоном не добил и упустил в прошлый раз. Слышал, когда они проходили мимо меня, как один говорил, что мы точно те, кто убил команду Хриплого.

В этот момент Буров стащил куртку, опустил с плеч комбез и чуть развернул тело Горелова, чтобы добраться до его спины. Николай Васильевич, издав короткий стон, спросил:

– Как там?

– Жить будешь. Костюм хорошо удар клинка на себя принял. Неглубокий порез. Сейчас забинтую, а на барже Оскар, – Буров кивнул головой в мою сторону и продолжил дальше по-французски, – тебя зашьёт. Он большой мастер в этом деле.

– Это хорошо, – я, склонившись над Гореловым, убедился в том, что Пётр Фёдорович говорит правду, а не пытается успокоить раненого. – Так что же всё-таки произошло?

– Их девять человек было, как я думал. Шёл за ними, пока эти помоечники не дошли до Джона. Он их уже услышал и держал оружие наготове. В общем, мы им даже заговорить времени не дали, а сразу открыли огонь, как отрабатывали на схемах, – Горелов попытался сдержать стон, так как Буров начал накладывать ему на рану тампон. Глубоко вздохнув пару раз, продолжил: – Один из этих, видимо, страховал группу сзади. Вот и проморгал его за своей спиной. Он как-то смог подкрасться и не испугался напасть на меня. Гад!

– И что с ним? – напряжённо спросил я.

– Ушёл, сволочь, – ответил уже Буров. – Когда Чарли упал, тот хотел и на меня напасть, только, увидев, что все его дружки уже в дерьме лежат, рванул по коллектору в темноту. А у меня всего один патрон остался. Выстрелил. Кажется, зацепил, но не уверен.

Рассказывая, Пётр Фёдорович продолжал бинтовать Горелова.

– Ладно, пойду проверю ваших крестников. А вы, как закончите рану обрабатывать, сразу уходите. Томасу скажете, чтобы ко мне подошёл. Мы вас потом догоним.

– Хорошо, – почти хором ответили инструктируемые.

Взяв меч-трость, я обошёл тела, вскрывая каждому глотку. Шестеро лежали в свете ламп, трое чуть дальше. По внешнему виду это действительно были помоечники. Из оружия только дубины и холодняк. Может, и огнестрел какой-то был, но рыться в канализационном потоке желания и времени не было. Главное, что не масоны или полиция. Поэтому ещё минут десять, если никто не помешает, и будет большой бум.

Когда вернулся к входу в канализацию храма, Горелов уже стоял на ногах, придерживаемый Буровым.

– Готовы?

– Готовы, Оскар. Может, лучше подождать, пока закончишь. Вдруг недостреленный вернётся, а ты тут один, – произнёс Горелов.

Подумав, решил не рисковать, но немного изменить диспозицию.

– Хорошо. Джон, идёшь за Томасом, а Чарли посторожит здесь пока. Справишься? – поинтересовался я у Горелова.

– Справлюсь. Не так и сильно меня зацепили. Больно только, а так нормально. Тем более стрелять – не саблей махать. За семь выстрелов ручаюсь.

– Так и поступим.

Я удовлетворённо кивнул головой и повернулся к Петру Фёдоровичу:

– Как только вернёшься с Томасом, сразу же берёшь Чарли и уходите. Всё ясно?

Буров кивнул и ушёл по коллектору за Зарянским, который, видимо, даже не услышал и не увидел, что у нас здесь произошло.

Посмотрев на Горелова и удостоверившись, что тот в обморок падать не собирается, засунул в кобуру револьвер и полез в храмовый слив канализации. Работы осталось не много, но ответственной.

Когда-нибудь пробовали, идя гусиным шагом, одной рукой тянуть провод из висящей на груди катушки, а другой держать шахтёрскую лампу? При этом под тобой вода с дерьмом. Ладно хоть несколько сантиметров глубиной. Это, я вам скажу, ещё то физическое упражнение! Пусть и идти было метров тридцать, но они меня измучили больше, чем вся остальная работа по минированию.

Зарянский, ждавший меня в коллекторе, тут же подключился к работе, помогая тянуть провод. И вот, наконец, момент, ради которого мы прибыли в Англию. Залегли, я, крутанув несколько раз ручку подрывной машинки, нажал на кнопку. Время замедлилось, и мне даже показалось, что я ошибся в чём-то, или провод где-то порвался. Но тут раздался гул, пол под нами задрожал, а в коллектор из слива храмовой канализации вырвался столб огня.

Слава богу, до нас он не докатился, но понервничать заставил изрядно. А после того как в месте взрыва начала осыпаться кладка коллектора, мы с Сергеем Владимировичем вскочили и, включив сразу четвёртую скорость, рванули на выход. Теперь оставалось догнать Бурова с Гореловым, не привлекая внимания добраться до баржи, где оказать Николаю Васильевичу более профессиональную медицинскую помощь. И думать, что делать дальше. Первоначальные планы из-за ранения одного из нас требовали изменений. Да и чем закончилась наша диверсия – только ещё предстояло узнать.

Глава 20. Аз воздам – 2

– Вам есть что сказать мне по случившемуся, маркиз? – голос королевы Виктории не предвещал ничего хорошего.

– Ваше королевское величество, пока только то, что произошёл сильный взрыв, в результате которого здание Главного храма масонской ложи было разрушено. Возникший пожар потушили, сейчас идёт разбор завалов в поисках уцелевших, – премьер-министр Великобритании маркиз Солсбери вытер перевязанной ладонью выступивший пот, размазывая сажу и грязь по лицу. – Положительных результатов до того, как я уехал к вам на доклад, не было.

– А как вы уцелели, маркиз?! Вы же должны были быть на храмовом совете? – лицо королевы с каждым словом наливалось кровью.

– Ваше королевское величество, ещё до начала капитула я был вынужден покинуть храм, так как пришли серьёзные документы из Германии, с которыми мне было необходимо срочно ознакомиться. Это касалось нашего договора с Вильгельмом. Поэтому братья правильно приняли мой уход, тем более позже я должен был вернуться.

– А как же рука? – королева указала на перевязанную ладонь.

– Повредил, когда после пожара попытался пройти по завалам.

– Кто это мог сделать?

Ответить Солсбери не успел, так как в этот момент в кабинет вошел офицер гвардии из охраны дворца.

– Ваше королевское величество, прошу меня простить за такое известие, но только что во дворец прибыл гонец от разрушенного храма… – Офицер сделал паузу и решительно произнёс: – Найдена часть тела принца Уэльского.

– Как – часть тела?! – в горле королевы что-то забулькало, лицо на глазах стало синеть, а потом она какой-то бесформенной массой рухнула на пол.

– Врача! – в один голос закричали офицер и премьер-министр.

* * *

– Мистер Эванс, рекомендую вам принять как обезболивающее кружку виски, а потом вот этот ремешок зажать зубами, чтобы эмаль на них не испортить, – с этими словами я передал посуду и ремень Горелову.

Из канализации выбрались удачно. Бурова с Гореловым догнали уже у самого кессона. Дальше на лодках дошли до баржи и первым делом занялись раной Николая Васильевича.

Порез был неглубокий, но длинный. Видимо, нападавший бил в район правой почки, но прорезиненный материал куртки, комбинезона и плотное теплое нательное бельё не дали клинку проникнуть глубоко. Так что оставалось по-новому обработать рану, наложить четыре-пять швов, перебинтовать, а дальше ежедневный уход и восполнение потери крови. Все средства в нашей походной аптечке были, включая десять доз пенициллина производства семейства Бутягиных.

Вот только в ближайшие дни Горелов нам не помощник, особенно если воспаление раны начнётся. И надо менять планы, так как из обоймы выпал не только Горелов, но и его средство передвижения. Кэб был оформлен на мистера Чарли Эванса тире Горелова.

По окончании оказания медицинской помощи раненому решили горячку не пороть и отложить изменение планов до утра. Так как Горелов был нетранспортабелен после кружки обезболивающего, плюс кружки для дезинфекции организма, пришлось оставить его с Буровым на барже, а самому идти с Зарянским в снимаемые им комнаты. Пока добирались до Чаринг-Кросс-роуд, какой-то повышенной оживлённости на ночных улицах не заметили. На реке, когда уходили с баржи, тоже всё было спокойно.

Утро началось ознакомлением с газетами. Вышли на улицу, купили у разносчиков газет чуть ли не десяток различных изданий и вернулись в комнату. Однако быстро справились газетчики, не прошло и восьми часов, как мы подорвали храм, а в газетных статьях какой только информации уже не было.

Обобщив всю инфу, пришли с Сергеем Владимировичем к выводу, что наш теракт удался. По разным оценкам газетчиков, погибло от ста пятидесяти до двухсот пятидесяти человек. К утру нашли верхнюю часть тела принца Уэльского, также опознали фельдмаршала Фредрика Слея Робертса, барона Кандагарского. Именно под его командованием английские войска недавно разбили основные силы буров, и фельдмаршал только пару недель назад вернулся в Лондон с победным докладом для королевы.

Палата лордов и палата общин парламента Британии, как и королевский Тайный совет, судя по опубликованной информации, потеряли многих представителей. Газеты смаковали через репортажи своих корреспондентов всю эту связь правительства Великобритании с масонами. Все СМИ обещали освещать дальнейшие новости и подробности трагедии в обеденных и вечерних выпусках, так как раскопки образовавшихся завалов от разрушения замка только ещё начались, и кто там находится в своём большинстве, ещё неизвестно.

Также чуть ли не каждое издание выдавало свою версию произошедшего взрыва. Разница была только в том, кто взорвал и каким образом взрывчатка оказалась в здании. Основными террористами-претендентами были фении и анархисты. Большая часть газет склонялась к тому, что и фении, и анархисты прибыли из САСШ, так как местных «задавил» как раз фельдмаршал Робертс, который после Индии был главнокомандующим войсками в Ирландии. Парочка изданий намекали на немецкий и французский следы, только в одном издании говорилось о русских бомбистах-революционерах. С какого перепуга их приплели, я так и не понял.

О взрыве версий было больше, вплоть до сброшенной с дирижабля мощной бомбы. Большая часть газет склонялась к тому, что кто-то смог тайно пронести взрывчатку в подвалы храма и потом его взорвать. Три издания как пример приводили покушение на Александра Второго и взрыв в Зимнем дворце. А вот про канализацию никто не упомянул. Видимо, у газетчиков в голове не укладывалось, что таким образом можно доставить взрывчатку под здание.

Всё как бы было хорошо. Первую часть задания выполнили, но вот моя чуйка начала потихоньку поскуливать. Не сегодня так завтра лондонская полиция выйдет на канализацию и организует проверку всех входов-выходов в неё. Зная о помоечниках, начнут шерстить этот контингент. Всплывёт пропажа двух банд, станут проверять их места проживания, которыми, как правило, являются речные суда на Темзе различных конструкций.

Одним словом, с баржи надо валить как можно быстрее. Это и предполагалось в первичном плане. Для чего и было снято парой Горелов – Зарянский три комнаты в доходном доме. В одну из них должны были перебраться я и Буров после подрыва храма. Дальше, дождавшись объявления в газетах о времени, месте погребения принца Уэльского и маршруте похоронной процессии, выбрать место для засады и отправить на тот свет королеву Викторию и многих её родственников.

Как предполагалось по опыту похорон предыдущих членов королевской семьи, их основной усыпальницей в последний век стала часовня Святого Георгия в Виндзорском замке. После прощания народа с телом усопшего в Вестминстер-холле похоронная процессия отправлялась либо на вокзал Ватерлоо, либо на Паддингтон. Откуда поезд прибывал или на Виндзор-Сентрал, или на Виндзор-Риверсайд.

В этом и была основная загвоздка при планировании второго этапа операции. Мы не знали, каким путём пойдёт похоронная процессия. Если на Паддингтон, то на Виктории-стрит была парочка доходных домов, где можно было бы снять или в последний момент захватить комнату или две с видом на улицу. А там огонь на поражение из воздушек Жирардони и спокойный уход дворами. Благо к такому террору в это время ещё не привыкли. Всё больше из револьвера в упор стреляли да бомбы швыряли.

Кстати о бомбах! Может, и правда штучки три-четыре после того, как отстреляемся, подкинуть в толпу для большей паники. Динамит есть. Четыре-пять шашек обматываешь слоями материи с обрезками гвоздей и обмазываешь глиной. Та высыхает, и у тебя в руках увесистая бомба, которую надо только кинуть из окна вниз, перед этим запалив кусок огнепроводного шнура.

Конечно, при этом погибнет и будет ранено много обычных людей, которые будут на улице глазеть на траурное шествие. Но, как говорится, каждый народ имеет то правительство, которое он заслуживает. Хотя Николай попросил не убивать Георга и его жену Алису, герцогиню Йоркскую, известную в моём прошлом-будущем как императрица Александра Фёдоровна или Аликс. А с бомбами этого гарантировать нельзя.

Ладно, это всё лирическое отступление. Вот если похоронная процессия двинется на вокзал Ватерлоо, то даже и не знаю, что будем делать. Места для скрытого размещения практически нет. Ни до, ни после Вестминстерского моста по маршруту движения траурной колонны частных зданий нет. Не с Биг-Бена же их расстреливать! Хоть опять лезь в коллектор канализации и остатками динамита минируй Вестминстер-Бридж-роуд, а лучше Вестминстерский мост. Три раза ха.

А тут теперь ещё и Горелов ранен, которого планировали вместе с кэбом использовать для перемещения по городу. И с динамитом, которого ещё почти десять пудов осталось, что-то делать надо, плюс катушки с проводами. Надеюсь, повальных обысков домов не будет. Всё-таки время другое, и в Британии живут «свободные люди».

В общем, терзаемый такими мыслями, я обсудил их с Зарянским. Пока решили следовать первоначальному плану. Я сходил на баржу, где мы с Буровым всё за собой подчистили, утопив костюмы и другое снаряжение. Мечи-трости, ножи и револьверы с глушителями оставили при себе. Хозяина баржи в известность об одностороннем расторжении договора ставить не стали. Надеюсь, что он уже забыл, как мы выглядели.

На «приватизированной» лодке дошли до моста Хангерфорд, после набережной по берегу вышли к железнодорожному вокзалу Чаринг-Кросс, где, смешавшись с пассажирами только что прибывшего поезда, выбрались на улицы Лондона. До дома, где мы снимали комнаты, было меньше версты пути, и вместе с Буровым потихоньку довели до него Горелова.

До вечера изучали периодику, в которой освещались последние сведения с раскопок масонского храма. Количество найденных и опознанных трупов росло, как и увеличивалось количество погибшей высшей английской аристократии. Одних наследственных пэров, носящих титулы графа, маркиза, виконта, барона, было уже больше двух десятков. Мест в палате лордов, судя по всему, много освободится. Охренеть, какие «вольные каменщики» в Англии.

Перед сном ещё раз обработали рану Горелова, та, слава богу, не воспалилась. А поутру… А поутру нас разбудили колокола на церкви Вестминстерского аббатства и громкие разговоры жильцов дома, из которых мы узнали, что королева Виктория не пережила смерти своего сына Эдуарда и ещё вчера скончалась. А сегодня в одиннадцать часов внук английской королевы и двоюродный брат Николая герцог Йоркский Георг, не пробыв и суток принцем Уэльским, станет королём Великобритании под ником Георг Пятый.

Один из жителей нашего доходного дома в прошлом был слугой в Букингемском дворце, и в это знаменательное утро, собрав вокруг себя кучу слушателей, вещал о том, что ожидается в ближайшие дни.

По его словам, Георг будет провозглашен королем в главном зале дворца Святого Джеймса. Старейший из Тайного совета зачитает официальное провозглашение, и Георг Пятый, как новый король, исполнит свою первую обязанность – поклянётся защищать Британию. После его речи трубачи из королевской гвардии выйдут из собора и трижды протрубят в честь нового монарха, а герольдмейстер руководителя Подвязки[14] начнет ритуальную речь провозглашения короля Георга Пятого.

Затем от собора Святого Джеймса герольдмейстер руководителя Подвязки в сопровождении полудюжины глашатаев торжественно пройдёт на Трафальгарскую площадь, которая считается центром Лондона, и они вместе зачитают новость еще раз. В Гайд-парке после этого дадут салют из орудий.

После провозглашения Георга Пятого в соборе Святого Джеймса новоиспеченный монарх отправится в тур по стране, останавливаясь в Эдинбурге, Белфасте и Кардиффе, чтобы посетить панихиды по его матери и в новой роли встретиться с главами подчиненных ему государств.

Через четыре дня после бальзамирования тела королевы Виктории и, вероятно, принца Уэльского доставят в Вестминстер-холл, где они будут лежать в гробах ещё четверо суток. На девятый день двери Вестминстер-холла откроют для прощания, а потом процессия скорбящих направится на вокзал Паддингтон, чтобы на поезде проследовать в Виндзорский замок. Король Георг к тому дню вернется из своего тура по странам Великобритании, чтобы возглавить похороны.

По словам знатока, если принца Уэльского похоронят в часовне Святого Георгия, то королеву Викторию, по её завещанию, – рядом с мужем в королевской усыпальнице во Фрогморе, которая также расположена на территории Виндзорского замка.

Из всего этого эмоционального рассказа бывшего слуги, цвет носа которого говорил о том, по какой причине он теперь не работает в королевском дворце, полезным для нас было то, что у нас есть в запасе ещё восемь дней, включая сегодняшний. И то, что процессия скорбящих направится на вокзал Паддингтон и не минует Викторию-стрит. Уверенность выбора этого пути для траурной процессии бывший слуга обосновал тем, что королева Виктория в Виндзорский замок ездила только по этой дороге, называя её королевской. Нам бы эту уверенность. Оставалось только ждать и энергично лечить Горелова, чтобы он смог быстрее встать в строй.

* * *

– Как продвигается расследование? – задал вопрос Роберт Артур Талбот Гаскойн-Сесил, Третий маркиз Солсбери, стоявшему перед ним старшему инспектору Скотланд-Ярда, исполняющему обязанности начальника лондонской полиции, который, вернее всего, погиб при взрыве храма, и начальнику Департамента уголовных расследований.

– Господин премьер-министр, привлечённые эксперты в один голос говорят, что взрыв был произведён зарядом, вернее всего, динамита, размещённым в канализационном стоке под зданием Главного храма Объединённой великой ложи Англии. Взрыв был направленный. Масса заряда от пятнадцати до тридцати стоунов. Подрыв был осуществлён по проводам с помощью электродетонаторов. В коллекторе канализации под Грейт-Куин-стрит были найдены остатки проводов и подрывная машинка, – несколько волнуясь, ответил старший инспектор Скотланд-Ярда.

– Кто осуществил взрыв, выяснили? – маркиз Солсбери, прикрыв веки, устало промассировал пальцами красные от недосыпа глаза.

Инспектор посмотрел на начальника Департамента уголовных расследований, тот, вздохнув, начал рассказ.

– В коллекторе был обнаружен живым, но без сознания из-за пулевого ранения в плечо и контузии один из представителей так называемых помоечников. Когда он в больнице пришёл в себя, то поведал, что больше недели назад группа Хриплого попыталась разобраться с двумя неизвестными, которые, не заплатив определённый взнос, проникли в канализацию через кессон, закреплённый за Крепышом из Сохо. Один из группы оставался у входа, когда Хриплый и его команда попробовали обобрать двух человек, выходящих из канализации, и слышал только какие-то тихие хлопки. Потом из кессона вылез какой-то мужчина с револьвером, к стволу которого был прикреплён какой-то цилиндр. Одет он был в очень интересный костюм, а респиратор закрывал его лицо. Потом он и его напарник, одетый в такой же костюм, перенесли пять трупов команды Хриплого в лодку и, отплыв, затопили её в Темзе.

Начальник департамента сделал паузу, которой воспользовался премьер-министр:

– Если можно, то без подробностей.

– Оставшийся в живых доложил о произошедшем Крепышу, и тот дал команду организовать засаду около кессона. За четыре ночи туда никто из посторонних не пришёл, поэтому засаду сняли, но всем помоечникам была дана команда отслеживать в канализации неизвестных в странных костюмах.

– Без подробностей, – вновь произнёс премьер-министр.

– Если без подробностей, то неизвестные были случайно обнаружены в коллекторе под Грейт-Куин-стрит, и туда отправились десять человек из банды Крепыша, чтобы разобраться. Потом два человека в странных костюмах из револьверов с цилиндрами на концах стволов почти без звука перебили всех. Выживший отстал от группы и напал на одного из этих двоих сзади и смог нанести удар ножом в спину. Увидев, что все остальные убиты, попытался убежать, но был ранен. Тем не менее скрыться ему удалось. Потом он потерял сознание. Очнулся уже в больнице.

– Что ещё удалось у него узнать?

– По его словам, господин премьер-министр, он слышал, как один из этих двоих ругался по-французски, а у второго был, как ему показалось, ирландский акцент.

– Это всё? – жёстко спросил Солсбери.

– Мы подключили дивизион мокрых бобби, которые выяснили, что рядом с Вестминстерским мостом по оплаченному месту и лицензии стояла на приколе баржа, на которую были наняты два сторожа, исчезнувшие после взрыва храма, прихватив лодку. Хозяин баржи смог вспомнить только то, что у одного из сторожей, которых он нанял, был акцент, больше подходящий для жителя САСШ. Описать их не смог – обычные бедняки, – ответил старший инспектор.

– Наглецы! Под самым нашим носом, – премьер-министр вновь потёр закрытые глаза. – Как я понял, два человека, вооружённые оружием, которое может бесшумно стрелять, как-то умудрились динамитом весом от пятнадцати до тридцати стоунов заминировать через канализацию храм, при этом перебить две банды помоечников. После подрыва исчезли в неизвестном направлении, причём один из них был ранен. Всё так, господа?

Оба офицера Скотланд-Ярда виновато опустили головы.

– Господин старший инспектор, кто это мог быть?

– Не знаю, господин премьер-министр, ни фении, ни анархисты не взяли на себя ответственности за этот взрыв, хотя прошло больше пяти суток. По данным нашей агентуры, они сами в шоке от происшедшего. Может, действительно, из САСШ?

– Вы можете гарантировать, что на этом всё закончилось? У нас через четыре дня похороны королевы Виктории и принца Уэльского, а также безопасность Георга Пятого и его семьи.

– Господин премьер-министр, гарантировать ничего нельзя. Но если их было только двое и один теперь ранен или убит, то, по моему мнению, продолжения не будет, – твёрдо ответил начальник CID[15].

– Приложите все усилия для дальнейших поисков террористов и бросьте всё что можно на безопасность мероприятий по похоронам, а также для охраны Георга Пятого, – маркиз потёр виски. – Можете идти!

«Мне бы вашу уверенность! Фении? Анархисты? А если это ответ императора Николая Второго? Барон Стааль[16] намекнул, что его люди передали по заданию Гатчинского двора оружие. Правда, не сказал какое и кому. Да и поздно, когда уже всё свершилось, но два человека там присутствовали. Хитрец! Какой хитрец! И нашим и вашим!» – мелькали мысли в голове премьер-министра, пока он смотрел вслед двум офицерам, покидавшим его кабинет.

«Так кто же всё это совершил? Если ответ из России, то он уж больно неадекватный. Хотя русские варвары бьют дубиной наотмашь. Теперь самому бы выжить, если эти двое не ушли. Судя по всему, они не остановятся ни перед чем. Кто же они? Где их нашёл Николай? Неужели в САСШ?» – мысли премьер-министра начали сбиваться, почти пять суток без сна.

Маркиз Солсбери не заметил, как задремал.

* * *

– Ну что же, господа, процессия подходит. Сейчас открываем окна и начнём, помолившись, – тихо проговорил я.

Зарянский и Буров кивнули. Я посмотрел на соседний дом и увидел, как в нём, несмотря на декабрьскую погоду, начали открываться окна, в которые высовывались желающие посмотреть на траурное шествие, идущее по Виктории-стрит. Лондон прощался со своей королевой и принцем, которому так и не суждено было стать королём.

За восемь дней, прошедших после взрыва, наша группа многое успела сделать. Во-первых, избавились от динамита и проводов. Вывезли их за город и утопили в реке. Риск попасться при перевозке, конечно, был, но пара дней после взрыва показала, что той активности полиции и властей, ожидаемой мной с учётом опыта будущего, не произошло. Не то время и не тот менталитет у людей.

В двадцать первом веке после такого громкого теракта начался бы поквартирный «чёс» с привлечением всех сил полиции, а также армейских подразделений. Были бы перекрыты вокзалы, порты. Объявлена через СМИ огромная сумма вознаграждения за любую помощь в поимке и такое прочее. Здесь же, можно сказать, ничего в жизни города не изменилось. Никаких тебе усиленных патрулей, тем более военных.

По пролетевшему по дому слуху, приходил детектив, который был вежливо послан по далёкому пешему маршруту первыми же квартирантами, с которыми он попытался переговорить. Не любили жители Сохо представителей CID, да и всю полицию в целом.

Успел здесь услышать распространённый исторический анекдот, описывающий, как презрительно в Англии относятся к Скотланд-Ярду. Суперинтендент Вильямсон, создатель Департамента уголовных расследований, спросил одного незнакомца, который был очень похож на сотрудника Скотланд-Ярда, вышедшего на пенсию: «Мы не знакомы? Вы у нас не работали?» и получил ответ: «Нет. Слава богу, так низко я еще не опустился». И за пятнадцать лет с тех пор мало что изменилось в отношении простого народа к полиции. В общем, от динамита избавились.

Во-вторых, выбрали квартиру на Виктории-стрит, которую занимал какой-то банковский чиновник с женой и горничной. Третий этаж, четыре комнаты, две из которых тремя окнами выходят на нужную нам улицу. Кроме парадного подъезда, чёрный вход-выход, выводящий на соседнюю улицу для спокойного ухода после акции.

Под видом почтальона с посылкой в эту квартиру наведался почти поправившийся Горелов. Ему надо было не только узнать всё о тех, кто проживает в той квартире, которую мы выбрали, но и обмять форму. Сегодня с утра он должен был передать посылку в Букингемский дворец для короля Георга Пятого, с которой тот ознакомится только после похорон. То, что её примут, никаких сомнений не вызывало. Посылка – небольшая шкатулка, обернутая материей, была опечатана сургучом с оттисками личной печати премьер-министра Великобритании. Конечно, подделкой, но очень качественной, изготовленной тем же специалистом, который готовил нам паспорта. Была у меня одна задумка ещё при планировании этой акции, вот сегодня её Горелов и должен был осуществить, после чего ждать нас на вокзале Ватерлоо.

Похороны похоронами, но железная дорога продолжала работать, и если всё пройдёт нормально, то сегодня вечером мы отправимся на поезде в Саутгемптон. Откуда на пароходе дойдём до Гамбурга или Бремена, в зависимости от того, «лайнер» какой немецкой фирмы первым придёт из Нью-Йорка. А дальше Берлин и поезд до Санкт-Петербурга.

В-третьих, определились с целями. Для уничтожения наметили последнего из оставшихся в живых сыновей королевы – Артура Уильяма Патрика, принца Великобритании, герцога Коннаутского, а также его хорошего друга и военного министра лорда Нэрна, Пятого маркиза Лансдауна. После отъезда уже покойного фельдмаршала Робертса на войну с бурами принц, назначенный вместо него главнокомандующим войсками в Ирландии, и маркиз также отличились жестким отношением к жителям Изумрудного острова. Кроме того, по моему мнению, они не могли не знать о покушении на Александра Третьего и его семью.

Кроме них, целью номер один оставался премьер-министр Великобритании Роберт Солсбери, а также парень с моноклем в глазу, министр колоний и лидер крайних империалистов Джозеф Чемберлен. Плюс к ним добрали ещё нескольких представителей Тайного совета, которые отличались крайней нелюбовью к ирландцам. Если они только окажутся в процессии скорбящих. На похороны королевы Виктории и принца Уэльского съехалась туча народа королевских, царских и императорских кровей. От дома Романовых приехали великий князь Михаил Александрович и министр иностранных дел граф Ламздорф, из Германии – император Вильгельм Второй, внук королевы, и многие другие.

Одним словом, главная цель акции – Солсбери, на которого показал «садовник», остальные – как получится в том столпотворении, которое начнётся после первых попаданий в тела круглых пулек из штуцера Жирардони. А то как бы кого из нужных не зацепить.

Я ещё раз осмотрел комнату, где перед двумя окнами сидели по одному на стульях привязанные к ним спящие хозяин и хозяйка квартиры. Сегодня рано утром я поднялся к двери выбранной квартиры, которую на мой стук открыла служанка. Дозированный удар по сонной артерии отправил её в сон, который продолжил хлороформ. Хозяина и хозяйку продолжать спать отправили таким же порядком уже с Зарянским. Буров с кофром, где были три штуцера Жирардони, зашёл в квартиру чуть позже.

И вот теперь хозяева сидели тепло одетые, но находящиеся в царстве Морфея, перед окнами. Я и Зарянский с винтовками встали сбоку от оконных проёмов, скрытые от взоров с улицы занавесками. Пётр Фёдорович, как самый слабый из нас стрелок, должен был открыть окна и быть готовым передать запасной штуцер, если у кого-то из нас оружие даст сбой.

Окна открыты, в комнату ворвались прохладный ветер и шум улицы. Процессия приближалась. Впереди следовали два катафалка, запряжённые четверками чёрных лошадей, которых вели под уздцы. Дальше шли Георг Пятый с женой. Рядом с ними шли Вильгельм Второй и Артур, принц Великобритании, герцог Коннаутский. Ещё кто-то из женщин и молодых людей и девушек. Вернее всего, близкая родня королевы.

Зарянский, стоявший в простенке передо мной, обернулся и вопросительно посмотрел на меня.

Я покачал головой и тихо произнёс:

– Пропускаем.

Следующая большая группа из процессии скорбящих, среди которой рассмотрел великого князя Михаила Александровича. Видимо, это представители царствующих домов Европы. А вот показалась наша главная цель – маркиз Солсбери, рядом с которым шёл Чемберлен. Вернее всего, пошла группа лиц, представляющих Тайный совет или кабинет министров Великобритании.

– Солсбери, – тихо произнёс я.

– Понял! Чемберлен, – подтвердил Зарянский.

– Дальше работаем по всем, кто рядом с ними, и уходим, – напряжённо произнёс я, одновременно беря на мушку грудь премьер-министра.

– Принято.

Я мягко потянул спусковой крючок.

* * *

Георг Пятый устало опустился в кресло. Вернувшись очень поздно из Виндзора, где всё-таки провели захоронение королевы Виктории и принца Уэльского, король, после того как уложил спать жену и детей в их покоях Букингемского дворца, прошёл в рабочий кабинет своей бабушки.

«Неужели этот ужасный день подходит к концу? Боже, как же страшно было. Эта бесшумная смерть, которая унесла жизни премьер-министра и множества членов Тайного совета. Девять убитых и трое раненых! По сравнению с количеством погибших во время взрыва Главного храма масонов немного, но это же были похороны! Какими же тварями надо быть, чтобы устроить такое?! – король сжал кулаки так, что побелели костяшки. – А какой позор перед царствующими домами Европы! И почему они расстреляли только британцев?»

Мысли, перемешиваясь с видениями прошедшего дня, мелькали в голове короля. Вот развороченные пулями грудь и голова маркиза Солсбери. Чемберлен, которого тяжело опознать из-за отсутствия половины черепа. Но это было потом. А сначала паника на улице, когда в давке пострадало немало людей. Сколько и как? Пока выясняется. Вот сидящий на земле Вильгельм Второй, которого кто-то из тех зевак, стоявших на тротуаре, сбил с ног. Дядя, герцог Коннаутский, пытающийся как-то оградить от мечущихся людей своих детей. Он сам, прижавший к груди жену, прильнул к катафалку, на котором везли гроб с останками отца. Хорошо, что хоть коней удержали и они не понесли.

– Ваше королевское величество, разрешите, – мысли Георга прервал личный секретарь королевы.

– Что ещё? – раздражённо произнёс король.

– Утром принесли посылку от покойного премьер-министра. В свете случившихся событий я подумал, что это, возможно, что-то важное, – с поклоном ответил старый слуга королевы.

– Это точно посылка от маркиза Солсбери? – спросил Георг, чувствуя, как какой-то страх начал охватывать его.

– Ваше королевское величество, я давно служу королевскому дому Великобритании, и мне прекрасно знакома печать премьер-министра, – с достоинством ответил секретарь.

– Хорошо, несите, – сдерживая нервную дрожь, произнёс король.

Вскоре перед Георгом на столе стояла, судя по очертаниям, шкатулка или что-то похожее, завернутое в ткань, зафиксированную блямбами сургуча с оттисками печати. Секретарь по взгляду короля, взяв со стола небольшой нож для вскрытия писем, взрезал ткань и достал, как и предполагалось, небольшой деревянный ящик. Откинув крышку и заглянув внутрь, секретарь в ужасе отшатнулся.

Георг, встав с кресла, посмотрел содержание посылки и без сил опустился назад.

Патрон, кинжал, динамитная шашка и пузырёк с какими-то кристаллами. И как довесок кусок бумаги, на котором изображён флаг Ирландского республиканского братства А могла быть просто бомба, которая взорвалась бы при вскрытии шкатулки. От этой мысли Георг почувствовал, как перед глазами поплыли предметы, и он потерял сознание.

Эпилог

– И когда наш герой решится сделать наконец-то предложение заждавшейся этого девушке? – подошедший ко мне уже коллежский асессор Бутягин, распушив усы, со смешинкой в глазах лукаво посмотрел на меня.

Я, наслаждавшийся на балконе свежим и морозным воздухом с Невы, шутливо и в то же время серьёзно ответил:

– Павел Васильевич, вы-то в курсе моей ситуации. Жених согласен, родители невесты согласны, осталось уговорить невесту. Я сегодня подготовил один сюрприз. Вот после него и сделаю предложение.

– Так чего ждём? Пойдёмте в зал к гостям, и там решительно делайте свой сюрприз, а потом предложение! Признаюсь, мы с Машей ждём этого с нетерпением.

– Вот придёт сюрприз, мы с ним на шесть вечера договорились, там всё и будет. А пока мне надо сосредоточиться.

– Всё понял. Я пошёл. Только лучше зайдите в комнату. Как бы не простыть. Обманчивая погода в апреле месяце, особенно в Петербурге.

Согласно кивнув головой, я вслед за Бутягиным вышел с балкона и затворил двери. Проводив глазами фигуру доктора, задумался, вспоминая события последних месяцев.

По похоронной процессии мы с Зарянским отстрелялись быстро, не затратив и сорока секунд. Сделав по семь-восемь выстрелов, быстро разобрали штуцеры, сложили в кофр Бурова и втроём вышли из квартиры, готовые в любой момент открыть огонь из наганов с глушителями.

Спустившись на первый этаж, вышли через черный ход, замок в двери Буров открыл заранее. А когда мы вышли во двор, аккуратно закрыл дверь, передав кофр Зарянскому. Гул на Виктории-стрит нарастал, даже раздались пара выстрелов, судя по всему, из револьвера, а мы в это время уходили по отработанному маршруту к Воксхолльскому мосту, по пути воспользовавшись ещё тремя сквозными подъездами домов. Неспешное путешествие в толчее по мосту.

Разыгранная сценка случайного столкновения между мною и Зарянским, в результате чего кофр с тремя штуцерами на глазах изумлённой публики улетел с моста в воду. Мы немного потаскали с Сергеем Владимировичем друг друга за грудки, пока Буров не растащил нас под смех и улюлюканье зевак-прохожих. После этого засели в одном из пабов рядом с вокзалом, где будущие пассажиры ожидали отправления поезда. Здесь к нам присоединился Горелов.

Потом была поездка до Саутгемптона, откуда на следующий день отправились на пароходе «Кайзер Вильгельм дер Гроссе», по прозвищу «Большой кайзер», в Гамбург. Этот четырехтрубный гигант длиной почти в двести метров осуществлял рейсы по маршруту Гамбург – Саутгемптон – Нью-Йорк и обратно, принимая на борт более одной тысячи семисот пассажиров. Данный маршрут в один конец судно проходило за шесть суток.

В общем, в течение восемнадцати часов, что судно шло до порта приписки в Германии, я чувствовал себя героем кинофильма «Титаник». Хорошо хоть, качка не ощущалась, и смог полюбоваться свинцовыми волнами и хмурым небом Северного моря. Потом поездом до Берлина, где уже по своим настоящим документам получили в нашем посольстве какой-то груз и, изображая дипкурьеров, добрались до Гатчины.

Это было одно из прикрытий нашей операции. Официально флигель-адъютант императора выехал в Европу, чтобы собрать информацию и получить секретные бумаги в посольствах для государя, а три агента секретной части были его охраной. Несколько натянуто, но для не искушенной тайными играми публики должно было прокатить. Тем более во время всей операции, пока не прибыли в Берлин, мы всегда были в гриме.

Честно говоря, когда возвращались обратно, всё чаще посещала меня мысль: «Попили вечером холодного молочка и сгорели за одну ночь в лихорадке». То, что совершила наша «четвёрка мушкетёров», тянуло не на один расстрел. В будущем исполнителей акции такого уровня стопроцентно ждала ликвидация. Там бы и Воронцова-Дашкова с Ширинкиным не пожалели бы. Но здесь и сейчас была у меня надежда на то, что у нового императора просто очень мало лично преданных ему людей. Все, кто его окружает, – это люди его отца.

Тот же Илларион Иванович, личный друг Александра Третьего, министр императорского двора и уделов. Сейчас готовит коронацию Николаю.

Ванновский Пётр Семёнович, несмотря на семьдесят восемь лет, всё ещё военный министр. А почему? Потому что был начальником штаба у императора, когда Александр Третий был ещё наследником-цесаревичем и командовал отрядом войск во время восточной турецкой войны.

Победоносцев – главный идеолог контрреформ Александра Третьего и его учитель-воспитатель, в свои семьдесят три занимает пост обер-прокурора Святейшего синода и, можно сказать, формирует государственную религию.

Более-менее молодой Витте – также ставленник Александра Третьего. И такая ситуация чуть ли не со всеми, в кого пальцем ни ткни.

А мы теперь вчетвером, плюс Кошко и Куликов, замазаны в тайных играх так, что без поддержки Николая нас быстро оденут индивидуально в деревянный макинтош. Но при этом мы как бы автоматически попадаем в личную гвардию нового императора. Только эта мысль и удержала от изменения маршрута на сто восемьдесят градусов, вместо Гамбурга в Нью-Йорк.

Николай мои чаяния не обманул, наградил по-царски.

Буров и Горелов, так же как в своё время Зарянский, получили Владимира четвёртой степени, потомственное дворянство и по дворцовой полиции были пожалованы в губернские секретари. Не минула их и награда в виде поместий, приносящих ежегодно доход в две-три тысячи рублей.

Зарянскому к его уже имеющемуся имению прирезали ещё одно, в два раза больше первого. Чему Сергей Владимирович был безмерно рад. Награды, звания – это, конечно, хорошо и здорово, но имения, дающие тебе в совокупности доход в шесть тысяч рублей, который в десять раз превышает твой годовой оклад в чине губернского секретаря, – это уже безбедная жизнь до глубокой старости.

Мне неслабо так землицы добавили в Зейском районе, рядом с моим прииском. Будем надеяться, что и там золотишко найдётся. Кроме этого, пока мы злодействовали, за мои фортели при штурме фортов Таку пришли награды – от японского императора орден Восходящего Солнца аж сразу четвёртой степени, и от кайзера орден Красного Орла четвёртой степени с мечами. В общем, император дал мне своё разрешение на ношение данных наград, а также под это дело решили легализовать мою Анну второй степени и звание подполковника.

Но самой большой наградой было то, что Николай решил как-то объединить свою личную гвардию. Это привело с моей подачи к созданию при императоре новой службы. Пока назвали её нейтрально – Аналитический центр, и с января по настоящее время шло её формирование, определялся штат, функционал, финансирование и прочее.

Если кратко, то эта служба подчинялась лично императору. Мне как руководителю было дано право свободного «входа за кавалергардов». В функционале предусматривалось получение информации из любой государственной службы империи, включая МИД, МВД и военное ведомство, её анализ, выводы и разработка оптимальных решений по обеспечению безопасности и государственных интересов Российской империи.

Для силового решения проблемы предусматривалось создание для начала усиленной роты головорезов, которых будут готовить для действий как внутри страны, так и за рубежом.

Для действий за рубежом я предложил больший упор сделать на набор молодых людей, заканчивающих институты и университеты, и готовить из них разведчиков. В этом можно будет использовать опыт работы военных агентов при посольствах. Почему не военных офицеров или жандармов? К сожалению, это были уже сложившиеся личности с кодексом офицерской чести. Не думаю, что кому-нибудь из них можно было бы предложить сделать то, что совершили мы в Англии.

Поэтому я вот уже третий месяц усиленно морщил репу, вспоминая всё из того, что знал и помнил из моего прошлого-будущего по службе внешней разведки и КГБ с ФСБ. Психоотбор кандидатов, их обучение, идеологическая обработка и такое прочее. Как говорится, проще научить с нуля, чем переучивать. Опыт полицейской школы в Хабаровске показал, что у студентов, особенно вольнодумцев, проще ломать психологические барьеры. Они и так готовы к различным авантюрам. А если им еще и показать заманчивое будущее в карьерном росте – горы свернут.

Для работы внутри страны предполагалось набирать как студентов-отличников-вольнодумцев, так и отдельный взвод для специальных, считай, силовых операций. Последних решили набирать из казаков-малолеток Амурского войска. Опыт моей с братами школы для обучения казачат, распространённый по станицам, позволил значительно усилить подготовку будущих воинов на Амуре. Кто из молодых казаков не мечтал повторить подвиги Ермака, который теперь у самого царя служит!

Военному губернатору Амурской области генерал-лейтенанту Грибскому был отправлен приказ отобрать тридцать малолеток по определённым требованиям, а также направить в Гатчину хорунжих Селивёрстова и Данилова. Первый нужен был мне как командир будущего взвода специальных операций, второй как администратор.

Также на два года лишал своих братов-урядников их семей. Они должны были в центре поработать инструкторами с очень хорошими окладами, которые не уступали имевшимся у агентов секретной службы. Думаю, браты останутся довольными, что их выдернут из зоны боевых действий в столицу и позволят решить финансовые проблемы в семьях. А мне проще работать с теми, кого я знаю и кому готов доверить спину. Да и дополнительные сорок верных бойцов рядом с императором не помешают.

По педагогическому составу и программам обучения для двух других взводов было много вопросов. Пока подыскивались кандидаты на роль преподавателей. Я представил Николаю примерный перечень предметов, которые будут изучать разведчики и «кровавая гэбня». Тот дал добро.

В общем, работы было проделано много. Постепенно скелет или костяк центра начал формироваться. На днях должны прибыть амурцы, для которых уже были подготовлены места проживания, новая форма, оружие, полигон.

Два других взвода будут набираться в июне – июле, когда в высших учебных заведениях начнутся выпускные экзамены. А пока Кошко и тройка новоиспечённых дворян занимались отбором кандидатов для учёбы, знакомясь с личными делами студентов.

Ещё одним радостным моментом было отличное состояние дел у супругов Бутягиных. Павел и Мария прибыли, как мы и договаривались, в моё имение. Проинструктированный управляющий довёл эту информацию до Кораблева, а тот познакомил Бутягиных с Боткиным, и, как говорится, они нашли друг друга.

Когда я, вернувшись из командировки, организовал изобретателям пенициллина приём у императора, тот уже знал о восторженных отзывах по этому лекарству от Боткина и других медицинских светил столицы, ставших свидетелями, как инъекции нового препарата вытаскивают пациентов буквально с того света.

Сергей Сергеевич, как лейб-медик и ординарный профессор академической терапевтической клиники, организовал на её базе для Бутягиных возможность проведения экспериментального лечения с помощью пенициллина.

Как результат, на приёме у Николая Второго Павел Васильевич получил орден Владимира четвёртой степени, потомственное дворянство и следующий по табели чин. Мария Петровна – вензелевый подарок в виде броши, украшенной бриллиантами, производства Фаберже. Кстати, это была первая изготовленная брошь с вензелем Николая Второго.

Но не это было основным подарком. Мне и Боткину удалось уговорить императора профинансировать создание под руководством Павла Васильевича Томского бактериологического института, при котором создать производственные мощности по изготовлению пенициллина, а также противодифтерийной сыворотки и оспенной вакцины. А в будущем и других медицинских препаратов. Главное, подальше от чужих глаз и с патентованием новых лекарств. Для этого было предложено государю внести изменения в «Положение о привилегиях на изобретения и усовершенствования» девяносто шестого года, включив в него патентную защиту лекарственных средств. Было предложено оформлять патенты на химическое соединение (формулу); способ получения химического соединения (субстанции); способ лечения с использованием химического соединения или фармацевтической композиции.

Выслушав наши с Боткиным мнения о том, какие средства в бюджет может принести реализация в империи и за рубежом того же самого запатентованного пенициллина, а также продажа лицензий на его производство в другие страны, Николай проникся и решил активно «пробить» данный вопрос через Госсовет.

Если это произойдёт, то Бутягины с их пенициллином станут первыми ласточками, а в дальнейшем и миллионерами. И я приложу все усилия и своё влияние на императора, чтобы новый закон прошёл через Госсовет. Если надо будет, то и террор личный объявлю всем замшелым старым пенькам, заседающим в этом консервативном законодательном органе.

В общем, у Павла Васильевича и Марии Петровны всё складывалось очень удачно. А мне сегодня надо было решить ещё один наболевший вопрос – поставить, так сказать, все точки над i в своих отношениях с Машенькой Беневской.

По прибытии в Гатчину я смог только через своего управляющего отправить ей вещи, переданные со мной Аркадием Семёновичем. Как выяснилось, в отличие от брата, снимавшего в столице комнату, Мария проживала в доме у родного брата её дедушки по линии Нины Викторовны. Дядя матери Марии был всего-навсего бывшим членом Главного военного суда генерал-лейтенантом Иващенко Порфирием Алексеевичем.

После нашей эпопеи я встречался с Марией всего дважды. Служба занимала всё время. И вот сегодня я у неё на дне рождения. В шесть вечера начнётся торжество, а пока гости стекаются в дом генерала Иващенко. По столичным меркам очень неплохой такой домик. Будет где и за столом посидеть, и зал есть для танцев, где стоит очень хороший рояль. Когда Мария меня представляла в нашу первую встречу в январе двоюродному дедушке и его семье, пришлось песни попеть под аккомпанемент Марии.

Вручив имениннице шикарный букет роз и приложившись к ручке, был познакомлен Марией с теми гостями, что уже успели прийти. Это были две симпатичные девушки-однокурсницы и её друг детства – Борис Викторович Савинков, прибывший в столицу решить какие-то семейные финансовые дела, перед тем как убыть в Цюрих, куда уже уехала его жена.

Раскланявшись с молодым человеком, на лице которого так забавно смотрелись усы с загнутыми вверх концами, особенно на фоне больших залысин, ушёл в кабинет хозяина дома, чтобы выразить старому генералу своё почтение. Там познакомился с младшим сыном Порфирия Алексеевича капитаном гвардии Владимиром Порфирьевичем, служившим на Охтинском пороховом заводе в должности начальника пироксилинового отдела.

Пообщавшись с ними минут десять, покинул кабинет и отправился в комнату с небольшим балкончиком, чтобы подышать свежим воздухом и кое-что обдумать. В доме Иващенко топили хорошо, плюс генерал признавал только свечное освещение, так что в моём парадном мундире было несколько жарковато.

Пока шёл к балкону, проанализировал информацию по Савинкову и иже с ним. Три года назад Борис Викторович, возможно, будущий вдохновитель боевой организации партии эсеров, которой ещё нет и в помине, был арестован в Варшаве за революционную деятельность, но потом отпущен. Год назад его снова арестовали и вновь выпустили. В этом году он женился на дочери писателя Глеба Успенского и месяц назад отправил её беременной в Швейцарию, куда собирался выехать в ближайшее время и сам.

«Зашевелились товарищи революционеры», – подумал я, открывая дверь на балкон и выходя на него. И полгода не прошло со дня смерти Александра Третьего, а в Мюнхене и Цюрихе начали собираться и консолидироваться революционеры всех мастей. Пошли разговоры о создании единой революционной организации. И одну из первых скрипок начал играть Володя Ульянов, выехавший за границу меньше чем через месяц после смерти императора. За это время Ульянов-Ленин, псевдоним остался тем же, успел издать несколько работ, будто бы написал их заранее. И неплохих работ, признаться. В опубликованном произведении «Что такое “друзья народа”?» впервые выдвинута идея «революционного союза рабочих и крестьян как главного средства свержения царизма, помещиков, буржуазии». А в работе «Что делать?» прозвучало: «Дайте нам организацию революционеров – и мы перевернем Россию!» Жандармы, конечно, держат руку на пульсе, но события готовы поскакать вскачь, надо готовиться и думать, как это всё повернуть в менее кровавое русло.

* * *

– Маша, значит, ты не поедешь в Берн, как мы планировали до этого?

– Нет, Борис. И здесь, в Петербурге, отличный женский медицинский институт. Нам читают лекции такие светила отечественной медицины, как Альбицкий, Бехтерев, Вреден, Ивановский, Кульнев, Левин и многие другие. Зачем ехать за границу, когда всё есть дома? Тем более я сейчас помогаю Бутягиным, которые изобрели чудо-лекарство. Это так здорово! – Беневская задорно улыбнулась. – Я чувствую, что живу полной жизнью!

– А как же наши мечты о помощи народу, о решительных изменениях в обществе? Все прогрессивные люди собираются за границей: Плеханов, Чернов, Аксельрод, Ульянов и многие другие. Готовится объединение всех революционных сил! Нам надо встать под их знамёна!

– Борис, Борис, я, видимо, выросла, – Беневская грустно улыбнулась. – Знаешь, когда рядом с тобой свистят пули и рвутся снаряды, когда ты видишь убитых и страдания раненых простых солдат и обычных жителей, мировоззрение меняется. Только в Благовещенске я поняла, что мы не знаем своего народа, которому так хотим принести свободу, равенство и братство. Простому народу этого не надо. Они хотят просто жить.

– Это тебе твой жених флигель-адъютантишка такого наговорил? – зло бросил Савинков.

– Не надо так говорить про Тимофея. Он до такого положения в обществе дорос из обычного казака, сироты-пастуха. Всего достиг сам, не раз проливая кровь. Все его награды боевые, а не получены расшаркиванием на паркетах. На Дальнем Востоке Ермак, такое у него прозвище, легендарная личность, о нём там чуть ли не былины и песни слагают, – ноздри Беневской гневно расширились. – Кстати, в своём подаренном царём имении он организовал настоящую коммуну. Мой брат просто в восторге. Он там прожил целую неделю, изучая опыт, так как хочет точно так же всё организовать в нашем хозяйстве. По его словам, за неполный десяток лет крестьяне, работающие в имении, достигли достатка, о котором не могли и мечтать. Они буквально молятся на, как ты только что сказал, флигель-адъютантишку.

– Значит, ты решила отказаться от революционной борьбы? Выйдешь замуж за этого Аленина-Зейского, нарожаешь ему детей и будешь жить барыней в вашем поместье?

– Эх, Борис… Ты так ничего и не понял. Я не хочу заводить, особенно сегодня, дискуссии о необходимости революционных преобразований в России. Просто поверь, мне это теперь неинтересно. А по поводу жениха и замужества… Пока предложения я от него не получала, хотя в любви он мне объяснился. Это было так романтично, – девушка смущённо хихикнула. – Представляешь, мы с ним осматривали недостроенный собор в Благовещенске, когда китайцы открыли по городу артиллерийский огонь. Кругом разрывы гранат гремят, а Тимофей мне рассказывает о своей любви.

Беневская невольно покраснела, вспомнив продолжение этого признания.

– После последней встречи в Благовещенске в июле прошлого года я с ним виделась всего два раза, – Мария вновь хихикнула.

– И чего ты смеёшься? – угрюмо спросил Савинков.

– В феврале мы ходили с ним в Мариинский театр на «Пиковую даму». Как там пел Давыдов в роли Германа! Это просто чудо! А Тимофей, представляешь, он там чуть не заснул. Извинился потом, сказав, что это его второй выходной за полгода и что спит не больше четырёх часов в сутки. Служба… – девушка уже грустно вздохнула. – А первый его выходной был в январе, когда он приходил сюда в гости. Так что при таких темпах ухаживания я, скорее всего, старой девой останусь.

Борис недоумённо посмотрел на Марию, а потом звонко расхохотался.

– Надеюсь, сегодня он решится, – сдерживая смех, произнёс Савинков. – Вон твой герой показался. Ему что-то ваша гувернантка говорит.

* * *

Несколько задержавшись, последовал за Бутягиным в зал, где собирались гости. Скоро должен был подойти мой сюрприз. В последнюю мою встречу с Машей мы ходили с ней на «Пиковую даму». Я видел, с каким восторгом она слушала партию Германа, поэтому решил сделать ей подарок в виде новой песни. Прогулка во время снегопада до театра навеяла «Снежный вальс» Малинина. Потом была встреча с Александром Михайловичем Давыдовым, который не только пел в опере, но и исполнял романсы.

И вот на день рождения Марии должны были прийти Давыдов и Долина Мария Ивановна, ещё одна прима Мариинского театра, чьё контральто завораживало зрителей. Также с ними должны были прийти несколько музыкантов с инструментами. Давыдов и Долина пошли на это после того, как узнали, что я являюсь автором нескольких романсов и песен, которые так полюбились многим. А здесь я пообещал кое-что новенькое: «Снежный вальс», «Журавли» и «Выйду в поле с конём». Плюс к этому они составили партитуру на все «мои» песни, так сказать от первоисточника.

Пришлось на несколько дней брать «отгулы» у Николая. Тот, узнав, для чего это мне нужно, горячо одобрил моё решение по поводу Беневской.

И вот после того как ко мне подошла гувернантка дома Иващенко и я встретил мой сюрприз, в зал вошла большая группа людей.

По помещению сразу же зашелестело: «Боже мой, это же Давыдов и Долина… Не может быть… Господи…»

– Уважаемые дамы и господа, – раздался лирико-сочный тенор Давыдова. – Как говорится, незваный гость хуже татарина, но мы пришли сюда, чтобы помочь господину Аленину-Зейскому поздравить именинницу. Надеюсь, все гости собрались? Нам нужно пару минут, чтобы приготовиться. Где здесь зал с роялем?

Ошеломлённый хозяин дома, вышедший к гостям, смог лишь махнуть рукой, показывая, куда идти. Глаза Машеньки смотрели на меня с удивлением и восхищением.

Давыдов энд компани двинулся за гувернанткой, показывающей дорогу, я же подошёл к генералу.

– Порфирий Алексеевич, извините, что не предупредил, – начал было я, но Иващенко перебил меня:

– Ах молодец! Как говорил Александр Васильевич Суворов, удивить – значит победить. Такого дня рождения, как у моей внучатой племянницы, точно ни у кого в столице больше не будет. Иди уж, Тимофей Васильевич, – генерал задорно подмигнул мне и толкнул в плечо.

– Итак, дамы и господа, сейчас прозвучит песня, посвященная имениннице, – профессионально произнёс Давыдов. – Называется она «Снежный вальс». Автор слов и музыки господин Аленин-Зейский. Начинает автор, а мы потом продолжим.

Я подошёл к роялю, сдерживая мандраж. В такой обстановке мне петь ещё не приходилось. Пару занятий со мной Давыдов провёл, но это…

Зазвучала музыка небольшого оркестра, и я начал:

Всю ночь мели снега, качали берега.

Качали небеса скрипучих лестниц голоса.

А город в снах кружил, и грезилось ему,

Что ты рукой с перил сметаешь снег в Неву.

Припев поддержал Давыдов, а я двинулся к Марии, приглашая её на танец.

И снежный вальс летел по сводам улиц,

И Петербург глядел в глаза твои;

Казалось, вьюги белые вернулись,

Неся на крыльях музыку любви.

Мы танцевали, а я, глядя в глаза девушки, в которых сиял восторг, продолжал тихо петь, вторя мощному голосу Давыдова, к которому присоединилось контральто Долиной:

Качались фонари под музыку любви,

Как замок на песке качался мир на волоске.

И я тонул в глазах, как в невской глубине —

И не было назад пути тебе и мне.

Песня и музыка закончились. Я, отпустив Машеньку, достал коробку, в которой лежало золотое кольцо с бриллиантом, открыл её и встал перед ней на одно колено:

– Мария Аркадьевна, будьте моей женой… Вы согласны?

– Конечно, да! – по щекам девушки потекли слёзы.

«Вот и ещё один этап в моей жизни в этом мире завершился», – подумал я, вставая с колена.

Примечания

1

Мерген – современный китайский город Нуньцзян.

2

Импань – группа жилых и хозяйственных построек, предназначенных для китайских войск и обнесенных глинобитной стеной или земляным валом в виде квадрата высотой до четырех метров. Для роты со стороной около 80–100 метров.

3

Колушань – современный Цялунь-шан.

4

«Строевой устав пулеметных команд пехоты», 1912 год.

5

Фильм «Кавказская пленница».

6

Казара – одно из самоназваний уральских и забайкальских казаков.

7

Мерген – современный Нуньцзян.

8

Новокиевское – современное Краскино.

9

«Священный союз» – консервативный союз России, Пруссии и Австрии, созданный в 1815 году с целью подавления революционных настроений, где бы они ни проявлялись.

10

Эйдкунен – современный посёлок Чернышевское Калининградской области.

11

Надзиратель (светоч) – в Великой объединённой ложе Англии чин, соответствующий тридцать второй ступени посвящения.

12

РПО-А, или «Шмель» – советский и российский реактивный пехотный огнемёт одноразового применения.

13

Thames skiff – деревянные вёсельные лодки, появились в Викторианскую эпоху специально для развлекательных прогулок по Темзе. Для самих прогулок стал использоваться термин skiffing (скиффинг). Отдельная разновидность лодок такого типа оборудуется тентом, который защищает от непогоды и при необходимости превращает лодку в место для ночлега.

14

Герольдмейстер руководителя Подвязки (также герольдмейстер Подвязки, или просто Подвязка) является старшим герольдмейстером и высокопоставленным чиновником отделений Геральдической палаты – геральдической администрации с юрисдикцией по Англии, Уэльсу и Северной Ирландии. Положение существовало с 1415 года. Действующий сегодня герольдмейстер руководителя Подвязки – Томас Вудкок, исполнительный директор.

15

CID (Criminal Investigation Department) – Департамент уголовных расследований.

16

Барон Стааль Егор Егорович – действительный тайный советник, посол Российской империи в Великобритании.

Content

Игорь Валериев
Ермак. Отряд

Пролог

Глава 1. Разведка

Глава 2. На Сахалян

Глава 3. Будни

Глава 4. Колушанские высоты

Глава 5. Ренненкампф

Глава 6. Отряд

Глава 7. Малый Хинган

Глава 8. Прорыв

Глава 9. Путь на Цицикар

Глава 10. Гирин

Глава 11. Ты нужен

Глава 12. Кому выгодно

Глава 13. Разговор

Глава 14. Расследование

Глава 15. Розыск

Глава 16. Операция «Чемодан»

Глава 17. Опиум и политика

Глава 18. Подготовка к операции

Глава 19. Аз воздам – 1

Глава 20. Аз воздам – 2

Эпилог

Примечания