Евгений Бей

Генерал В.А. Сухомлинов. Военный министр эпохи Великой войны

Серия «Новейшие исследования по истории России» основана в 2016 г.

© Бей Е.В., 2021

© «Центрполиграф», 2021

© Художественное оформление, «Центрполиграф», 2021

Введение

История будет судить Сухомлинова, ибо прошел он слишком заметным путем. Суд этот будет строгий…

Генерал Сухомлинов[1]

Долгое время исторические исследования были отгорожены от реального прошлого частоколом запретных имен и закрытых тем. Трафарет разрешенных к обнародованию фактов, насаждавшийся в массовых советских изданиях, по сути дела, привел к искажению в освещении многих важнейших проблем отечественной истории.

Реалии современной исторической науки, характеризующейся высокой степенью открытости и свободы научного познания, позволяют ученым не ограничиваться показом внешней стороны процесса, не абстрагироваться от глубинных основ человеческого содержания, учитывать личностный фактор и другие специфические обстоятельства, воздействующие на историю страны.

Разумеется, вне политики никому из историков остаться не удастся – на смену одной идеологической обстановке приходит другая, и это нельзя не учитывать. Но общество в целом нуждается в объективном знании, не зависящем от законов политической конъюнктуры.

Автор данной работы поставил перед собой непростую задачу исследования противоречивой фигуры военного министра Российской империи – генерала от кавалерии и генерал-адъютанта Владимира Александровича Сухомлинова. Его военная и государственно-административная деятельность всегда проходила на острие как внутренних, так и внешнеполитических событий. За свою долгую службу он достойно прошел путь от юнкера до опытного военачальника. Однако падение Сухомлинова в 1915 г. было стремительным и громким. Полное бесславие стало уделом его последних лет после блестящей карьеры. Уже тогда мнения и оценки по вопросам «сухомлиновского наследия», а также восприятие его талантов и деловых качеств современниками расходились в диаметрально противоположные стороны.

Показательную характеристику рассматриваемого нами героя дает 2-е издание Большой советской энциклопедии (БСЭ):

«Владимир Александрович Сухомлинов (1848–1926), генерал-адъютант, с 1909 по 1915 – военный министр царского правительства, один из представителей реакционной и продажной клики, окружавшей последнего русского самодержца… С. занимал ряд штабных и командных должностей, в 1904 был назначен командующим войсками Киевского военного округа, в 1905 – также киевским, подольским и волынским генерал-губернатором, в 1908 – начальником Генерального штаба, в марте 1909 – военным министром. Еще во время пребывания С. в Киеве германо-австрийская разведка, завербовавшая в число своих агентов жену С. (по первому мужу – Бутович) и др. лиц из окружения С., начала опутывать С. густой сетью шпионажа. После переезда С. в Петербург вокруг С. образовалась целая группа немецких шпионов и предателей родины.

Получив от Николая II чрезвычайно широкие полномочия в качестве руководителя военного ведомства, С. использовал свое положение и связи для того, чтобы выполнять задание немецкой разведки – ослаблять обороноспособность России, срывать снабжение русской армии.

Преступная деятельность С. и его пособников явилась одной из основных причин, по которым в конце 1914 и в 1915 русская армия, ощущавшая острый недостаток в пушках, винтовках, снарядах, патронах, обуви и др. видах снабжения, вынуждена была отступать под натиском технически лучше оснащенных немецких войск. 11/VI 1915, под давлением общественного мнения и союзнических кругов, С. был уволен с поста военного министра. Лишь 21/IV 1916, в связи с возраставшим недовольством широких армейских кругов, царское правительство пошло на арест С., и он был заключен в Петропавловскую крепость. Вскоре, однако, по настоянию Распутина и связанной с немцами царицы, С. был переведен под домашний арест. Во время Февральской буржуазно-демократич. революции 1917 С. был арестован восставшим народом. В августе – сентябре 1917 состоялось судебное разбирательство дела С., 12/IX он был приговорен к пожизненной каторге, но в 1918 при содействии немецких агентов бежал за границу»1.

Обвинения самые тягчайшие. Не говоря о том, что генерал, обвиненный в шпионаже, само по себе редкое явление в истории, шпион – военный министр, да еще в годы войны, вообще беспрецедентный случай, не укладывающийся в голове. Но тогда парадокс выглядел правдоподобно. Происходившие в российском обществе процессы отражали в себе совершенно иную «культуру поиска предателей»: уже в ходе катастрофического отступления 1915 г. ненависть нижних чинов к офицерам и имперским должностным лицам не знала границ; укреплялось убеждение в том, что все высокопоставленные чиновники и их окружение, включая военного министра Сухомлинова и даже саму императрицу, симпатизируют Германии; распространялась и в первую очередь среди ключевых фигур Государственной думы идея о том, что некомпетентный и преступный режим предает национальные интересы России и тянет страну в пропасть^2.

Известно, что периоды глубоких социальных и политических потрясений усиливают роль персонификации в политике. Так называемый «личностный фактор» в истории становится необычайно значимым. Существует немало случаев, когда образ государственного деятеля – положительный или отрицательный – становился важнейшим политическим знаком, ключевым элементом политической жизни страны^3. Частным явлением подобного процесса и стало превращение генерала Сухомлинова в главного виновника «Великого отступления» русской армии в 1915 г., в представителя «продажной клики» и «агента германской разведки». В данном случае вопрос персональной ответственности был настолько острым, что мог привести к кризису существовавшей власти, поэтому даже один из таких основополагающих принципов уголовного судопроизводства, как презумпция невиновности, оказался лишь фикцией.

Со временем теории о предательстве и единоличной виновности Сухомлинова в совокупности с крайне негативными оценками его деятельности стали своего рода парадигмой для дальнейших исследований. У ученых доперестроечных лет не нашлось, да и не могло найтись добрых слов о царском министре и его реформах, мало кто из них не «вытер ноги» об опального генерала.

К непосредственным биографам военного министра следует отнести двух авторов: это Василий Думбадзе с книгой «Генерал-адъютант Владимир Александрович Сухомлинов»4 и Владимир Апушкин с очерком «Генерал от поражений В.А. Сухомлинов»5. И хотя по историческим меркам эти работы вышли с незначительным разрывом, они абсолютно антагонистичны по содержанию, не говоря уже о том, что относятся к разным эпохам и государствам.

Василий Давидович Думбадзе получил высшее образование в Германии, где окончил университет в Лейпциге. Он удачно втерся в высшее петербургское общество, объявив себя племянником И.А. Думбадзе – генерал-губернатора Ялты. Для того чтобы один из железнодорожных путей прошел через земли, которыми владел Думбадзе, предприимчивый грузин попытался улестить Сухомлинова, предложив свои услуги в написании биографии министра. Интуиция его не подвела: вскоре после начала войны Сухомлинов передал своему будущему биографу необходимые материалы, в том числе пакет, озаглавленный как «Перечень важнейших мероприятий военного ведомства с 1909 г. по 20 февраля 1914 г.» – секретный отчет, составленный Генеральным штабом под руководством военного министра. В этих документах содержалось подробнейшее описание военных реформ в сухопутной армии, однако Сухомлинов считал, что эти секреты с началом военных действий утратили свою ценность. Когда рукопись, заключавшая в себе некоторые, почерпнутые из указанного выше перечня, «секретные по заявлению и[справляющего] д[олжность] начальника Генерального штаба генерала от инфантерии Беляева, поступила в военную цензуру, и военный цензор, затруднившись пропустить это издание, испросил указаний военного министра, то генерал-адъютант Сухомлинов заявил, что с биографией он знаком и препятствий к выпуску ее в свет не встречает»6.

В декабре 1914 г. работа была закончена, и месяц спустя книга вышла из печати. Английское правительство, желая вдохнуть в своих подданных уверенность в военном искусстве и доблести русских союзников, оплатило перевод и публикацию книги в Великобритании^7.

Как и можно было предположить, биография явилась панегириком военному министру в то время, когда голоса его противников и обвинения в его адрес звучали все сильнее. «Ни для кого в настоящее время не новость, – писал Думбадзе, – что Россия ни в одну войну, которую ей приходилось до сих пор вести, не находилась на такой степени подготовки, как в настоящую войну с Германией». И эффектно заканчивал свое повествование: «…эта великая война России навсегда будет связана с именем Военного Министра России, генерал-адъютанта Владимира Александровича Сухомлинова». Как ни крути, а слова автора оказались бы пророческими при любом исходе войны для страны. Так оно и случилось в дальнейшем.

Интересным и несколько загадочным фактом является отправка Василия Думбадзе в Германию в роли специального агента. Исследованиями известного историка К.Ф. Шацилло документально установлено, что с 24 мая по 11 июня 1915 г. Думбадзе по ходатайству военного министра и с согласия Николая II находился в командировке в Берлине. «Узнайте, насколько там трудно стало, какое настроение», – осторожно объяснял позднее цель командировки В.А. Сухомлинов во время суда над ним летом 1917 г. Посланник встречался и вел переговоры с видными представителями германских правящих кругов, о чем по возвращении доложил рапортом начальнику Главного управления Генерального штаба генералу М.А. Беляеву^8.

Позднее Думбадзе в связи с делом генерала Сухомлинова попал под волну шпиономании и был приговорен к смертной казни, замененной двадцатью годами каторги. Странное обвинение сводилось к тому, что, уезжая в Германию, эмиссар «мог захватить с собой» полученный от Сухомлинова «Перечень важнейших мероприятий военного ведомства». Несмотря на то что никто не мог доказать, будто В.Д. Думбадзе действительно передал немцам эти материалы, большая часть которых была транспарентна и использована в биографии Сухомлинова в России и за рубежом^9. Думбадзе был освобожден правительством А.Ф. Керенского и эмигрировал в США, где скончался в Нью-Йорке в 1950 г.

В 1925 г. уже в советской России вышла книга военного юриста и писателя Владимира Александровича Апушкина. В 1888 г. он окончил 2-е Константиновское военное училище, а в дальнейшем и Александровскую военно-юридическую академию по 1-му разряду. До революции занимал различные должности в Главном военно-судном управлении, дослужившись до генеральских чинов (в 1917 г. был произведен в генерал-лейтенанты с последующим увольнением)10. После Февральской революции Временное правительство назначило Апушкина главным военным прокурором, а через два дня его избрали членом Чрезвычайной следственной комиссии^11: «Большого участия в деятельности Комиссии не принимал; сначала много и с пафосом говорил о завоеваниях революции, о революционном самосознании, но потом как-то осел и стушевался»12. Как член ЧСК Апушкин специально занимался военным отделом – работал с массой секретных документов, присутствовал при следственных действиях, а также лично и неоднократно допрашивал бывшего военного министра^13.

В середине 1920-х гг. В.А. Апушкин работал на кафедре военных наук Военно-политической академии РККА, в должности секретаря Предметной комиссии стратегии, истории войн и военного искусства. Тогда-то из-под его пера и вышел внушительный обвинительный очерк «Генерал от поражений». Очерк без права оправдания, где «имя Сухомлинов – неразрывно связано в истории с несчастиями, пережитыми Россией в Мировой войне, и с последней стадией царизма, типичной фигурой слуги которого он был». Основой для работы послужили: «Обвинительный акт об отставном генерале от кавалерии В.А. Сухомлинове и жене его Е.В. Сухомлиновой», отчеты газет о судебном процессе, дневники и письма генерала, а также личные воспоминания и впечатления автора. Правда, не забыл биограф упомянуть и о положительной стороне деятельности бывшего царского нотабля, что выразилось в книге практически одной фразой: «Сухомлинову, действительно, удалось осуществить некоторые реформы в области организации, вооружения, мобилизации и т. д., но главный, застарелый недуг русской армии – дурное управление войсками – остался неизлечим»14.

В 1930 г. Владимир Апушкин подвергся репрессиям и был выслан в Вологду, где спустя семь лет умер в заключении^15.

Разумеется, что остаться вне законов политической конъюнктуры никому из авторов не удалось. Обе рассматриваемые нами работы далеки от объективности по своему содержанию, но в любом случае представляют собой документальную ценность и непреходящий исторический интерес.

В течение века о Сухомлинове писали, как правило, в разоблачительно-негодующем духе. В современных военно-исторических кругах даже ходит такое полусерьезное-полушуточное выражение под названием «эффект Сухомлинова». Он постулируется следующим образом: в военном конфликте в большинстве случаев проигрывает та сторона, которая в предвоенное время имела более шикарную и вычурную военную форму^16.

В то же время необходимо отметить, что в ряде исследований последних лет, посвященных истории русской армии, образ этого человека рисуется в нейтральном и даже благожелательном освещении. Во многом это связано с переоценкой русского генералитета времен Первой мировой войны. Историки отошли от характеристики высшего командного состава по конечным результатам его деятельности – военных поражений, разложения армии и крушения государства, приняв во внимание, что этот результат нельзя ставить в вину исключительно командованию армии и Военному министерству. Генералы предстают профессионалами в своем деле, не просто разбиравшимися в политике, но и способными на тонкую политическую игру^17. В этой связи историк и политолог А.И. Уткин обратил внимание на то, что во главе русской армии, в отличие от большинства других армий того времени, стояли не генералы-аристократы, а специалисты. Значительный прогресс в развитии вооруженных сил, который совершила Россия в период между Русско-японской и Первой мировой войнами, состоялся во многом благодаря военному министру В.А. Сухомлинову, которого он назвал вождем «простолюдинской» фракции российского генералитета^18. И с этим трудно не согласиться. «Он… не родовитого дворянства, не княжеского или графского рода, мелкий незначащий дворянин, он на девять десятых обязан самому себе, своим способностям, усидчивости, прилежанию, энергии и настойчивости тем, что в конце концов дошел до самых верхушек бюрократической лестницы, стал военным министром величайшего в мире государства», – отмечал в своей вступительной статье В.И. Невский к первому изданию мемуаров генерала в Советском Союзе^19.

Образ этого человека в отечественной и зарубежной историографии воссоздан столь противоречиво, что нашим современникам до сих пор трудно осознать истинный масштаб его устремлений, проектов и свершений. Кроме того, много неясностей и белых пятен в различных периодах его жизни остается даже для посвященных людей. Изучение персонифицированных образов делает в этом направлении шаг вперед, давая возможность лучше понять действительную роль государственных и политических деятелей, позволяя деконструировать исторические мифы, неизбежно возникающие со временем. В свою очередь, мы старались избегать привычных штампов, а также слишком категоричных личных оценок и чересчур обстоятельной аналитики различных аспектов деятельности военного министра, предоставляя для этого слово знаменитым и почти безвестным деятелям рассматриваемой эпохи. Пора, наконец, отказаться от предвзятости, которая превращает биографические труды в подобие обвинительных заключений, и попытаться найти более сбалансированный подход. Надеемся, читатель увидит личность Сухомлинова в несколько ином, не столь привычном свете. Представлять же его в виде абсолютно положительного персонажа было бы, разумеется, некорректно, однако проявить в его оценке немного терпимости будет не лишним.

Источниковую базу монографии составили архивные материалы, официальные документы (приказы, рапорты, циркуляры и статистические отчеты того времени), воспоминания, дневники, эпистолярное наследие современников эпохи, масса научных и литературных трудов, жизнеописаний и публикаций.

Следует отметить, что обширные материалы следственного дела генерала Сухомлинова, хранящиеся в Российском государственном военно-историческом архиве (РГВИА. Ф. 962. 195 ед. хр.), позволяют считать его личным архивным фондом бывшего министра^20. Много информации о боевой службе Сухомлинова периода Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. было получено из фонда генерал-лейтенанта П.Н. Воронова (Ф. 253. 511 ед. хр.), в котором хранятся полевые книжки бывшего начальника штаба Западного отряда подполковника Сухомлинова^21.

В свете сотой годовщины начала Первой мировой войны сотрудниками РГВИА была опубликована подборка наиболее важных документов, связанных с бывшим военным министром: дневник и подробная переписка с супругой, а также материалы, относящиеся к делу В.А. Сухомлинова и судебному производству^22. Ценные данные, представленные в сборнике, также использовались в работе с соответствующим указанием на них в справочно-ссылочном аппарате.

В книге мы часто будем обращаться к обширным мемуарам рассматриваемой персоналии. В них субъективизм и амбициозность автора нередко проявляются при описании своей деятельности в качестве военного министра. Сухомлинов подбирает факты более тенденциозно, стараясь тем самым оправдать собственные ошибки, допущенные им во время пребывания во главе Военного министерства. Известно, что мемуаристика в своем подавляющем большинстве страдает невольными искажениями, так называемой «мечтательной ложью», когда в памяти автора «затуманивается далекое прошлое, и желаемое выдается за действительность»23. Учитывая данный факт, мы использовали рассматриваемый источник, подвергая его критическому анализу, а также сопоставлению с другими видами исторических материалов.

Завершая введение, считаем необходимым сделать следующие пояснения: до 1 марта 1918 г. все даты указаны по старому стилю; цитируемые источники сохраняют авторскую орфографию и пунктуацию, лишь в случаях, затемняющих смысл высказывания, или при явных опечатках вносились отдельные орфографические и пунктуационные правки.

Глава 1

Начало карьеры

Детство и юность

4 августа 1848 г. в семье Александра Павловича Сухомлинова и Ольги Ивановны Лунской родился первый из трех детей – Владимир. Семья жила в небольшом уездном городке Тельши Ковенской губернии, присоединенном к России лишь после раздела Польши в 1795 г. и находившемся недалеко от прусской границы^24. Их род происходил из обедневшего православного малорусского дворянского рода Сухомлинов, который переселился в XVIII в. в Симбирскую губернию и превратился там в Сухомлиновых. Отец будущего министра служил в Лейб-Бородинском пехотном полку, затем перешел на гражданскую службу и дослужился до надворного советника. Сначала он был земским исправником Тельшевского уезда Ковенской, а затем Белостокского уезда Гродненской губерний. В Тельшах Александр Павлович и женился на дочери белорусского дворянина Лунского – Ольге Ивановне.

Несмотря на более чем скромное происхождение, дети уездного начальника получили неплохое домашнее образование. Они хорошо овладели иностранными языками: французским, польским, английским и практически в совершенстве немецким, так как в их доме всегда присутствовала бонна-немка^25. Родители не жалели и без того недостающих средств, чтобы подготовить сыновей к будущей жизни, и даже не раз ездили за границу, что в то время было нелегким предприятием во всех отношениях.

Когда Владимир подрос, его и младшего брата Николая в 1861 г. зачислили в Александровский кадетский корпус в г. Вильно, но в нем дети проучились лишь до лета 1863 г.26 Согласно реформе военно-учебных заведений, Александровский корпус был включен в число заведений, подлежавших упразднению. В это время территория бывшего Великого княжества Литовского была восстанием. Для его усмирения в Литву и Беларусь в срочном порядке перебрасывались войска из центральных губерний.

«Диктатором» Северо-Западного края был назначен М.Н. Муравьев, получивший широкие полномочия виленского генерал-губернатора (Виленская, Ковенская, Гродненская, Минская губернии), в особом порядке ему были подчинены Витебская, Могилевская губернии и войска, в них расположенные^27. Его первый приказ по округу давал ясно понять, что «дерзкие крамольники скоро понесут заслуженную ими кару» и порядок в крае будет неминуемо восстановлен. Муравьев решительно и бескомпромиссно ответил на революционный террор репрессиями^28.

Именно эти процессы обусловили срочное расформирование кадетского корпуса, который содержался на средства дворян Виленской, Гродненской, Минской губерний и царства Польского. Основными причинами такого неожиданного закрытия (в начале июня сразу же после окончания экзаменов) явились симпатии восставшему населению, которые проявляли воспитанники корпуса, по большей части поляки. Вот как те события описывал Владимир Георгиевич фон Бооль – к тому времени офицер-преподаватель, а точнее, «учитель 3-го рода» 1-го кадетского корпуса:

«В пятницу вечером, совершенно неожиданно для служащих приезжает в Вильну помощник главного начальника военно-учебных заведений генерал-майор Никита Васильевич Корсаков и объявляет, что корпус немедленно закрывается, что через два дня, т. е. в понедельник, воспитанники должны быть на вокзале железной дороги для отправки в Петербург, что видно по обмундированию: белье, книги, библиотека, аптека и кабинеты физической, химической и военные должны быть упакованы в ящики и отправлены в Петербург, а мебель должна быть продана теперь же. <…> По своем приезде в Петербург, воспитанники Александровского Виленского корпуса были разделены на три части: одну часть поместили в здание 1-го кадетского корпуса на Васильевском острове, а две остальные на Петербургской стороне в Павловском и во 2-м кадетских корпусах. Офицерам и ротным командирам, даже и семейным, отвели каждому по одной классной комнате. На этом биваке, почти без всякого дела, воспитанники упраздненного Виленского корпуса провели время до конца июля, когда их постепенно распределили по разным корпусам: меньшую часть оставили в Петербурге, а большую часть опять вывезли из Петербурга в разные губернские корпуса»29.

В числе лучших 25 кадет, оставленных обучаться в столице, был и Владимир Сухомлинов, зачисленный в 1-й кадетский корпус, который с началом 1864/65 учебного года был преобразован в 1-ю Санкт-Петербургскую военную гимназию.

Военная служба Сухомлинова началась 26 августа 1865 г., когда после успешной сдачи выпускных гимназийских экзаменов он был зачислен юнкером во 2-е военное Константиновское училище. Однако уже через несколько дней Владимира по его собственному желанию перевели в Николаевское кавалерийское училище. Это военно-учебное заведение начало свою историю 9 мая 1823 г., когда Александр I учредил в казармах лейб-гвардии Измайловского полка Школу гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров. C 1866 г. училище являлось элитным военным заведением по подготовке офицеров для кавалерийских войск русской армии. Сюда принимались молодые люди из сословий, не обязанных рекрутской повинностью: юноши не моложе 16 лет, унтер-офицеры и юнкера, состоящие на службе. Принятые юнкера оплачивали обучение в размере 400 рублей ежегодно. Для приема на учебу за казенный счет предоставлялось десять вакансий. В первую очередь они предоставлялись воспитанникам Пажеского корпуса. При их отсутствии или неполном выборе вакансий эти места предоставлялись лучшим по поведению воспитанникам военных гимназий или юнкерам военных училищ, желавшим и имевшим средства служить в кавалерии^30. Выпускниками училища были многие видные представители военной и культурной элиты России XIX – начала XX в. (М.Ю. Лермонтов, М.П. Мусоргский, А.В. Каульбарс, К. Маннергейм и др.). В отличие от Пажеского корпуса представителей знатных аристократических семейств среди питомцев училища было сравнительно мало.

Портупей-юнкер Сухомлинов окончил училище 17 июля 1867 г. и был выпущен на службу корнетом в лейб-гвардии Уланский Его Величества полк^31. Кстати, ровно через год сюда же распределили и младшего брата Николая.

В 1863 г. полк прибыл в Варшаву, где вошел в состав гвардейского отряда при особе наместника царства Польского, Е. И. В. великого князя Константина Николаевича. В польскую столицу были переведены «те гвардейские полки, которые по своим названиям и мундирам, напоминали прежние полки польской армии времен Великого Князя Константина Павловича»32. Эти части должны были стать надежной опорой и охраной наместника в ходе усмирения восстания.

После замирения края общественная жизнь вошла в свою колею, но отголоски кровавых событий были еще свежи в памяти: «Поляки держались замкнуто, не сходясь с русскими, которые и в свой черед не выказывали особенной наклонности к сближению»33. Российские офицеры ощущали некоторую недоброжелательность со стороны местного населения и стремились по возможности покинуть Варшаву.

Командирами полка в означенное время были генерал граф П.К. Крейц, а затем сменивший его в 1866 г. генерал князь И.Ф. Шаховский, продолживший труды своих предшественников: «…главнейшее внимание этого командира устремлено было на развитие в своих офицерах тех кавалерийских способностей, которые дали такие блестящие результаты в современной прусской кавалерии: усиленные практические занятия разъездной и аванпостной службы, частые и совершенно внезапные, никем неожиданные тревоги, военные проездки, с целью все более и более втягивать людей и лошадей в привычку к быстрым и продолжительным передвижениям, полная ответственность частных начальников, до взводного командира включительно, за нравственное и военно-учебное состояние вверенных им частей, выработка в офицерах настоящего кавалерийского духа, самостоятельности, сметки и находчивости в командовании людьми в различные проблематические моменты военных обстоятельств, – вот что составляло главнейшую характеристику командирской деятельности князя Шаховского»34. Судя по воспоминаниям Сухомлинова, не все было так радужно в полку, и служба в гарнизоне не очень соответствовала тому, чтобы молодежь относилась с особым усердием к своим обязанностям: «Положение корнета в эскадроне не соответствовало тому, чтобы молодые офицеры имели возможность совершенствоваться и своей службой приносить пользу. Вся служебная работа в совокупности выполнялась эскадронным командиром и вахмистром, вместе с унтер-офицером, но довольно часто даже одним вахмистром»35.

По этим причинам после четырех лет службы в полку Сухомлинов решает продолжить свое образование и в возрасте 23 лет подает прошение о поступлении в Николаевскую академию Генерального штаба. Поступление проходило в два этапа: сначала письменные экзамены при штабах военных округов, а уже затем устные вступительные испытания непосредственно при академии в Санкт-Петербурге. На подготовку и сдачу вступительных экзаменов у офицеров, как правило, уходил год напряженного труда, причем процент отсева поступающих, даже на этапе предварительных испытаний, был очень велик^36. В мае 1871 г. Сухомлинова перевели в резервный эскадрон полка для подготовки и сдачи экзамена при корпусном штабе. 5 октября, «по выдержании» вступительных экзаменов в Санкт-Петербурге, молодого корнета зачисляют в списки академии^37. Оставив среди бывших сослуживцев о себе память как о достойном офицере и умелом кавалеристе, он и впоследствии, возглавляя военное министерство, не забывал истоков своей службы.

Обучение в академии состояло из трехлетнего цикла: двухгодичный основной курс (теоретический и практический) и дополнительный шестимесячный курс (для окончивших основной курс по 1-му и 2-му разрядам), предназначавшийся для привития офицерам практических навыков службы в Генеральном штабе. Курс был учрежден с 1869 г. и первоначально длился шесть месяцев^38. До 1897 г. к Генеральному штабу причисляли всех офицеров, окончивших дополнительный курс, и лишь позднее стали отбирать лучших.

В то время академию возглавлял генерал-майор А.Л. Леонтьев. В официальных источниках время пребывания Леонтьева на этом посту оценивается как время расцвета военноучебного заведения. На общем отделении академии главными предметами были тактика, стратегия, военная история, военная администрация, военная статистика, геодезия с картографией, съемкой и черчением, а вспомогательными – русский язык, сведения по артиллерийской и инженерной части, международное право и иностранные языки. Окончание академии предполагало стремительную военную карьеру.

Годы учебы были серьезным испытанием для слушателей академии, учебный курс которой был достаточно труден, а программа, по мнению многих выпускников, перегружена. Несмотря на это, Сухомлинов подошел к обучению со всей ответственностью. Однажды он даже потерял сознание прямо на сдаче экзамена вследствие сильнейшего переутомления и от того, что всю ночь пришлось заниматься при керосиновой лампе, сильно нагревшей ему голову. Экзамен был успешно сдан, однако «воспаление мозговых оболочек», полученное Сухомлиновым во время прохождения академического курса, сильно отразилось на укладе его жизни. Он всегда рано вставал и рано садился за работу, ложиться любил также рано, совершенно не умея работать по вечерам. По отзывам современников, эти привычки проявлялись у него на протяжении всей длительной службы^39.

По мнению многих выпускников академии, дополнительный курс являлся самым сложным в программе обучения. Таким же «сплошным экзаменом» он стал и для Владимира Александровича, к тому времени произведенного в поручики. Допущенные до этого курса офицеры должны были выполнить три самостоятельные работы (темы): по военной истории, по военному искусству и по стратегии. На первую военно-историческую тему Сухомлинову досталась «Английская экспедиция в Абиссинию в 1867 году». На вторую – «Сравнение организаций продовольственных транспортов в армиях: русской, германской, австрийской и французской». Но наибольший интерес у выпускной комиссии вызвала третья работа по решению стратегического задания: «Вторжение нашей конницы в Германию для разрушения железных дорог». Эта, безусловно, оригинальная тема была основана на идее профессора академии, генерала Н.Н. Обручева.

Суть замысла базировалась на том факте, что Германия существенно опережала Россию в сроках мобилизации и развертывания армий. У России были гораздо большие территории, на которой осуществлялась мобилизация запасного строевого контингента, и гораздо меньшая плотность и пропускная способность железных дорог, по которым осуществлялась переброска мобилизованных людских ресурсов. Германия, таким образом, располагала существенным запасом времени, и вопрос был в том, чтобы успешно распорядиться этим временем для достижения окончательной победы в общей кампании.

План Обручева, который разрабатывал и анализировал Сухомлинов, должен был разрешить проблему отставания России от Германии по мобилизационным срокам. Предлагаемая авторитетным генералом система – крепости для прикрытия мобилизации и кавалерия по границам, укомплектованная по штатам военного времени, – исключала возможность проигрыша большого пограничного сражения и глубокого проникновения противника вглубь территории России^40.

Сухомлинов блестяще справился с заданием с учетом технических возможностей того времени: предварительное сосредоточение кавалерии у границы, мобилизация ее в 24 часа и немедленное нанесение ею ударов по вражеской территории. Эти кавалерийские рейды наносили удары по немецким войскам, не успевшим отмобилизоваться, а русская армия приобретала недостающий запас времени для продолжения собственной мобилизации и развертывания^41.

На экзамене присутствовали высокопоставленные представители русской армии, включая великого князя Николая Николаевича (старшего). Актуальность работы вызвала неподдельный интерес комиссии, и в первую очередь это было связано с политической обстановкой в Европе и многозначительным вопросом германо-австро-венгерского союза^42. Генштабистам в принципе было положено решать любые гипотетические стратегические задачи, но вот было ли означенное беспокойство обоснованным уже в то время? Скорее всего, это было так. Генерал Обручев позднее свидетельствовал, что «опасность возродившейся Германии» осознавалась уже с 1873 г.43 Именно с этого времени Россия готовилась к столкновению со своими западными соседями и при первой возможности строила свою борьбу на активном элементе. Дальнейшая благоразумная деятельность российских и германских политиков не позволила плану Обручева – Сухомлинова осуществиться на деле, но практическая реализация начальных шагов плана – переброска кавалерии к границам – все же осуществилась в 1882–1884 гг.

Сухомлинов окончил академию по 1-му разряду и «за успехи в науках» 1 апреля 1874 г. был произведен в штабс-ротмистры, а 5 апреля причислен к Генеральному штабу^44. Это было серьезное достижение, так как практика показывала, что даже успешно обучавшиеся в течение всех курсов офицеры могли не попасть в число избранных. Один из таких несчастливцев – генерал А.И. Деникин – впоследствии вспоминал, как нехватка какой-нибудь маленькой дроби в выпускном балле могла самым негативным образом повлиять на дальнейшую судьбу выпускников: они «возвращались в строй с подавленной психикой, с печатью неудачника в глазах строевых офицеров и с совершенно туманными перспективами будущего»45.

Существование обособленного корпуса офицеров Генерального штаба являлось одной из особенностей русской армии. Офицерам Генерального штаба была присвоена особая форма одежды, они пользовались правами на ускоренное чинопроизводство. Перед ними открывалась широкая дорога для службы не только по военному ведомству, но и на дипломатическом поприще, а также по ведомствам внутренних дел и даже народного просвещения. Офицеры-генштабисты несли службу в штабах отдельных бригад, дивизий (начальник штаба и старший адъютант), корпусов (начальник штаба, старший адъютант и офицер для поручений), крепостей (начальник штаба, старший адъютант и его помощник), военных округов, в штабах казачьих войск и в штабе Отдельного корпуса пограничной стражи, а также в центральных военных управлениях, занимались педагогической и военно-научной работой^46.

В октябре 1874 г. молодого штабс-ротмистра откомандировали в штаб 1-й гвардейской кавалерийской дивизии для исполнения должности адъютанта. В этом же году Сухомлинов познакомился с генерал-майором М.И. Драгомировым, который командовал 14-й пехотной дивизией в Бендерах, и своеобразные приемы его обучения создали славу Бендерского лагерного сбора. Драгомиров являлся крупным авторитетом в широких армейских кругах по вопросам воспитания войск. Он в теории и на практике доказывал приоритет в войне нравственного начала, требуя, чтобы внедрению новой техники предшествовало улучшение «человеческого материала»47. Однажды Михаил Иванович выступал в доме великого князя Николая Николаевича (старшего) с сообщением о правилах обучения войск, принятых в лагере, и Сухомлинов изобразил карикатуру лектора на листе бумаги. Рисунок пошел по рядам и во время перерыва попал в руки самого Драгомирова, который пожелал непременно познакомиться с автором. «Одобряю, – улыбаясь, сказал Драгомиров представленному ему штабс-ротмистру, – его высочество вас хвалит. Вы ловко схватываете оригинальные черты. Не бросайте вашего искусства…»48 Так стоялось знакомство, впоследствии переросшее в тесную дружбу, которое позволило Сухомлинову получить в лице Драгомирова авторитетного покровителя по службе.

25 октября 1874 г. Сухомлинов был произведен в капитаны, переведен в Генеральный штаб и назначен старшим адъютантом штаба 1-й гвардейской кавалерийской дивизии, которой командовал светлейший князь В.Д. Голицын. Затем Владимир Александрович воспользовался четырехмесячным отпуском, положенным после окончания академии. Он посвятил его ознакомлению с Европой. После возвращения в Петербург молодой офицер приступил к исполнению своих обязанностей, одновременно преподавая тактику в Николаевском кавалерийском училище.

Особым событием в жизни Владимира Александровича стали лагерные сборы войск под Красным Селом. 17 июня 1876 г. при исполнении служебных обязанностей он получил серьезное увечье. Участвуя с лейб-гвардии Конным полком в аванпостном учении у Шунгоровской мызы, Сухомлинов на полном скаку упал с лошади, которая перевалилась через голову кавалериста. Результатом явилось повреждение головы и перелом ключицы. О данном происшествии было разрешено сделать запись в послужном списке и вследствие ранения носить вместо каски фуражку^49.

Боевое крещение

К 1875 г. вновь обострилась ситуация на Балканском полуострове. В Боснии и Герцеговине, а затем и в Болгарии прошел ряд крупных антитурецких восстаний. Реакцией османского правительства стали кровавые расправы, которые турки учинили зависимым от них славянским народам.

Действия Порты вызвали крайнее возмущение в русском обществе. По инициативе России было проведено несколько конференций европейских держав по выработке предложений по урегулированию конфликта. Но Турция, ободренная поддержкой Англии, либо игнорировала эти предложения, либо отвечала на них отказом, срывая все попытки мирными средствами улучшить положение христиан.

Стремление балканских народов освободиться из-под турецкого владычества тесно переплелось с желанием каждой из великих мировых держав изменить положение на Балканском полуострове в свою пользу и не допустить усиления противников. Не была исключением и Российская империя, стремившаяся победной войной и созданием на берегах Черного моря формально независимых (однако на деле – зависимых от нее) государств обеспечить контроль над проливами Босфор и Дарданеллы, открывавшими выход в Средиземное море. Следствием этого явилась война 1877–1878 гг. – одна из наиболее успешных в военном отношении войн России в XIX в.

Военные действия развернулись на двух направлениях: на Балканах и в Закавказье. Командующим основной русской армией был назначен великий князь Николай Николаевич (старший), а на Кавказе – великий князь Михаил Николаевич. Александр II лично приехал в армию, чтобы воодушевить войска и разделить с ними трудности боевой жизни «Крестового похода»50.

В июне 1877 г. капитан Сухомлинов как офицер Генерального штаба был откомандирован на театр боевых действий в Бухарест. Необходимо подчеркнуть, что в ходе войны генштабисты занимали должности начальников штабов, старших адъютантов и офицеров для поручений. В сферу их обязанностей входило: ведение переписки (шифровка, расшифровка, доставка донесений) со штабом действующей армии, непосредственное планирование боевых действий, проведение рекогносцировок. Последние заключались в определении сил противника, их расположения, численности, укреплений, разведки местности и осуществлялись либо небольшими отрядами, либо целыми подразделениями (разведка боем). Исполняя функции колонновожатых, офицеры Генерального штаба должны были выбирать пути движения и обеспечивать беспрепятственное прохождение колонн войск, следя в том числе и за обеспечением последних фуражом и довольствием, а также выбирать места для лагеря. Во время боя офицеров Генерального штаба часто использовали в качестве связных. Они также сами возглавляли отдельные отряды, принимая непосредственное участие в военных действиях^51.

В ночь на 15 июня 1877 г. русские соединения форсировали Дунай и 25 июня заняли древнюю столицу Болгарии Тырново. Первоначально Сухомлинов занимался вопросами, связанными с организацией гражданского управления в этом городе, занимавшем важное стратегическое место в пункте пересечения нескольких дорог и до начала января 1878 г. составлявшем базу для всех операций российских войск в Средней Болгарии.

В освобожденных городах и районах создавалась добровольческая милиция, которая защищала местное население от кроваво-разбойничьих конных банд башибузуков и черкесов. До устройства болгарской милиции казаки 21-го Донского полка под управлением капитана Сухомлинова несли патрульную службу. Под его наблюдением были также выбраны участковые приставы и собран городской совет для ведения хозяйственных дел в Тырново.

Вскоре начались боевые действия, и Сухомлинов оказался в водовороте важнейших событий этой войны. По поручению великого князя Николая Николаевича (Старшего) он был направлен к командиру 8-го армейского корпуса генералу от инфантерии Ф.Ф. Радецкому, войска которого занимали Шипкинский перевал. Первым столкновением с противником, в котором участвовал капитан Сухомлинов, было отражение неприятельского нападения на деревню Зелено-Древо 20 августа 1877 г.

По поручению главнокомандующего с 12 сентября по 12 октября Сухомлинов принимал участие в рекогносцировках турецких укреплений под Плевной: совместно с полковником А.А. Фрезе составлял план осады крепости. 27 сентября он отличился во время рекогносцировки у Дольнего Дубняка на Софийском шоссе. После окончания работ в секторе противника разведчиков заметили и начали преследовать черкесы. Во время отступления Сухомлинов с конвоем из девяти гусар 9-го Киевского полка застал врасплох турецкий сторожевой пост и захватил в плен трех турецких пехотинцев^52. Отряду удалось оторваться от преследователей и успешно переправиться на правый берег реки Вид, где им на помощь подоспел полуэскадрон гусар во главе с ротмистром Кареевым, товарищем Сухомлинова по Николаевскому кавалерийскому училищу.

В итоге главнокомандующему было доложено, что «не только задача по рекогносцировке была выполнена, но удалось раздобыть у противника в тылу так называемых „языков", т. е. людей для допроса»53. 24 января 1878 г. за это дело Сухомлинов был награжден золотой саблей с надписью «За храбрость» – одной из самых почетных наград за воинскую доблесть, а несколько позднее – за составление планов осады Плевны – румынским орденом.

14 октября Сухомлинов произведен в подполковники и практически сразу же был откомандирован в Ловче-Сельвинский, впоследствии Троянский отряд генерал-лейтенанта П.П. Карцова.

Временное воинское соединение – Ловче-Сельвинский отряд – насчитывал всего 6 тысяч человек, при 24 орудиях прикрывавших линию фронта между городами Ловчей и Сельвией. Отряд должен был отвлекать внимание турецкого командования от Шипки и Араб-Конака, а также служить связующим звеном между отрядами генералов И.В. Гурко и Ф.Ф. Радецкого. Его маневр был чисто демонстративным.

Как вспоминал генерал П.П. Карцов: «В один из октябрьских вечеров явился ко мне Генерального штаба подполковник Сухомлинов и передал, что Великий князь главнокомандующий желает, чтобы я занял Троянский и Розелитский перевалы…

– Так как вы передали мне волю главнокомандующего, то я на вас и возложу подробное расследование и изучение подъемов, отвечал я Сухомлинову»54.

На участке между Шипкой и Орханией существовали проходы через горы на юг в виде троп, но сведения по расположению и проходимости данных направлений были недостаточными.

В течение ноября Сухомлинов подробно исследовал сначала Розелитский перевал, «поднимаясь по льду и скалам до самого перевала Мара-Гайдука, где разбил укрепление на 2 роты и ложементы для стрелков»55. Затем, 14, 16 и 17 ноября, возглавив отряд разведчиков, выполнил подробные исследования обоих ведущих от Трояна подъемов, несмотря на опасность быть захваченным противником. «Со мною было 15 казаков и 20 человек солдат. На перевале нас встретили около 400 человек турецкой пехоты. Я сделал кроки всего перехода. Завтра иду на другой проход», – докладывал он Карцову^56.

В начале декабря Сухомлиновым были составлены и отосланы в полевой штаб карты и кроки^57 северного подъема Трояновых проходов в районе Карнаре, Карлово и Калафаре. Розелитский перевал, по его же данным, оказался не подходящим для этой операции.

Вскоре генерал П.П. Карцов получил из Главной квартиры депешу: «Великий князь просит приехать вас завтра, вместе с подполковником Сухомлиновым»58. На совещании был озвучен план общего движения войск за Балканы. К этому времени турки расположились на южном склоне гор – Сулейман-паша находился справа, Вессель-паша в центре и Шакир-паша слева. Русский план заключался в том, чтобы сдерживать Сулейман-пашу и вести наступление на собственном правом фланге и в центре тремя колоннами. Гурко предстояло прорваться через перевал Араб-Конак к Софии, Карцову – через Троянский перевал, и Радецкому – через Шипку.

Карцов получил инструкции и приказания о переходе гор через Троянский перевал, который в зимнее время считался всеми военными авторитетами непроходимым^59.

Утром 20 декабря 1877 г. был издан приказ о переформировании Ловче-Сельвинского отряда в Троянский, в задачу которого входило перейти Балканы и энергичными демонстрациями содействовать переходу гор войсками генерал-лейтенанта Ф.Ф. Радецкого. Начальником штаба был назначен подполковник Генерального штаба Ю.А. Сосновский, подполковнику В.А. Сухомлинову предписано было состоять при начальнике отряда для поручений. «Жертвы необходимы, и если даже вы и все там погибнете, то и тем принесете громадную пользу для целой армии», – было сказано генералу Карцову и подполковникам Сосновскому и Сухомлинову при отправлении их к Троянскому перевалу^60. Настолько необходимы были командованию успешные действия относительно небольшого отряда в стратегическом плане. Ведь вся суть принятого в Главной квартире решения заключалась в стремлении осуществить переход такого количества сил, связанных единым замыслом, которого было бы достаточно, одновременным ударом ликвидировать Софийскую группировку Балканской армии Турции.

Перевал, который предстояло преодолеть русским войскам, местные жители предостерегающе называли «Деримагаре», что в переводе означало – «Гибель ослов». Самая высокая его часть представляет собой конусовидную скалу, которая тогда увенчивалась неприступными укреплениями и в зимние месяцы была постоянно окутана густым туманом. На высоту более полутора километров вели две дороги: от Троянского монастыря и из выжженного города Трояна.

По приказу начальника отряда Сухомлинов еще раз отправился осмотреть северный склон подъема, а также заехал в Успенский монастырь к архимандриту Макарию, не раз помогавшему при рекогносцировках. Там следовало распорядиться заготовкой провианта, вьюков и воловых подвод для подъема орудий в горы, а также собрать болгарских четников для проложения пути и расчистки снежных заносов в предстоящем движении войск.

На основании всех собранных данных генерал Карцов разделил отряд на три эшелона и резерв: 1-му эшелону под начальством полковника Бородина приказывалось прибыть на перевал 23 декабря; 2-му под начальством флигель-адъютанта полковника графа Татищева подойти к перевалу 24 декабря; 3-му эшелону под командованием майора 9-го полка Духновского следовало присоединиться к основным силам 25 декабря 1877 г. Всего в горы направлялось 5300 человек; прочие войска Троянского отряда были оставлены небольшими гарнизонами по северную сторону Балкан^61.

Естественно, что на первый ударный эшелон ложился центр тяжести всех событий перехода, поэтому он был разделен на три наступательные колонны. Согласно диспозиции, левую колонну, двигавшуюся из монастыря к вершине перевала, возглавил начальник штаба отряда подполковник Сосновский. Средняя колонна эшелона направлялась из Княжевецких хуторов на Текию под начальством полковника Бородина. И наконец, правой колонне под командованием Сухомлинова предстояло выдвинуться из деревни Шипково на Рахманлий.

Обходному отряду Сухомлинова, в состав которого вошли две роты и четыре казацкие сотни, предстояло кратчайшим путем пересечь Балканы. Если бы головной колонне удалось взять неприятельские укрепления и спуститься по южному склону хребта к деревням Текия или Карнаре, сухомлиновский отряд должен был служить поддержкой, отрезав путь отступления турецких партий к Клиссуре. Между тем из докладов и рекогносцировок Владимира Александровича в штабе было известно, что данное направление зимой было совершенно непроходимо.

Исполняя приказ, 23 декабря Сухомлинов двинул свою колонну в горы практически вслепую, так как дороги и тропы, о существовании которых рассказывали болгары, были занесены снежной бурей. «Расстояние, которое болгары определяли в 2 часа, мы шли 6 часов кряду. Пролагая себе путь и оставляя массу отставших, я шел с отрядом, пока не выбился окончательно из сил…»62 Убедившись в невозможности выполнения поставленной задачи, с рассветом Сухомлинов выступил из Шипково на проход у Княжевецких хуторов, «который показался теперь настоящим шоссе», для соединения с основными силами Троянского отряда^63.

«Когда я явился Карцеву, тот бросился ко мне со слезами на глазах, – вспоминал Сухомлинов. – Он опасался, что я со своей колонной мог погибнуть»64. И не без основания, ведь удайся переход колонне, она оказалась бы за Балканами в критическом положении: превосходящие силы противника сдавили бы ее с двух сторон – от Текии и Клиссуры^65.

По приказу генерал-лейтенанта Карцова Сухомлинов в качестве начальника штаба поступил в распоряжение графа Татищева, который временно возглавил командование над пятитысячным отрядом, собравшимся у перевала. «24 декабря я прибыл к графу Татищеву, – писал Сухомлинов, – и доложил о том, что начальник отряда просит полковника Сосновского спуститься к нему в Троян. Вид его поразил меня своей растерянностью. Из его лепета я понял одно: он смешал данные моей рекогносцировки. Надо было обходить правый фланг позиции неприятеля, а он с нашего правого фланга искал обход левого фланга турок. <…> После отъезда Сосновского… граф Татищев, со свойственной ему прямотой, рассказал мне все то, что произошло так бестолково и в какую „калошу“ начальник штаба посадил отряд. Не могли убрать даже нескольких раненых, и турки, выйдя из укреплений, закалывали их»66. Неудачная разведка боем стоила жизни двум офицерам, 18 нижних чинов оказались ранеными, кроме того, обморожения получили более 60 человек^67.

С мнением Сосновского, что противника выбить нельзя, граф не соглашался, решив штурмовать передовое турецкое укрепление, также называемое местным населением «Орлиное гнездо». Укрепление, венчавшее высшую точку перевала, состояло из основного редута и трех других, связанных между собой траншеями. Огневая оборона с этих позиций была сильной, кроме того, укрепление защищали отборные турецкие войска: четыре табора пехоты и подразделение гвардии султана во главе с Раффик-беем.

Не теряя времени, в десять часов утра Сухомлинов вместе с небольшой командой охотников и офицеров отправился для исследования турецкого укрепления и поиска обходного пути на Карнаре. Тропа была найдена, и «смельчаки, исследовав ее, к трем часам благополучно возвратились обратно»68. Оказалось, что лобовым ударом выбить неприятеля практически невозможно, поэтому было принято решение захватить завалы на его правом фланге, так как, овладев этой частью укрепления, можно было спуститься в долину и выйти на путь отступления из «Орлиного гнезда».

Атака турецких перевальных позиций была назначена на 26 декабря 1877 г., для чего из основного отряда выделили две колонны. Правую – под командованием майора Духновского для атаки с фронта и левую колонну полковника Грекова для выполнения обходного маневра. Артиллерийскую поддержку надлежало выполнять двум девятифунтовым орудиям, которые удалось втащить на перевал после «неимоверных трехдневных усилий»69. Только под первое орудие пришлось выделить, помимо артиллеристов, 48 буйволов, две полковые роты и 300 человек болгар. Тело орудия, лафет и колеса втаскивали отдельно на салазках, а снаряды люди несли в сильный мороз на руках^70.

В соответствии с планом атаки подполковник Сухомлинов во время утреннего штурма перевала провел обходную колонну в составе 1-го батальона Староингерманландского, стрелковой роты Новоингерманландского полков, 10-го стрелкового батальона и четырех сотен 30-го Казачьего полка под командованием полковника М.И. Грекова. Почти вплотную приблизившись к турецким укреплениям, войска левой колонны ударили в штыки по правому флангу неприятельской позиции и выбили оттуда турок. Этим воспользовались и перешли в активное наступление войска майора Духновского – умело применяя перебежки, они с небольшими потерями приблизились к главному турецкому редуту с фронта.

Обходная колонна начала спуск в долину, а Сухомлинов вернулся на артиллерийскую позицию к графу Татищеву. Вскоре к перевалу прибыл генерал Карцов со штабом, и «все эти лица уже начали было совещаться – что предпринять далее, как вдруг вокруг вышки люнета, которую облепили наши солдаты, словно рой пчел, раздалось общим кличем победное „ура!“»71.

Оказалось, что батальон пехоты, выделенный из обходной колонны, прорвался в глубокий тыл редута. Увидев целый батальон у себя в тылу, турки дрогнули; этим воспользовались войска правой колонны, бросились в штыки и частью перекололи турецкий гарнизон, частью отбросили его на юг^72. Уцелевшие защитники позиции бросились бежать по дорогам на Карнаре и Текию.

За отступающим противником понеслись четыре резервные сотни полковника Грекова: «Долина Тунджи огласилась казачьим гиком, который далеко, далеко откликнулся по горным ущельям. Осталось немало тел неприятельских, положенных почти исключительно страшными ударами пик. Бывали случаи, что когда казак на скаку колол с наклоном пики вниз, то нередко сломавшаяся при таком ударе пика оставалась в трупе, как бы пригвождая его к земле; были удары в лицо, пробивавшие насквозь затылок»73.

В результате сражения были захвачены турецкие орудия, знамя, а также пленен командир табора с 40 нижними чинами, подошедшими к «Орлиному гнезду» на помощь Раффик-бею от деревни Карлово.

За отменную храбрость, «оказанную при переходе 25 декабря 1877 года через Троянский перевал», Сухомлинов 31 января 1878 г. был награжден орденом Святого Георгия 4-й степени из рук самого великого князя Николая Николаевича (старшего) в Адрианополе, а 2 мая – за рекогносцировки Балканских проходов – орденом Святого Станислава 2-й степени с мечами.

Следует заключить, что действия Троянского отряда хоть и не были масштабными, но переход через Балканы на этом участке в зимних условиях можно отнести к одной из наиболее хорошо подготовленных и проведенных операций. А ее руководители показали блестящий пример владения тактикой горной войны. Недаром на рапорте начальника Троянского отряда Главнокомандующему имеется отметка императора: «Молодецкое дело»!

Боевой опыт подполковника Сухомлинова был высоко оценен командованием, и в начале января 1878 г. он был назначен начальником штаба передового кавалерийского отряда генерал-лейтенанта Д.И. Скобелева – отца Белого генерала. В этой должности он участвовал в движении к городу Филиппополю, преследовании армии Сулейман-паши^74 и движении на Адрианополь. Следует выделить боестолкновения при деревне Караджилар 7 и 8 января, за участие в которых Сухомлинов был награжден орденом Святой Анны 2-й степени с мечами. Тогда кавалерией Скобелева, настигнувшей арьергард Сулейман-паши, был отбит целый артиллерийский парк – 54 орудия крупповского изготовления, обозы с патронами и снарядами, а также захвачена масса пленных^75.

Сражение у Филиппополя поставило точку в разгроме 100-таборной армии Сулейман-паши. Эта победа оказалась значимой прежде всего в стратегическом плане, открыв дорогу на Константинополь.

Для преследования дезорганизованных турецких войск были отправлены два конных отряда под командованием генералов Черевина и Чернозубова. По приказу генерала от кавалерии Гурко 16 января подполковник Сухомлинов был откомандирован из Адрианополя в отряд генерал-майора Г.Ф. Чернозубова (9-й драгунский Казанский, Донской казачий № 30 полки и взвод Донской № 19 батареи) в качестве начальника штаба. Не без труда разыскав отряд и присоединившись к нему 21 января 1878 г. в деревне Сарпыдж, Сухомлинов предложил отправить конные орудия под конвоем драгун в Адрианополь и с рассветом выдвинуться в горы, чтобы восстановить потерянное соприкосновение с противником.

По десятиверстной русской карте и с помощью местных проводников начальнику штаба удалось провести отряд, прорезав, таким образом, с севера на юг Родопские горы. Спуск проходил сквозь ущелье и город Гюмурджин, расположившийся вблизи Эгейского моря^76. К этому времени город был занят отходящей турецкой пехотой. В окрестностях и в соседнем порту Кара-Агач находилось до 10 тысяч турецких войск и частично вооруженного мусульманского населения. «При таких условиях отряд наш был слишком слаб, чтобы брать открытой силой довольно крупный город, раскинувшийся на плоском морском побережье, – отмечал Сухомлинов. – Взять его можно было только с налета, и для этого необходимо было, чтобы о численности нашего отряда в Гюмурджине не знали. Поэтому, закрыв выход из гор, мы никого уже в город не пускали до занятия его нами»77.

25 января 1878 г. Сухомлинову удалось хитростью занять город. По предложению начальника штаба отряд был остановлен генералом Чернозубовым при выходе из ущелья, за холмом, заслонявшим Гюмурджин. Сухомлинов с небольшим конвоем из трех казаков и трубачом-переводчиком отправился к местному каймакаму (в Турции титул правителя округа), как представитель начальника «больших русских сил» головная колонна которых остановлена, чтобы избежать тяжелых последствий для населения. Командир 30-го Казачьего полка полковник Греков вспоминал: «Стоим себе да ожидаем, вдруг глядь-поглядь – что за суматоха поднялась в городе, скачка на лошадях какая-то, даже выстрелы. Думаю себе: „Ну, попался бедный Сухомлинов! Что как ему плохо теперь приходиться? Вперед идти бы, на выручку". Генерал, видя в городе это необыкновенное движение, приказал на всякий случай посмотреть винтовки, – как бы, часом, не пришлось еще подраться и близ моря. Но вот скачет от Сухомлинова казак с запиской, в которой тот приглашает отряд вступать в город»78.

Как оказалось, войдя в город, наш разъезд быстрой рысью направился прямо в конак (правительственное здание у турок). Стоявшая во дворе пехота до 50 человек и около 20 конных драгун султанской гвардии растерялись от внезапного появления такой делегации. Караул поспешно стал в ружье, но не проявил никаких враждебных намерений, – напротив, даже отдал «воинскую почесть»79.

При встрече с представителями городского совета и командиром турецкого батальона Сухомлинов предъявил ультиматум последнему: «Я просил передать ему, что война приходит к концу и от него зависит теперь сохранение этого города в целости. Пусть его батальон сложит свое оружие в цейхгауз, поставит своих часовых. Мы введем тогда в город только отряд конницы. За порядок ручаемся и, наверное, долго оставаться здесь не будем»80.

Городские власти, пораженные неожиданным появлением русского офицера, беспрекословно согласились с выдвигаемыми условиями, а партия турецких всадников тотчас же выехала со двора конака в Кара-Агач^81. Вскоре сводный отряд, встреченный самим каймакамом, полковником турецкой службы и архиереем греческим Иеронимом, под звуки хора трубачей шел по улицам Гюмурджина.

Расквартировавшись, Сухомлинов отправился на местную телеграфную станцию и взял под контроль всю корреспонденцию. До глубокой ночи он пытался связаться с вышестоящим командованием, так как от турецкой стороны непрестанно сообщалось о заключении перемирия обеими воюющими сторонами. Однако, так и не получив достоверной информации о перемирии, Сухомлинов опечатал телеграф, прервав все сообщения. На станции был поставлен часовой и приняты меры по охране и разведке.

В десять часов утра станцию снова включили, и была получена телеграмма через Галлиполи и Константинополь от генерала Шнитникова из Чорлу о перемирии. Телеграмма хоть и успокоила начальника штаба, но все-таки не являлась прямым приказанием, и к тому же трудно было ее проверить, так как она была передана на турецком языке с переводом на французский, сделанным уже на местной станции. Все это вызывало сомнения.

К часу дня на аванпосты прибыл неизвестный турецкий генерал со своим конвоем. Подполковник Сухомлинов встретил его в конаке, причем приехавший отрекомендовался как Скендер-паша^82 и с гордым видом объявил, что русский отряд окружен. Этот курьезный диалог описал в своей статье участник той войны и известный писатель В.В. Крестовский:

«– Вы знаете, что вы окружены?

– Не знаю, ваше превосходительство, окружены ли мы, – отвечал ему совершенно спокойно Сухомлинов, – но что вы мой военнопленный – это я вижу, так как у вас конвоя всего несколько человек, среди большого русского отряда.

Паша понял неуместность своей выходки и сразу переменил тон…

Вчерашний день – как объяснил он, – двадцать гвардейских драгун, ускакавших со двора конака, вскоре по прибытии русского офицера явились в карагачский лагерь к начальнику оного Савфет-паше и объявили, что они хотели было убить приехавшего офицера (Сухомлинова), но чауш (урядник) решил, что если и убьешь одного, то на место его, все равно, явятся несколько других, а лучше скакать скорее в лагерь и дать знать начальству.

Сухомлинов попросил объяснить цель его приезда.

– Помилуйте, – заволновался вдруг паша, – перемирие заключено, а вы между тем занимаете наш город!

– Мы о перемирии ничего не знаем, так как уже давно идем горами, где телеграф не может за нами следовать, – отвечал Сухомлинов, – город же мы заняли в силу данных нам инструкций, а потому до получения официального извещения о перемирии и приказания Главнокомандующего об очистке Гюмурджины мы ее не очистим.

– Но. мне приказано занять этот город.

– Прекрасно. В таком случае – попробуйте; мы – к вашим услугам.

В ответ на это Скендер только выпучил большие, опасливо-недоумевающие глаза…»83

Генерал Чернозубов поручил Сухомлинову составить ответное письмо соответственно по-русски – «пускай разбирают, как знают!». Однако в это же самое время прибыл Бугского уланского полка корнет Бакунин с распоряжением штаба Западного отряда о прекращении военных действий с указанием демаркационной линии. В соответствии с данными пакета № 6163 генералу Г.Ф. Чернозубову было предписано отвести отряд в долину реки Арды, расположив свой штаб в Местанлы; по условию перемирия Гюмурджин оставался за турками.

Утром 27 января отряд выступил из города, а Владимир Александрович был отослан начальником отряда для доклада обо всех обстоятельствах набега генерал-адъютанту Гурко и великому князю главнокомандующему. 19 февраля 1878 г. подполковник Сухомлинов был награжден орденом Святого Владимира 4-й степени с мечами и бантом за занятие Гюмурджина.

После взятия русскими войсками Адрианополя последней боевой задачей В.А. Сухомлинова стала рекогносцировка путей на Сан-Стефано, которую он проводил с 7 по 12 февраля по указанию генерал-майора К.В. Левицкого. Именно в местечке Сан-Стефано, расположенном в 13 километрах от столицы султанской Турции, 19 февраля 1878 г. был подписан мирный прелиминарный договор^84. На карте Европы появилось новое, Болгарское государство, а Сербия и Румыния были признаны независимыми княжествами. Позднее Сан-Стефанский мирный договор был пересмотрен Берлинским конгрессом, окончившимся, к сожалению, полным фиаско российской дипломатии.

По инициативе России в Болгарии была введена всеобщая воинская повинность и образовано Земское войско. Остались служить в болгарской армии в качестве инструкторов и для занятия высших военных должностей 394 русских офицера, из них 36 болгарского происхождения, а русских нижних чинов – 2700. Во главе вооруженной силы княжества и первого болгарского министерства был поставлен русский генерал в звании министра^85.

После заключения перемирия Сухомлинов несколько раз посещал Константинополь, но уже в штатском. (Чтобы успокоить Англию насчет проливов, министр иностранных дел А.М. Горчаков объявил, что Россия не займет Константинополя и не введет своих войск на расположенный у Дарданелл полуостров Галлиполи.) Во время одной из таких поездок он заразился черной оспой и в апреле 1878 г. на санитарном пароходе «Буг» был отправлен в Россию.

Как видно, В.А. Сухомлинов достойно прошел войну молодым офицером Генерального штаба. Военный писатель генерал-майор В.Е. Борисов, характеризуя генштабистов, писал: «Офицер Генерального штаба есть специалист в стратегическом искусстве, в полководчестве и поэтому нужен только там, где требуется применение этого искусства, в котором офицер Генерального штаба должен быть исключительным специалистом, ибо он изучает это искусство теоретически, он в нем исключительно практикуется в мирное время, подготовляясь к войне»86.

Генерал Н.Н. Обручев как-то справедливо заметил, что во время Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. генерал, отдавая приказ офицеру со значком Николаевской академии, имел больше оснований надеяться на то, что приказ будет успешно выполнен^87. Можно утверждать, что успехи и неудачи российской армии во многом зависели от качества работы генштабистов, являвшихся элитой российского офицерского корпуса. На них возлагалась одна из важнейших функций – военное руководство и планирование. И здесь подполковник Сухомлинов выступает как пример деятельности офицеров Генерального штаба низшего звена (то есть состоявших при штабах частей или возглавлявших их).

Чего только стоит впечатляющий боевой тысячекилометровый маршрут, пройденный Сухомлиновым с 20 декабря 1877 г. по 30 января 1878 г.: из Богота в Ловчу, Траян, Шипково на Рахманлы; обратно в Траян, Княжевецкие Колибы (хутора), Текию, Карнаре, Карлово, Калофер, Казанлык; обратно в Карлово, Филиппополь, Караагадж, Паща-Магала, Кетенлык, Караджиляр, Станимак; обратно в Филиппополь, Германлы, Адрианополь, Хаской, Габрово, Местанлы, Гюмурджин, Деде-Агач, Суфлу, Демотику, Адрианополь. За это время он успел поучаствовать: 26 декабря в штурме Троянского перевала, 5 января в боях под Караагаджем, 7 и 8 под Караджиляром, и около 120 километров прошел в партизанском отряде с боем, горами. Причем из этого сложного пути только 100 километров Сухомлинов преодолел по железной дороге, а все остальные – верхом.

В военную кампанию проходит новый этап его самообразования, где военная теория оказалась максимально сопряжена с практикой. За усердие в выполнении поставленных задач и грамотное использование военных знаний его ценили, и он был востребован.

Командир 30-го Казачьего полка М.И. Греков, встретивший Сухомлинова 26 декабря 1877 г. у подножия Троянского перевала, впоследствии так охарактеризовал молодого офицера: «Здесь в первый раз я познакомился с Владимиром Александровичем, с которым после не расставался, и даже одно время жили мы вместе. Отличный офицер, смелый в делах и неутомимый наездник, но самое главное в нем то, что, несмотря на свои теоретические познания, он всегда принимал к сведению и соображению советы и мнения других, познания которых основаны на практике, мы все его очень любили и уважали»88.

Схожую оценку давал и бывший начальник Ловче-Сельвин-ского и Троянского отрядов генерал П.П. Карцов: «При первом свидании с этим штаб-офицером я понял, с кем имею дело, и не ошибся: в течение 3-х месяцев, которые он оставался при мне, я мог только удивляться его такту и усердию. В продолжение всей моей многолетней службы я не встречал офицера Генерального штаба более способного, полезного и приятного для войск и их начальников»89.

В воспоминаниях генерала Карцова есть еще один штрих, касающийся способностей Сухомлинова. Он описывает случай, когда в один из дней в отряд заехал командир Гренадерского корпуса. Тому срочно понадобилось послать депешу, и он стал диктовать ее содержание одному из адъютантов. Генерал, однако, никак не мог ясно сформулировать мысль и ругался на адъютанта. «Раза три, – рассказывает Карцов, – писалась и переписывалась депеша, наконец, находившийся при мне подполковник Сухомлинов, под видом желания дать писавшему время напиться чаю, предложил заменить его и умел сразу угодить корпусному командиру»90. По мнению В.А. Апушкина, этот эпизод якобы дает читателю ключ к пониманию Сухомлинова в будущем. Что уже в ту пору, в начале своей карьеры, он проявил способность угодить, быть приятным для войск и их начальников^91. Автор, впрочем, совершенно не берет в расчет то, что Сухомлинов к тому времени был высокообразованным офицером Генерального штаба, окончившим академию по 1-му разряду, а также обладал писательскими способностями, о чем более подробно будет сказано далее. Поэтому такая формальность, как составление депеши, не вызвала для него абсолютно никаких затруднений.

* * *

В Русско-турецкой войне 1877–1878 гг. армия России принесла освобождение Болгарии, став гарантом государственности Сербии и Черногории, Греции и Румынии. Дань тому – народная память о «воинах-братушках» и особое отношение к памятникам русским солдатам, офицерам и генералам, участвовавшим в боях за освобождение этой страны от турецкого господства. Дорога из Трояна до местности Беклемето, где находился сторожевой пункт, усеяна памятниками и мемориальными плитами героям, преодолевшим Троянский перевал.

На мемориальной плите в городе Трояне написано: «Отсюда начал свой поход сформированный 20.XII.1877 года Троянский отряд генерала П.П. Карцова».

На обелиске, возвышающемся на «Орлином гнезде», которое некогда называлось Курт-Хисар (Волчья крепость), есть такая надпись: «На этом месте с 3 по 7 января 1878 года освободительные русские войска под командованием генерала Павла Петровича Карцова в составе 6 тысяч пехотинцев, артиллеристов и казаков в суровых зимних условиях с боем взяли сильно укрепленную турецкую позицию. Ценой больших потерь – 146 человек убитых, замерзших и раненых – они открыли путь к освобождению Подбалканской долины»92.

Военно-педагогическая деятельность

В Петербурге Сухомлинов принял участие в торжественном приеме, организованном Александром II для георгиевских кавалеров. Переход от войны к службе в мирных условиях прошел у Сухомлинова при тяжелейшем заболевании сыпным тифом, который он подхватил уже прибыв в Петербург и от которого едва не умер.

После выздоровления он вернулся к исполнению обязанностей штаб-офицера для особых поручений при штабе 1-го армейского корпуса. Однако уже 6 мая 1878 г., по предложению нового начальника Николаевской академии Генерального штаба, Владимира Александровича определили правителем дел академии. Новым начальником оказался не кто иной, как Михаил Иванович Драгомиров. Оправившись после тяжелого ранения^93, он был пожалован свитским званием генерал-адъютанта и возглавил этот крупный центр военной науки. Современники справедливо связывали расцвет этого учебного заведения с именем Драгомирова, занимавшего должность начальника с 1878 по 1889 г. Для работы в Императорской военной академии он привлек цвет русской военной интеллигенции, вследствие чего ее популярность в армии сильно возросла. В должности управляющего делами Сухомлинов находился с 6 мая 1878 г. по 25 ноября 1884 г. и был ближайшим сподвижником начальника академии. Судя по тематике исследований и публикациям Сухомлинова, именно он являлся одним из активных помощников в процессе создания Драгомировым его главного труда – «Учебника тактики», который более двадцати лет служил основным пособием для обучения офицеров русской армии.

В академии Сухомлинов руководил практическими занятиями по тактике и занятиями дополнительного курса. Одновременно он читал лекции (дополнительный курс) по тактике в Николаевском кавалерийском училище и старшем классе Пажеского корпуса, руководил занятиями по тактике в Михайловском артиллерийском училище. В это же время он проводил практические занятия по тактике с великим князем Павлом Александровичем, занимался тактикой и военной историей с великими князьями Петром Николаевичем и Сергеем Михайловичем.

В своих воспоминаниях В.А. Сухомлинов пишет, что Драгомиров однажды предложил ему заменить генерала Г.Г. Даниловича, тогда сильно постаревшего воспитателя будущего наследника престола Николая Александровича. Сухомлинов отказался от назначения, отметив, что «браться за подобный опыт было бы рискованно и легкомысленно»94. Следует отметить, что на тот момент ему исполнилось 30 лет, военного опыта и знаний для воспитания цесаревича было, конечно же, недостаточно.

Одновременно Сухомлинов пробует себя на литературном поприще, выступая в печати с рядом статей и брошюр по учебным, административным и бытовым вопросам армии, подписанных псевдонимами Шпора и Остап Бондаренко.

Все эти занятия – около 23 лекций в неделю, а также литературная деятельность – занимали почти все свободное время офицера. 30 августа 1880 г. ему был присвоен чин полковника, а 15 мая 1883 г. последовало награждение орденом Святого Владимира 3-й степени^95. Научно-педагогическая работа в военно-учебных заведениях способствовала развитию специальных знаний, расширяла военный и общий кругозор молодого Сухомлинова. К тому же преподавательская практика приносила существенную прибавку к собственному бюджету, что было немаловажно для большинства офицеров, живущих на сравнительно небольшую зарплату.

Если говорить о социально-политической атмосфере, в которой жил и проходил службу Владимир Александрович в столице, то следует отметить так называемый «расцвет» народничества, достигший своего пика к концу 70-х гг. XIX в. «Философия» народников отличалась фанатической ненавистью к общественному устройству в России и, в конечном счете, скатилась к террору.

В воскресенье 1 марта 1881 г. на Александра II было совершено покушение. В этот день, проезжая по Невскому проспекту Казанский мост, Сухомлинов услышал сильный взрыв на Екатерининском канале и затем второй такой же через несколько минут: «На Дворцовой площади после того промчались передо мной сани полицмейстера Дворжицкого, бежавшая публика повторяла, что государя убили. У подъезда дворца я узнал, что у государя перебиты ноги и он кончается от потери крови»96.

Это было шестым по счету покушением. Как оказалось, от первого взрыва царь не пострадал, однако через несколько минут другой злоумышленник, находившийся рядом, бросил новую бомбу, теперь уже прямо под ноги самодержца. В 3 часа 35 минут пополудни штандарт над Зимним дворцом опустился до половины флагштока – лейб-медик С.П. Боткин констатировал смерть императора^97.

Вступление на престол Александра III (1881–1894) ознаменовало новую эпоху в истории русской армии. Генерал-лейтенант Грулев в воспоминаниях язвительно подчеркивает, что «с воцарением Александра III у нас изо всех щелей подуло реакцией»98. Цесаревич стал императором при весьма печальных обстоятельствах. Его предшественник погиб насильственной смертью, система государственного управления находилась в параличе, финансы страны были расстроены. Недовольство явно ощущалось в различных кругах общества. Либерально настроенные люди считали, что «нестроения» проистекают из непоследовательности и половинчатости общественных реформ, начавшихся в 60-х гг. Некоторые даже полагали, что курс преобразований должен касаться не только отдельных сторон жизни страны, но и затронуть политическую систему в целом. Представители же консервативных кругов видели источник социального брожения в скороспелых и непродуманных решениях, направленных на быстрое реформирование «всего и всех».

В рескрипте на имя нового военного министра генерала П.С. Ванновского император писал: «Отечеству Нашему, несомненно, нужна армия сильная и благоустроенная, стоящая на высоте современного развития военного дела, но не для агрессивных целей, а единственно для ограждения целостности и государственной чести России»99. Это было началом проведения непопулярных в войсках реформ, которые впоследствии отрицательно сказались на общей подготовке и боеспособности войск. Сухомлинову пришлось непосредственно столкнуться с ними, поскольку 25 ноября 1884 г. он был назначен командиром 6-го лейб-драгунского Павлоградского его величества полка – некогда знаменитых павлоградских гусар.

Командование 6-м лейб-драгунским Павлоградским полком

Академические друзья и сослуживцы скептически отнеслись к желанию Сухомлинова получить полк. И в первую очередь это было связано с тяжелыми и неприглядными условиями, в которых находились строевые офицеры. Дело в том, что военный министр П.С. Ванновский стремился к повышению строевого состава войск, и с начала 1880-х гг. армия планомерно увеличивалась в размерах. В чисто количественном отношении ее состав мирного времени возрос с 30 768 офицеров и 844 396 нижних чинов в 1881 г. до 41 079 офицеров и 1 066 894 нижних чинов в 1904 г.100

В то же время ничего не предпринималось для улучшения службы в строю, строевые офицеры по справедливости могли считать себя «пасынками армии». Многие из них годами могли ждать повышения в чине, притом что попасть на высшие должности становилось все труднее. Старшие строевые офицеры могли провести всю жизнь на скучных гарнизонных должностях, «где находили утешение в вине и тихо старели, все более замыкаясь в себе и оставаясь глухими к изменениям в технологии и структуре, неотъемлемым от медленного разворота армии к модернизации военного дела». При этом практически все офицеры, не располагавшие собственными денежными средствами, с трудом сводили концы с концами, а престижность их профессии непрерывно снижалась^101.

Обоснованные нападки строевых офицеров на Генеральный штаб, чины которого ограничивались «наблюдением строя издали», стали обычным явлением. Но именно как преподаватель и военный писатель, Сухомлинов чувствовал необходимость ближе познакомиться с жизнью провинциального гарнизона, его особенными порядками и законами, со всем тем, чем жили строевые труженики, ковавшие мощь русской армии.

При представлении у военного министра Сухомлинову заранее пришлось выслушать суровое предупреждение относительно своего назначения: «Имейте в виду, что вы получили полк, который позволил себе демонстрацию, устроив парадные похороны гусарского ментика^102. Потрудитесь взять драгунский полк в руки!»103

Следует пояснить, что подобного рода «похороны» были связаны с общим преобразованием кавалерии. В соответствии с приказом № 260 от 13 июля 1882 г. все армейские уланские и гусарские полки кавалерии были обращены в драгунские (гвардейской кавалерии реформа не коснулась)104. 31 октября того же года была установлена для всех армейских драгунских полков однообразная форма обмундирования (приказ по военному ведомству № 325): мундир свободного покроя без пуговиц (полукафтаны, цветные кушаки, широкие шаровары), барашковая шапка с цветным донышком и темно-зеленая фуражка с цветным околышем; сабли были заменены шашками на плечевой портупее, пики отменены, и всем полкам даны винтовки Бердана.

Сухомлинов, однако, пишет, что военный министр был полностью введен в заблуждение и о какой-либо демонстрации павлоградцев не могло быть и речи. Но скорее всего, несведущим оказался сам Владимир Александрович. В «Историческом вестнике» историк Е.С. Шумигорский приводит воспоминания об этом курьезном случае: «Командиром павлоградских гусар тогда был Владимир Иванович Ершов^105 – человек неординарный, тип старого николаевского служаки и взбалмошного „бурбона“. Когда, по докладу военного министра Ванновского были уничтожены гусарские и уланские полки, Ершов собрал своих офицеров и сказал им приблизительно следующее:

– Господа! Умерли теперь заветы наших славных предков. Нет „гусаров коренных, председателей бесед, собутыльников лихих“. Проводим с честью в место вечного покоя и мундир наш боевой. Похороним его!

И действительно, похоронили честь честью. Сделали гроб, обили глазетом с лентами и кистями и положили внутрь его, как быть должно, венгерку с чакчирами, ментик, шапку, сапоги гусарские и саблю. В назначенный день был выстроен весь полк в конном строю со всеми жалованными регалиями. Гроб поставили на катафалк и, под звуки похоронного марша полкового хора, проводили его до кладбища, где с установленным из ружей салютом опустили в недра сырой земли. За эти „кощунственные похороны“ Ершова уволили в запас армии, но московское дворянство избрало его в свои губернские предводители. Новые выходки Ершова в этом звании побудили правительство назначить его оренбургским губернатором, и на этой должности он также оставил по себе неувядаемую славу»106.

Торжественные «похороны» мундиров были не единичными случаями в армии и вызывали болезненную реакцию военного руководства. Ведь преобразование гусар в драгуны было волей императора, который вступил на престол под девизом «Самодержавие, православие и народность», и именно «народность» вошла во внешний вид всей армии. По личному указанию Александра III армия одевалась в более практичную и удобную в носке форму, покрой которой приближался к русскому национальному костюму^107.

Из Петербурга Сухомлинов направляется в Сувалки, где находился штаб полка, и 11 декабря 1884 г. принимает должность. С первых дней новому командиру довелось ощутить последствия недавних изменений в кавалерии. Новые дикие наименования – бугские драгуны, павлоградские драгуны, ахтырские драгуны – резали ухо кавалеристам и щемили их сердце. Гусары неохотно расставались со своими красивыми мундирами, не желая носить «мужицкую» одежду. Действительно, упрощение формы для достижения почти полного однообразия, удобства массовой подгонки при мобилизации, а главное, дешевизны, не удовлетворяло даже минимальным требованиям эстетики. Армейское офицерство свою форму не любило, а солдаты перед уходом в запас шили себе фантастическое обмундирование, представлявшее обыкновенно смесь форм эпохи Александра II^108.

Многие офицеры покинули ряды конницы, особенно когда подрагуненные полки были двинуты на западную окраину империи, откуда стала чувствоваться угроза. Военный историк А.А. Керсновский отмечал, что, например, в Киевском гусарском полку все офицеры подали в отставку, когда их полк, существовавший более двухсот лет, был переименован в драгунский 27-й. Только что назначенный тогда командиром Павлоградского полка – шенграбенских гусар^109 – Сухомлинов с горечью вспоминал об этом вандализме: «Рационализм у нас в течение долгих лет только разрушал и, не пользуясь содействием современной техники, не давал взамен ничего нового, лучшего. Так, вверенная мне часть из блестящего гусарского полка стала армейским драгунским номера 6-го полком, с традициями которого можно было познакомиться только в архивах, а не по форме одежды и гордому виду людей, ее носящих»110.

Более того, жесткая экономия военного бюджета обязывала донашивать старую форму, а все, что можно было считать излишками, сдавалось в интендантство. «Печальный вид имел эскадрон в строю: в рядах стояли люди в отмененной гусарской форме, а перед ними – офицеры в не вполне законченном драгунском обмундировании. Гусарские сабли висели на драгунской портупее через плечо, так как транспорт с драгунскими шашками затонул где-то на Волге. <…> Когда я в день приема полка ложился спать, – писал Сухомлинов, – слезы потекли у меня из глаз. Я так и не смог заснуть. Было все гораздо хуже, чем я думал и мог ожидать»111.

Идеологом реформы кавалерии выступал профессор Николаевской академии Генерального штаба Н.Н. Сухотин, сам драгун, написавший диссертацию о рейдах американской конницы во время Гражданской войны между Севером и Югом^112. Исследуя опыт «ездящей пехоты» в различных государствах, этот генерал пришел к выводу о необходимости преобразования всей русской кавалерии на драгунский лад. Предписано было усиленно заниматься пешим строем и стрельбой, что выполнялось формально, но «заметно снижало кавалерийский дух».

Мода на «американских ковбоев» привела к упразднению пики, оставленной лишь в казачьих частях. Сухотин утверждал, что при кратком – всего шесть лет – сроке службы невозможно научить кавалериста владеть этим тяжелым и неудобным оружием – пережитком старины, неуместным в век прогресса техники. На лошадь стали смотреть не как на первое и главное оружие кавалериста, а только как на средство передвижения. Отсутствие истинно кавалерийского руководства привело к рутине, отлично ужившейся с поверхностным новаторством на американский образец^113. В итоге русская кавалерия как боеспособный род войск была «разгромлена», а вместо многочисленной дешевой конницы армия получила ездящую пехоту. В кавалерийском уставе для спешенного строя 1884 г. содержалась целая глава, посвященная «индивидуальному обучению действиям в разомкнутом строю»114.

В ряде своих критических очерков Сухомлинов остроумно и беспощадно высмеивал таких кабинетных или, как он называл, «табуретных» ученых и реформаторов:

«Чтобы заручиться большим доверием, они рекомендуют себя и каталог своих трудов приложат, а уж как любят при этом конницу ученые авторы только стихами, кажется, и выразить можно. Коня они обожают, – понятно доброго, страшно любят поле и костят перед строевыми на чем свет стоит кабинет, т. е. то, что у нас в коннице называется „табурет"».

«Они – не в меру передовые кавалеристы: когда лошадь идет шагом – они бегут уже рысью, лошадь пошла рысью – они галопом, лошадь галопом – они в карьер, а когда лошадь скачет – они летят с седла».

«Они – фундамент учено-лихой службы, которая может быть обрисована так: от коня к перу, от пера к коню, или с табурета на доброго коня и с коня на исправный табурет».

«Их дело вступать в пререкания с Карлом XII, Петром Первым и Фридрихом II о том, что дела конного они не понимали»115.

Перевод гвардейских кавалерийских полков из центральных районов в пограничную полосу был малоприятным для офицеров, хотя и оправданным в стратегических целях. Но вот реорганизация легкой кавалерии на драгунский манер, как видно, не нашла понимания среди офицеров. И хотя численный состав кавалерии был увеличен в полтора раза, ее боеспособность резко снизилась. И Сухомлинов открыто выражал свое недовольство. Конница, по его мнению, должна была служить своему прямому назначению и быть подготовленной к кавалерийскому строю, а не к пешему. В конном строю кавалерия должна была действовать холодным оружием, а не вредной и деморализующей «пальбой с коня»116. Лишение же прославленных гусарских и уланских полков их названий и формы, тесно связанных с боевыми традициями этих частей, негативно влияло на состояние морального духа личного состава^117.

Этому вопросу военная печать также уделяла особое внимание, указывая на его психологическое значение. Генерал А.И. Деникин приводит в пример остроумный парадокс одного фельетониста, который, полемизируя с собратьями по перу, вышучивавшими «культ погончиков петличек», предлагал довести упрощение формы до логического конца: «одеть воинство в мешки (удобство пригонки)… Причем для отличия – обер-офицерам на спине ставить один восклицательный знак (на страх врагам), а штаб-офицерам – два (на страх врагам и. своим)»118.

Несмотря на неприятие сущности реформы, В.А. Сухомлинов зарекомендовал себя в должности командира полка с лучшей стороны. Главными направлениями по службе в новой должности стали: восстановление дисциплины среди офицерского состава, работа с молодыми офицерами, борьба с «пьянством и спаньем». Командир лично знакомился со своими офицерами в служебной работе, сам ездил в манеже, постоянно присутствовал на конных и пеших занятиях. Регулярно занимался с личным составом, как в офицерском собрании, так и на дальних конных пробегах, охотах по искусственному следу, испытаниях по манежной выездке лошадей и т. д.

Кавалерийские соединения и части вследствие значительно большей сложности обучения личного состава по сравнению с пехотой содержались в мирное время почти в полной мобилизационной готовности. За короткий срок Сухомлинову удалось подготовить из павлоградцев боеспособное соединение, все практические занятия которого были направлены на отработку действий по разрушению железнодорожного сообщения на территории Германии с целью срыва мобилизации предполагаемого противника. Уже в течение второго года командования, на пробной мобилизации, ограниченной суточным сроком, можно было убедиться, что в назначенное время полк был готов к выполнению рейда. Таким образом, тема, разрабатываемая поручиком Сухомлиновым еще в стенах академии Генерального штаба, нашла свое практическое применение.

Однако вне Петербурга В.А. Сухомлинов оставался недолго, 10 января 1886 г. он был назначен начальником Офицерской кавалерийской школы (ОКШ), располагавшейся в столице.

Начальник Офицерской кавалерийской школы

Офицерская кавалерийская школа была образована на базе Учебного кавалерийского эскадрона в 1882 г. в результате уже отмечавшихся эволюционных изменений в войсках, и в частности в кавалерии. В то время школа находилась в подчинении генерал-инспектора кавалерии великого князя Николая Николаевича (старшего), который стремился создать из нее высшее учебное заведение для переподготовки кавалерийских офицеров. По замыслу генерал-инспектора школе предстояло длительное и коренное преобразование, поэтому возглавить ее должен был один из молодых командиров кавалерийских полков, чтобы дольше заниматься новым и сложным делом. По личному выбору великого князя эта задача была возложена на полковника В.А. Сухомлинова, которого тот хорошо знал и ценил как отличного кавалериста. Не дожидаясь прибытия преемника, Владимир Александрович передал командование полком старшему штаб-офицеру и прибыл в Петербург, где уже 1 февраля 1886 г. принял новую должность. Так Сухомлинов стал одним из ближайших сотрудников августейшего генерал-инспектора кавалерии и проводником его «предначертаний» в жизнь.

Следует отметить, что преобразование и развитие школы происходили при соперничестве военного министра П.С. Ванновского с великим князем, который тогда ему подчинен не был. Ванновский считал, что великий князь создал себе «забаву» и школа будет приносить действительную пользу только после ее переподчинения военному министру. Данные противоречия в управлении не могли не сказаться на общем ходе дела: школа была размещена в Аракчеевских казармах, очень неудобных по размерам для такого рода заведения; постройки не отвечали современным требованиям; конюшни, казармы и классы не соответствовали большому количеству прикомандированных; часть офицеров была вынуждена проживать на частных квартирах, находившихся далеко от учебного заведения.

После смерти великого князя в 1891 г. переподчинение школы военному министру состоялось. Но только в 1893 г. после длительных испытаний и сравнений проекта с подобными же учреждениями иностранных армий было утверждено специальное «Положение» о школе. Высшее кавалерийское учебное заведение предназначалось для подготовки кавалерийских и казачьих офицеров (ротмистров) для командования эскадронами. Срок обучения был двухлетним, а штат рассчитан на ежегодный прием 67 офицеров (42 – от армейских частей и 25 – от казачьих; такое число оканчивало ОКШ начиная с 1908 г.; с началом Первой мировой войны заведение перестало функционировать)119. Кроме того, в школе обучались способам выездки лошадей унтер-офицеры кавалерии и конной артиллерии, а также кузнецы. ОКШ состояла из пяти отделов: драгунского, казачьего, инструкторского, образцового эскадрона и учебной кузницы. Впоследствии в ее состав вошли хор трубачей и школа солдатских детей. В школе преподавались теория верховой езды, иппология (гиппология – наука о лошади), теория ковки, воинские уставы и наставления для кавалерии, история конницы, тактика, телеграфное, подрывное и ветеринарное дело. После успешного окончания учебы офицеры возвращались в строй и принимали освобождавшиеся эскадроны вне зависимости от наличия в полку старших кандидатов на должность командира эскадрона.

Переехав в столицу, Сухомлинов получил возможность возобновить свою преподавательскую деятельность в Николаевской академии Генерального штаба. Для чего 6 февраля 1886 г. он был зачислен в списки Генерального штаба. Как и прежде, он стал принимать активное участие в обучении лиц императорской фамилии. Так, в 1886–1897 гг. он занимался тактикой и военной историей с великими князьями Петром Николаевичем, Георгием и Сергеем Михайловичами. А с января 1889 г. «начал службу в коннице» цесаревич Николай Александрович, в течение двух месяцев проходивший практический устав кавалерийского обучения на эскадроне в Офицерской кавалерийской школе^120.

За время командования ОКШ Сухомлинов привлекался к работе многочисленных комиссий и комитетов по разработке наставлений и уставов^121. Безусловно, это расширяло его военный горизонт и давало разносторонние знания в военном деле. В период с 31 августа по 6 ноября 1894 г. он находился в продолжительной заграничной командировке, во время которой повышал свою квалификацию, знакомясь с организацией подготовки кавалеристов в офицерских школах иностранных армий, как союзнических, так и вероятного противника. Приобретенный опыт успешно внедрялся в России и положительно сказывался на общем развитии и усовершенствовании кавалерийского дела в армии.

Одним из интересных новшеств явилась парфорсная охота – обучение к прохождению препятствий по пересеченной местности на широком галопе с участием специально обученных собак. Этот национальный спорт Англии, привившийся издавна и в других странах Западной Европы, в России был практически неизвестен. По настоянию нового генерал-инспектора кавалерии Николая Николаевича (младшего) с 1897 г. парфорсные охоты были введены в программу Офицерской кавалерийской школы как обязательный предмет. Практические занятия развивали у всадников выносливость, хладнокровие, ловкость и быстроту реакции. Несмотря на то что курс парфорсных охот являлся достаточно травмоопасным – бывали случаи «возвращения на лазаретной линейке с забинтованной рукой или головой»122. Нововведение, несомненно, вносило существенный вклад в подготову кавалериста в полевой езде. Ежегодно для участия в парфорсных охотах на 1–2 месяца командировались, сверх офицеров переменного состава, 16 старших штаб-офицеров кавалерии и генерального штаба – кандидатов на кавалерийские полки, для ознакомления с этими видом спорта. Нередко офицеры, прошедшие через кавалерийскую школу, и на новых местах службы старались прививать «охоты» подчиненным. Впоследствии это успешно делал и сам В.А. Сухомлинов и служивший некогда под его началом А.А. Брусилов, даже получивший в армейских кругах негласное прозвище «берейтора»123.

Таким образом, находясь в течение почти двенадцати лет во главе Офицерской кавалерийской школы («лошадиной академии», как любовно ее называли сами офицеры-кавалеристы), Сухомлинов положительно повлиял на развитие и усовершенствование кавалерийского дела в русской армии. При нем ОКШ претерпела ряд серьезных изменений. В частности, была расширена инфраструктура школы в плане возведения новых построек, как в черте города, так и в лагерях, что соответствовало новым задачам военно-учебного заведения и увеличению личного состава обучаемых.

За время командования школой он был произведен в генерал-майоры, награжден орденом Святого Станислава 1-й степени, серебряной медалью в память царствования Александра III, орденом Святой Анны 1-й степени и серебряной медалью по случаю коронации Николая II, а также дважды удостоился монарших благоволений^124.

В дальнейшем, став военным министром, Сухомлинов вновь принял школу в свое непосредственное ведение. Ни для кого не было секретом, что ОКШ была и оставалась его любимой воинской частью. Военный министр носил гусарскую форму, присвоенную школе, говоря, что «исполняет это по особому повелению государя, предпочитавшего видеть его в форме гусарской, а не в форме Генерального Штаба, на которую в высоких сферах сохранился еще взгляд, как на нечто, связанное с понятием о „нестроевом", „ученом" и даже, пожалуй, вредном»125.

Период командования кавалерийской школой явился для Сухомлинова наиболее плодотворным в сфере научной и литературной деятельности. Лично участвуя в полевых занятиях и пробегах, он помещал много практических указаний по самым разнообразным вопросам в своих статьях, которые впоследствии издавались особыми сборниками^126. Им велось сотрудничество с такими популярными журналами, как «Разведчик», «Военный сборник», газетой «Русский инвалид». Из-под пера Сухомлинова – военного писателя и теоретика – вышло множество сочинений, которые впоследствии неоднократно переиздавались.

Отдельного рассказа заслуживает издание в России сочинения Дж. Денисона – «История конницы». История кавалерии – древнейшего и некогда могущественного рода войск – всегда вызывала в России немалый интерес. В этой связи генерал-инспектором русской кавалерии великим князем Николаем Николаевичем (старшим) был объявлен конкурс на написание обобщающего труда по всемирной истории конницы с древнейших времен до второй половины XIX в., подобного которому тогда еще не существовало ни в России, ни за рубежом. В циркуляре Главного штаба от 22 апреля 1874 г. объявлялось, что все россияне и иностранцы, желающие принять участие в конкурсе, должны направить сочинения в канцелярию генерал-инспектора кавалерии не позже 1 января 1877 г. При этом три лучшие работы предлагалось премировать: 5 тысяч рублей за первое место, 3 тысячи – за второе и 2 тысячи – за третье (тогда это были суммы, соразмерные с годовым жалованьем российских штаб-офицеров).

К намеченному сроку в канцелярию поступило лишь два сочинения, для разбора которых была назначена особая комиссия. Первой премии удостоился автор, взявший девиз «Perseve-rando» – подполковник конной гвардии генерал-губернатора Канады Джордж Т. Денисон. Впервые на английском языке работа Денисона была опубликована уже вскоре после ее разбора российской конкурсной комиссией. Два года спустя она была издана в Германии, причем ее перевод сделал подполковник Генрих Отто Рихард Брикс, давно занимавшийся историей вооруженных сил России. Брикс не только издал сочинение Денисона в переводе на немецкий язык, но и составил в дополнение к нему вторую часть, значительно расширившую материал о русской кавалерии.

В России немецкий вариант сочинения канадского военного историка, дополненный текстом Брикса, произвел сильное впечатление на специалистов. Сухомлинова, как начальника Офицерской кавалерийской школы, не могло не волновать такое положение дел. Ведь получалось, что идею русского генерал-инспектора кавалерии осуществил канадец, немец дал возможность ознакомиться своим соотечественникам с этим премированным русскими деньгами сочинением, причем значительно улучшил его, а русский человек оказался не у дел.

«Этот чистейший „скандал в русском благородном семействе" надо было обязательно загладить, и я взялся за перевод двух томов Брикса на русский язык, – вспоминал Сухомлинов. – Под моей редакцией перевод очень удачно был исполнен бароном Раушем фон Траубенбергом, а издание, дополненное рисунками Н.Н. Каразина, удалось роскошно выполнить на средства, предоставленные фон Дервизом [поручиком л. – гв. Гродненского гусарского полка, прикомандированного к ОКШ]»127.

Так при непосредственном участии Сухомлинова отечественная библиография обогатилась этим единственным в своем роде сочинением, обобщающим историю конницы как рода войск с VII в. до н. э. по XIX в. Несмотря на то что «История конницы» впервые увидела свет в русском переводе более ста лет назад, это исследование и сегодня не утратило своей актуальности, являясь ценным источником для специальных работ по данной тематике^128.

Командование 10-й кавалерийской дивизией

В соответствии с подошедшей очередью в кандидатском списке 16 апреля 1897 г. генерал-майор В.А. Сухомлинов был назначен командующим 10-й кавалерийской дивизией^129. Свод военных постановлений предполагал зачисление в кандидаты на должности командиров дивизий через Главный штаб с разрешения военного министра и по представлению ближайших начальников. Этим начальником являлся генерал-майор Ф.Ф. Палицын, возглавлявший штаб генерал-инспектора кавалерии. «С Федором Федоровичем Палицыным мы были всегда в хороших отношениях, – отмечал Сухомлинов. – Я думаю, что именно ему я обязан тем благополучным, без всяких осложнений, командованием школой и получением 10-й кавалерийской дивизии»130.

После почти двенадцатилетнего командования Сухомлинов сдал Офицерскую кавалерийскую школу с оставлением по армейской кавалерии, а также в списках Генерального штаба и 30 мая 1897 г. вступил в должность командующего^131.

В мирное время кавалерийские дивизии организационно входили в состав армейских корпусов, а в военное – составляли армейскую конницу, которая сводилась, как правило, в кавалерийские корпуса, являвшиеся высшим тактическим соединением. В дивизии, состоявшей из четырех кавалерийских полков (гусарского, драгунского, уланского и казачьего) по шесть эскадронов в каждом, насчитывалось около 4 тысяч человек^132.

10-я кавалерийская дивизия входила в состав X армейского корпуса и состояла из: Новгородского драгунского полка, дислоцировавшегося в Сумах, Одесского уланского – в Ахтырке, Ингерманландского гусарского – в Чугуеве, и Оренбургского казачьего № 1 полка, размещавшегося вместе со штабом соединения в Харькове.

13 января 1898 г. Сухомлинов был произведен в генерал-лейтенанты и утвержден в должности начальника^133. Отметим, что 10-я кавалерийская дивизия стала своеобразным «трамплином» для будущего повышения многих ее командиров. Здесь начальство менялось гораздо чаще, чем в других формированиях армейского корпуса. Эта тенденция берет начало с 1888 г., когда Харьковский военный округ был упразднен и тянувшиеся к нему губернии отошли к Киевскому округу^134. Но и за этот короткий срок Сухомлинову удалось «подтянуть» дивизию, которая первоначально вызывала нескрываемое неудовольствие у великого князя Николая Николаевича (младшего).

Довольно часто Сухомлинову приходилось работать в комиссиях и комитетах под председательством великого князя. Точки зрения двух генералов не всегда совпадали, и время открытого противостояния неминуемо приближалось.

За время командования дивизией генерал Сухомлинов способствовал учреждению в Сумах кадетского корпуса. Эта идея целиком принадлежала местному сахарозаводчику-миллионеру и меценату И.Г. Харитоненко, который для будущего учебного заведения был готов пожертвовать собственный земельный участок в 50 гектаров и 500 тысяч рублей серебром. Единственным условием предпринимателя было включение определенного процента учащихся из детей недворянского происхождения. Военный министр генерал-лейтенант А.Н. Куропаткин на это категорически не соглашался. В одной из многочисленных командировок в столицу Сухомлинову, по его словам, не составило особенного труда изменить решение военного министра по наболевшему вопросу.

В 1899 г. император Николай II утвердил Положение Военного совета об открытии в Сумах кадетского корпуса для подготовки молодежи к службе на офицерских должностях. Так уездный город обогатился крупным военно-учебным заведением со штатом в 500 кадет, образованным в соответствии со всеми требованиями того времени^135.

* * *

Становление Владимира Александровича Сухомлинова как будущего государственного и военного деятеля проходило в течение длительного, более чем 30-летнего периода. Прохождение строевых командных должностей предоставляло ему возможность последовательно получать необходимый для военачальника опыт, приобретать и совершенствовать знания и умения в управлении подчиненными. Окончание Николаевской академии Генерального штаба в числе первых в своем классе позволило ему достигнуть успехов, которые иначе как блестящими назвать нельзя, – об этом свидетельствуют престижные назначения и дальнейшее успешное продвижение по служебной лестнице. Безусловно, что знания, полученные в академии, стали тем фундаментом, на котором сформировались соответствующие навыки и умения, необходимые для управленческой деятельности на высших военных должностях. Описанные годы составили важный период в жизни и служебной деятельности Владимира Александровича. За это время он достойно прошел путь от юнкера до генерала. Следует заключить, что на данном этапе причиной его служебного роста и авторитета в армейской среде явились высокие личные, морально-деловые и профессиональные качества офицера. Как видно, должности, определяемые ему, становятся более ответственными, и в скором времени он начнет играть все большую роль в исторических событиях России начала XX в.

Глава 2

Киевский период

Начальник штаба Киевского военного округа

К началу XX в. Киев был одним из самых динамично и быстро развивавшихся городов Российской империи. Важность его с военной точки зрения заключалась в том, что город являлся командным центром военного округа, в который входили Киевская, Черниговская, Курская, Харьковская и Полтавская губернии. В случае военного кризиса в округ должны были быть стянуты войска, которым предстояло выступить против Австро-Венгрии. В соответствии с «Положением о полевом управлении армии в военное время» глава военного округа с началом войны назначался командующим вновь формируемых армий или главнокомандующим армиями фронтов.

В то же время Киев являлся и важным административным центром, власть в котором представлял генерал-губернатор. Этот высокопоставленный чиновник был наделен самыми широкими полномочиями в управлении около 13 миллионов человек, населявших три губернии – Киевскую, Подольскую и Волынскую^136.

Интересно также отметить, что в этот период службу в Киевском военном округе проходили такие офицеры, как А.С. Лукомский, Н.В. Рузский, Н.И. Иванов, А.И. Деникин, А.М. Крымов, И.Р. Довбор-Мусницкий, Н.Э. Бредов и др. – генералы, впоследствии сыгравшие крупную роль в истории русской армии.

25 мая 1899 г. В.А. Сухомлинов назначен на должность начальника штаба Киевского военного округа. Именно по рекомендации командующего войсками КВО – генерала М.И. Драгомирова – Владимир Александрович занял этот важный пост.

Широкие армейские круги по-прежнему прислушивались к авторитету Драгомирова, продолжали видеть в нем носителя прогрессивных идей 60—70-х гг., поборника новых форм ведения боевых действий. Автор основных учебников по тактике, которые в конце XIX в. использовались в военно-учебных заведениях России, он превратил проводившиеся в Киевском военном округе учения в полигон для практической проверки своих военно-педагогических взглядов.

В.А. Апушкин так обосновывает выбор нового начальника штаба: «Известно, что Драгомиров в свое время желал иметь начальником своего штаба А.К. Пузыревского, человека большого и острого ума, высокоталантливого офицера Генерального штаба. Предшественником Сухомлинова был генерал Шимановский, человек очень умный, деятельный, с большим негнувшимся характером. И если после смерти Шимановского выбор Драгомирова пал на Сухомлинова, то в этом случае немалую роль играли, вероятно, проповеди „духа“ Остапа Бондаренки, представление о Сухомлинове по деятельности его 1877–1878 гг., память о совместной службе в Академии генерального штаба, где Драгомиров был начальником, а Сухомлинов – правителем дел канцелярии, и „приятные" впечатления от командования Сухомлиновым дивизией в том же Киевском округе. Как бы то ни было, Сухомлинов занял этот важный и ответственный пост в пограничном с Австрией военном округе»137.

Нет смысла отрицать элемент протекционизма в данной ситуации: семидесятилетний командующий хорошо знал Сухомлинова, к которому не было нужды привыкать, и был его авторитетным покровителем с давних пор. Но, несмотря на это, необходимо учитывать, что Драгомировым в первую очередь ценился опыт командно-штабного руководства Сухомлинова, накопленный как на войне, командовании полком и дивизией, а также приобретенный им при участии во множестве крупных учений и маневрах.

Из-за продолжительной болезни прежнего начальника штаба генерал-лейтенанта Е.С. Шимановского (у него диагностировали рак печени) штаб Киевского военного округа страдал от несогласованности работы различных отделов. На первых порах Сухомлинову пришлось восстанавливать эти связи. Все кадры удовлетворяли своему должностному назначению, на начальнике лежала обязанность грамотно организовать их работу. Положительным явилось то, что среди подчиненных Сухомлинова было много его учеников, составивших «фундамент» штаба, в том числе генерал Н.В. Рузский в должности генерал-квартирмейстера со старшими адъютантами (по строевой части – М.Д. Бонч-Бруевич, по отчетной – А.Е. Гутор и по мобилизационной – А.С. Лукомский), генерал А.А. Маврин – дежурный генерал, генерал А.А. Благовещенский – начальник управления военных сообщений.

Здоровье Драгомирова сильно пошатнулось, поэтому на Сухомлинова ложился основной груз работы. Постоянно общаясь со своим начальником штаба, Михаил Иванович в конечном счете остановился на мысли о выборе его в качестве преемника. 12 октября 1902 г. Сухомлинов был официально назначен помощником командующего войсками Киевского военного округа, и в 1903 г. во время частых болезней Драгомирова он временно командовал войсками округа. К сожалению, это были последние месяцы пребывания генерала Драгомирова в должности генерал-губернатора Юго-Западного края и командующего войсками КВО. Чувствовал он себя плохо и жил в своем родовом имении-хуторе под Конотопом, в Черниговской губернии, где всецело отдавался публицистической работе. Именно туда Сухомлинов с начальниками отделов штаба округа часто приезжал с докладами.

Фактически находясь во главе Киевского военного округа, В.А. Сухомлинов принимал активное участие в работе многих комиссий и совещаний и непосредственно занимался разработкой стратегических планов ведения войны на Западе. За свою активную работу 6 декабря 1903 г. он был награжден орденом Святого Владимира 2-й степени.

Служба в приграничном военном округе также обязывала командующего вникать во все тонкости аппарата военной разведки. Под его руководством подбирались кандидатуры офицеров, обладавших знаниями иностранных языков (особенно немецкого) для специальной подготовки, связанной с деятельностью по изучению австро-венгерской армии^138. Бывший начальник охранного отделения П.П. Заварзин вспоминал: «Вербовались секретные агенты, посредством которых удавалось получать данные, касающиеся работ на орудийных заводах „Шкода“, военных узкоколеек, мостов и т. п. По этим делам мне приходилось ездить в Киев и там являться начальнику штаба генералу Сухомлинову, впоследствии командовавшему округом… Он был исключительно привлекательным и доброжелательным начальником и весьма интересовался делом разведки»139.

Генерал С.Б. Батюшин, стоявший у истоков создания отечественной разведки, также отмечал, что «кроме официальной тайной разведки штаба Киевского военного округа, таковая велась там еще лично генералом Сухомлиновым по должности начальника штаба Киевского военного округа, помощника командующего войсками и, наконец, командующего войсками этого военного округа, а затем это перешло и на его преемника генерала Иванова»140. В дальнейшем, когда Сухомлинов возглавил Военное министерство, разведывательные и контрразведывательные отделения как две автономные службы в штабах округов получили свой правовой статус, штатное расписание и финансовое обеспечение. Июнь 1911 г., когда военный министр утвердил два важнейших документа по контрразведке – «Положение о контрразведывательных органах» и «Инструкцию начальникам контрразведывательных органов», стал рубежным для этой службы в целом^141.

Нововведением, разнообразившим службу, стали парфорсные охоты по искусственному следу. Сухомлинов ввел их в память своего командования Офицерской кавалерийской школой. Конные выезды по искусственному следу, или так называемые «лисички» (победитель получал приз – золотой жетон в виде лисы), привились и часто устраивались для офицеров Генерального штаба. Производились они весной, летом и осенью. Офицеры, проводившие большую часть служебного времени на «штабном стуле», были рады «провести полдня в поле и в движении вместо сидения в душной канцелярии»142. Иногда воображаемые охоты заканчивались решением тактических задач, и тогда «летучей проверке» подвергались знания и умения офицеров со стороны командующего.

Вообще Сухомлинов уделял особое внимание вопросу быта подчиненных. Например, ввиду отсутствия Собрания офицеров Генерального штаба в Киеве он предоставлял в распоряжение офицеров свой служебный кабинет, который одновременно являлся залом заседания окружного военного совета. В своей квартире чета Сухомлиновых устраивала танцевальные и музыкальные вечера, здесь же устраивались проводы и чествования офицеров Генерального штаба, а на Рождество устраивались елки для детей. Все эти нововведения прочно укоренились и, таким образом, способствовали сближению офицеров и их семей.

С 20 августа по 9 сентября 1902 г. Владимир Александрович находился на больших маневрах под Курском в присутствии императора. В учениях приняли участие войска Киевского, Одесского (частично Виленского) и Московского военных округов, объединенные в две сводные армии – Южную и Московскую. В этих крупнейших для начала XX в. войсковых учениях Сухомлинов исполнял обязанности начальника штаба Южной армии, которой командовал военный министр генерал от инфантерии А.Н. Куропаткин. При высокой работоспособности киевского штаба, организованного образцово, учения прошли успешно. Только своевременное вмешательство императора не позволило южным «разгромить» Московскую армию, возглавляемую великим князем Сергеем Александровичем, одержав, таким образом, окончательную победу. Но подобная ситуация была категорически недопустима по соображениям политкорректности и дворцового этикета^143. Действия Южной армии заслужили одобрения военного министра и многочисленной свиты императора. За маневры под Курском Сухомлинов 4 и 5 сентября удостоился высочайшей благодарности.

Формирование всех отделений штаба и обоза явилось своего рода пробной мобилизацией будущего штаба на случай войны. В то время ни у кого и в мыслях не было, что спустя всего полтора года многим из маневрировавших частей и, в частности, командующему Южной армией предстоит тяжелый боевой поход на Дальний Восток.

Русско-японская война 1904–1905 гг. и ее последствия

В 1904 г. Россия вновь находилась в состоянии войны. Теперь ее противником была императорская Япония. Известно, что с началом Русско-японской войны 1904–1905 гг. генерал от инфантерии генерал-адъютант А.Н. Куропаткин, назначенный командующим Маньчжурской армией, направил Сухомлинову телеграмму с предложением принять должность его начальника штаба^144. Сухомлинов ответил категорическим отказом, мотивируя свою позицию слабостью представления о «предстоящем театре войны» и отсутствием соответствующей подготовки «именно к этой должности»145.

Исторический опыт свидетельствует, что эта война со всех точек зрения была для России сплошной катастрофой. Для японцев цель войны – изгнание русских из Кореи и Маньчжурии – была вопросом национального престижа, что пробудило массовый энтузиазм всего населения островов. Для России же это была война, которая велась неведомо где, в местах с дикими для русского уха названиями. Японцев в прессе продолжали называть «косорылыми», «макаками» и лениво ждали побед.

Когда в присутствии великого князя Николая Николаевича – будущего Главнокомандующего русскими армиями в Первой мировой войне – кем-то было высказано пожелание, чтобы он возглавил войска, князь пренебрежительно ответил, что не имеет никакой охоты сражаться «с этими япошками». И только проницательный генерал М.И. Драгомиров заметил: «Японцы – макаки, да мы-то кое-каки» – горько-ироничная поговорка, которая позднее получила распространение в русской армии^146.

Первые же боестолкновения показали русским генералам, что предстоит не «карательный поход» в азиатскую страну, а война с перворазрядной державой. Однако причина военного поражения России заключалась не только в массовой апатии населения. Единственной связью с театром боевых действий была одноколейная Транссибирская железная дорога, строительство которой к началу боевых действий еще не было закончено, что создавало очень большие сложности в снабжении дальневосточных войск. Людские ресурсы, боеприпасы, снаряжение и необходимое имущество приходилось везти за 9 тыс. км из Европейской России (при пропускной способности 4–5 пар поездов в сутки воинские эшелоны шли около 50 суток)147.

В военных действиях в Маньчжурии приняла участие едва ли треть русской сухопутной армии, и материальные ресурсы ее были крайне истощены^148. По свидетельству служившего в Главном штабе в должности начальника оперативного отделения тогда еще полковника Ю.Н. Данилова, в течение всей войны личный состав и материальные средства пополнялись из «частей войск и военных запасов, оставшихся в Европейской России. Опрометчиво выхватывались из этих частей войск офицеры, нижние чины младших сроков службы, разного рода специалисты, более усовершенствованная материальная часть, а из складов – не только базисных и крепостных, но даже войсковых – всякого рода предметы и материалы артиллерийского, интендантского, инженерного и санитарного снабжения»149.

Верховное командование вооруженными силами Российской империи, продолжая участвовать в русско-японском конфликте, пыталось максимально обеспечить защиту западных рубежей страны. В результате была проведена частичная мобилизация, которая не смогла ни обеспечить военного превосходства над Японией, ни поддержать боевую мощь на западе. В соединении с неразумным управлением военно-морскими резервами и посредственностью военного руководства на Дальнем Востоке все это привело к череде поражений – на реке Ялу, при Ляояне, на Шахэ, при Сандепу и Мукдене.

Если же коснуться военно-морской истории, то она знает немного примеров, подобных сокрушительному разгрому императорского флота в Русско-японскую войну. В водах Тихого океана погибло или было захвачено в плен японцами 69 боевых и вспомогательных судов русского флота. Перестал существовать не только Тихоокеанский, но и Балтийский флот. Оставшиеся на Балтике три броненосца и береговая оборона не могли предотвратить проникновение кораблей противника даже в восточную часть Финского залива, то есть непосредственно к столице империи^150.

Неудачная война в Маньчжурии усиливала проникнувшие во все слои общества недовольство самодержавным правлением. После расстрела 9 января 1905 г. мирной демонстрации в Петербурге протесты стали выливаться в яростные революционные выступления. Волны забастовок охватили заводы, фабрики, шахты; империю сотрясали крестьянские восстания; счет террористическим актам шел на тысячи, а националистические организации готовили вооруженные восстания в целом ряде приграничных областей.

В октябре 1905 г., в разгар первой русской революции, в свет вышел императорский Манифест «Об усовершенствовании государственного порядка». Этим «крупнейшим историческим актом» было установлено «участие народной массы в управлении страной» путем учреждения первого российского парламента – Государственной думы, и провозглашались гражданские свободы – совести, слова, собраний и союзов^151. Николай II надеялся примирить этой уступкой своих подданных. Однако Манифест от 17 октября не только не охладил революционные страсти, но, напротив, мгновенно их воспламенил.

Командующий Киевским военным округом

Дневник Алексея Николаевича Куропаткина дает нам некоторое представление о том, какие кандидатуры рассматривались на пост командующего Киевским военным округом высшим руководством.

В августе 1903 г., после смотра войск Варшавского военного округа, в личной беседе с военным министром царь отметил, что собирается на место М.И. Драгомирова назначить А.К. Пузыревского – начальника штаба Варшавского военного округа. Надо сказать, что Сухомлинов предполагал именно такой расклад и в личном письме на имя военного министра даже просил разрешения на перевод из Киева. В чем была причина такого решения, сказать трудно, но известно, что после Русско-турецкой войны Владимир Александрович породнился с Пузыревским, женившись на родной сестре его супруги – урожденной баронессе Корф. Возможно, это была личная неприязнь между родственниками и бывшими сослуживцами по штабу войск Петербургского военного округа – доподлинно неизвестно.

«Когда был у государя разговор с Драгомировым об его уходе, – вспоминал Куропаткин, – то он просил о Сухомлинове и высказал государю пожелание, чтобы только не был назначен Пузыревский. На это государь ответил Драгомирову в сильных выражениях, что это его дело»152. Развивая тему, царь подчеркивал, что варшавский генерал-губернатор М.И. Чертков просил назначить ему в помощники (вместо Пузыревского) Сухомлинова, на что было дано предварительное высочайшее согласие. Когда же военный министр указал на высокие служебные качества Сухомлинова, Николай возразил: «Кому вы это говорите? Я Сухомлинова знаю давно. Он мне читал лекции. Конечно, за ним останется та особая роль, которая ему предназначена на случай войны – быть начальником штаба главнокомандующего Южным фронтом… Будем держать между собою в секрете, что я соглашаюсь на назначение Сухомлинова, только пока в Варшаве Чертков. Затем Сухомлинову надо дать другое назначение»153.

Сам же генерал Куропаткин рассчитывал по окончании войны с Японией занять пост командующего и генерал-губернатора в Киеве. После благоприятного исхода этой кампании (в чем не было никаких сомнений) предполагалось объединение в его лице двух должностей. Именно с этими кулуарными решениями было связано то, что Сухомлинова больше полугода не утверждали в должности и он исполнял обязанности командующего. Но судьба распорядилась иначе, и никаких «других назначений» не произошло. Генерал от инфантерии А.К. Пузыревский скончался в Варшаве 10 мая 1904 г., немногим позже, 19 октября 1905 г. на лечении в Париже умер генерал от кавалерии генерал-адъютант М.И. Чертков. 23 октября 1904 г. генерал-лейтенант В.А. Сухомлинов высочайшим рескриптом был назначен на должность командующего войсками КВО. Вот так он сменил на этом посту семидесятичетырехлетнего Драгомирова и переехал в официальную резиденцию в Липках^154.

Как видно, Сухомлинов вступил в должность в самый разгар Русско-японской войны, поэтому его не могло не волновать положение дел на Дальнем Востоке. Он считал, что русское военное ведомство, во главе которого стоял А.Н. Куропаткин, допустило несколько грубых просчетов. Куропаткин полагал вести японскую кампанию «наподобие колониальной войны» и не рассматривал ее как войну в «приграничном сухопутном фронте». Многие военные теоретики считали, что Главнокомандующий русскими войсками придал стратегическим операциям тактический характер туркестанских походов, которые и составляли его главный боевой опыт. Патологическая неспособность Куропаткина принимать решения, наряду с глубокими сомнениями в силе своих войск и собственных талантах, в итоге не способствовала успеху русских войск в Маньчжурии^155.

Подобные действия дезорганизовывали части западных округов. Из-за войны почти все мобилизационные и неприкосновенные запасы были израсходованы. Конфликт также вскрыл ряд существенных недостатков в боевой подготовке и организации войск. «Наша боевая готовность на западных фронтах настолько пострадала, что вернее будет сказать, что эта готовность совершенно отсутствует», – признавался летом 1905 г. новый военный министр В.В. Сахаров^156. Об этом же впоследствии вспоминал и Сухомлинов: «Как командующему войсками приграничного округа, которому при международных осложнениях на западной границе для защиты страны пришлось бы стать в первые ряды государственной обороны, мне тяжело было сознавать, что все созданное Драгомировым при моем участии в несколько месяцев растаяло, как снег на солнце. Я отправлял, как в бездонную бочку, одну сотню за другой, штабы офицеров и даже весь контингент солдат призыва 1905 г. Это привело к тому, что личный состав у меня совсем расстроился, и я вынужден был шестнадцатиротные пехотные полки превратить в восьмиротные. В полках оказывалось всего по 10–12 офицеров вместо 60»157. Генерал Куропаткин, так часто напоминавший царю перед войной о том, что «чем более потратит Россия сил и средств на Дальнем Востоке, тем слабее будет на Висле и Немане», сам же наступил на эти грабли^158.

Как уже говорилось, война стала одним из катализаторов нарастания революционного движения в российских городах. Массовая политическая активность различных социальных слоев населения, в свою очередь, не могла не отражаться в войсках – армия «заражалась политикой». А.И. Спиридович – в то время руководитель Киевского охранного отделения – вспоминал: «Военная среда всегда очень манила к себе революционеров. Им всегда очень хотелось войти туда с пропагандой, но офицерство было недоступно, и потому они старались подходить хотя бы к солдатам. То в одной, то в другой части появлялись иногда в ротах прокламации. Начальство беспомощно металось в поисках виновных и чаще всего, не желая выносить сору из избы, прикрывало эти происшествия и загоняло яд внутрь»159.

Командиры недооценивали или закрывали глаза на подрывную работу, которая целенаправленно проводилась чаще всего в мобилизованных частях (то есть пополненных запасными). Пользуясь этим, организации социал-демократов развернули широкую работу в частях Киевского гарнизона, способствуя росту революционных настроений солдатских масс.

Результаты этой деятельности вскоре начали проявляться в виде первых беспорядков среди воинских частей в Полтаве в 1904 г. и более масштабных в Харькове осенью 1905 г. Высочайшим указом Харьков и Харьковский уезд объявлялись на военном положении и преобразовывались в Харьковское временное генерал-губернаторство с подчинением командующему войсками Киевского военного округа.

Удерживать ситуацию под контролем становилось все сложнее. Апогеем революционных процессов стало восстание 3-й киевской саперной бригады, которое началось 18 ноября 1905 г. Одно из первых кровопролитных выступлений в царской армии было тщательно подготовлено военной организацией РСДРП; руководителями его были связанный с подпольщиками подпоручик Б.П. Жадановский, большевик Ф.Н. Петров и др.

Непосредственным поводом к выступлению послужил арест саперов-связистов, которые отказались заменить бастующих рабочих Киевского телеграфа. 16 ноября солдаты 3-й роты 5-го понтонного батальона саботировали распорядок дня и отказались нести караульную службу. Солдаты выдвинули командованию ряд демократических требований: обращение на «вы», сокращение срока службы, свобода собраний в казармах, улучшение пищи и других материально-бытовых условий. Волнение охватило солдат и других рот саперной бригады. Утром 18 ноября солдаты 4-го и 5-го понтонных батальонов 3-й саперной бригады, разобрав винтовки, с красными флагами и революционными песнями пошли на Печерск. Солдаты саперной роты во главе с подпоручиком Жадановским двинулись в направлении расположения других воинских частей города – агитировать их участвовать в выступлении^160. Шествие началось сначала по Московской улице до Никольских казарм, затем – до казарм Курского полка и через Зверинец – к железнодорожной станции Киев-II. Как выяснилось позднее, на железнодорожной станции организаторы планировали захватить поезд с пулеметами. Однако информация о прибытии состава из Тулы оказалась только слухом. Путь сначала на станцию, а уже затем в город сильно задержал взбунтовавшихся, что дало возможность командованию принять необходимые меры для их встречи.

Около 7 часов утра Сухомлинову доложили, что понтонеры по особому сигналу разобрали оружие с боевыми патронами и начали покидать казармы. Командиру 7-го саперного батальона полковнику И.А. Немилову приказано было немедленно принять меры к прекращению беспорядков. Для охраны командующего войсками к его дому были высланы две сотни 1-го Уральского казачьего полка.

Немилов решил усмирить бунт без применения силы. Обгоняя в экипаже шествие, полковник произнес несколько усмирительных речей, получив в ответ лишь брань и угрозы. Решив, что все средства воздействия исчерпаны, он прибыл к Сухомлинову и доложил, что, несмотря на все принятые меры, прекратить беспорядки не удалось. Для предотвращения погрома генерал Сухомлинов поднял по тревоге пехотные части Бендерского и Уральского казачьего полков. Командирам ставилось задачей не допустить восставших к тюрьме, что грозило катастрофическими последствиями в сложившейся обстановке.

Командир Уральского полка с четырьмя сотнями выступил против бунтовщиков и встретил их возле 4-й гимназии, на Большой Васильковской улице. Он также попытался остановить бунтовщиков, пуская в ход усмирительные речи. В результате толпа под звуки «Варшавянки» двинулась дальше, а казаки, по приказу командира, расступились и освободили дорогу.

Шествие приблизилось к Южнорусскому механическому заводу, где около тысячи забастовавших рабочих присоединились к солдатам. В это же время командующий войсками получил очередной неутешительный доклад: «…несмотря на все принятые меры, беспорядков прекратить не удалось»161. Ситуация менялась стремительно. Под руководством революционеров Б.П. Жадановского, Б.П. Зубкова и В.Г. Баранова уже насчитывалось более 800 вооруженных солдат и около 4 тысяч примкнувших и поддержавших их рабочих^162. Демонстранты намеревались двинуться от Жилянской улицы через Галицкий рынок к Брест-Литовскому шоссе, чтобы объединиться с солдатами 45-го Азовского пехотного полка и боевыми дружинами Шулявского фабрично-заводского района.

Подавление беспорядков Сухомлинов возложил на командира 21-го армейского корпуса генерал-лейтенанта Л.Л. Драке. Тот поспешил остановить восставших, но, встретившись с ними на Жилянской улице, предпринял очередную безуспешную попытку переговоров. Необычное зрелище предстало тогда перед жителями Киева: за толпой бунтовщиков шел батальон пехоты, за ним – сотни казаков, и замыкал всю эту процессию фаэтон с генералом Драке^163.

Наконец командир 168-го Миргородского пехотного полка полковник Н.Ф. фон Стааль, используя учебную команду в количестве 80 человек, преградил дорогу восставшим возле Галицкого рынка. Как только в толпе начали заряжать винтовки, учебная команда дала залп. Бросая оружие, неуправляемая людская масса начала разбегаться в разные стороны. «Выстрелы стихли, – отмечал один из очевидцев, – площадь представляла собой вид поля битвы после сражения: везде лежали люди и лошади… Бунта более не было: он был раздавлен»164. Подошедшим уральским казакам осталось только собирать разбежавшихся солдат и командами отводить их в казармы. В ходе перестрелки погибло около 20 и было ранено свыше 100 человек. Среди раненых оказались и Жадановский с Петровым, другим же активистам, Зубкову и Баранову, удалось скрыться.

Киев был объявлен на военном положении. В итоге к суду были привлечены 106 участников бунта, 3 человека приговорены к смертной казни, 62 – к дисциплинарным батальонам, а 28 военнослужащих сосланы на каторгу^165.

Как видно, восстание удалось остановить благодаря решительности отдельных военачальников и тому, что армия в своей массе и корпус офицеров остались верными присяге. Однако тут же подняла голос либеральная общественность, и Сухомлинов, ожидая реакции из Петербурга, не предпринимал решительных действий. К тому времени никаких определенных указаний в провинцию не давалось, и местные власти, как гражданские, так и военные, стараясь угадать настроение верхов, оказались предоставлены сами себе, «руководствуясь лишь общим указанием: чтобы было спокойно, но чтобы никого не раздражать и не допускать ничего незаконного»166. Как отмечал сам Владимир Александрович: «После 1904 года с каждым днем все более и более я предоставлялся самому себе: в Петербурге не было твердой воли, никакой определенной цели, а социальные и национальные, а также партийно-политические лозунги сбивали людей с толку и накаляли их настроение»167.

Только спустя месяц В.А. Сухомлиновым была объявлена благодарность и произведено высочайшее награждение орденом Святого Владимира 3-й степени командира Миргородского полка полковника Стааля^168, сыгравшего ключевую роль в подавлении восстания. Это притом, что последний пользовался в Киевском военном округе репутацией «выдающегося командира» и должен был после полка быстро пойти вверх по служебной лестнице^169.

Трагический урок был усвоен, и Сухомлинов решил взять более твердый курс. При тесном взаимодействии с охранным отделением были выработаны необходимые предупредительные меры по недопущению волнений в войсках подчиненного округа, которые затем были проведены военным начальством быстро и решительно. Командующий посещал наиболее подверженные разложению части и требовал дисциплины, причем не только от солдат, но и от офицеров и генералов.

Действия Сухомлинова не ограничивались исключительно репрессиями. Более того, он никогда не забывал о снисходительности, отмечая, что «разумная, гуманная дисциплина поддерживает порядок в войсковых частях, тогда как жестокость, грубость и бессердечие ведут к озлоблению и беспорядкам»170. Например, он заменил смертельный приговор на бессрочную каторгу организаторам выступления Киевской саперной бригады.

Результатом действий командования явилось то, что пропагандисты стали бояться подступаться к солдатам, а «при попытках подхода солдаты арестовывали их и тащили по начальству, и, таким образом, мы скоро отучили их соваться к войскам»171.

Данные выступления наглядно показывают, какое особенно тяжелое время переживал Киевский военный округ – насколько глубоко революционная пропаганда проникла в армейскую среду. Чем ближе к концу подходила маньчжурская кампания и масса раненых и больных, не исключая дезертиров, возвращались домой, тем сложнее было В.А. Сухомлинову как командующему стратегически важным военным округом поддерживать дисциплину во вверенных ему гарнизонах.

Впервые за многовековую историю страны вооруженные силы стали выходить из-под контроля правительства. На 1906 г. приходилось уже 166 солдатских выступлений, в том числе 32 вооруженных с общим числом участников более 150 тысяч человек^172.

Генерал-губернатор

После отставки командующего и одновременно генерал-губернатора Киевской области М.И. Драгомирова вновь состоялось разделение ведомств – военного и гражданского. Юго-Западный край было поручено возглавить бывшему петербургскому губернатору, генералу от кавалерии Н.В. Клейгельсу, который, как ехидно шутили в столице, был «выдающимся градоначальником в смысле полицейском». В Киеве он, стремясь к более лояльному отношению в обществе, старался избегать репрессивных мер, а если и прибегал к ним, то таким образом, чтобы создавалось впечатление, будто бы указания исходят из столицы. Вскоре отношение к нему стало более или менее безразличным, по крайней мере «при развитии политических убийств он избегнул всяких покушений»173. Так же безразлично и даже насмешливо относился к генерал-губернатору и Сухомлинов. Как вспоминал А.А. Сидоров, занимавший с 1904 по 1909 г. должность отдельного цензора^174, частые встречи с Сухомлиновым нередко начинались с ироничного вопроса: «А вы слышали, какую новую глупость сделал Николай Васильевич (Клейгельс)? Удивительный человек этот Николай Васильевич». И далее следовал рассказ об очередной неловкости или бестактности, допущенной Клейгельсом, «причем в этих рассказах действительность нередко, несомненно, сильно приукрашалась»175.

Совмещение государственно-административной и военной деятельности было вызвано попыткой верховной власти отделить в системе местной власти функции надзора от административного управления, а также общий государственный (политический) надзор от местного. Такого рода двойная система управления областями и контроля за областными учреждениями и должностными лицами, когда поверх назначенного самим монархом губернатора – «начальника области» – руководство ею осуществлял еще и «самый главный начальник» – генерал-губернатор.

В соответствии со «Сводом губернских учреждений» основные обязанности губернатора были определены следующим образом: блюсти неприкосновенность прав самодержавия, проявлять заботу о благе жителей всех сословий и охранять повсюду общественное спокойствие, безопасность всех и каждого, принимать меры по сохранению здоровья населения, обеспечению продовольствием. В его функции также входило «доставление страждущим и беспомощным надлежащего призрения», осуществление надзора за исполнением всех законных постановлений и требований^176. Зачастую военные губернаторы являлись командующими войсками в губернаторствах и сочетали в себе административные, судебные и военные полномочия.

К началу революции 1905–1907 гг. Киевская, Подольская и Волынская губернии состояли в положении усиленной охраны^177. В июне 1905 г. высочайше утвержденным положением Комитета министров оно было продлено до 4 сентября 1906 г. Однако это не улучшило обстановку на территории Правобережной Украины. Манифест от 17 октября 1905 г. хотя и вызвал восторженную реакцию революционно настроенной интеллигенции, но не погасил того социального пожара, достигшего своего пика в ноябре – декабре 1905 г. Забастовки, митинги, манифестации, погромы усадеб, террористические нападения на должностных лиц, восстания в армии и на флоте в эти первые недели «весны свободы» лишь множились. Так, с 18 по 20 октября проходил известный киевский погром, который и послужил причиной того, что В.А. Сухомлинов, находясь в должности командующего военным округом, был назначен по совместительству на должность генерал-губернатора.

Еще 27 августа полную административную автономность получили высшие учебные заведения и принадлежащие им территории. Киевский университет (так же как и Харьковский и Одесский) стал рассадником волнений, где каждый вечер устраивались антиправительственные акции, и к концу сентября уже собиралось от 2 до 5 тысяч участников^178.

К середине октября университет и Политехнический институт превратились в арену противоправительственной пропаганды, более того, на митинги стали привлекать воспитанников средних учебных заведений.

Во время Октябрьской всероссийской политической стачки 1905 г. в Киеве остановили работу все предприятия. Александр Шлихтер (известный в будущем большевик, организатор насильственных хлебозаготовок и наркомпрод Украины) возбудил забастовку юго-западных железных дорог. В университете производили усиленный «сбор на оружие». Были организованы летучие отряды для насильственного прекращения занятий во всех гимназиях, на всех фабриках, для остановки трамвая, торговли в магазинах и с целью вооруженного сопротивления войскам и полиции.

В свою очередь, войска гарнизона готовились к подавлению назревавших беспорядков: город был заранее разделен на три сектора, во главе которых были назначены отдельные военные начальники. За первый отвечал генерал-майор Третьяков, за второй – генерал-майор Безсонов и за третий – генерал-лейтенант Эверт. В определенных пунктах были сосредоточены необходимые воинские части.

Передача власти военным была вызвана тем обстоятельством, что еще 14 октября генерал Клейгельс, опасаясь, что не справится с создавшейся ситуацией, и стремясь снять с себя ответственность, «счел уместным, согласно 16 ст. Правил о призыве войск для содействия гражданским властям, передать военному начальству „свои полномочия"»179.

Так как генерал В.А. Сухомлинов был в это время в отпуске за границей, временно исполняющий обязанности генерал-губернатора и командующий войсками КВО генерал-лейтенант Карасс возложил на корпусного генерала Драке обязанности по охране города.

Генерал Карасс был поставлен в самое затруднительное положение, так как не знал общего состояния дел, а также личного состава администрации и полиции; «передавая должность, генерал Клейгельс не нашел нужным облегчить задачу своего преемника: он ограничился исполнением одной лишь формальности и немедленно устранил себя от всех дел»180. Более того, генерал-губернатор свое решение передал в такой редакции, что были сняты все охранно-полицейские посты в городе. Только после того, как Карасс телеграфировал в Петербург, прося инструкций, и получил прямой приказ применять силу для восстановления порядка, в город были введены войска и установлены войсковые посты со знаками на груди, указывающими на их полицейские полномочия.

На Украине о Манифесте стало известно 18 октября. В этот и последующие дни во многих городах состоялись массовые демонстрации. Возле Киевского университета собралась десятитысячная толпа во главе со Шлихтером. Затем все направились на Крещатик к городской думе. На коне ехал Шлихтер с красным бантом и при остановках держал антиправительственные речи, «разоблачая» царский манифест как обман народа, призывая к «полному свержению самодержавия»181.

Участниками толпы были изорваны находившиеся в зале думы императорские портреты, а также поломаны зерцало и царские вензеля, размещавшиеся на думском балконе. Здание перешло во власть членов крайних социал-революционных партий и сочувствующей им еврейской молодежи.

К вечеру новости о поруганных символах власти быстро разнеслись по всему городу. На Александровской площади появилась первая группа манифестантов с портретом императора, певшая гимн. Это было начало еврейского погрома, который в своей первоначальной стадии имел характер мщения за поруганное национальное чувство, а в конечной, при поддержке черносотенных организаций, – вылился в настоящую оргию грабежей, насилий и убийств, обращенных прежде всего против евреев – принадлежавших им фабрик, магазинов, домов.

По свидетельству очевидцев и по отзывам должностных лиц, в дни погрома поражало бездействие, близкое к попустительству, которое было проявлено и войсками, и чинами полиции. Картина погрома во все дни была одна и та же: полиция почти отсутствовала, войска медленно двигались по улицам, обстреливая дома, из которых раздавались выстрелы, а по обеим сторонам улицы беспрепятственно грабились еврейские магазины и квартиры. На обращения и просьбы о помощи частных и должностных лиц от военных слышались стереотипные ответы: «…нам не положено»182.

Генерал Безсонов спокойно смотрел на происходящий погром, не принимая никаких мер к его прекращению. Солдаты, не получая приказаний, группами бродили среди толпы, не зная, что делать. Безсонов стоял в толпе погромщиков и мирно беседовал с ними: «Громить можно, говорил он, но грабить не следует»183.

Полицмейстер Цихотский также не принимал никаких общих мер к направлению деятельности подчиненных ему органов полиции. Его попытки прекратить погром ограничивались словами, обращенными к грабителям: «Расходитесь, господа». На начальника полиции не обращали внимания, ободряя друг друга: «Не бойся, это он в шутку», а иногда кричали в ответ «ура»184.

Наконец 20 октября военными было сделано распоряжение «оцеплять и задерживать всех громил», и с этого дня погром был быстро подавлен и к вечеру полностью прекращен.

Таким образом, отказ Клейгельса от своих полномочий по охране правопорядка в городе и передача их военным стали главной причиной неопределенных взаимоотношений между гражданскими и военными властями. Генерал-губернатор самоустранился, не дожидаясь прибытия своего заместителя. В результате создалось положение, при котором военные признавали возможность оставаться в положении сторонних наблюдателей в то время, когда на их глазах совершались противоправные действия. Чины же полиции, ссылаясь на состоявшуюся передачу гражданским начальством «его полномочий» в руки военных властей, на обращенное к ним требование прекратить беспорядки возражали, что они ничего не могут сделать, так как вся власть перешла к военному начальству^185.

Картина в Киеве отражала ту обстановку, которая, по сути, сложилась во всех южных городах России. Чем больше было население города, тем крупнее были выступления и шире проявлялась деятельность войск и администрации в их подавлении. Если же рассматривать периферию, то там, по выражению П.А. Столыпина, вообще царил сплошной мятеж: «Почти ни одной уцелевшей усадьбы. Поезда переполнены бегущими… Войск мало и прибывают медленно. Пугачевщина!»186

Большинство всех октябрьских погромов 1905 г. прошло на территории Украины. Это связанно с тем, что в начале XX в. там проживало около половины всего еврейского населения Российской империи, а существовавшие ограничения и неравноправие по религиозному признаку приводили к тому, что многие ущемленные в своих правах молодые люди шли в революционные партии. «Безумствовала революционная молодежь – а расплачиваться досталось пожилому и мирному еврейству»187.

Почти в ста городах Российской империи в течение только одной недели были убиты около 4 тысяч и ранены 10 тысяч человек. Николай Врангель в своих воспоминаниях точно охарактеризовал погромы как «маленькую» будущую великую русскую революцию. «Только тогда грабили под флагом ненависти к евреям – „бей жидов“, а в „великой и бескровной" под флагом свободы: „Долой буржуев, да здравствует пролетариат" и „Грабь награбленное". Слова, оружие суть – те же»188.

Катастрофические последствия дурного руководства немедленно повлекли за собой административные перестановки. Понимая, что ситуация взрывоопасна, центральные власти решили вновь сосредоточить все гражданское и военное управление регионом в руках одного человека – В.А. Сухомлинова. Министр внутренних дел телеграммой вызвал его из Биаррица (Франция), приказав немедленно по прибытии принять полномочия генерал-губернатора. Так, официально назначенный на должность 19 октября 1905 г., Сухомлинов приобретал полную власть над всем чиновничеством и всеми военными силами самой сложной приграничной области империи. Кроме того, в ноябре 1905 г. «для обеспечения общественной безопасности и прекращения беспорядков» именным высочайшим указом генералу были предоставлены права главноначальствующего^189.

Позднее Владимир Александрович в разговоре с министром внутренних дел поднял вопрос о действиях Клейгельса в Киеве, и П.А. Столыпин связал трагические осенние события 1905 г. с некомпетентностью тогдашних руководителей: «…недостаточно только быть хорошим кавалеристом^190, чтобы оказаться способным деятелем на посту генерал-губернатора. Разумеется, я убежден, что до этого погрома дело бы не дошло, если бы тогда уже обе должности были объединены в ваших руках!»191

Безотлагательно вернувшись в Киев, Сухомлинов энергично принялся восстанавливать веру населения в надежность и компетентность государственной власти. По всему городу немедленно были расклеены листовки, объявлявшие, что новый генерал-губернатор не потерпит никаких беспорядков, а в случае их возникновения ответом будут каторга и казни. Этот ход дал всем ясно понять, что появилась власть, уверенная в своей силе и которая не станет церемониться с тем, кто будет пытаться нарушить правопорядок.

Сухомлинов уволил ряд наиболее непопулярных местных чиновников, привезенных Клейгельсом в Киев. Чистке подвергся командный состав, участвовавший в руководстве войсками на улицах города 18 октября. Также в отставку был отправлен полицмейстер Цихоцкий, официально обвиненный в бездействии во время погрома. Как оказалось, еще в 1902 г. поднимался вопрос о предании его суду в связи с подозрениями во взяточничестве, но генерал-губернатор Клейгельс лично ходатайствовал за него, и даже предлагал произвести его в обер-полицмейстеры с присвоением звания генерал-майора. Повышение тогда не удалось, но и увольнение с дальнейшим судом тоже не состоялись.

Следующим шагом нового генерал-губернатора были меры по усмирению реакционной и антисемитской прессы, хотя подобные действия не способствовали симпатии к нему сторонников правых взглядов в городе и провинции. Здесь Сухомлинов выступил явным сторонником идей Драгомирова, который за годы своей службы приобрел много врагов среди чиновничьей бюрократии, проводившей крайне черносотенную политику. В свое время Драгомиров доказывал, что «этим путем не укрепляются, а, наоборот, расшатываются монархические основы»192.

На особый контроль генерал-губернатором были взяты учебные заведения. Сухомлинов лично посещал Киевский университет и Политехнический институт. Последовало очищение кафедр от «нежелательных элементов». За высшей школой шли и гимназии с реальными училищами, которые также попали под административные санкции. Так, например, Н.П. Анциферов, будучи в ту пору гимназистом младшего курса, впоследствии вспоминал, как генерал-губернатор В.А. Сухомлинов «изругал нашего директора за потворство революционной молодежи. Вскоре Е.А. Бессмертный, впавший в немилость, был переведен „в глушь, в Саратов"… Наша гимназия была едва ли не единственной, где никто из учащихся не пострадал. Всюду имели место исключения»193. Отметим, что в числе применявшихся репрессивных мер, помимо отчисления, основное место занимала административная ссылка. Документы отчисленного препровождались в полицию, а его самого высылали из города, чтобы он больше не мог оказывать воздействия на товарищей.

Впоследствии Сухомлинов посещал крупные промышленные предприятия города с целью предотвращения забастовок и успокоения хронических волнений в окрестных районах.

Постепенно жизнь в городе нормализовалась. Начали открываться магазины, трамвай стал ходить исправно, зафункционировал водопровод и электрическое освещение. Чтобы восстановить течение культурной жизни в обществе, Сухомлинов настоял на открытии цикла спектаклей в городском театре. В зимний сезон уже проводились концерты и художественные выставки.

В конце апреля 1906 г. в Киеве состоялся концерт Федора Шаляпина. Приехав в город, певец направился к местному начальству с просьбой о разрешении концерта для рабочих. «Генерал-губернатор Киева в то время был Сухомлинов, которого я не однажды встречал уже у Драгомирова, – вспоминал позднее Шаляпин, – Сухомлинов казался мне человеком очень скромным, он всегда молчал, держался в сторонке, но почему-то я не решился сразу поехать к нему, а поехал к Саввичу, губернатору»194.

У охранного отделения имелись сведения о том, что Шаляпин дает концерты в пользу революционных сил. О некотором тяготении певца «влево» было уже достаточно известно, но, несмотря на это, концерт все-таки разрешили, взяв с Шаляпина слово, что его выступление не обратится в политическую демонстрацию^195. Обещание он действительно сдержал и перед началом концерта «попросил рабочих, чтобы они сами отвечали за порядок и не допустили бы никаких провокаций. Разошлись тихо и мирно…»196.

В августе 1906 г. киевский губернатор П.С. Саввич был заменен генералом А.П. Веретенниковым. Однако отношения с Сухомлиновым у него не сложились. Веретенников считал генерал-губернатора недостаточно «правым» и проводником еврейских интересов. Сухомлинов же, в свою очередь, обвинял губернатора в нарочитой демонстрации своих черносотенных симпатий. Ярый антисемит, Веретенников состоял в общественно-политической организации – Союз русского народа^197, знаки этой организации он открыто носил и поддерживал пожертвованиями ее деятельность. «Все, чего я в Киеве добился в отношении доверия к правительственной власти, честных забот ее о защите всех лояльных верноподданных царя без различия убеждений и вероисповедания, – все это назначением Веретенникова было поставлено на карту. Погромное настроение стало вновь пробуждаться», – отмечал Сухомлинов^198.

Необходимо отметить, что Владимир Александрович также участвовал в общественно-политической жизни края и состоял в одной из самых влиятельных право-монархических организаций – «Киевском отделе Русского Собрания», где являлся ее председателем. Но с назначением на должность генерал-губернатора он был вынужден оставить свой пост, дабы избежать излишней политизации своей деятельности^199.

Очень быстро отношения между двумя высокопоставленными чиновниками накалились до предела, и каждый пытался дискредитировать соперника. В результате конфликта проиграл Веретенников. Сухомлинов в личном докладе П.А. Столыпину ходатайствовал об отстранении губернатора от должности. 15 декабря 1906 г. Алексей Веретенников был переведен в Кострому, где «ему свернули шею его же сотрудники, зная привычку его подписывать, не читая, все, что ему представляют; правитель канцелярии губернатора использовал это его свойство: в один прекрасный день Веретенников, не читая, подписал прошение о своей собственной отставке!»200. Когда слух о произошедшем конфузе просочился в газеты, губернатора быстро убрали с политической арены^201.

Для временного исполнения должности губернатора в Киев был командирован П.Г. Курлов. Имя его получит свою трагическую известность вследствие убийства председателя Совета министров П.А. Столыпина в киевском театре в 1911 г., свидетелем которого Сухомлинов станет, будучи военным министром. Но все это будет позже, а пока новый губернатор вполне устраивал В.А. Сухомлинова, тем более что Павел Курлов был его бывшим учеником по Николаевскому кавалерийскому училищу. Генерал-губернатор характеризовал его как человека «с твердым характером и вполне определенным направлением», а установившиеся между ними в Киеве хорошие отношения сохранились и впоследствии.

Помимо наведения порядка в полицейском управлении Курлов взял на себя все «еврейские дела», чтобы не доставлять генерал-губернатору «непроизводительной работы и избавить эти дела от одной лишней инстанции – его канцелярии»202.

Вследствие очередного общественно-политического обострения ситуации с 1907 по 1913 г. в Киеве и на других территориях, входивших в Киевское, Подольское и Волынское генерал-губернаторство, именными высочайшими указами ежегодно продлевалось положение усиленной охраны. В условиях сохранения исключительного положения властям удалось разгромить киевскую социал-демократическую организацию. Только 4 июня 1907 г. в Киеве были арестованы почти 100 большевиков и революционно настроенных рабочих. В октябре 1908 г. был задержан «скрывавшийся три года Александр Шлихтер, бывший железнодорожный служащий, председатель всех митингов, происходивших в Киеве в октябре 1905 г.», и распоряжением генерал-губернатора предан военному суду^203.

В послереволюционный период были закрыты профессиональные союзы. В сельской местности полиция собирала крестьянские сходы и заставляла принимать решения о выселении революционно настроенных крестьян. К тому же в соответствии с указаниями командующего военным округом в течение круглого года войска проводили занятия на местности и упражнялись в полевой службе. Эта постоянная близость войск также стабилизировала обстановку в Юго-Западном крае.

Следующим преемником Курлова по должности киевского губернатора стал граф П.Н. Игнатьев, впоследствии министр народного просвещения. Таким образом, в течение трехлетнего управления краем генералом В.А. Сухомлиновым пост киевского губернатора сменили четыре человека. Столкнувшись со всеми пороками управления, генерал-губернатор пытался, в меру сил и возможностей, изменить положение дел. Он серьезно отнесся к вопросу о замещении должностей соответствующими лицами, ни одна служебная командировка в столицу теперь не обходилась без того, чтобы не поднять острый кадровый вопрос.

В послереволюционное время Сухомлинов выступал активным сторонником Столыпина в вопросах преобразования аграрного сектора, которые вели к разрушению натурального хозяйства и расширению капиталистической базы. Крестьяне получали право выйти из общины и закрепить свой индивидуальный надел в частную собственность.

Поддерживая земское управление, П.А. Столыпин распространил земские учреждения на некоторые губернии, где их раньше не было. В этих политически непростых вопросах генерал-губернатор В.А. Сухомлинов также выступал на стороне министра, призывая учредить полноценное земство в ЮгоЗападном крае для «учета справедливых интересов русского населения»204.

Сухомлинов искусно лавировал в политической жизни края, где за ним прочно закрепилась репутация юдофила и в своем роде либерала. Современники отмечали, что генерал-губернатор хорошо умел ладить с городскими верхами. Ежегодно 15 июля, в день «своего тезоименитства», в окружении обширной свиты из штабных офицеров он сопровождал верхом духовную процессию из Софийского собора к историческому месту крещения киевлян^205.

К интересным подробностям киевского периода службы, характеризующим генерала как разностороннюю и проницательную личность, следует отнести внедрение в армии технических новшеств. Будучи командующим войсками Киевского военного округа, Сухомлинов уже выступал в роли энтузиаста автомобильного дела. Так, 24 марта 1907 г. штаб округа направил в Главное управление Генерального штаба докладную записку, в которой отмечалось, что командующий военным округом выразил желание получить ранее обещанный крытый автомобиль «мерседес», это притом, что моторизация русской армии тогда только начиналась^206. Сухомлинов имел возможность наблюдать и оценить применение автомобильной техники в деле еще в 1902 г. во время маневров под Курском, где применялись разного рода технические новшества, начиная с воздушных шаров, полевых телефонов, нескольких почтовых автомобилей при штабах армий и заканчивая малоудачным опытом перевозки грузовыми автомобилями продовольственных транспортов^207. Здесь впервые проявилось его благосклонное отношение к вопросу моторизации армии.

В 1906 г. при непосредственном участии Сухомлинова при штабе КВО были учреждены первые в России курсы военных шоферов, которые готовили «толковых, хорошо знающих дело, дисциплинированных автомобилистов»208. В 1908 г. Сухомлинов стал первым председателем созданного Киевского клуба автомобилистов (ККА), а с основанием в 1912 г. Царскосельского автомобильно-спортивного клуба (ЦСАСО) являлся его почетным членом.

Следующая подробность, на которой хотелось бы заострить внимание, относится к области радиосвязи. В 1905 г. молодой инженер Семен Айзенштейн создал в Киеве экспериментальную лабораторию по исследованию радиоволн. Еще в 1901 г. ему удалось присутствовать на докладе А.С. Попова, сделанном на заседании II Всероссийского электротехнического съезда в Москве. Доклад сильно повлиял на выбор увлечений молодого человека. В период учебы в Шарлоттенбургском университете он оформил свой первый патент на «Систему одновременного телеграфирования и телефонирования без проводов»209.

Результаты киевских опытов обратили на себя внимание командующего военным округом, способствовавшего приданию экспериментам масштабности и целенаправленности. В целях управления войсками округа и для взаимодействия с Одесским военным округом «на случай перерыва сообщений по проволочному телеграфу» В.А. Сухомлинов распорядился предоставить изобретателю земельные участки в городах Киеве и Жмеринке для устройства опытных «станций беспроволочного телеграфирования большой мощности». Он также назначил необходимые комиссии для выяснения технической стороны этих станций, а затем убедил Военное министерство в целесообразности их приобретения для нужд округа^210.

В результате на Печерском плацу в Киеве и на плацу 10-го стрелкового полка в Жмеринке в 1906–1907 гг. были построены две мощные радиостанции. С этого времени Сухомлинов и в будущем будет покровительствовать изобретателю, а в дальнейшем основателю и руководителю завода «Русского общества беспроволочных телефонов и телеграфов» (РОБТиТ) – С.М. Айзенштейну.

Террор

Вынужденные правительственные репрессии в годы первой русской революции, вплоть до высылки карательных отрядов, подавили революционное движение в стране. Но радикалы не сдались, организовывая подполье и проводя террор. С конца 1905 г. был совершен ряд покушений и убийств на всей территории России. Бесстрастные цифры свидетельствуют: «4 февраля 1905 года в Московском Кремле эсером Иваном Каляевым был убит (бомбой разорван на куски) московский генерал-губернатор, дядя царя великий князь Сергей Александрович. С февраля 1905 года по май 1906-го совершено 15 покушений на губернаторов и градоначальников, 267 – на строевых офицеров, 12 – на священников, 29 – на торговцев. Среди жертв террора – и дети»211. Никто не мог в то время сказать, что жизнь его вне опасности, а новости об очередных выстрелах и взрывах бомб никого не удивляли.

Решительная позиция Сухомлинова в роли генерал-губернатора также не осталась без внимания террористических организаций. Несколько раз на него готовились покушения, но «серия случайностей», как выражался Владимир Александрович, действительно спасала ему жизнь неоднократно.

В 1905 г. ротмистром А.М. Ереминым была раскрыта организация, готовившая целый ряд покушений на высших должностных лиц. По этому поводу «Новое время» писало: «Беспорядки. Киев, 14 декабря. Ночью в одном доме на Круглой улице, в помещении швейцара чинами охранного отделения обнаружена лаборатория для приготовления взрывчатых веществ и наполнения разрывных снарядов. В доме помещается квартира генерал-майора Сухомлинова, брата генерал-губернатора^212. Швейцар, а также другое лицо, арестованы»213.

«В кармане у этого мнимого швейцара оказался мой портрет, – вспоминал Сухомлинов, – вырезанный из „Нивы“214. Когда его спросили, зачем понадобилось ему мое изображение, он нагло ответил: „Помилуйте, ведь это такая уважаемая личность в городе, почему же мне не иметь его портрета“»215.

Впоследствии по ходатайству генерал-губернатора на имя командира Отдельного корпуса жандармов Еремину был досрочно присвоен чин подполковника. В этом звании в 1906 г. он был приглашен в Департамент полиции в качестве руководителя одного из управлений Особого отдела.

В сентябре 1906 г. Сухомлинов издал обязательное постановление, возлагавшее на киевских домовладельцев обязанность внутреннего надзора в их владениях с целью противодействия тайным сходкам, устройству конспиративных квартир, подпольных типографий, складов оружия и т. п. Проведение такой контрреволюционной линии опиралось на «Положение об усиленной и чрезвычайной охране», в соответствии с которым местные власти получили право обыскивать помещения любых учреждений и организаций, арестовывать их членов.

Но и этих мер оказалось недостаточно. Группы подпольщиков продолжали готовить все новые планы политических убийств, что подтвердилось 22 декабря 1906 г., когда очередной взрыв прогремел на весь Киев, точнее, на весь Подол^216. Единственной пострадавшей оказалась сама бомбометательница, из-за ранений она не смогла бежать от полиции, у нее едва хватило сил выбраться из подъезда гостиницы и дойти до угла Волошской улицы, где она была схвачена подоспевшими стражами порядка^217. У доставленной в участок изъяли заряженный боевыми патронами браунинг и чистый бланк паспорта с обложкой, испачканной кровью.

Как потом установило следствие, Виктор Гарский и его сожительница Фанни Каплан (партийная кличка – Дора), входившие в «Южную группу анархистов», спланировали покушение на киевского генерал-губернатора. 18 декабря 1906 г. в гостинице «Купеческая» заговорщиками был снят номер на третьем, самом фешенебельном, этаже. Вечером 22 декабря при сборке самодельной бомбы раздался взрыв. Помимо контузии девушка получила осколочные ранения в голень и ягодицу. Гарский, не получив ни царапины, скрылся с места происшествия.

Юная террористка предстала перед военно-полевым судом уже 8 января 1907 г. Обвиненная Киевским военным трибуналом в подготовке покушения на киевского, подольского, волынского генерал-губернатора В.А. Сухомлинова, она была приговорена к смертной казни через повешение. Правда, позднее судьи учли ее юный возраст – тогда ей было всего 16 лет – и ограничились пожизненной каторгой и ссылкой в Сибирь.

После приговора осужденная Каплан провела в киевской тюрьме почти полгода, пока Главное тюремное управление особым отношением № 19641 не определило местом отбытия наказания Нерчинскую каторгу.

Позднее ее имя прогремит на весь мир в связи с участием в покушении на Ленина 30 августа 1918 г.

В августе 1907 г. в Киев прибыл один из видных представителей анархического движения Г.Б. Сандомирский (Гершон Беркович). Пропагандист, литератор и боевик, Сандомирский возглавил наиболее заметную в России анархо-коммунистическую организацию «Черное знамя», состоящую в основном из студентов университета и рабочих. Вскоре в адрес высших чинов городской и военной администрации – генералу В.А. Сухомлинову, начальнику охранного отделения Н.Н. Кулябко, полицмейстеру И.Н. Мартынову и даже ректору университета профессору М.Н. Цитовичу – стали поступать так называемые «мандатные письма» с угрозами физической расправы в случае невыполнения их требований (особенно в части получения денежных средств)218.

Активная деятельность организации была прекращена уже к концу 1907 г., и планы лидеров остались нереализованными. С 13 декабря по 8 января прошли целенаправленные аресты участников киевской группы. Охранке удалось захватить 19 человек из 32, в том числе был арестован и Герман Сандомирский, обвиненный в подготовке покушения на киевского генерал-губернатора В.А. Сухомлинова.

Дознание было окончено 30 октября 1908 г. и передано на рассмотрение киевского, подольского и волынского генерал-губернатора^219. Судебный процесс по делу киевской группы анархистов-коммунистов проходил 18–19 февраля 1909 г., где все ее участники получили различные сроки каторги.

Ликвидация одной из мощнейших групп подпольщиков означала крушение попыток сторонников анархии создать в древней столице центр движения. Аресты в Киеве стали частью ликвидации целой анархистской сети во многих городах Российской империи.

Мы привели лишь малую часть наиболее ярких моментов антиправительственной борьбы, чтобы показать, под каким неусыпным давлением террора проходила деятельность практически любого государственного ставленника центра на местах в то время. Конечно же, таких эпизодов было гораздо больше, о чем ярко свидетельствует генерал в своих мемуарах.

Терроризм стал повседневностью для сотен тысяч жителей страны; с поразительной регулярностью он возрождался, унося каждый раз все больше человеческих жизней. Один из опытных жандармов А.И. Спиридович, три года занимавший должность начальника Киевского охранного отделения, справедливо отмечал: «Убийство Плеве, принесшее изменение внутренней политики, и убийство великого князя Сергея Александровича, за которым последовали акты 18 февраля^220, как бы служили лучшим доказательством правильности революционных способов борьбы и необходимости террора как средства против правительства. А успешные террористические акты всегда побуждали к подражанию, и террор стал проявляться все чаще и чаще»221.

«Наибольшее счастье и вместе с тем источник моего личного несчастья…»

Именно с такой краткой, но емкой по смыслу характеристикой Владимир Александрович связал имя своей супруги – Екатерины Викторовны. В чем смысл нашего обращения к частной и сугубо интимной стороне жизни генерала? Ответ очевиден: любовь счастливая и несчастная, взаимная и безответная, наконец, ревность зачастую влияют на сферу политическую.

Мало что известно о близких рассматриваемого нами героя. В своих мемуарах Сухомлинов лишь изредка упоминает о своем младшем брате, так же как, впрочем, не распространяется и о своей личной жизни. Между тем на киевский период службы приходится его знакомство уже с третьей будущей женой. Характеристика, данная генералом своей супруге, неслучайна. Как мы увидим, она сыграет особую роль в его жизни, а события, связанные с этим союзом, еще не раз отразятся в дальнейшей судьбе Сухомлинова. Некоторые из современников были даже склонны считать, что именно эта женщина в большей степени была ответственна за его падение.

Но не будем опережать события и отметим, что первый брак Сухомлинова состоялся вскоре после окончания Русско-турецкой войны. Его невеста – овдовевшая баронесса Любовь Фердинандовна Корф (по первому мужу Данзас) – принадлежала к известной прибалтийской фамилии с прекрасными связями. Ее старшая сестра, Мария, была замужем за будущим министром юстиции Д.Н. Набоковым (дед известного писателя В.В. Набокова)222. Союз этот, впрочем, продлился недолго. Предположительно к концу 80-х гг. XIX в. Владимир Александрович овдовел.

О своем втором браке Сухомлинов вообще не упоминает, но известно, что новой избранницей генерала стала Елизавета Николаевна Корейш, первый муж которой был гражданским инженером. Это была женщина живого, открытого характера, склонная к богемному образу жизни. Уроженка Киева, она с восторгом восприняла назначение мужа в штаб Драгомирова. В родном городе у нее оставалось множество родственников и друзей, и часто в доме Сухомлиновых проводились большие светские вечера. «Эти собрания у Сухомлинова носили непринужденный характер и посещались самыми разнообразными элементами, без различия чинов, званий и вероисповеданий. Было просто и уютно, и все были очарованы гостеприимством генерала и… его жены, Елизаветы Николаевны. Угощение было более чем скромное и заключалось в сандвичах и чае», – вспоминал П.П. Заварзин^223.

К несчастью, супружеская идиллия внезапно оборвалась – в 1904 г. генерал овдовел. Елизавета Николаевна активно занималась благотворительностью и состояла попечительницей местного отделения Красного Креста, в котором председательствовал супруг. Однажды в городе начали циркулировать слухи о том, что Сухомлинов и его жена слишком неэкономно расходуют деньги киевского управления и будто бы из организации пропала большая сумма денег. Эта ситуация надломила моральное состояние впечатлительной натуры Елизаветы Николаевны.

В числе членов управления Красного Креста, находивших деятельность четы Сухомлиновых неправильной, был основатель «Киевской газеты» присяжный поверенный С.Я. Богданов. Поэтому к газете генерал-губернатор относился строго и пристрастно. Лишь благодаря усилиям отдельного цензора А.А. Сидорова, управляющего канцелярией губернатора Н.В. Молчановского и инспектора типографии А.А. Никольского с трудом удалось удержать генерал-губернатора, «чтобы он совсем, т. е. лишением возможности возникнуть под другим названием, не закрыл „Киевскую Газету"»224. А когда уже в двух местных правых газетах появились нападки на Сухомлинова, без упоминания его фамилии, но прозрачные и относящиеся лично к нему, он попытался возбудить судебное преследование в порядке публичного обвинения. Впоследствии один из редакторов сразу же покинул город. Другим «нападавшим» оказался видный общественный деятель, редактор газеты «Закон и порядок», а также один из руководителей правомонархического движения в Киеве – Б.М. Юзефович. «За оскорбление в печати генерала В.А. Сухомлинова» суд приговорил его к аресту на сутки и к денежному штрафу^225. К слову сказать, случаи наложения штрафов на Юзефовича были нередки вследствие особого резонанса отдельных публикаций газеты.

Как выяснилось позднее, все обвинения и нападки на Сухомлиновых были безосновательны: финансовая проверка не обнаружила в деятельности киевского Красного Креста никаких нарушений. Но в отличие от своего супруга, всеми силами защищавшего честь, достоинство и репутацию семейства, Елизавета Николаевна впала в глубокую депрессию. Вскоре она внезапно и таинственно умерла^226.

Впрочем, Сухомлинов быстро оправился. Осенью 1905 г., проводя, по обыкновению, отпуск на юге Франции, он встретил женщину, которая, как мы уже отмечали, стала его третьей женой, – Екатерину Викторовну Бутович. Ему было 57, ей едва исполнилось 23. Молодая и хорошо образованная для своей среды девушка буквально очаровала Сухомлинова. Потом он рассказывал своим друзьям, что это произошло из-за ее удивительного сходства с первой супругой генерала^227.

К девятнадцати годам выучившись на машинистку, Екатерина начала службу в конторе мирового судьи, где и познакомилась со своим мужем Владимиром Николаевичем Бутовичем. Это был молодой аристократ и богатый землевладелец – ему принадлежало большое имение Круполь в Полтавской губернии^228. В 1903 г. состоялась их свадьба, а в дальнейшем и рождение сына.

Когда Сухомлинов начал свои ухаживания, Екатерина Викторовна, по его же словам, «была на пути к разводу», но это не совсем так. Брак имел «трещину», и, скорее всего, это было связанно с большими амбициями Екатерины, которая не желала жить в роскоши, но в сельской глуши. Вскоре муж позволил ей одной отправиться в путешествие по курортам юга Франции, где и произошло знакомство с Сухомлиновым.

В 1907 г. Екатерина вернулась в Россию после длительного лечения хронического заболевания почек. Генерал-губернатор стал частым гостем в доме Бутовичей и, пользуясь всякой возможностью, ухаживал за своей пассией.

Вскоре Екатерина потребовала от мужа, чтобы он «взял на себя непременно вину в разводе, и притом безотлагательно, отдал своего единственного ребенка и давал бы деньги на его содержание в генеральском доме»229. Ее претензии были встречены категорическим отказом, а Сухомлинов получил несколько гневных и оскорбительных писем от разъяренного Бутовича с призывом драться на дуэли. Однако эпистолярная атака не имела того эффекта, на который была рассчитана.

В отчаянии Екатерина даже предприняла попытку шантажного суицида, дабы убедить непреклонного мужа в необходимости развода, но все было тщетно^230.

В свою очередь Сухомлинов выдвинул землевладельцу ультиматум: либо тот добровольно соглашается на развод, либо готовится к тому, что генерал использует все имеющиеся в его распоряжении средства^231. Депутат IV Государственной думы монархист В.В. Шульгин был лично знаком с Бутовичем и с его слов в мемуарах отмечал, что именно этот инцидент послужил причиной категорической принципиальности Владимира Николаевича в этом вопросе: «Я бы дал развод, пусть уходит куда хочет. Но когда Владимир Александрович Сухомлинов, генерал-губернатор и командующий войсками, пробовал мне угрожать, требуя развода, я вспомнил, что мой предок Бутович подписал решение Переяславской Рады. Бу-то-ви-ча-ми не командуют, хотя бы Сухомлиновы, и им не угрожают! И я ответил отказом: не дам развода!»232

В итоге Бутович стал максимально препятствовать разводу. Оскорбленный муж забрасывал Министерство внутренних дел письмами на имя П.А. Столыпина, где Сухомлинов изобличался в аморальном поведении и злоупотреблении властью; такие же жалобы с просьбами «укротить расходившегося ловеласа» были адресованы и военному министру генералу А.Ф. Редигеру^233. Помощник военного министра А.А. Поливанов отмечал в дневнике: «13 декабря 1907 г. По поручению военного министра говорил со Столыпиным относительно соответствия Сухомлинова своему месту, получил ответ: „на 3+“ и вместе с тем получил пачку писем относительно амурной авантюры Сухомлинова в Киеве с просьбой произвести расследование. <…> 8 марта 1908 г… являлся г. Бутович, обвиняющий Сухомлинова в связи с своей женой, жаловаться на постоянное везде и всюду преследование его какими-то агентами; говорил, что хочет бить Сухомлинова, что дать развод готов, но взять на себя вину не хочет, что хочет заявить на себя прокурору о своем вызове на дуэль Сухомлинова. Производит впечатление ненормального…»234

Генерал Поливанов даже сделал личный доклад императору о жалобах «ненормального», но Николай II решил не начинать разбирательство, заметив лишь, что «неудобно», когда столь известная личность оказывается замешана в такие неприличные истории^235. Было ли здесь дело в несчастном браке, или же сыграли свою роль действительно сильные чувства, так или иначе, Екатерина даже отказалась от всех прав опеки над сыном. Не каждая мать пошла бы на такой крайний шаг. Впрочем, письма к генералу и та преданность, которую она впоследствии выказала, склоняют нас ко второму утверждению^236.

Таким образом, чтобы вступить в новое супружество, Екатерине пришлось самой начинать процесс расторжения брака, что в ее случае было практически неосуществимым. Ведь в Русской православной церкви, к которой принадлежали и Сухомлинов, и супруги Бутовичи, вопросы расторжения брака подпадали под юрисдикцию Священного синода. Этот орган управления РПЦ признавал только четыре повода к разводу: заключение брака в близких степенях родства; безвестная отлучка одного из супругов в течение не менее пяти лет; добрачное сумасшествие; нарушение супружеской верности одною из сторон. Как видим, ни один из этих мотивов использовать было нельзя.

По стечению обстоятельств именно в то время в Синоде проходили заседания комиссии по расширению существовавшего перечня поводов к разводу. В числе других мотивов, признанных комиссией, было указанно и жестокое обращение мужа с женой. Екатерина Викторовна тотчас же подала прошение на высочайшее имя о жестоком обращении с нею мужа, доходящем будто бы до истязательства. Но радость ее оказалась преждевременной: постановления комиссии не прошли еще ни через Государственную думу, ни через Государственный совет и потому представляли собой только законодательные предложения, а не закон, и до надлежащего утверждения их бракоразводные дела должны были производиться по старому законодательству^237.

Пытаясь использовать свой самый сильный козырь – благосклонное отношение к нему императора, Сухомлинов написал письмо в Синод с запросом, не может ли в его случае быть дано специальное разрешение на расторжение брака. Возможно, Николай II своей властью мог бы развести Бутовичей?238 Церковь, вспомним, не была отделена от государства, земным главой ее являлся император, от имени которого этим ведомством управлял обер-прокурор мирянин. Однако ответ, полученный от обер-прокурора Синода, не обнадеживал: в православной церкви не может быть развода по чьему-либо приказу. Он также сообщал «о единственном возможном поводе для развода – обвинении г-жою Бутович своего мужа в нарушении святости брака». Причем для подобного рода обвинения требовалось указать как лицо, с которым обвиняемая сторона нарушила «святость брака», так и подкрепить факт этого нарушения двумя свидетельскими показаниями.

Это требование поставило Екатерину Викторовну в затруднительное положение: осенью 1908 г. ее муж с сыном проводили время в Париже, и, следовательно, свидетелей его прелюбодеяния, а равно и соучастницу нужно было искать там же. На помощь в поисках «свидетелей» пришел Сухомлинов, ведь для всесильного генерал-губернатора сделать это было не трудно.

Опираясь на полученные из-за границы свидетельства о прелюбодеянии В.Н. Бутовича с новой гувернанткой его сына – мадемуазель Лоранс, Духовная консистория очень быстро решила дело в пользу истицы, и 11 мая 1909 г. митрополит Петербургский Антоний представил уже это решение на утверждение Синода.

Сухомлинов и его невеста были уверены, что со стороны Синода никакой задержки не будет, и даже назначили день свадьбы, причем обещали священнику, что бракоразводный документ будет доставлен в церковь перед венчанием. В назначенный день храм наполнился приглашенными; приехали и брачующиеся; но вместо нужного документа пришло известие, что В.Н. Бутович опротестовал решение Консистории, прислав в Синод две апелляционные жалобы, поставившие под угрозу процесс развода^239. Собравшимся гостям пришлось разъехаться по домам, а жених обратился за помощью к царю. Но, несмотря на прямое вмешательство Николая II, который ясно дал понять, что желает решения в пользу Сухомлинова, Синод отказался поддержать рекомендацию Консистории. В докладе на имя императора от 27 августа 1909 г. отмечалось: «…доказательства в прелюбодеянии. по своей сущности не могут быть признаны вполне юридически правильными, убедительными и неопровержимыми для того, чтобы на них можно было обосновать решение о разводе. Так, они являются свидетельскими показаниями по слуху, собранными частью заинтересованною стороною и судом не проверенными»240.

Даже когда в сентябре император фактически приказал Синоду, несмотря ни на что, дать разрешение на развод и пригрозил, что в противном случае прибегнет к своей «верховной власти», Синод остался непоколебим: «Уже и теперь настоящее дело, по некоторым сопутствующим ему обстоятельствам, сделалось предметом широкой огласки, и если ему дать движение в совершенно исключительном порядке, то это, несомненно, вызвало бы десятки и сотни подобных же ходатайств, в которых положение враждующих супругов будет не менее тягостно, но в которых Синод обязан будет, за неимением оснований в церковных и гражданских законах, отказывать»241.

Под давлением императора Священному синоду все же пришлось вынести новое определение по делу № 7657 от 24 сентября 1909 г., в котором, помимо доработки формальной стороны дела, определялось провести дополнительную проверку всех указанных заграничных свидетелей.

Узнав об этом, Владимир Бутович обратился в Синод с прошением о допросе целого ряда новых лиц, подтверждавших его примерное семейное поведение. Неизвестно как, либо уговорами, либо подкупом, ему также удалось заставить всех свидетелей, кроме одного, отозвать свои заявления. Таким образом, из пяти человек, на показаниях которых был построен иск Екатерины Викторовны, остался один – старший официант отеля Адольф Гибодо, который к этому моменту покончил жизнь самоубийством^242.

Упорство Синода укрепило шансы Бутовича на прекращение или, по крайней мере, затягивание процедуры развода. Теперь, когда инициатива была в его руках, он делал все возможное, чтобы предать этот скандал гласности. Вскоре сплетни о разводе проникли в общество и вызвали глубокое возмущение, отразившееся и в печати.

Сухомлинов понимал: чем дольше будет тянуться эта история, тем вернее ею смогут воспользоваться его враги. Чтобы выправить положение дела и склонить общественное мнение на свою сторону и в пользу Екатерины, в газете «Биржевые ведомости» начали печататься статьи, посвященные бракоразводному делу, в которых Екатерина Викторовна показывалась «невинной страдалицей», а ее муж «жестоким тираном»243.

Стало очевидным, что для продолжения процесса требовался хотя бы один свидетель или свидетельница «прелюбодеяний». Ей стала Анна Гошкевич – жена двоюродного брата Екатерины, которая под присягой показала, что в 1906 г. во время пребывания в Круполе В.Н. Бутович пытался ее изнасиловать^244. Выступление «потерпевшей» перед духовными властями произвело нужное воздействие на Консисторию. 9 ноября 1909 г. частное совещание членов Священного синода, обсуждавшее обстоятельства бракоразводного процесса супругов Бутовичей, пятью голосами против одного постановило: утвердить решение о расторжении брака Бутовичей, по вине прелюбодеяния ответчика. С дозволением истице вступить в новое супружество, с разрешением такового и ответчику по выполнении им церковной епитимьи. Протокол был прочитан синодальным обер-прокурором и пропущен к исполнению, о чем и послан был митрополиту Антонию указ за № 12265245. Бракоразводное дело супругов Бутовичей, таким образом, закончилось, и В.А. Сухомлинов через несколько дней смог вступить в брак со своей молодой избранницей.

Подводя итог этой запутанной истории, необходимо отметить, что весь процесс развода продолжался 28 месяцев. За это время генерал Сухомлинов стремительно продвинулся по служебной лестнице: 2 декабря 1908 г. он был назначен начальником Генерального штаба, а уже 11 марта 1909 г. – военным министром Российской империи. Так малоизвестная Екатерина, урожденная Гошкевич, сменила задворки империи на элегантный столичный двухэтажный особняк и перевоплотилась в ее высокопревосходительство Екатерину Викторовну Сухомлинову^246.

В этом плане аналогичен брак другого министра – С.Ю. Витте. Он решил уговорить Матильду Ивановну Лисаневич, еврейку, урожденную Хотимскую, разойтись с мужем, на которой вскоре женился, несмотря на то что, по его словам, на такие браки «в то время… смотрели как на нечто исключительное, [и] вообще это не допускалось»247. И хотя Витте решил уйти в отставку с поста министра путей сообщения, император Александр III его не отпустил. Говоря же о значительной разнице в возрасте супругов, следует отметить, что такие браки не были чем-то сверхъестественным, вспомнить хотя бы военного министра А.Ф. Редигера – его вторая супруга была моложе своего мужа на 27 лет).

К дальнейшей трагической судьбе Екатерины Викторовны, этой во многих смыслах неординарной женщины, мы еще вернемся. Сейчас же следует заключить, что секретный^248 бракоразводный процесс навсегда запятнал имя генерала Сухомлинова. Несмотря на то что технически развод, как и второй брак Екатерины Викторовны, был законным, вокруг военного министра и его жены неотступно витал запах скандала. Тот же Шульгин заключил: «.апофеоз этого скандала наступил, когда мадемуазель Лоранс, гувернантка, обвиненная в связи с Бутовичем, потребовала ни более ни менее, как медицинского освидетельствования. Врачи удостоверили, что она не могла совершить прелюбодеяния, ибо она девица. Все это в высшей степени волновало Государственную думу, но пока мы воздерживались от выступления с кафедры. Однако произошло еще нечто, переполнившее чашу терпения. Стало известно, что дело о B.A. Сухомлинове выкрадено из министерства юстиции. Компрометирующие документы исчезли бесследно»249.

Дело в том, что Владимир Бутович параллельно возбудил гражданский иск против Анны Гошкевич и Екатерины Сухомлиновой, обвиняя их в клевете. Его адвокаты представили суду документы, включая и заключение, полученное у французского врача, который производил медицинский осмотр Веры Лоранс. Возможно, что это заключение о целомудрии гувернантки полностью соответствовало действительности, однако также допустимо, что оно было добыто посредством подкупа доктора^250. Со стороны Бутовича это был хитрый ход, который ставил под сомнение всю легитимность сухомлиновского брака. Но так как копий пропавших справок и документов, представленных Бутовичем, сделано не было, 23 июня 1912 г. выездная сессия Петербургского окружного суда отклонила иск о клевете за отсутствием доказательств.

Вот чем был вызван «переполох» в Государственной думе, причем не только со стороны октябристов и кадетов, но со стороны правых политических партий, считавших, что история с потерянными документами подрывает престиж России. Многие были склонны считать, что в споре с Бутовичем были применены сомнительные и бесчестные средства.

Согласно уже позднейшим историческим исследованиям, в деле осуществления этого развода помогали такие лица, как предприниматель А. Альтшиллер, подполковник Н.Н. Кулябко, подполковник С.Н. Мясоедов и другие лица, ставшие посредниками между мужем Бутовичем и Сухомлиновым. Впоследствии их имена прогремели по всей России и поэтому мало чем помогли «делу» генерала Сухомлинова.

Итоги киевского периода

В течение трех лет В.А. Сухомлинов занимал должность губернатора Юго-Западного края, совершенствуя навыки административной деятельности. Большой опыт, умение и распорядительность позволили ему удержать порядок в крае в период крупных революционных выступлений.

По характеристике С.Ю. Витте – Сухомлинов как генерал-губернатор зарекомендовал себя с положительной стороны, проявив «в том числе уравновешенность и спокойствие» в дни революционного хаоса^251. Политика, проводимая генерал-губернатором по отношению к местному населению, способствовала восстановлению правопорядка в регионе. В годы его администрации еврейских погромов не было.

За Сухомлиновым прочно закрепилась репутация юдофила и в своем роде либерала. По поводу последнего Владимир Апушкин писал: «Киевляне правых партий упрекали Сухомлинова… в излишнем тяготении влево; среди киевских националистов за ним установилась репутация „кадета“. Но едва Сухомлинов из Киева переместился в Петербург, – он стал ярым монархистом, противником всех левых партий и ненавистником народного представительства»252. Следует понимать, что генерал-губернатор всегда оставался приверженцем сильной и авторитетной царской власти. В то же время он стремился учитывать своеобразие геополитического положения и сложную внутриполитическую обстановку в крае, допуская в известной степени децентрализацию власти и местное самоуправление для развития внутренней жизни в губерниях. Эти взгляды, конечно, не соответствовали тем понятиям о либерализме, которые понимались в бюрократическом аппарате, где слово «либерал» было почти равносильно революционеру.

Насколько соответствовал Сухомлинов занимаемому должностному положению, можно судить также и по чисто формальному признаку. На окраинах Российской империи объединение полномочий военных и гражданских властей под началом генерал-губернатора было обычным явлением. Киевский военный округ не стал в этом плане исключением. Несмотря на то что Николай II выступал за такого рода единоначалие, фактически до самой Первой мировой войны этот вопрос так и не был четко регламентирован и разрешался в зависимости от личности командующего войсками. Если его фигура была значительная и властная – все полномочия объединялись в одних руках (в нашем случае: А.Р. фон Дрентельн, М.И. Драгомиров, В.А. Сухомлинов); если слабая и менее характерная – был отдельно командующий войсками и отдельно генерал-губернатор (после Сухомлинова: Н.И. Иванов – командующий войсками, а Ф.Ф. Трепов – генерал-губернатор). Это назначение показало, что Сухомлинов входил в круг доверенных лиц императора, который лично назначал генералов для подавления революционных выступлений.

Так какая же это была личность – генерал-губернатор, командующий военным округом Владимир Александрович Сухомлинов? Мемуарное наследие современников позволяет нам составить определенный словесный портрет этого человека. Генерал обладал далеко не презентабельной внешностью – низкорослый, но коренастого телосложения, лысый, с открытым простым лицом, украшенным аккуратно подстриженной бородкой. Он производил впечатление любезного, жизнерадостного и добросердечного господина, культивирующего изысканные манеры.

Для того чтобы лучше понять характер рассматриваемой персоналии, обратимся к конкретным мнениям и суждениям сослуживцев. «Сухомлинов, – вспоминал служивший под его началом с 1900 по 1907 г. А.С. Лукомский, – бесспорно, был чрезвычайно способным и даже талантливым офицером Генерального штаба»253. Но командующий Киевским военным округом, по свидетельству другого офицера его штаба, обладал и весьма опасными для генерала в его положении привычками: «Генерал Сухомлинов обладал склонностью и способностью подмечать странные или смешные поступки и привычки сослуживцев; подметив что-либо такое, он остроумно вышучивал того, к кому это относилось; часто делал это весьма неосторожно. Затронутые шутками Сухомлинова, при случае, сочиняли в его адрес явно нелепые обвинения. Сухомлинову была свойственна некоторая злопамятность… Будучи умным, развитым, тактичным, быстро схватывающим происходящее, В.А. Сухомлинов не переваривал, как он говорил, „дураков", то есть людей бестактных, делающих грубые ошибки в оценке окружающей обстановки и совершивших какие-нибудь явно нелепые поступки. Получить у Сухомлинова звание „дурака" – означало раз и навсегда лишиться его доверия. Правда, в „дураках" состояли у Сухомлинова не многие, но к ним со стороны Сухомлинова было ровное, неизменное во всем отрицательное, я бы сказал, пристрастное отношение. В „дураки" попадали люди всяких рангов: от полного генерала – до младшего офицера»254. Так, например, он, не скрывая своего недовольства генералом Н.В. Рузским, в разговоре даже с молодыми офицерами штаба называл его «доктором». Это прозвище он дал за очки, не всегда опрятную одежду и за то, что Рузский часто не носил аксельбантов.

Интересную личностную характеристику командующего дает его обер-офицер для поручений: «Г. Сухомлинова резко отличали от других – его жизнерадостность, бодрость духа, приветливость, уравновешенность, – только в редких случаях он принимал суровый вид и резко выговаривал кому-либо из ряда вон выходящее. Правда, бывали и такие случаи, когда г. Сухомлинов, заочно навинтившись против кого-нибудь, разносил прибывшего; но, если прибывший был прав и сумел это доказать, то г. Сухомлинов сбавлял тон, успокаивался и вскоре становилось ясным, что отношения к прибывшему оставались по-прежнему – хорошими. Вообще, вспылив по какому-либо отдельному случаю, г. Сухомлинов быстро овладевал собой и принимал вскоре свой обычно-уравновешенный тон»255.

О негативных качествах характера генерала вспоминал Николай Епанчин, командовавший 42-й пехотной дивизией с 1907 г. в Киевском военном округе: «Характерной отрицательной чертой генерала Сухомлинова было поразительное легкомыслие, ко всему он относился слегка, несерьезно, не вникая в суть дела. Рядом с приветливостью и добротой была мстительность; он не забывал не только обиды, но даже правдивого слова, если оно „кололо в глаза“»256. По словам Н.А. Епанчина, Сухомлинов в 1907–1908 гг. не часто посещал войска, а когда проводил смотры – отличался странным поведением. В одном случае он «провел смотр» 167-му пехотному Острожскому полку, не покидая борта своего парохода; в другом – заявил, что впервые увидел пулемет. Из всего этого у начальника дивизии сложилось не очень благоприятное впечатление о командующем: «Ведь тут уже не легкомыслие, а полная беспечность; и это в пограничном округе…»257

Про «легкомыслие» генерала упоминает и А.С. Лукомский: «Сухомлинов от работы не уклонялся, но ею и не увлекался. Он любил показную сторону, ему надо было, чтобы все шло гладко, было „благополучно“. Он оказался чрезвычайно легкомысленным человеком, ставя на первый план спокойствие и приятное течение жизни»258. Кстати говоря, историк А.Г. Тарсаидзе связывает стандартную характеристику Сухомлинова современниками, как «легкомысленный», именно с его тремя браками^259. Об этом же свидетельствует и бывший сенатор С.В. Завадский: «Легкомысленным называли Сухомлинова часто, но примеры приводили исключительно из области его романтических увлечений и расстройства денежных его дел. О служебном легкомыслии его я тогда не слыхал ни от кого»260.

А вот этюд из мемуарного наследия еще одного киевского подчиненного Сухомлинова – офицера императорской разведки А.А. Самойло. Впоследствии, став советским генералом, он дает не очень лестные отзывы бывшему шефу, но это больше конъюнктурные записи, к которым следует относиться с осторожностью: «Сухомлинов отличался внешней представительностью, светскими манерами и редкой приветливостью. Хорошо он владел иностранными языками, особенно немецким, быстро схватывал суть дела, однако избегал труда глубоко вникать в него; жил барином, предпочитая блестящий гусарский мундир сравнительно скромной форме Генерального штаба, не скрывал своего германофильства. <…> Будучи генерал-губернатором Киева, он всегда отсутствовал в городе, когда там происходили какие-нибудь „беспорядки" (крупные студенческие демонстрации, противоправительственные манифестации и т. п.). О его ловкости перекладывать административную ответственность на своих заместителей много и откровенно рассказывал мне генерал Карасс, замещавший Сухомлинова в дни народных демонстраций 1905 года в Киеве и в дни еврейских погромов»261.

Действительно, существует множество свидетельств того, что Сухомлинов, особенно после отставки Драгомирова, не слишком усердствовал в исполнении своих служебных обязанностей. Киевские сослуживцы замечали, что большую часть своей рутинной работы по военному округу он передал генералу А.А. Маврину, своему начальнику штаба, а повседневные генерал-губернаторские административные заботы начальнику канцелярии А.Н. Неверову. Учитывая, что в личной жизни генерала появилась Екатерина Викторовна (и связанный с этим скандальный бракоразводный процесс), отстранение от дел Сухомлинова более чем очевидно.

Однако характеристика Сухомлинова далеко не сводится к тому, что можно представить на основании приведенных оценок. Прежде всего, никто, даже самые непримиримые его оппоненты, не ставили под сомнение исключительный ум генерала. Не входя в мелочи и оставляя их подчиненным, он быстро схватывал суть дела. Кроме того, Сухомлинов был от природы наделен способностью к иностранным языкам – безукоризненно читал, говорил и писал по-немецки. И наконец, все годы военной службы он продолжал заниматься литературным творчеством.

По мнению В.А. Апушкина, Сухомлинов завоевал своеобразную популярность в армии благодаря своим работам, выпущенным в период с 1892 по 1898 г. И с этим нельзя не согласиться. Говоря от имени Остапа Бондаренко – отставного казацкого офицера, поклонника старых традиций, предпочитавшего здравый смысл бесплодным умствованиям и с сомнением воспринимающего новое ради одной новизны, – Сухомлинов имел возможность сказать свое слово в спорах о будущем русской армии, а также критиковать решения высшей военной власти, не рискуя навлечь на себя обвинение в нарушении субординации. Как пример вспомним неприятие «драгунской реформы» в кавалерии. Именно Сухомлинову – высококлассному специалисту в этой области – Драгомиров поручил отвечать в печати идеологу и самому ярому проповеднику этой идеи – профессору Академии Генерального штаба Н.Н. Сухотину^262. «Но, несмотря на блестящий разбор Сухомлиновым дикого проекта Сухотина, – отмечал генерал Лукомский, – к общему удивлению, этот проект стал привлекать на свою сторону все большее число сторонников»263.

Историк К.Ф. Шацилло утверждал, что Сухомлинов был довольно плодовитым, но неглубоким писателем по военным вопросам^264. Однако же насколько «глубокими» должны были быть дидактические и морализаторские по своему содержанию рассказы, ориентированные как на офицеров, так и рядовых солдат?! Многие литературные произведения Владимира Александровича увидели свет под грифом В.А. Березовского, его близкого друга, владельца известного военного издательства, которое выпускало популярный в России частный военный журнал «Разведчик» (а также военно-библиографический журнал «Вестовой» и журнал для нижних чинов «Витязь»). С изданием сотрудничали Г.А. Леер, М.И. Драгомиров, А.Ф. Редигер, Д.Ф. Масловский, А.К. Пузыревский, А.Н. Куропаткин и другие крупные военные деятели^265.

За время своего генерал-губернаторства Сухомлинов был награжден орденом Белого орла, произведен 6 декабря 1906 г. в генералы от инфантерии, 16 декабря того же года – по армейской кавалерии с переименованием в генералы от кавалерии, а также получил высочайшее соизволение на присвоение ему звания почетного гражданина города Киева^266.

Итогом службы В.А. Сухомлинова в Юго-Западном крае явилась благодарность и высокая оценка его деятельности со стороны императора. 2 декабря 1908 г. на имя генерала последовал высочайший рескрипт следующего содержания:

«Владимир Александрович.

Высоко ценя ваш обширный служебный и боевой опыт по прежней вашей деятельности на должностях Генерального штаба, Я признал необходимым, для пользы дела, поручить вам ответственный пост начальника Генерального штаба.

Вместе с тем, изъявляю вам искреннюю Мою признательность за труды ваши по командованию и боевой подготовке войск Киевского военного округа и по управлению Юго-Западным краем в должностях командующего войсками сего округа и Киевского, Подольского и Волынского генерал-губернатора.

Пребываю к вам неизменно благосклонный».

На подлинном Собственноручною Его Императорского Величества рукою написано:

«и благодарный НИКОЛАЙ»267.

Глава 3

Сухомлинов – военный министр

Мы подошли к рассмотрению самого важного этапа в жизни генерала В.А. Сухомлинова – вершины его служебной карьеры и реформаторской деятельности на посту военного министра.

Владимир Апушкин, приводя в пример издание «Военные министры России»268, выпущенное к столетнему юбилею военного ведомства, категорично заявляет, что даже составители данного труда ничего не смогли поведать нам о деятельности Сухомлинова, кроме голого перечня должностей, им занимавшихся, учитывая то, что этот биографический очерк был напечатан в официальном издании, вышедшем в свет, когда Сухомлинов уже был военным министром, «известна склонность в таких случаях отыскивать „великие заслуги и дела“ у „великих сего мира“, делать из лягушки вола»269.

Другой биограф, напротив, очень лестно характеризует работу военного министра. Василий Думбадзе раскрывает читателю широкий спектр из тринадцати основных направлений военного реформирования, которые Сухомлинов неукоснительно проводил в жизнь по воле «верховного вождя» армии:

1) реформы по устройству центральных и окружных управлений;

2) реформы по устройству армии;

3) реформы по комплектованию армии;

4) реформы по мобилизации войск;

5) реформы по подготовке к военным операциям;

6) реформы по вооружению войск;

7) реформы по снабжению войск техническими средствами;

8) реформы по снабжению войск предметами интендантского довольствия;

9) реформы по учебной части;

10) реформы по охранению здоровья войск;

11) реформы по поддержанию нравственности в войсках;

12) реформы по улучшению быта офицеров и нижних чинов по прохождению ими службы;

13) реформы по оборонительным и иным сооружениям^270.

Думбадзе, конечно же, идеализирует, но отчасти он прав: когда речь идет о военных реформах, историки и эксперты говорят в первую очередь о фигуре министра. Именно он является так называемым «локомотивом» военных преобразований. От него, как главы огромного ведомства, поглощавшего значительную часть бюджета страны, зависел курс и стратегия дальнейшего развития сухопутной армии. Совсем иной вопрос в авторстве выработанной программы, но заранее оговоримся, что единого идеолога у программы реформирования армии того времени не было.

Столь противоречивые оценки позволяют предположить, что истина находится где-то посередине. В ее поисках целесообразно объективно рассмотреть теоретические и практические аспекты деятельности генерала В.А. Сухомлинова на посту военного министра; его роль и участие в осуществлении намеченных широкомасштабных мероприятий по реорганизации вооруженных сил. Иными словами, ответить на назревший вопрос: что же реально сделал военный министр в области подготовки армии к Первой мировой войне?

Прежде чем приступить к рассмотрению столь обширной темы, необходимо остановиться на ее периодизации. Дело в том, что в военно-исторической литературе уже неоднократно высказывались утверждения, что подготовка отечественных вооруженных сил к войне проходила в два этапа. Большая часть исследователей отмечает, что первый этап (1905–1908) связан с переносом центра практического руководства армией в Совет государственной обороны (СГО), который по замыслу его создателей должен был взять на себя ответственность за безопасность государства и боеспособность вооруженных сил; разделением военного ведомства на несколько независимых и самостоятельных частей, что вызвало в нем развитие дезинтеграционных процессов; потерей единства в системе военного управления, развитием внутренней бюрократии, волокиты и торможением хода реформ.

Второй период, начавшийся с приходом В.А. Сухомлинова (1908), характеризовался развитием процессов интеграции всех систем и органов военного управления под руководством военного министра. Но возврат к централизованному порядку командования армией не был механическим возвращением к прежней структуре военного ведомства. Все вновь созданные органы военного управления (за исключением СГО) были сохранены, изменился лишь их порядок подчиненности. В результате чего были совершенно четко регламентированы их права и обязанности. Впервые в министерстве все однородные дела, рассредоточенные ранее по различным главным управлениям, объединялись в ведение какого-либо одного, соответствующего характеру дел управления, что позволило военному министру более эффективно управлять деятельностью ведомства, осуществлять непосредственное и оперативное руководство по реорганизации армии, повышению уровня ее боеспособности и обеспечения.

Первый период реформ

Поражение в Русско-японской войне 1904–1905 гг. обнажило многие негативные стороны в организации и подготовке Русской императорской армии. Причины военных неудач в Маньчжурии широко обсуждались на заседаниях Государственной думы, в Зимнем дворце и в офицерских собраниях, на страницах военной печати.

Возмущение русского общества было столь велико, что наиболее одиозные фигуры из генералитета не смогли избежать ответственности. По всей России прогремел судебный процесс над главными виновниками предательской сдачи Порт-Артура генералами А.М. Стесселем, А.В. Фоком и К.Н. Смирновым. Критике в печати подвергалось многое в устройстве армии и флота. Звучали высказывания о необходимости незамедлительной реорганизации центрального военного управления; ставился вопрос о назревших в военном ведомстве новых радикальных реформах^271.

Призывы печати находили живой отклик в армейской и флотской среде. Особенно волновались патриотически настроенные и либерально мыслящие офицеры. По словам А.И. Деникина, являвшегося одним из участников Русско-японской войны: «…маньчжурская неудача послужила для большинства моральным толчком к побуждению, в особенности среди молодежи. Никогда еще, вероятно, военная мысль не работала так интенсивно, как в годы после японской войны. О необходимости реорганизации армии говорили, писали, кричали»272. Вторили ему и другие военные публицисты – enfant terrible русского Генштаба Е.И. Мартынов и оппозиционный М.В. Грулев, оба прошедшие маньчжурские гаоляновые поля во главе пехотных полков^273. Острую необходимость преобразований ясно осознавали и в правящих кругах, где вопросы военного реформирования были возведены в ранг доминантных.

В сложившейся ситуации позицию высших руководящих кругов однозначно показывает выступление в Государственной думе нового председателя Совета министров П.А. Столыпина: «Как бы ни было велико наше стремление к миру, как бы громадна ни была потребность страны в успокоении, но если мы хотим сохранить наше военное могущество, ограждая вместе с тем самым достоинство нашей родины, и не согласны на утрату принадлежащего нам по праву места среди великих держав, то нам придется отступить перед необходимостью затрат, к которым нас обязывают все великое прошлое России»274.

Первым шагом на пути реформирования стало создание летом 1905 г. нового органа – Совета государственной обороны (СГО). В соответствии с «Положением о Совете» этот орган был призван объединить деятельность высшего военного и морского управлений и согласовать ее с деятельностью других правительственных учреждений по вопросам, относящимся к безопасности государства^275. В своей работе новый орган должен был учитывать общественное мнение страны, поэтому одним из важнейших мероприятий, проведенных СГО, стало обновление старшего командного состава армии. В этих целях 6 апреля 1906 г. создается высшая аттестационная комиссия, на которую «возложено всестороннее рассмотрение аттестаций на генеральских чинов, выяснение степени пригодности этих чинов к службе и предоставление достойных к зачислению в кандидаты на высшие командные должности до начальников отдельных бригад включительно»276. Комиссия начала продуктивную работу, несмотря на то что вопрос об увольнении за непригодностью еще не поднимался за неимением подобного механизма. К слову, для увольнения непригодных генералов их приходилось увольнять в дисциплинарном порядке, что применялось в русской армии чуть ли не впервые и имело позорящий характер. Отметим, что факты назначения на высшие должности по протекции продолжали появляться и в период Первой мировой войны. Но тем не менее в основном аттестация командного состава положительно отразилась на повышении профессиональных качеств офицеров и генералов.

Параллельно было проведено отделение Генерального штаба от Военного министерства и превращение его в независимый орган, генерал-инспекторы были подчинены непосредственно императору.

В сентябре 1904 г. генерал-лейтенант Ф.Ф. Палицын, пользовавшийся поддержкой многих влиятельных лиц, в том числе великого князя Николая Николаевича, представил проект реформы военного управления^277. Согласно ему, Главное управление Генерального штаба (ГУГШ) должно было стать, по примеру германского Большого генштаба, независимым от Военного министерства, подчиненным непосредственно императору^278.

Интересно отметить, что в 1905 г. Николай передал Сухомлинову проект реорганизации армии, чтобы узнать его «личное мнение». Владимир Александрович не поддерживал идею разделения Военного министерства, а также выведения из подчинения министра генерал-инспекторов отдельных родов войск. Он также решительно выступил против создания Совета государственной обороны. Тем более что подготовка этого органа велась за спиной военного министра В.В. Сахарова, который только случайно узнал, что в состав комиссии по разработке СГО входит его подчиненный – генерал-лейтенант А.Ф. Редигер^279.

По мнению Сухомлинова, все это вело к полному развалу военного управления, где никто ни за что не отвечал. «Проект великого князя, – указывал Сухомлинов, – способствовал не устранению господствовавшего непорядка в армии, но прямым путем вел к анархии сверху – к неизбежному результату столь многоголового управления и отсутствия у Государя одного ответственного лица, каким был военный министр»280. Совет государственной обороны он считал «именитым обществом безработных великих князей» и «внедолжностных сенаторов». Однако тогда к мнению военного министра и командующего войсками Киевского военного округа Николай II не прислушался, и возобладала идея великого князя Николая Николаевича, игравшего в дальнейшем ключевую роль в СГО^281.

Проект был принят, и 8 июня 1905 г. вышел высочайший указ об образовании Совета государственной обороны. Также в соответствии с приказом № 424 от 21 июня сформировано Главное управление Генерального штаба (ГУГШ). Из состава Главного штаба были выведены: 2-е генерал-квартирмейстер-ство, управление военных сообщений, военно-топографическое управление, а также 3-е отделение управления 1-го генерал-квартирмейстера (личный состав и служба Генштаба). Бывшее управление 2-го генерал-квартирмейстера и 3-е отделение образовали управление генерал-квартимейстера ГУГШ. Начальник ГУГШ именовался начальником Генерального штаба. Он был исполнителем высочайших указаний по разработке вопросов подготовки к войне, подчинялся непосредственно императору, имел право личного доклада, состоял членом СГО, участвовал в высших государственных установлениях при рассмотрении вопросов, входивших в его в компетенцию^282. Причем сноситься по этим вопросам с другими учреждениями ему предписывалось на правах министра. Ближайшим помощником начальника Генерального штаба являлся генерал-квартирмейстер, непосредственно руководивший оперативно-стратегическим планированием, военно-стратегическими работами и службой Генштаба.

Еще через две недели произошли перемены в кадровом составе – генерал-лейтенант генерал-адъютант Сахаров по настоянию великого князя Николая Николаевича был снят с должности и заменен генерал-лейтенантом Редигером^283. Новый военный министр не относился враждебно к СГО, как его предшественник, но многие другие высшие должностные лица армии и флота не скрывали своего неприязненного отношения к этому органу. На пост начальника ГУГШ был назначен генерал-лейтенант Ф.Ф. Палицын. Александр Лукомский, возглавивший в 1909 г. мобилизационный отдел ГУГШ, так характеризовал период самостоятельного существования Генерального штаба: «…была, конечно, произведена довольно крупная работа по Генеральному штабу, и по оперативным вопросам в частности, но ничего серьезного, особо отмечавшего этот период, сделано не было»284. Наверняка это было связано и с особенностями характера генерала: «…он не любил и избегал слишком крупной и прямой ответственности. Мудрый и осторожный, Палицын предпочитал оставаться в тени, в роли нештатного советчика – философа. Именно в такой роли он состоял при нашей Ставке во время войны»285.

В результате преобразований центрального военного управления создалось многовластие, еще более дезорганизовавшее и без того расстроенную войной армию. Оценивая этот негативный опыт, военный историк генерал-лейтенант В.Ф. Новицкий впоследствии отмечал, что он «лишний раз доказывает справедливость того положения, что подражание иностранным образцам лишь по внешности, без умения проникнуться идеями, одухотворяющими их, не приводит ни к какому положительному результату. Выделение Генерального штаба в отдельное ведомство никогда не вынуждалось у нас естественными условиями нашего военного дела и явилось лишь как одна из случайных преобразовательных мер в пору нашей полной растерянности в конце японской войны»286.

Положение усугублялось и личной неприязнью между Редигером и Палицыным. Случалось даже, что военный министр и начальник Генерального штаба направляли в военные округа взаимоисключающие друг друга приказы. Один из ярких примеров это демонстрирует: осенью 1907 г. в Киевском военном округе были подготовлены занятия с командным составом частей и соединений, но, так как нового положения о проведении подобных мероприятий не было, командующий войсками обратился к военному министру с просьбой дать необходимые указания и уточнить порядок оплаты суточных, а к начальнику Генерального штаба за разрешением начать подготовку к военной игре с максимальным приближением к реальным условиям мобилизации и начала военных действий. В ответ командующий из двух ведомств получил взаимоисключающие указания. Военный министр «не возражал», а начальник Генерального штаба был категорически «против». В результате на согласование позиций этих инстанций ушло более двух месяцев. Только 31 декабря 1907 г. было получено окончательное решение о порядке проведения занятий^287.

Весной 1908 г. штаб Киевского военного округа вновь одновременно получил два распоряжения: от начальника Генерального штаба – о перестройке форта Дубно в Дубненскую крепость и от военного министра – об упразднении форта Дубно^288.

Очередной казус произошел 21 января 1908 г. на совещании у председателя Совета министров по вопросу осложнений на Кавказе, когда неожиданно обнаружилось, что начальник Генерального штаба Ф.Ф. Палицын не только без ведома правительства, но даже не поставив в известность военного министра утвердил у царя указание, при каком количестве войск, собранных турками в приграничной полосе, следует объявлять мобилизацию на Кавказе или некоторых корпусов европейской России и, наконец, войну^289. Еще хуже было, когда инициативы Ф.Ф. Палицына, даже одобренные СГО и утвержденные царем, под различными предлогами (главным образом под предлогом недостатка средств) не реализовывались из-за несогласия с ними военного министра генерала от инфантерии А.Ф. Редигера. Такое положение было не только далеким от нормального, но и, более того, угрожающим для обороны государства, поскольку создавало разнобой в руководстве военным строительством, вносило сумятицу в управление войсками, порождало интриги и безответственность за порученные дела^290.

Как справедливо заключил Сухомлинов: «…с 1905 года, таким образом, армия имела две головы, долженствовавшие вскоре превратиться в полюсы, между которыми неминуемо должны были возникать на петербургской почве интриги политического и личного характера»291. Это убеждение послужило началом открытого противостояния Владимира Александровича и великого князя Николая Николаевича, жестоко отомстившего генералу в годы войны роспуском слухов о связи Сухомлинова с немецкой разведкой.

Можно констатировать, что в 1908 г. Николай II понял всю пагубность децентрализации военного управления, которая парализовала деятельность этого ведомства. Те паллиативные меры, к числу которых относилось и учреждение самостоятельного Штаба и Совета государственной обороны, которые должны были улучшить общее военное положение, не дали ничего.

26 июля 1908 г. решением Николая II председатель Совета государственной обороны великий князь генерал от кавалерии генерал-адъютант Николай Николаевич был уволен с поста. Царь заявил, что, когда возникнет надобность в созыве этого совета, он будет председательствовать в нем сам. Это предрешало и судьбу давнего подчиненного великого князя – Палицына. 13 ноября он был освобожден от должности начальника ГУГШ и назначен членом Государственного совета. Необходимо было восстановить прежнюю систему централизованного военного управления, то есть вновь подчинить управление Генерального штаба военному министру, для чего и было решено призвать В.А. Сухомлинова.

К концу 1908 г. Сухомлинов, «провинциал», как он сам себя называл, теперь уже был хорошо известен не только в военной среде, но и в широких слоях общественности. Неудивительно, что его имя вскоре стало упоминаться как кандидата в начальники Генерального штаба.

От нового начальника требовались не только большие знания и способности, но и организаторский талант, так как Палицын за три года не сумел должным образом наладить работу вверенного управления. Бывший военный министр А.Ф. Редигер вспоминал: «Уже весной было видно, что мне, вероятно, придется искать Палицыну преемника, и я остановился при этом на Сухомлинове; он занимал высокое положение командующего войсками и генерал-губернатора в Киеве. <…> Сухомлинов, по моему мнению, человек способный; он быстро схватывает всякий вопрос и разрешает его просто и ясно. Службу Генерального штаба он знал отлично, так как долго был начальником штаба округа. Сам он не работник, но умеет задать подчиненным работу, руководить ими, и в результате оказывалось, что работы, выполнявшиеся под его руководством, получались очень хорошие. Сухомлинов отлично знал множество офицеров Генерального штаба и умел выбирать среди них лиц, которые хорошо выполняли его поручения. Таким образом, было полное основание полагать, что он не только отлично справится с должностью, но сумеет подобрать личный состав своего управления так, чтобы он исправно работал за него, а правильная организация этого управления и подбор личного состава в то время являлись ближайшей и важнейшей задачей»292.

Высочайшим рескриптом от 2 декабря 1908 г. В.А. Сухомлинов был назначен начальником Генерального штаба. К этому времени ему исполнилось 60 лет, и за плечами имелся большой, преимущественно военно-административный опыт. В новой должности Сухомлинов был обязан руководить разработкой планов по подготовке к войне, объединяя относящуюся к ним деятельность окружных штабов, а также службой и военно-научными работами Генерального штаба; следить за развитием и усовершенствованием всех отраслей военного дела, способствуя распространению военных знаний в армии; давать общие указания начальнику военных сообщений относительно организации перевозки войск и военных грузов для мирного времени и т. д.293

Владимир Александрович очень неохотно принял этот пост, поскольку он был «чрезвычайно хлопотным». К тому же он существенно терял в доходах, ведь, несмотря на то что глава Генерального штаба отвечал за вопросы исключительной важности, его ежегодное жалованье составляло всего 18 тысяч рублей – около трети той суммы, которую Сухомлинов получал в Киеве как глава военного округа и генерал-губернатор. Об этом также упоминает А.Ф. Редигер, который поначалу усомнился в том, что Сухомлинов согласится на подчиненную должность с настолько меньшим содержанием: «В августе Сухомлинов не давал решительного ответа, но в октябре выяснилось, что затеянный им развод четы Бутович не удается, поэтому он даже думал выйти в отставку; мое окончательное предложение занять место Палицына он принял с благодарностью, и уже 2 декабря он был назначен начальником Генерального штаба»294.

Если дело так и обстояло, то сомнения Сухомлинова очевидны: с одной стороны, на чаше весов лежало материально-финансовое благополучие, с другой – желание императора, в довесок появлялась возможность отстраниться от бракоразводного скандала. Так или иначе, в начале декабря 1908 г. Владимир Александрович поездом выехал в Санкт-Петербург.

Новый начальник Генерального штаба был опытным генералом, хорошо знавшим и строевую, и штабную службу. Вместе с тем на этом поприще он проявил недюжинные таланты царедворства: сразу же отказался от отдельного доклада царю, добровольно поставив себя в подчинение военного министра. По этому поводу Редигер отмечал: «…как докладчик он [Сухомлинов] был весьма хорош: понимал указания с полуслова, докладывал сжато суть всякого дела; так же он докладывал в моем присутствии государю»295.

По желанию Николая II начальник Генштаба сохранил право личного доклада императору в особо важных случаях и в присутствии военного министра^296. После назначения Сухомлинова военным министром это исключение было упразднено и начальник Генерального штаба был поставлен наравне с другими начальниками главных управлений военного ведомства^297.

Весьма образно Сухомлинов описывал прием дел и должности от креатуры великого князя: «Прием и сдача столь крупного управления с деловой и формальной стороны происходило весьма просто: Палицын передал мне ключ от своего порожнего письменного стола и, когда я попросил его дать мне программу работ по обороне, – он трагически указал пальцем на свой лоб!»298 Это говорило о том, что окончательная разработка и воплощение в жизнь конкретных планов реорганизации армии теперь становились задачей нового начальника Генерального штаба.

На одном из совещаний он докладывал, что по нормальным расчетам требовалось, по крайней мере, не менее 10 лет (то есть к 1917–1918 гг.), чтобы создать мощный, работоспособный Генеральный штаб и восстановить боеспособность армии. К этому побуждала и международная обстановка в Европе, которая после Русско-японской войны значительно осложнилась для России. Обострились англо-германские противоречия. Сложились две враждебные коалиции: Германия, Австро-Венгрия и Италия, с одной стороны, Великобритания и Франция – с другой. Центр внешнеполитических усилий царского правительства в 1906–1910 гг. вновь переместился с Дальнего Востока на Балканы и Ближний Восток, где к этому времени значительно укрепили свои позиции Австро-Венгрия и Германия.

В должности начальника Генерального штаба Сухомлинов пробыл чуть более трех месяцев. Дальнейший его стремительный карьерный взлет был сопряжен с известными событиями, проходившими в Государственной думе третьего созыва. В начале 1909 г. октябристы начали кампанию критики военных реформ правительства, недостаточно решительных и поверхностных. Выступая на закрытом заседании Думы 23 февраля, ораторы, прежде всего лидер партии «Союз 17 октября» А.И. Гучков, критиковали неправильное вмешательство царской фамилии в дела армии. В ответ военный министр А.Ф. Редигер выступил с беспомощной и неубедительной речью, согласившись, что среди генералов «немало бездарностей»299. Вскоре Редигера вызвал царь и объяснил ему: «После того, что произошло в Думе, вы потеряли авторитет в армии и мое доверие»300.

Военный министр подал в вынужденную отставку, мотивированную «расстройством здоровья». А.Ф. Редигер был оставлен членом Государственного совета, а ввиду признания заслуг генерала последовал высочайший рескрипт с пожалованием ему ордена Александра Невского^301.

12 марта 1909 г. новым военным министром был назначен генерал от кавалерии В.А. Сухомлинов. Через несколько дней последовало назначение нового начальника Генерального штаба, которым стал генерал-лейтенант А.З. Мышлаевский. С этого момента до начала войны должность начальника Генерального штаба при Сухомлинове занимало четыре лица, из которых только Мышлаевский, прослуживший на этом посту довольно короткое время, представлял собой «известную величину». Поэтому все то положительное и отрицательное, что за этот последний период было сделано для подготовки России к войне, по справедливости лежит на плечах Сухомлинова, взвалившего на себя огромную тяжесть ответственности по всем военным вопросам^302.

Николай II в своем письме матери от 18 марта 1909 г. писал: «Я уволил военного министра, который дважды в Думе не только не опровергнул речи Гучкова, но даже согласился с ним… Я назначил Сухомлинова на его место. Я знаю его уже 20 лет и надеюсь, что этот выбор будет успешным.»303

Так, генерал Сухомлинов оказался вовлечен в политическую жизнь российской монархии. Необходимо отметить, что возникшая к 1906 г. политическая система мало походила на развитый парламентский строй, который существовал к тому времени в ряде европейских государств. Правительство назначалось монархом и несло ответственность только перед ним, избирательные права населения были заметно урезаны, а Дума получала ограниченные возможности воздействия на власть. В Государственную думу должны были поступать все вопросы, не исключая бюджетных ассигнований на армию. Встроенный в систему высших и центральных структур власти Госсовет получил правовое обеспечение своих отношений с императором, членами императорской фамилии и учреждениями в решении военной проблематики. Деятельность военного министра включала весь спектр вопросов, относящихся к военному ведомству; по особому указанию императора он мог быть назначен Верховным главнокомандующим.

Можно констатировать, что в политической среде назначение Сухомлинова вызвало восторг среди октябристов и кадетов, которые во многом считали генерала «своим». В скандальной думской речи А.И. Гучкова о «вождях армии» не были упомянуты лишь два пограничных округа – Киевский и Туркестанский. Это можно объяснить и тем, что Гучков собирался продолжить с новым министром ту работу, которую вел с Редигером^304.

Более дипломатичный Сухомлинов хорошо знал, что его предшественник был смещен с поста министра за откровенное высказывание в Думе своих мнений. Поэтому он избрал другую тактику: в своих редких официальных выступлениях Сухомлинов не перекладывал вины за «скромные» просьбы о кредитах на правительство, а уверял Думу, что отпускаемых военному ведомству средств вполне достаточно, и, если обнаружится какая-либо дополнительная нужда в средствах для развития армии, он войдет в Думу со специальным законопроектом. Но по верному определению Н.В. Савича, III Дума, начав свою работу в тесном контакте с военным министром, закончила ее «в открытой войне» с ним. А IV Дума сразу же пошла по стопам своей предшественницы^305.

Назначение Сухомлинова на министерский пост было с одобрением встречено и в армейской среде, особенно в высших эшелонах. Военные, придерживавшиеся консервативных взглядов, ожидали, что новый министр изменит или даже отменит наиболее непопулярные из нововведений Редигера. Однако Сухомлинов хоть и был склонен на некоторые уступки армейским традиционалистам, реакционером и ретроградом не был. Он, напротив, был твердо убежден в необходимости проведения обширной программы реформ.

На это также прямо указывали результаты финального акта Боснийского кризиса, совпавшего по времени с министерским назначением Сухомлинова, когда Германия и Австро-Венгрия, объединившись, нанесли удар ослабевшей России.

Разработка плана реформ

Разразившийся в 1908–1909 гг. Боснийский кризис, ставший одним из самых острых международных конфликтов кануна Первой мировой войны, показал бессилие России в балканских делах. Несмотря на то что после неудачной войны прошло более трех лет, царская армия и флот находились в упадке, что заставляло дипломатов маневрировать, избегать обострения международной обстановки. В итоге пришлось молча «проглотить» аннексию Веной Боснии и Герцеговины.

Это обстоятельство не могло не всколыхнуть лидеров буржуазных партий. По их мнению, реорганизация Военного министерства и развитие армии происходили очень медленно, к тому же до сих пор не была выработана конкретная программа ее реформирования. «Нельзя же, господа, – патетически восклицал в Думе А.И. Гучков, – раз и навсегда подчиняться этому положению – рассматривать вопросы внешней политики исключительно под углом зрения своего военного бессилия. Пора выйти из длительного периода хронической военной неподготовленности и заговорить голосом, достойным великой державы»306. Унизительный эпизод с аннексией наглядно продемонстрировал как простому обывателю, так и русской военной элите, все еще обеспокоенной возможностью возобновления столкновений на маньчжурском фронте, насколько реальной становится опасность возникновения общеевропейской войны. Все эти настроения отчетливо просматриваются в статье, напечатанной в «Новом времени» по случаю очередной смены военного министра.

«Военный министр А.Ф. Редигер оставил свой пост. О покойниках принято говорить только хорошее: но живым можно указать и слабости и осуждать. Не для того, чтобы укорять их, а чтобы оценить минувшее для лучшего направления будущего…

В деятельности А.Ф. Редигера не было видно главного, что желательно видеть у министра – определенной программы. Была ли она у него в 1905 году, когда он вступил в должность министра – не известно. Вероятно, не было, потому что тогда в ней не было такой надобности, какая явилась впоследствии, по прекращении деятельности Совета государственной обороны. А к этому времени он так уже оказался завален делами, что вырабатывать программу было некогда, да, пожалуй, и поздно…

Может быть, у него программа и система были, но он их не показывал и не высказывал. Он вообще письменные доклады предпочитал устным; он скупился на слова и очень щедр был на писание; вместо того, чтобы на словах в несколько минут постановить решение, дать направление, указать путь, он тратил часы на чтение длинных докладов и на письменную критику их. А так как, в конце концов, она иногда приводила к отказу, то спрашивается, на что же было потрачено так много времени и им, и его подчиненными?

И если поставить вопрос: в каком положении находится наша армия в настоящее время? Что нас ждет, если поднимется новая буря? – то вряд ли кто с уверенностью даст на это положительные ответы. А есть такие пессимисты, которые говорят, что мы находимся теперь в худшем положении, чем были перед японской войной.

Сможет ли сделать что-нибудь новый министр – покажет будущее»307.

Нельзя не согласиться с пессимистическими оценками и взглядами автора статьи. Признавая неправильность в организации высшего военного управления, а также личную неспособность Палицына и великого князя выполнять те роли, за которые они взялись, Редигер в то же время признается и в своей безынициативности: «.я ни разу не жаловался государю ни на Совет, ни на Палицына, – отмечает он в мемуарах и тут же сетует: – Но сколько же вреда эти неправильности успели принести за три года! Каким тормозом они являлись, сколько времени и сил они за это время поглотили, главным образом, у военного министра!»308

Отсутствие конкретной программы бывший военный министр списывает опять же на существовавшее в течение трех лет разделение Военного министерства, что слагало с него почти всю ответственность за состояние государственной обороны, «так как печься о ней должен был уже не один министр, а целый Совет, в котором я был лишь членом»309.

Отчасти это так. Как мы видели выше, децентрализация высшего военного аппарата привела к тому, что развитие армии оказалось под влиянием трех друг другу не подчинявшихся властей. И без того медленный и неповоротливый аппарат Военного министерства стал крутиться вхолостую: 1906, 1907, 1908 гг. прошли в бесплодных спорах о реформах, необходимость которых никем не подвергалась сомнению.

Сегодня на основании обширной базы изученных архивных документов тех лет можно дать однозначный ответ на вполне резонный вопрос, поставленный в приведенной статье: на что же было потрачено так много времени, прошедшего после Русско-японской войны, военным министром и его подчиненными?!

Для начала следует отметить, что именно воссозданный в октябре 1905 г. Совет министров в лице Столыпина положил начало выработке планов развития и реорганизации армии^310. В соответствии с этими установками в Военном министерстве шла разработка программы военного строительства, направленной на улучшение боевой подготовки армии и ее материально-технического обеспечения. Военный министр Редигер уже в 1906 г. предоставил в СГО специальный доклад по этому вопросу. В нем предусматривалось некоторое сокращение численности армии, проведение ряда мероприятий по улучшению боевой подготовки войск и снабжению запасами всякого рода. Для претворения этой программы в жизнь требовалось 2 тысячи 133 миллиона рублей единовременно и в дальнейшем по 145 миллионов рублей ежегодно^311. Таких денег в казне не было. Ввиду неосуществимости финансирования в таком объеме Редигер приказал разработать программу-минимум, но и она оказалась весьма дорогостоящей – 425 миллионов рублей единовременно и по 75 миллионов рублей ежегодно сверх обыкновенного бюджета Военного министерства. Но дальше проекта дело не пошло. Николай II не разрешил обращаться в Государственную думу по вопросу об ассигновании средств на нужды Военного министерства. Все его помыслы в то время были заняты военно-морской программой. Только Боснийский кризис начала 1908 г. стимулировал казну выделить средства на нужды Военного министерства. В мае в Государственный совет и Думу было внесено представление, испрашивающее 299 миллионов рублей на пополнение запасов, снабжение армии пулеметами, на сформирование гаубичных батарей. Речь шла, как видим, о самых неотложных мерах по укреплению армии, восстановлению ее боевой мощи.

Наряду с «выбиванием» Военным министерством кредитов, перетасовкой в высшем военном управлении, в Совете государственной обороны продолжалась разработка различных вариантов реформирования армии. В конце 1907 – начале 1908 г. появилось два новых проекта: «Программа развития и реформ сухопутных вооруженных сил России», разработанная обер-квартирмейстером ГУГШ Алексеевым и начальником Генерального штаба Палицыным, и доклад «О преобразовании нашей армии» начальника Главного штаба А.Е. Эверта. Обсуждение этих документов на расширенном заседании Совета государственной обороны в марте – апреле с участием Столыпина ничего не дало. Его участники констатировали, что средств для коренной реорганизации армии у государства нет.

В январе – феврале 1908 г. вопрос о реформах обсуждался в Совете министров. Возникла идея разработать специальную концепцию реформ. Николай II наложил на журнале Совета министров от 1 февраля 1908 г. следующую резолюцию: «Общий план обороны государства должен быть короткий и ясный – на одно или два десятилетия». По утверждению монарха он должен быть «неуклонно приводим в исполнение»312. Подготовленный начальником Генштаба «Общий план обороны государства» представлял собой, по словам автора, «первый опыт объединения в одно целое и в известной системе разнообразных потребностей вооруженной силы»313. План был изложен Столыпину и одновременно разослан во все управления Военного министерства с указанием подготовить расчеты, связанные с исполнением намечаемых мер.

В плане обороны четко и определенно формулировались цели и содержание всеобъемлющей реформы вооруженных сил. В личной записке военному министру Редигеру Палицын пояснял, что целью реформ является воссоздание «военной мощи России, обеспечивающей безопасность и поддержание ее политического и мирового положения»314. При этом к первоочередным мерам относилось снабжение армии и крепостей всем необходимым согласно расчетам, установленным до Русско-японской войны, усиление снабжения войск исходя из опыта войны. Он считал необходимым также создать запасы на Дальнем Востоке, принять меры по улучшению организации и мобилизации армии. Все это должно было составлять общий план реформ.

Вскоре Палицын приступил к работе над новым, более обширным документом, именуемым в служебной практике «Общий план обороны государства». Он получил название «Доклад о мероприятиях по обороне государства, подлежащих осуществлению в ближайшее 10-летие»315. В этом фундаментальном исследовании анализировалось состояние вооруженных сил России и предлагалась концепция проведения радикальной реформы сухопутной армии. Основной целью развития русской армии провозглашалась «готовность к борьбе с коалицией вероятных наших противников». Для ее достижения предлагалось провести ряд мероприятий, связанных единым замыслом, которые, «не требуя чрезмерных затрат и не вызывая резкой ломки, могут являться первым шагом выполнения всей программы развития наших вооруженных сил». Исходя из того, что по численности населения Россия превосходит потенциальных противников, Палицын считал, что армию мирного времени следует увеличить до 1 % от его численности. В этом случае, «сравнявшись с ними и поддерживая это напряжение впредь, будем всегда превосходить вероятные коалиции как по силе армии, так и по числу обученных людей». В то же время он указывал на необходимость избежать войны на два фронта – в Европе и на Дальнем Востоке – и сосредоточить свои главные силы против Германии и Австро-Венгрии^316.

Разумеется, Палицын не строил иллюзий относительно быстроты проведения реформ. Как опытный генштабист, он считал, что осуществить их можно только долговременной и «упорной работой» «по твердо установленной программе»317. Действительно, для проведения столь широкомасштабной военной реформы необходимы были крупные средства, которых в данный момент в распоряжении государства не было.

В завершение своего доклада Палицын подчеркнул, что предлагаемая программа деятельности Военного министерства не претендует «на перечисление всех решительно мероприятий»; цель ее – «установление определенного пути» на основе оценки существующего положения дел в военной подготовке страны и ликвидация ее недостатков^318.

Разработкой этой программы, собственно, и закончился первый период реформ. Следует отметить, что первоочередные мероприятия, предложенные Генеральным штабом, были одобрены царем, правительством и находились в стадии практического выполнения по программе 1908 г. Необходимо было приниматься за вторую очередь – непосредственную реорганизацию армии, что и предстояло осуществить новому военному министру.

Из предыдущего изложения становится очевидным, что авторство плана реформ принадлежит не Сухомлинову. Самый первый вариант реорганизации армии был, как мы видели, разработан офицерами ГУГШ^319. Хотя еще в должности командующего Киевским военным округом Владимир Александрович участвовал в работе Совета государственной обороны в марте 1908 г. и даже подавал на рассмотрение свой проект реорганизации армии. К.Ф. Шацилло в своем исследовании справедливо замечает, что, обладая здравым смыслом и достаточным знанием нужд армии, новый военный министр не стал заново «открывать Америку», а взял на вооружение те же мысли, которые пытался проводить его предшественник еще на посту начальника Генерального штаба, то есть генерал Палицын^320.

Второй период реформирования армии

Второй этап в развитии отечественных вооруженных сил проходил в условиях, значительно отличавшихся от тех, которые существовали в 1905–1908 гг. Это проявилось во многом. Все начало XX в. вплоть до 1909 г. Россия переживала экономический кризис, который усугублялся колоссальными расходами на Русско-японскую войну и последствиями первой буржуазно-демократической революции. Все это имело следствием одно: царское правительство, несмотря на желание, не в состоянии было уделить армии столько средств, сколько считали для этого необходимым военные.

В этой связи весь первый период был направлен на разработку теоретических аспектов реформирования, а те реорганизационные мероприятия, которые удалось осуществить в это время, были проведены без затрат из государственной казны.

На втором этапе дело обстояло иначе: военное ведомство разработало и утвердило так называемые Малую программу 1913 г. и Большую программу 1914 г., причем одновременно финансируя все мероприятия, связанные с этими проектами. Благо серия небывало урожайных лет и общий экономический подъем способствовали этому. Проведение программ через Государственную думу придавало им силу закона, что обеспечивало Военному министерству гораздо большую свободу в осуществлении признанных им необходимыми мер, позволяло вести свою деятельность более планомерно, менее завися от воли и настроения того или другого министра финансов.

Была и еще одна особенность второго периода: если на первом этапе руководители военного ведомства менялись довольно часто (за четыре года сменилось три министра), то на втором этапе во главе постоянно находился один и тот же человек, что обеспечивало стабильность в выработке планов подготовки к войне и в развитии планов строительства армии.

Как известно, этим лицом стал назначенный в 1909 г. военным министром генерал В.А. Сухомлинов, фактически сумевший сконцентрировать в своих руках управление всей вооруженной силой государства. Вместе с ним начинается новый курс подготовки России к европейской войне.

Свою деятельность военный министр начал непосредственно с преобразований внутри подчиненного ему ведомства. В целях экономии бюджетных ассигнований, выделяемых на нужды армии, Сухомлинов ликвидировал многочисленные комиссии, работавшие по несколько лет и не приносившие никакой отдачи.

Интересно отметить, что в 1908 г. в недрах самого Военного министерства существовал неофициальный кружок офицеров Генерального штаба под председательством генерала В.И. Гурко, в то время председателя Военно-исторической комиссии по написанию официальной «Истории Русско-японской войны». Собрания проходили при военном министре Редигере, который приглашал к себе на квартиру несколько авторитетных представителей от военного ведомства и представителей думской комиссии по государственной обороне «на чашку чая», для предварительного согласования вопросов военного строительства перед их официальным рассмотрением в Думе^321. В группу, в частности, входили полковники А.С. Лукомский, Ю.Н. Данилов, Н.Н. Янушкевич и другие участники, за которыми даже закрепилась кличка – «младотурок»322. Перед войной это наименование применялось к некоторым сравнительно молодым офицерам Генерального штаба, «слишком ретиво проповедовавшим о необходимости всяких реформ»323.

В период существования Совета государственной обороны великий князь Николай Николаевич приблизил к себе «младотурков», и даже некоторые заседания этого кружка проходили во дворце великого князя, где он «любезно пожимал руку даже молодым генштабистам»324. В свою очередь, связи с дядей царя только усиливали их политическое влияние.

Общее наступление на «младотурков» началось в 1909 г. – в течение нескольких лет они подвергались репрессиям в виде новых назначений далеко за пределами Санкт-Петербурга^325. Об этом явлении Сухомлинов вспоминал: «Когда я принял министерство, мне и в голову не приходило, что вне этого ведомства родилась еще какая-то комиссия вне военного министра, состоящая из военных чинов… Я доложил об этом государю как о факте ненормальном и том, что все эти чины давно уже стоят во главе списков кандидатов на различные должности, а потому просил разрешения, по мере открытия вакансий, всех их выпроводить из столицы»326.

В армии любой страны контакты подобного рода не приветствовались. Военные могли спорить между собой, но обращение к политикам было нарушением норм корпорации. Как отмечал Д. Ллойд Джордж: «.для солдата обратиться к какому-либо гражданскому судилищу, подвергая сомнению стратегический план или компетентность своих начальников, является само по себе таким прегрешением против профессиональной этики, которое делает его отщепенцем». Превратиться в отщепенца было тем проще, что всегда находились доброжелатели, охотно использовавшие сикофантию для сведения личных счетов^327. Актом «распыления этого соправительства» совершенно четко было указано, в чьей компетенции находится право проведения реформ.

* * *

С первых шагов своей деятельности Сухомлинову пришлось столкнуться с волной критики его плана разоружения западных крепостей. Буквально за несколько дней до назначения на пост военного министра Сухомлинов уведомил письмом начальника Главного инженерного управления генерала Вернандера о необходимости упразднения девяти крепостей, в том числе Ломжы, Зегржа, Новогеоргиевска, Варшавы и Ивангорода^328. Когда Сухомлинову указали на поспешность этого решения, он заявил, что сохранение крепостей в том виде, в каком они находятся, было бы изменой^329.

Фактически вопрос об упразднении некоторых крепостей был затронут еще при министерстве Редигера (1905–1909 гг.), но проведен всецело в жизнь Сухомлиновым в 1909–1910 гг.330

«Ни одно мероприятие военного ведомства, – справедливо отмечал в своих мемуарах генерал Ю.Н. Данилов (этот человек составлял непосредственно оперативное планирование войны), – не привлекло к себе столько внимания и не вызвало стольких обсуждений в печати и обществе, скажу больше – нападок, как вопрос о так называемом „упразднении" крепостей. В настоящее время, после опыта минувшей войны, возможно ожидать обратной критики, т. е. упрека в недостаточно смелом решении этого вопроса, но в то время вера в значение и силу крепостей для многих оставалась еще вне сомнений»331.

Строительство крепостей на западных границах Российской империи началось по указанию Николая I еще в 1831 г. К концу XIX в. на этих рубежах имелись крепости первой и второй линий (Новогеоргиевск, Брест-Литовск, Ивангород, Варшава, Ковно, Осовец, Зегрж). Эта система представляла собой стройное целое, однако значительным изъяном ее было недостаточное обеспечение современными артиллерийскими системами. В конце века оказалось, что в большей части крепостей на вооружении состояли дальнобойные пушки образца 1877 г. Недоставало гаубиц и мортир; не лучше обстояло дело и с орудиями ближнего боя. Военное ведомство поставляло в крепости системы, снимаемые с вооружения полевой армии, а поэтому заведомо устаревшие. Другим крупным недостатком являлось наличие большого числа фортов старой кладки и медленное обеспечение современными техническими средствами транспорта и связи^332. В таком состоянии крепости просуществовали до Русско-японской войны.

Сдача Порт-Артура обусловила всплеск интереса высшего руководства к крепостям. «Наши сухопутные силы расстроены и крепости в таком состоянии, что представляют для противника готовый трофей», – признавал военный министр А.Ф. Редигер^333. «Все крепости наши непригодны и государство открыто для вторжения противника», – подтверждал мнение министра генерал-инспектор артиллерии великий князь Сергей Михайлович^334. Учитывая, что в начале XX в. на все крепости Российской империи выделялось не более 6 миллионов рублей в год, то на приведение их в надлежащую боевую готовность потребовалось бы около 50 лет^335. Отсутствие продуманной политики в решении фортификационного вопроса не дало каких-либо существенных результатов. Шли годы, а в крепостях производились лишь текущие работы по окончанию уже начатых сооружений или некоторые наметившиеся усовершенствования в деталях уже возведенных ранее построек.

С приходом Сухомлинова к руководству Военным министерством за крепостное дело принялись с особой горячностью. Военный министр разоружил укрепленные позиции в так называемом «передовом театре» (Привислинском крае), то есть треугольнике крепостей Варшава, Новогеоргиевск, Зегрж. Правда, под давлением Главного крепостного комитета Сухомлинову все же пришлось отказаться от первоначальных категорических решений в крепостном вопросе. Так, например, Новогеоргиевск в числе ряда других крепостей не уничтожался, а, напротив, реорганизовывался в обширную современную крепость, способную держаться до подхода войск с арьергардной линии развертывания^336. Модернизации подлежали крепости Ковно, Гродно и Брест-Литовск; Ивангород был предположен к упразднению, а малую крепость Осовец решено было несколько развить и усовершенствовать^337.

Охват Новогеоргиевска поясом новых укреплений и связка его с Зегржем и внешними передовыми укреплениями Варшавской крепости – такую альтернативу предлагал Сухомлинов возведению новых фортов и модернизации ветшавших построек по всему периметру района, что требовало огромных ассигнований^338.

«За упразднение крепостей Сухомлинова ругали очень многие, не исключая и военных, – отмечал после войны генерал А.С. Лукомский (кстати, в январе – декабре 1909 г. он состоял постоянным членом Крепостного комитета). – Я считал и считаю, что при бывшей обстановке другого решения Сухомлинов принять не мог. Ошибкой, как это впоследствии было признано, было решение упразднить Ивангород. Но фактически, если бы и не было решено его упразднить, то все равно привести его в современный вид ко времени мировой войны мы бы не могли. Затем, чтобы быть справедливыми, надо отмечать, что за упразднение крепостей высказался Сухомлинов не единолично, но это было мнение и Главного крепостного комитета и всех командующих войсками военных округов»339.

Сентенции Сухомлинова обосновывались тем, что усилившееся развитие железнодорожной сети у западных соседей России все больше увеличивало разницу в быстроте развертывания обеих сторон. В то время как сосредоточение и стратегическое развертывание германских армий на русском фронте заканчивалось на 12-й день мобилизации, а австрийских на 15-й, развертывание всех русских войск по-прежнему продолжалось около 32 дней. Еще одна немаловажная проблема заключалась в своеобразном обводе западной русской границы, где «передовой театр» представлял собой огромный выступ, имевший на флангах Восточную Пруссию и Галицию, откуда можно было ожидать ударов германской и австрийской армий. Обе эти трудности были связаны друг с другом, взаимно усугубляли опасные стороны, заключавшиеся в каждой из них^340. Наконец, внутри названного укрепленного района находился крупный город – Варшава с его миллионным населением, который необходимо было обеспечить на все время обложения продовольствием и топливом и который, конечно, являлся фактором, значительно ослаблявшим обороноспособность всего укрепленного района.

Но, пожалуй, самым главным основанием, на котором базировал свой план Сухомлинов, была оценка фортификационных укреплений в инженерном и артиллерийском отношении. Необходимо учитывать, что ко времени пересмотра значения сухопутных крепостей они находились в плачевном состоянии: устаревшие, с вооружением «музейных образцов», лишенные необходимых запасов в период войны с Японией. Так, например, один из офицеров Брест-Литовска вспоминал, что в «крепости не было ни одного более или менее современного орудия. Из легких пушек были только поршневые… Из пушек более крупных калибров были 42 лин. пушки, 6 дм. и 8 дм. – все устарелых образцов. На одной практической боевой стрельбе разорвало 42 лн. пушку. Всю казенную часть силой взрыва отнесло назад, оторванная же дульная часть уткнулась дулом в землю. На счастье, никто при этом ранен не был. Были еще полупудовые медные мортирки для стрельбы светящимися ядрами, изобретенными более полувека назад генералом Рейнталем. Эти мортирки нередко после выстрела переворачивались… Были в Брест-Литовске и ракетные станки с крепостными ракетами [!], хвост которых был длиною в 1 саж.»341. Перед началом войны на вооружении русских крепостей состояли орудия 34 различных образцов, часть из которых, безусловно, устарела^342.

Для того чтобы привести крепости на западноевропейской границе в надлежащее состояние, были необходимы огромные денежные средства. Только на модернизацию Ивангорода, Варшавы и Новогеоргиевска пришлось бы потратить 1 миллиард рублей, то есть больше, чем требовалось на всю программу реформирования армии, и почти столько же, сколько должен был получить Черноморский флот в следующие шесть лет^343. Сухомлинов понимал, что такой выход из ситуации – непозволительная роскошь для государственного бюджета.

В случае начала войны, по мнению Сухомлинова, крепости, в совокупности обладавшие большими недостатками, могли потребовать назначения непомерно больших гарнизонов, а также оказать сковывающее влияние на свободу действий нашей полевой армии, притягивая последнюю на собственную выручку. Более того, военный министр утверждал, что в любом случае прогресс дальнобойной артиллерии лишал существование крепостей всякого смысла, а средства, выделяемые на их содержание, не говоря уже о необходимости усовершенствования, чтобы они могли противостоять огневой мощи современной артиллерии, разумнее было бы пустить на текущие армейские нужды. «Эта отправная точка зрения была признана государем правильной и принята мною к руководству», – вспоминал Сухомлинов^344.

В январе 1909 г. военному министру был подан проект о расширении Висло-Наревского укрепленного района, составленный в Главном крепостном комитете, возглавляемом великим князем Петром Николаевичем. Но главным автором был инженер-генерал К.И. Величко. «Из прежней своей служебной деятельности, – вспоминал генерал Данилов, – припоминаю пример нелепейшего проекта, составленного, если не ошибаюсь, в 1909 г., в стенах Инженерного Замка, под руководством крупного и лично очень одаренного военного инженера; последний предлагал покрыть всю территорию России густой сетью крепостей. Что нужды в том, что на одно поддержание этого лабиринта крепостей на высоте быстро развивающейся техники должен был, по всей вероятности, уходить ежегодно весь доходный бюджет Российской империи и что всей русской армии едва ли хватило бы для наделения этих крепостей гарнизонами!»345

На 300 страницах доклада Величко излагался план крепостного строительства, рассчитанного на 30–50 лет. 29 января 1909 г. Сухомлинов отверг этот проект как «фантастический»346. Особенно интересна его резолюция по вопросу о предлагаемых сроках выполнения проекта. Он считал, что за это время «в самих крепостях уже не явиться более надобности – война будет перенесена в воздух и участь сражений и судьбы народов будут решать воздушные флоты дирижаблей и аэропланов»347. Сухомлинов предложил представить план фортификационных работ, рассчитанный на пять лет. Можно только удивляться не только его безусловно верной позиции, но и дару предвидения: через 30 лет, уже в ходе боев 1939–1940 гг. на Восточном и Западном фронтах, судьбы сражений во многом решала авиация, но никак не крепости – устаревшие польские или вполне современные французские, бельгийские и голландские^348.

Принципиально верной была и другая мысль Сухомлинова, высказанная по поводу проекта крепостного комитета: «Вопрос об инженерной подготовке должен быть разрешен в зависимости от основной идеи всего плана войны»349. Все действия нового военного министра указывали на то, что в предстоящем столкновении с центральными державами возобладали оборонительные тенденции. Именно Сухомлинов, исходя из текущего состояния армии, позволил себе открыто говорить в правящих кругах о неизбежности отступления в случае войны с Германией. Отсюда его план укрепления отдельных польских крепостей и переброски войск, расположенных в царстве Польском, на линию Пермь – Вологда, который устранял, с одной стороны, расходы на ненужные крепости, не способные устоять перед современным артиллерийским огнем, с другой – давал возможность сконцентрировать армию для успешного действия против австро-германских войск.

Вполне обоснованный проект вызвал сильную оппозицию внутри страны и за ее пределами. Петербург того времени был наполнен массой сплетен и домыслов, касающихся крепостного вопроса. Некоторые даже были готовы видеть в этом решении выплату долга Вильгельму II за его благожелательное отношение во время Русско-японской войны^350. Сложно было отказаться от представления о неизменном значении крепостей. Ведь в них было влито столько «превосходного» бетона, они содержали столько «превосходных» артиллерийских орудий, что предложение военного министра об их срытии могло действительно рассматриваться как вредительство высшей меры^351.

После 1909 г. строительство западных крепостей в России пересматривалось почти ежегодно. Некоторые крепости не только не упразднялись, но должны были переустроиться, чтобы удовлетворять современным требованиям, а часть войск возвращалась к местам прежней дислокации. В разное время вплоть до самой войны Николай II соглашался с взаимоисключающими мнениями по фортификационному вопросу. Естественно, такого рода «шатание» крепостной мысли дезорганизовывало весь изначальный замысел Сухомлинова.

В 1914 г. в Государственной думе руководителя военного ведомства обвинили в непоследовательности: расформированная крепостная пехота, теперь вновь была возрождена под видом крепостных гарнизонов; из упраздненных в это время крепостей две – Ивангород и Гродно – решили опять восстановить. «Может быть, все эти восстановления, возвращения чересчур желательны, но тогда зачем же было все это разрушать?» – спрашивал докладчик комиссии по военным и морским делам у Сухомлинова. Военный министр так и не смог толком ответить на этот вопрос. Он просто заявил: «Это наша совместная с вами работа, ибо целый ряд пожеланий Государственной думы, которые высказывались в отношении развития нашей армии, вошли в него»352.

К началу войны разоруженные крепостные линии не были восстановлены, как и не закончились работы на новых крепостях. Однако встречающиеся в советской литературе 50 – 60-х гг. вульгаризированные претензии к Сухомлинову, будто он зарывал в землю и замуровывал в бетон сотни миллионов рублей золотом, потом, перерешив планы обороны, взорвал Варшавские форты и, наконец, бросил свои крепости на произвол судьбы, необъективны и попросту несправедливы^353. Если этот план провалился, то ответственность в данном случае падает не только на военного министра, а в равной степени на все верховное правительство России.

Таким образом, саму постановку вопроса о разоружении крепостей в России нельзя рассматривать исключительно как инициативу Сухомлинова или чисто русскую меру. В отечественном крепостном вопросе текущие процессы вполне соответствовали аналогичным мероприятиям, проводившимся во всех европейских армиях, за исключением Германии. Так, например, французы после Русско-японской войны также окончательно пришли к выводу о превосходстве наступления над обороной. Это привело к переоценке роли крепостей и их постепенному разоружению.

Сухомлинов решился сделать то, о чем говорили все его предшественники начиная с 1900 г., хотя никто не взял на себя ответственность волевого решения за принятие этих мер. В короткий срок были заново пересоставлены и затем представлены на утверждение все необходимые проекты, годами пылившиеся на шкафных полках различных учреждений Военного министерства. Еще в 1903 г. военный министр А.Н. Куропаткин отмечал, что крепости уже не смогут решить проблему отставания в сроках готовности или повлиять на ход кампании. Все, что могли сделать устаревшие в результате развития артиллерии укрепления, – это притянуть на время от двух до трех корпусов противника^354. За упразднение крепостей высказывался и военный министр А.Ф. Редигер^355. Эти же соображения высказывал и прежний начальник ГУГШ – генерал Ф.Ф. Палицын в своем «Докладе о мероприятиях по обороне государства, подлежащих к осуществлению в ближайшее десятилетие»: «Положение большинства крепостей на нашей западноевропейской границе в настоящее время таково, что доведение их до современного уровня требований недалеко от создания новых крепостей». Палицын предлагал усилить инженерную подготовку театра в наиболее угрожаемых и важных узловых пунктах, тщательно пересмотрев «как число наших крепостей, так и готовность их к осаде»356.

«Только во время войны прямым опытом приобретается верный взгляд на спасительное влияние ближайших крепостей, во всех тяжелых обстоятельствах, в какие может быть поставлена полевая армия», – заключал в 1903 г. в своем исследовании в защиту крепостей генерал-майор К.И. Величко^357. Что ж, война действительно стала для крепостей боевым экзаменом, который они, по мнению большинства, не выдержали. Известный специалист-фортификатор, профессор В.В. Яковлев отмечал, что даже те, кто до войны хулил крепости, были поражены быстрым падением бельгийских и французских крепостей и фортов-застав в 1914 г. и русских в 1915 г. Так, Льеж держался двенадцать дней, Намюр – шесть дней, Мобеж – десять дней, Ковно держалось десять дней, Новогеоргиевск – только девять дней после того, как было завершено полное обложение крепости. Эти сроки сопротивления крепостей действительно были поражающе малы, особенно после того, как перед самой мировой войной говорилось о крепостях неограниченного сопротивления, то есть способных держаться до конца войны^358.

Возможно, Сухомлинов не без злорадства наблюдал в 1915 г., как беспомощно гибнут великие приграничные крепости России, отнимавшие у действующей армии столь нужную ей артиллерию и безграничные боезапасы^359.

В дневнике генерала читаем следующее:

«26 июля. Варшаву покинули, по-видимому, благодаря Бога, без катастрофы. Если бы это была та крепость, которую там соорудили, в виде паутины из фортов на роту и 1/2 роту, – могла бы приключиться катастрофа вроде Меца <…>.

31 июля. На театре войны все еще нет поворота решительно в нашу сторону, – а немцы уже торжествуют в Варшаве, устроили парад перед ратушей, при поднятии своего флага. Я думаю, им досадно, что не могут объявить о взятии первоклассной крепости <.>.

4 августа. Тяжело приходится крепости Новогеоргиевску и Ковно, которые обстреливаются 11 д. орудиями <.>.

8 августа. Ковно занято противником, Новогеоргиевск ожидает та же участь.

21 августа. Гродна нами оставлена.»360

Из шести русских крепостей, которые пришлось оборонять в войну: Ивангород, Осовец, Новогеоргиевск, Ковно, Брест-Литовск и Гродно – только Осовец смог вести оборону в течение шести с половиной месяцев при свободном тыле и явился положительным образцом применения искусства крепостной обороны. Если же говорить о крепостях изолированных, то они и вовсе потеряли свое значение при существовавших тогда средствах поражения. Этот факт довольно ярко подтверждает генерал Людендорф в своих мемуарах: «Новогеоргиевск был, быть может, последней крепостью с поясом фортов, которая была взята после полного обложения… время крепостей с поясом фортов прошло. Они не могут противопоставить ничего равноценного современной артиллерии и ее огромным запасам снарядов и должны исчезнуть. Сухопутные укрепления остаются необходимыми, но они будут больше носить характер широко растянутых пограничных позиций»361.

Общие основы новой организации армии

Возглавив министерство, Сухомлинов начал активно добиваться от царя одобрения уже проводившегося плана реорганизации армии. Главнейшие недочеты в ее устройстве он видел в следующем: 1) Недостаточная численность армии, как в мирное, так и в военное время, в зависимости от величины населения и по сравнению с той тяготой, которую остальные государства возлагают на свой народ. 2) Сложность и разнообразие организации, начиная от отдельных частей и их подразделений и кончая крупными соединениями. 3) Недостаточность полевых войск; дороговизна и недостатки войск резервного типа. 4) Несоразмерность между родами войск и крайняя бедность вспомогательными и техническими средствами. 5) Слабость кадров мирного времени. 6) Сложность войскового хозяйства. 7) Неудачная дислокация армии^362.

Вскоре он сообщил министру финансов В.Н. Коковцову, что с разрешения Николая II реорганизация армии идет полным ходом. В основу ее положены два указания: во-первых, не увеличивать личных тягот населения по отбыванию воинской повинности; во-вторых, не выходить за пределы постоянных расходов, ассигнованных в распоряжение военного ведомства^363.

Исходя из этих установок в декабре 1909 г. министр представил царю записку о мероприятиях по государственной обороне: 1) Реорганизовать армию, устранив все выявившиеся недочеты, но отнюдь не сокращая численность войск, и без того недостаточных для борьбы нашими главными соседями.

2) Улучшить условия комплектования и мобилизации армии, приняв особые меры к увеличению офицерского состава.

3) Пересмотреть вопрос о численном и соответственном устройстве наших крепостей и инженерной подготовке пограничных районов вообще. 4) Обеспечить возможность дальнейшего правильного развития нашей армии, поставив вопрос о бюджете военного ведомства в условия, соответствующие жизни^364. Это была целая программа неотложных реформ в русской армии, охватывающая вопросы ее комплектования, организации и боевой подготовки.

Еще раз отметим, что идеи Сухомлинова в основном совпадали с идеями Палицына и Алексеева. Но, учитывая указания императора, военный министр предлагал без отягощения госбюджета провести организационные изменения внутри армии, а освободившийся личный состав и сэкономленные при этом денежные средства использовать для усовершенствования структуры войск. К тому же в программе Сухомлинова выражалась некоторая осторожность в отношении основного союзника – Франции. Хотя в череде многочисленных встреч начальников Генеральных штабов России и Франции всячески подчеркивались единые усилия по борьбе с Германией, военный министр писал: «Оценивая наше международное положение, правильнее будет остановиться на выводе, что в возможной будущей войне нам, прежде всего, надлежит рассчитывать только на свои силы»365.

1 сентября 1910 г. сухопутная армия перешла на новую организацию.

Важнейшим достижением Сухомлинова в отношении личного состава был капитальный пересмотр системы резерва^366. Раньше в случае войны призываемые на службу резервисты либо вливались в уже существующие подразделения, непропорционально раздувая этим численность, либо объединялись в специальные формирования, которые базировались в тылу и решали вспомогательные задачи. Сухомлинов совершенно справедливо считал такой подход контрпродуктивным, поскольку резервисты стоили дорого казне, были подготовлены на порядок слабее регулярной армии (особенно это относилось к частям, располагавшимся во внутренних округах России, где они не имели возможности практиковаться совместно с другими родами войск), отвлекали массу административного персонала и делали легким учет количества резервов для противника. К тому же сосредоточение их в тылу лишало полевых генералов тех дополнительных сил, которые в начальной фазе войны способны решительным образом переломить ход событий. Военный министр распустил старые отряды резервистов, формировавшиеся по территориальному принципу, и ввел систему «скрытых кадров». В случае войны офицеры и рядовые из числа «скрытых кадров» отзывались из своих военных подразделений, и из них создавалось ядро из 560 дополнительных пехотных батальонов, состав которых набирался из резервистов^367. Этот метод был заимствован Сухомлиновым из немецкой армии.

К разряду войск резервного типа причислялись также и войска крепостные. Обладая всеми недостатками войск резервных, они имели еще ту особенность, что у них не было обоза. Поэтому они оказывались прикованными к крепостям, откуда их с трудом можно было вывести для действий в полевых условиях. В отношении расформирования крепостных войск Сухомлинов исходил из того заключения, что к борьбе за крепости будут пригодны всякие войска, лишь бы они успели достаточно ознакомиться с местностью. Это упразднение высвободило 12,3 тысячи офицеров, 1,2 тысячи классных чинов, 334,5 тысячи солдат и унтер-офицеров. Из них было сформировано 7 новых полевых дивизий и стрелковая бригада. Увеличение численности полевых войск, а также необходимость достичь более равномерного распределения войск по корпусам с целью лучшего управления ими вызвали необходимость сформирования шести новых корпусов, что доводило общее число их до 37 (в Европейской России – 27, на Кавказе – 3, в Туркестане – 2 и в Сибири – 5). В целом полевая пехота увеличилась на 13 % и составила 70 дивизий и 17 стрелковых бригад, силою в 1252 батальона^368.

Следует напомнить, что Сухомлинов, как и Палицын, категорически возражал против численного сокращения армии: «По поводу предложения сократить армию и ее боевые приготовления, дабы этим путем приискать необходимые ресурсы на усовершенствовании средств обороны, могу сказать, что противники наши, несомненно, поставили бы памятник тому министру, который на это согласился бы. Удостоиться такой чести я лично не имею никакого желания»369.

Военный министр выступил за расширение старых и создание новых пехотных, артиллерийских и инженерных училищ, чтобы всецело удовлетворить потребности армии в офицерах. Начиная с 1910 г. предпринимался целый ряд мер, направленных на улучшение подготовки офицерского состава. В этих целях были переработаны учебные программы военных училищ с резким увеличением времени на практические занятия по военным дисциплинам. Реорганизации подверглась вся система военно-учебных заведений. Юнкерские училища были преобразованы в военные с трехлетним сроком обучения. Общая потребность в количественном росте квалифицированных военных кадров привела к тому, что в военные училища стали приниматься кроме дворян лица из других сословий. Вследствие этого офицерский корпус переставал быть преимущественно дворянским по своему составу^370.

В 1909 г. приказом по военному ведомству № 344 было введено новое Положение о Военной академии Генерального штаба (этим же приказом объявлялось ее новое название – Николаевская военная академия), в соответствии с которым существенно изменялось ее назначение. В.А. Сухомлинов, возглавлявший комиссию по подготовке Положения, отмечал в итоговом докладе царю: «Отныне основной задачей академии становится давать офицерам армии высшее военное образование». И если раньше офицеры, окончившие полный курс, причислялись для прохождения дальнейшей службы, как правило, к Генеральному штабу, то в соответствии с новыми правилами успешно прошедшие 3 курса академии по окончании учебы возвращались в войска. И лишь только после этого некоторая часть из них, в порядке старшинства набранных в ходе учебы баллов, причислялись к службе Генерального штаба.

Говоря о военных учебных заведениях, нельзя не отметить преобразования, проводимые военным министром в отношении Императорской военно-медицинской академии, получившие широкий резонанс в Таврическом дворце. Разногласия Военного министерства и Думы еще раньше были вызваны тем, что первое чрезвычайно широко истолковывало Правило 24 августа и перестало, по сути дела, вносить в Думу штаты не только строевых частей, но и вообще всяких учреждений, имеющих хотя бы отдаленное отношение к военному ведомству^371. Так, 12 марта 1913 г. Сухомлиновым было введено новое Положение о Военно-медицинской академии. Суть решения заключалась в том, что было ликвидировано данное учреждение как полувоенное-полугражданское учебное заведение и превращено в чисто военную школу. Это превращение было зафиксировано в новом Положении, которое и явилось предметом трех запросов – кадетов, прогрессистов и трудовиков. Все их комиссия признала обоснованными, и они были приняты Думой. Незаконность положения, по взглядам депутатов, состояла в том, что оно было проведено не в обычном законодательном порядке – через Думу и Государственный совет, а через Военный совет – учреждение, не подведомственное даже Правительствующему сенату. Новое Положение, отменившее Положение 29 мая 1890 г., фактически уничтожало прежнее учебное заведение и создавало другое, чисто военное, с присягой и прочими элементами военной службы. Поэтому оно целиком входило в сферу общих законов, не говоря уже о том, что как научное и учебное заведение ВМА финансировалось в общем бюджетном порядке.

Правые депутаты и военное ведомство парировали этот довод тем, что новое Положение не закон, а наказ, инструкция, издать которую военный министр имеет полное право, поскольку ВМА всегда и исключительно подчинялась только ему^372. В результате горячих дебатов в течение нескольких заседаний обсуждение запросов о ВМА осталось незавершенным. Октябристско-кадетская часть Думы осудила политику военного министра, демонстративно отвергнув три небольших законопроекта, связанные с финансированием нескольких лечебных учреждений академии. Суть демонстрации состояла в том, что законопроекты принимались молча, без прений, отвергался переход к постатейному обсуждению, что означало падение законопроекта. Итогом прений стало подписание указа, на основании которого академия стала подчиняться главному военно-медицинскому инспектору и «поступила под команду высшей инстанции, знающей санитарные требования войск, а в силу этого имеющей возможность направлять образование врачей в интересах войсковых частей и к предстоящей деятельности давать слушателям соответственную подготовку»373.

Помимо реорганизации Императорской медико-хирургической академии, Сухомлинов выделил в самостоятельное управление ветеринарную часть, прозябавшую до этого в составе медицинского управления в виде небольшого отдела. Император также утвердил предложения министра о введении в штат во всех полках конницы старшего и младшего ветеринарных врачей^374.

Одной из крупных мер в общей системе мероприятий по улучшению материального обеспечения военнослужащих явилось повышение их денежного довольствия. Был, в частности, реализован проект 1907 г. об увеличении денежного содержания офицеров. С 1 января 1909 г. улучшалось материальное положение строевых офицеров, были приняты новые правила прохождения службы, ускорявшие продвижение наиболее перспективных из них. Был, наконец, пересмотрен, доработан и принят новый пенсионный устав, не изменявшийся с 1827 г. (то есть на протяжении 85 лет)375. В совокупности эти меры позволили улучшить подбор офицерского состава и в значительной степени омолодить его.

В целях обеспечения армии командным составом была введена новая категория сверхсрочнослужащих 2-го разряда из унтер-офицеров и ефрейторов в количестве 24 тысяч человек. Необходимо отметить, что к 1 октября 1913 г. некомплект офицерского состава в армии был ликвидирован, и даже 335 офицеров состояло сверх штатов^376.

Вопрос правильного представления касты офицерства в глазах широкой общественности, и прежде всего интеллигенции, также являлся предметом забот военного министра, и не безосновательно. Стремясь к искоренению «маньчжурского синдрома» – деморализующей памяти о прежних поражениях, – военное руководство искало различные решения для поднятия морального духа в войсках и престижа армейской службы. Примером тому может служить секретное отношение Сухомлинова от 13 мая 1909 г. на имя П.А. Столыпина. В нем военный министр указывал на наметившуюся тенденцию изображения на сцене офицерской жизни и типов офицеров «в весьма непривлекательном виде с исключительным подбором вполне отрицательных характеров, иногда совершенно вымышленных и чрезвычайно утрированных». По его мнению, это вызывало в обществе враждебное отношение к военным и озлобляло самих офицеров, создавая «тяжелую и крайне не отвечающую государственным интересам атмосферу взаимного недоверия, отчужденности и даже вражды». Для исправления создавшегося положения он предлагал «разрешить этот вопрос точным указанием в законе, в каком виде допускается изображение военнослужащих на сцене, дабы нарушителей сего была возможность преследовать судом»377.

Рассматривая вопрос поддержания нравственности в войсках, Думбадзе отмечал преобразования, затронувшие военнотюремную систему. Сущность их заключалась в том, что в тюремных заведениях, подчиненных главному военно-судному управлению, были организованы обязательные работы и приглашены опытные руководители для обучения заключенных различным ремеслам. Время же, проведенное нижними чинами, отбывавшими наказание по приговору военного суда, в общий срок военной службы не засчитывалось. Поэтому после отбытия наказания эти лица должны были продолжать службу, определенную сроком призыва. До этого времени нахождение под стражей во исполнение судебных приговоров не исключалось из срока действительной службы, «и бывали такие случаи, что нижние чины, будучи приняты на службу, через какой-нибудь месяц попадали под суд, шли в дисциплинарные батальоны и всю дальнейшую свою службу проходили, как содержащиеся в этом военно-тюремном учреждении, не принося абсолютно никакой пользы, но, наоборот, являясь лишь бременем для армии и государственного бюджета»378.

Не был обойден и такой вопрос, как физическое воспитание в войсках. В ходе реформ в этом направлении принимались самые решительные меры. Для достижения физического развития военнослужащих учебные занятия (по гимнастике и фехтованию) и физические тренировки стали проводиться систематически. В зимний период обучения занятия проводились ежедневно в течение всей службы во всех родах войск, а в летнее время, «когда люди и без того имеют много физического труда», занимались ежедневно «лишь по возможности»379.

В результате проведенных мероприятий в пехоте в мирное время стало возможным иметь батальоны с большим числом офицеров и унтер-офицеров, что позволяло поставить обучение и воспитание личного состава на прочную основу. Именно в период реформ 1905–1912 гг. резко возросла ответственность младших офицеров, и они были непосредственно включены в процесс обучения и воспитания своих подчиненных. Теперь младшие офицеры в подразделениях непосредственно занимались обучением рядовых и унтер-офицеров. Этого требовал военный министр. Наряду с подготовкой младшего офицерского состава военное ведомство впервые пыталось принимать меры к повышению военных знаний старших и высших офицеров. С целью обмена опытом по различного рода вопросам оперативного искусства и тактики ежегодно в штабах военных округов проводились лекции, сообщения, беседы^380.

К 1909 г. комитет по образованию войск подготовил проект нового наставления для офицерских занятий и передал его для ознакомления в военное ведомство. После рассмотрения на Военном совете военный министр утвердил документ. По новому наставлению обучение офицеров частей состояло из трех главных разделов: «занятий военно-научных упражнений в составе воинских частей и особых тактических занятий (сюда же относилась военная игра)»381. Военный министр требовал от офицеров знакомиться с военным прогрессом в больших армиях, изучать на практике со своими частями все новые приемы применения военной техники.

Вся сухопутная армия приобрела однородный состав, разделяясь на части двух типов: 4-батальонный пехотный или стрелковый полк и 2-батальонный стрелковый полк. В военное время путем выделения «скрытых кадров» и развертывания резервных частей число батальонов возрастало до 1812, то есть увеличивалось почти на 45 %. С целью избежать ослабления в военное время строевого состава рот, вызываемого выделением людей в различные команды, формируемые при полку, и обеспечить более интенсивное обучение старослужащих штат полков был увеличен добавлением к ним соответствующих чинов для сформирования команд: пулеметной и связи, а также кадров команд – учебной и разведчиков. Одновременно с той же целью к штату рот добавлялось некоторое число рядовых для назначения в денщики и выполнения хозяйственных работ. Наконец, в состав полков были включены, сверх прежнего штата, кадры для формирования в военное время запасных батальонов и этапных полурот. Этими мероприятиями удалось в значительной степени усилить нормальный состав полевого пехотного полка. Такой полк, при условии содержания при нем кадров для резервного полка и запасного батальона, превосходил существовавший ранее на 20 офицеров, 6 классных чинов, 377 унтер-офицеров и рядовых. Следовательно, в строевой роте приходилось по одному офицеру на 20 нижних чинов. Тем самым устранялось одно из наиболее слабых мест мирной жизни войск – недостаток инструкторов и постоянное отсутствие людей для правильного ведения занятий^382.

Большое значение для обучения войск в звене «рота – полк» и индивидуальной боевой подготовки солдат и унтер-офицеров имело введение новых уставов и наставлений. Группой профессоров Академии Генерального штаба был разработан проект Полевого устава, доработанный затем комиссией генерала Н.В. Рузского и изданный под названием «Устав полевой службы 1912 года». Он был разработан с учетом опыта Русско-японской войны и являлся лучшим, по сравнению с аналогичными уставами западноевропейских стран^383. В предвоенные годы были переработаны практически все официальные документы, на основе которых организовывалась боевая подготовка. Помимо уже упомянутого устава, это и «Наставление для офицерских занятий» (1910), «Наставление для действий полевой артиллерии в бою» (1912), «Наставление для подготовки полевой артиллерии к стрельбе» (1913), «Наставление для занятий войск во время общего и подвижного сборов» (1914). Новые уставы и наставления способствовали формированию в армии единых взглядов на характер наступательного и оборонительного боя.

В 1910 г. в каждом пехотном полку было начато формирование пулеметных команд; в войска поступило 864 пулемета. К 1 января 1911 г. при каждом из 352 пехотных полков состояла пулеметная команда. 123 команды имели по 8 станковых пулеметов «максим», а остальные по 4 пулемета. «В пехотных пулеметных командах пулеметы наложены частью на прежние колесные лафеты со щитами, частью на вьючные треноги и частью на новые станки полковника Соколова и на особые выдвижные треноги»384. В то же время в германской и во французской армиях их имелось по шесть на полк 12-ротного состава^385. Было принято решение о начале формирования 26 конно-пулеметных команд 8-пулеметного состава для каждой кавалерийской и казачьей дивизии. Кстати, вопрос о пулеметном вооружении кавалерии пересматривался и затягивался, хотя постановление Государственного совета обороны о принятии для кавалерии пулеметов вьючной системы «максим» было высочайше утверждено еще в 1906 г. Особое совещание при генерал-инспекторе пехоты не смогло дать конкретных рекомендаций, и военный министр Сухомлинов приказал, несмотря на неполную приспособленность для кавалерии принимаемого типа пулемета «максим», ввести их ныне на вооружение конницы^386.

18 февраля 1912 г. генерал Сухомлинов утвердил «Описание материальной части пулеметов (часть I Пулеметы Максима обр. 1905 и 1910 гг.)», в том же году инспектор стрелковой части в войсках генерал-лейтенант Кабаков утвердил «Наставление для обучения стрельбе из пулеметов». Стоит сказать несколько слов о том, как предполагалось использовать этот относительно новый вид оружия в предстоящих боевых действиях. М.Р. Галактионов, рассматривая вопрос использования пулеметов в армиях ведущих военных держав, отмечает, что в их организации «было нечто, сходное с артиллерией, пулемет являлся не столько органическим оружием пехоты, сопровождающим ее во всех перипетиях боя, сколько специальным оружием для ведения внезапного массированного огня в особых случаях»387. Господствовавшие взгляды русского командования того времени также отражали установившееся отношение к пулемету именно как к артиллерийскому средству. Накануне войны пулеметные команды, по сути дела, составляли своего рода полковую артиллерию. Устав пулеметных команд определял пулемет как вспомогательное оружие пехоты и конницы, дающее с узкого фронта в наикратчайший срок сильнейший, сосредоточенный и меткий пулевой огонь, но вместе с тем требующее, вследствие своей скорострельности, весьма большого расхода патронов. Признавалось, однако, что благодаря своей подвижности и мощности огня пулеметы являются действительным средством огневого боя как на фронте, так и в особенности на флангах, значительно увеличивающим не только оборонительную, но и наступательную силу как пехоты, так и конницы^388.

Считая пулемет артиллерийским средством, военное руководство России, как и ряда других стран, видело главный и радикальный путь усиления огневой составляющей боя в принятии автоматической винтовки. Негативный момент такого подхода заключался в том, что работы Комиссии по выработке образца автоматической винтовки с 1907 по 1914 г. отвлекали усилия и средства от других типов стрелкового оружия, в частности от пулеметов. «Спустя четверть века подобная ситуация в несколько ином виде повторится в пулеметной драме кануна Великой Отечественной войны», – отмечает специалист^389.

Заметное влияние на пулеметное вооружение русской армии оказала первая Балканская война 1912–1913 гг., в которой пулеметы применялись весьма интенсивно. В связи с этим в России был проведен учет запасов Военного министерства, в ходе которого выявилась нехватка 24 % пулеметов мобилизационного запаса, а запасы патронов нового образца (с остроконечной пулей) не обеспечивали даже норм, установленных в 1908 г. Причина малых норм и медленности заготовления патронов крылась, прежде всего, в регулярном урезании ассигнований. К началу мировой войны в наличии имелось 4157 пулеметов. Некомплект в 833 пулемета падал на пехотные полки второй очереди и 10 % запаса военного времени^390.

Как видим, значительные усилия Военного министерства были направлены на решение важнейшей задачи – развитие и усовершенствование полевых войск. Именно им предстояло принять на себя первые наиболее грозные удары врага и выдержать начальный этап борьбы, от исхода которой зависел успех всей кампании. Но наряду с реорганизацией пехоты был проведен ряд мероприятий по улучшению и других родов войск. Так, в артиллерии в отношении резервных, вылазочных и тому подобных частей были проведены аналогичные преобразования. При мобилизации это позволяло каждой резервной дивизии получить свою резервную артиллерийскую бригаду такого же состава, как и в полевой армии. Полевая артиллерия усиливалась путем обеспечения каждой дивизии артиллерийской бригадой из шести 8-орудийных батарей и каждой стрелковой бригады – артиллерийским дивизионом из трех таких же батарей.

Несмотря на финансовые сложности, осуществлялось и перевооружение армии. В 1909–1910 гг. Военным министерством были приняты новые образцы орудий для полевой гаубичной артиллерии – 48-линейная (122-мм) гаубица образца 1909 г., 122-мм гаубица образца 1910 г., 152-мм гаубица образца 1910 г. Для горной артиллерии была принята 76-мм пушка системы инженера Данглиза, разработанная во Франции заводом Шнейдера. Новые системы имели высокие по тому времени тактико-технические данные и не уступали подобным образцам германской и австро-венгерской армий. Исходя из официально принятых норм, к началу боевых действий русская армия была полностью обеспечена снарядами к легким орудиям. Можно без преувеличения сказать, что полевая артиллерия, предназначенная для ведения маневренной войны, была превосходно подготовлена.

Иначе дело обстояло с тяжелой артиллерией. Следует сказать, что до сухомлиновской реформы полевые войска в русской армии вообще не имели в своем составе тяжелой артиллерии, которая вся объединялась в специальные соединения, так называемой осадной артиллерии. Между тем в других армиях тяжелая артиллерия уже была введена в состав полевых войск. В этом отношении впереди всех держав была Германия, что обуславливалось стремлением кайзеровских стратегов в кратчайший срок уничтожить крепости противников, чтобы затем вывести свои войска на оперативный простор. 17 июня 1909 г. царь утвердил доклад военного министра «Об организации тяжелой артиллерии»391. Этим докладом из остатков осадной артиллерии, не использованной для полевой тяжелой артиллерии, и из крепостной артиллерии формировалось 4 полка тяжелой артиллерии (33 батареи), разворачивавшиеся в военное время в 6 полков (124 батареи). Эта не входящая в состав полевых войск тяжелая артиллерия предназначалась для усиления своих временных укрепленных позиций, для атаки таких же позиций неприятеля, осады его крепостей и укрепленных пунктов. Острая нехватка тяжелой артиллерии, особенно в сравнении с обеспеченностью немецкой армии, не была тайной ни для Сухомлинова, ни высшего руководства страны. В этом докладе военный министр извещал Николая II, что русской армии необходимо иметь в два раза больше тяжелых орудий, чем у нее есть, – 1100–1200. Однако для осуществления этих планов «потребна сумма около 110 млн руб. Даже при условии отпуска этих средств, на изготовление новейших орудий потребовался бы весьма значительный промежуток времени от 8 до 10 лет. Но на отпуск приведенной выше суммы, – добавлял Сухомлинов, – по обремененности государственного казначейства, рассчитывать невозможно»392.

В 1910 г. на изготовление необходимых орудий с материальной частью и боевыми припасами для оснащения осадной артиллерии было ассигновано 71 миллион рублей. Совет министров, несмотря на возражения министра финансов Коковцова, протестовавшего против отпуска средств, так как, по его словам, военные расходы достигли уже тогда «угрожающих размеров», постановил отпустить испрашиваемую сумму, но с рассрочкой на десятилетие – начиная с 1911 г. Окончательный срок готовности тяжелой артиллерии осадного типа определялся в соответствии с отпуском кредитов к 1921 г., а понадобилась она с началом войны уже в 1914 г.393

«Война застала полевую тяжелую артиллерию в процессе формирования, – отмечает исследователь, – ее было так мало – всего 20 дивизионов, что решено было придавать их войсковым соединениям в виде армейской, а не корпусной артиллерии»394. И причиной тому было не только недостаточное финансирование. В течение многих лет до Первой мировой войны считалось бесспорным, что ружейный огонь и значительно усиливший его огонь пулеметов во много раз губительнее огня артиллерийского. Данные по Русско-японской войне показывали, что потери от пули в русской армии составили 86 % и лишь 14 % от артиллерийских снарядов^395. Всего через 10 лет в начале мировой войны потери от применения артиллерии доходили до 75 % и в среднем уже в три раза превышали потери от стрелкового оружия. Свою негативную роль сыграло и установившееся общее убеждение, что участь войны решится быстрыми внезапными ударами в полевом бою и что центр тяжести боевых маневренных операций лежит на легких 76-мм полевых пушках, для которых боевой комплект был заготовлен даже больше положенных норм^396. Эта недооценка дорого обернулась русскому командованию: тяжелую артиллерию пришлось создавать во время войны наспех, путем импровизации.

В целом Россия вступила в войну, незначительно уступая своим противникам и союзникам по насыщенности армии современным вооружением и практически не уступая по характеристикам этого вооружения. Зато она сильно уступала им по своим промышленным возможностям.

Для устранения ведомственной разобщенности и раздробленности однородных по своему характеру дел между различными управлениями Николай II приказал В.А. Сухомлинову представить предложения о преобразовании центрального военного управления. В начале ноября 1909 г. эти предложения были представлены императору, а 20 ноября он одобрил их в качестве основания для реформирования^397. Сущность разработанных предложений сводилась к следующим выводам: 1) Военный министр является единственным докладчиком императору по всем вопросам военного ведомства. 2) Все дела по организации, дислокации, боевой подготовке и мобилизации армии сосредоточить в ГУГШ, для обсуждения важнейших вопросов боеготовности армии образовать комитет Генерального штаба в составе: председателя – начальника Генерального штаба и членов – начальника Главного штаба, начальников Главных управлений и управлений Генштаба, Комитета по образованию войск и Главного крепостного комитета, а также органы, ведающие вышеуказанными вопросами в различных управлениях ведомства – упразднить. 3) Дела по войсковому хозяйству и квартирному довольствию сосредоточить в Главном интендантском управлении, с этой целью передать ему соответствующие дела из Главного штаба и всех Главных управлений. Кроме того, все сооружения необоронного характера из инженерного ведомства также передать интендантству. 4) Вопросы, связанные с сохранением здоровья армии, сосредоточить в одном органе – Главном военно-медицинском управлении. 5) Из ведения Главного военно-медицинского управления все ветеринарные дела передать в специально учрежденное Главное военно-ветеринарное управление. 6) Упразднить Главное управление казачьих войск с передачей всех дел во вновь образованный казачий отдел в составе Главного штаба. 7) С целью урегулирования прохождения службы чинами строевого состава армии все дела подобного рода сосредоточить в Главном штабе. 8) В составе Главного штаба образовать новый пенсионный отдел, в обязанности которого входило бы делопроизводство по назначению всех видов пенсий^398.

Указанные предложения были рассмотрены Военным советом, а 10 и 15 августа 1910 г. Положение о реорганизации Главных управлений Военного министерства, их штаты были утверждены царем и объявлены приказом по военному ведомству за № 496^399. В итоге всех вышеперечисленных преобразований Военное министерство приобрело к 1912 г. такую организацию, которая в последующем не претерпевала каких-либо серьезных изменений вплоть до 1917 г.

Дислокация. Комплектование. Мобилизация

Реорганизация армии вызвала необходимость и других мер, о сущности которых военный министр докладывал во «Всеподданнейшем докладе за 1910 г.» так: «В связи с вопросом о реорганизации армии, подготовлен переход к территориальной системе комплектования и мобилизации… Разработана новая дислокация войск, установлены районы пополнения и заканчивается, в соответствии с этим, составление нового мобилизационного расписания»400.

С тех самых пор, когда в результате Франко-прусской войны 1870–1871 гг. Германская империя стала самым грозным потенциальным врагом России, Военное министерство было озабочено исключительной мобилизационной скоростью германской армии. Благодаря густой сети железных дорог Берлин был способен организовать вызов людей из резерва и перевозку их к границе гораздо быстрее, чем это было по силам Петербургу. Ответом на это обстоятельство стала концентрация значительного количества военных сил России на ее западных рубежах. К 1910 г. только в Киевском, Виленском и Варшавском военных округах размещались 16 корпусов из 31, имевшихся в европейской части страны. Численность этих округов доходила до 42,5 % всего личного состава сухопутной армии^401. Идея заключалась в том, что такая плотная концентрация войск в пределах Передового (Привислинского) театра в сочетании с наличием хорошо укрепленных крепостей в Осовце, Ковно, Гродно, Ивангороде и Новогеоргиевске позволит не выпустить инициативы из своих рук в начале войны и использовать своеобразное очертание границы в наступательных целях. Естественно, что такая дислокация имела «свои дурные и даже опасные стороны, особенно при мобилизации»402. Однако существовавшая в то время расстановка сил признавалась единственно правильной.

В 1910 г. план Сухомлинова по реорганизации обороны империи изменил этот освященный временем подход: он уменьшил число войск в западных округах и увеличил их в центральных губерниях. Что означала данная передислокация русской вооруженной силы вглубь страны? Мы уже отмечали, что ко времени прихода к руководству российским военным ведомством генерала В.А. Сухомлинова в планировании войны с центральными державами возобладали тенденциозно-оборонительные взгляды. Состояние вооруженных сил, их реорганизация после Русско-японской войны на тот момент не позволяли думать о каких-либо наступательных операциях сразу же после начала общеевропейской войны. Так, была разрушена крепостная система в русской Польше, а часть корпусов была выведена вглубь Европейской России, где должна была пополняться запасными с объявлением мобилизации.

По Уставу о воинской повинности 1874 г. вся территория Европейской России была разделена на три группы участков комплектования, территориально не связанных между собой. Это вызывало большие затраты на перевозку огромного количества новобранцев. Например, мобилизационные перевозки только в Варшавский округ достигали 82 тысяч человек, в Виленский – 40 тысяч человек^403. Кроме того, с 1906 г. существовало разделение запаса на два разряда, с тем чтобы более молодые возраста назначать в полевые войска, а более старые – в резервные и в тыловые учреждения. При прежней дислокации эта полезная мера фактически не приводилась в исполнение, так как еще более увеличивала перевозки и к тому же значительно ухудшала готовность частей на местах. Реформа Сухомлинова в этих вопросах давала ряд преимуществ, позволяя приблизиться к территориальной системе комплектования войск. Поскольку затронутые изменениями формирования были переведены в густонаселенные районы, поставлявшие резервистов на случай войны, Россия теперь была способна мобилизовать свою армию гораздо быстрее, чем когда-либо ранее. Одновременно перенеся центр тяжести армии на восток, военный министр увеличил ее стратегическую гибкость, способность с равной эффективностью реагировать на кризисы как на азиатском, так и на европейском направлении. К тому же более равномерного распределения войск по территории России требовала и политическая обстановка. Власти, встревоженные первой русской революцией, увидели «необходимость значительного увеличения порядка внутри государства»404. Сухомлинов писал: «Население центра России, не видя в обыкновенное время среди себя войск, отвыкает от них, перестает их любить и начинает бояться их появления, связывая таковое с разного рода репрессиями»405.

Острым вопросом оставалась величина контингента новобранцев. В 1908–1909 гг. Дума указывала в формулах перехода на практическую необходимость пересмотра Закона об общеобязательной воинской службе, изданного в виде Устава 1874 г., и согласования его положений с требованиями нового времени. Назначенная по данному вопросу комиссия под руководством П.Л. Корфа присоединилась к мнению Госдумы о «несовершенстве воинского Устава». Действительно, Устав устарел и уже не обеспечивал поступление соответствующих контингентов новобранцев в войска. В частности, комиссия выделила несовершенство системы приписки, нехватку времени воинским присутствиям для организации многочисленных наборов^406. Далеко не все мужское население страны проходило военную службу. От нее были освобождены народы ряда национальностей: мусульманские народы Кавказа, финны, народы Крайнего Севера, все мусульманское население Туркестана, Приморской и Амурской областей и некоторых отдаленных мест Сибири. Всего от воинской повинности было освобождено 10 % населения России. Крайне отрицательно сказывалась на комплектовании армии широко развитая система льгот, при которой до 48 % от внесенных в призывные списки в армии не служили.

В 1911 г. военный министр внес в Государственную думу проект Закона о воинской повинности, в котором изменялось количество льгот по призыву и сокращался перечень народов, освобождавшихся от воинской службы. Депутаты дополнили законопроект: скорректировали отдельные льготы по семейному положению и образованию. Госдума и Госсовет сохранили льготу по семейному положению для единственных сыновей, несмотря на требование Сухомлинова ее отменить. Призывной возраст был снижен с 21 года до 20 лет, срок пребывания в государственном ополчении продлен до 43 лет. В то же время предусматривалось сокращение срока пребывания в запасе лиц, получивших высшее образование. Это уменьшило число офицеров запаса, призываемых в военное время. Поскольку образованные люди принадлежали исключительно к зажиточным классам населения, для них тем самым вводилась новая привилегия. Вместе с тем новым законом не предусматривалось освобождение от призыва в вооруженные силы во время войны квалифицированных рабочих, необходимых для работы в промышленности^407. «При первой же мобилизации, – писал член Государственной думы Б.А. Энгельгард, – огромное количество квалифицированных рабочих было отправлено в войска. Было ясно, что опытный слесарь принесет несравненно больше пользы у своего станка, чем в окопах, но сознание этого в правящих кругах явилось значительно позднее»408.

Закон о воинской повинности от 23 июня 1912 г. значительно расширил социальную базу призывного контингента, закрепил новый принцип комплектования армии, сузил систему льгот, дал им более точную классификацию и изменил порядок осуществления призыва, обеспечив равномерное распределение воинской повинности по всей территории империи. Первые итоги призыва на основании нового закона дали положительные результаты. Уже в ходе призыва 1912 г. образовался излишек новобранцев около 21 тысячи человек, который на основании решения особой комиссии под председательством В.Н. Коковцова был распределен по отдельным округам.

Меры, предусмотренные новым законом, вполне соответствовали потребности армии в мирное время. Но во время войны, например, не мог быть призван в армию большой запас ратников 2-го разряда, не предусматривались также досрочные призывы. Это оказалось достаточно веским основанием для утверждения, что в новом Уставе «потребности военного времени были совершенно упущены»409. Из 25 миллионов призывного контингента Российской империи под ружье можно было поставить лишь 8 миллионов человек, или 5 % всего населения, тогда как в Германии доля призываемых составляла 10–12 % населения страны. Пришлось во время войны в спешном порядке проводить ряд принципиально изменяющих установленный порядок законов.

Радикальному пересмотру подверглись принципы стратегического развертывания русских армий, заложенные в основание еще Милютиным и приводившиеся в жизнь с некоторыми изменениями в деталях в течение 35-летнего периода. Учитывая отставание в мобилизационных сроках готовности, Генеральный штаб принял решение отнести рубеж стратегического развертывания с Привислинского театра на линию Вильно – Белосток – Брест. Эта мера должна была предотвратить поражение России в результате упреждающего броска немецкой военной машины по еще не закончившим свою мобилизацию и сосредоточение русским войскам.

К этому времени значительно укрепились контакты между русским и французским Генеральными штабами. Возобновились совместные совещания, предусмотренные условиями военной конвенции, подписанной Н.Н. Обручевым и Р. Буадефром еще в 1892 г. Однако если Обручев был совершенно свободен от давления союзников на свои военные планы, а в 1900–1904 гг. Куропаткин мог разговаривать с ними на равных, то теперь руководители русского военного ведомства были напрямую зависимы от французских предложений. В частности, в начале 1912 г. «Россия согласилась с предложением Франции скреплять протоколы совещаний начальников Генеральных штабов двух стран подписями министров. Это придавало им характер правительственных документов»410.

Франко-русское соглашение заложило первоначальный фундамент в создание новой политико-экономической группировки европейских держав. Оперативные планы русской армии на западной границе строились в соответствии с союзным договором с Третьей республикой. На совещаниях 1911–1913 гг. (проходивших то во Франции, то в России) постоянно подтверждалось положение о том, что поражение германских сил является первой и основной задачей союзных армий. Основное внимание уделялось согласованию планов стратегического развертывания войск и, как следствие, необходимости реконструкции и нового строительства железных дорог, которые должны были обеспечить концентрацию русских войск против Германии^411.

Такая позиция несколько расходилась личными взглядами Сухомлинова. Он считал, что этот союз чрезвычайно полезен в предвоенный, подготовительный период, поскольку французское правительство предоставляло крупные субсидии. Правда, эти кредиты выделялись под конкретные проекты (строительство железных дорог, мероприятия по увеличению численности русской армии и т. д.). Оплатой же этих кредитов являлись жизни сотен тысяч русских солдат и офицеров, брошенных в военное время в спасительное для французов наступление на Германию. Позднее маршал Ж.Ж. Жоффр высоко оценивал помощь, оказанную в 1914 г. русской армией Франции: «Я пользуюсь всяким случаем, чтобы отдать долг уважения храбрости русских войск и выразить им мою глубокую признательность за действенную помощь, которую они оказали нашей армии в те трагические часы, когда Германия бросила на Запад почти все свои силы. Я никогда не забуду те тяжелые жертвы, которые геройски принесла русская армия, чтобы заставить врага, любой ценой, обратиться на нее»412 . Более предпочтительным в глазах Сухомлинова был союз с монархией Гогенцоллернов, но такова была политика и воля императора, с которой он считался безоговорочно. К тому же после 1909 г. очень многое в России определялось личностью министра иностранных дел, так как этот человек, как правило, подбирался в зависимости от общего внешнеполитического курса страны. Иначе говоря, если глава российской внешней политики являлся сторонником прочного союза с Западом против Германии, то действительно исправить что-либо было невозможным^413. Окончательный переход к политике ориентации России на Антанту и отказ от остатков маневрирования между Антантой и Германией связан с именем министра иностранных дел С.Д. Сазонова. Именно он «выступил инициатором превращения Антанты в военно-политический союз», а впоследствии рьяно добивался его расширения в годы войны^414.

В свою очередь, главным просчетом германской международной политики стала переориентация с Великобритании на Россию, как вероятного противника. Как раз германо-русский союз или, по крайней мере, нейтралитет делал невозможной европейскую войну. Как ни странно, но аргументом Германии оставалось предположение, что Россия готовит нападение. Посол в Санкт-Петербурге Фридрих фон Пурталес 11 марта 1914 г. докладывал, что такие домыслы не соответствуют действительности. Однако Вильгельм II с презрением отмахнулся от мнения дипломата, написав на полях его доклада: «Как солдат, я придерживаюсь того взгляда, который находит подтверждение во всех поступающих ко мне донесениях и который сводится к тому, что не может быть ни малейшего сомнения в том, что Россия ведет систематическую подготовку к войне против нас; именно на этом основана моя внешняя политика»415.

Изменения в организации русской армии и ее дислокации повлекли за собой необходимость перейти к новой форме мобилизации. Мобилизационное расписание № 19, высочайше утвержденное 26 июня и введенное 1 сентября 1910 г., качественно отличалось от предыдущих^416. С ним в европейской части России и на Кавказе устанавливалась территориальная система комплектования армии. Были установлены корпусные, дивизионные и полковые районы пополнения. В войска, дислоцировавшиеся в местностях с преобладающим русским населением, направлялось до 50 % местных уроженцев. Этим достигалось, с одной стороны, резкое сокращение перевозок и быстрое укомплектование войск, с другой – многие части получали при мобилизации запасных, уже служивших в них. Новый мобилизационный план охватывал территорию всей империи (за исключением Приамурского военного округа). Впервые вводилась военно-перевозочная повинность. В целом расписание значительно повышало боеготовность сухопутной армии, а сроки ее мобилизации приблизились к срокам мобилизации ее вероятных противников. В нем был учтен неудачный опыт войны с Японией, поэтому в случае возникновения военного конфликта на одной из окраин государства была выработана особая частная мобилизация.

По мере укрепления армии и приведения ее в боеспособное состояние появлялась возможность более активных действий с первых же дней войны. В связи с этим мобилизационное расписание 1910 г. подвергалось различным улучшениям. К.Ф. Шацилло замечает, что пересмотр плана в 1912 г. был настолько существен, что дал основание А.М. Зайончковскому говорить о наступлении «второго этапа мобилизационного расписания 1910 года», когда была «в корне изменена основная идея развертывания 1910 года»417. Эти изменения выразились в том, что район сосредоточения русских армий вновь был перенесен западнее, ближе к границе империи. В зависимости от направления главного удара было составлено два плана развертывания. По плану «А» – большая часть войск сосредотачивалась против Австро-Венгрии, а меньшая против Германии. По плану «Г» – главный удар направлялся против Германии. Теперь в случае войны с державами Тройственного союза следовало начинать более смелое развертывание вперед и переходить в наступление, не передавая заблаговременно инициативу в руки противника. Такое решение было выработано большим коллективом начальников штабов и принято под давлением командующих военными округами. «Отступление и оборона» психологически негативно довлели на командующих армиями – русских командиров упрекали в отсутствии инициативы и порыва вперед^418.

Немаловажным фактором, повлиявшим на то, что планирование было вновь изменено на активно-наступательное, являлось обязательство русского Генерального штаба перед Францией начать наступательные действия на Западном фронте, сразу же после 15-го дня мобилизации. По плану стратегического развертывания, введенному в действие 1 мая 1912 г., полное сосредоточение всех русских армий могло быть достигнуто лишь к 40-му дню мобилизации. На 15-й день предполагалось сосредоточить на театре военных действий лишь около 50 % пехоты и кавалерии, причем ни одна из действующих армий не была бы окончательно укомплектована. Выходило, что к обещанному сроку русские силы заведомо не могли быть развернуты, и всякое наступление в этих условиях было заранее обречено на провал^419. Однако следует учитывать то обстоятельство, что русский оперативный план 1912 г. был нацелен на будущее, исходил из приращения в ближайшие два-три года необходимых сил для осуществления обеих наступательных операций (по плану «А» и «Г»)420.

План 1912 г., несмотря на все его недостатки, по своему содержанию и замыслу стратегического развертывания русской армии все же отличался в лучшую сторону от всех предыдущих планов. Но к августу 1914 г. обстановка на границе России была уже не той, которая оценивалась по плану 1912 г. В тот период русский Генеральный штаб получил через разведку копию плана стратегического развертывания австро-венгерской армии и уверовал в его незыблемость. Это привело к тому, что первоначальный удар русских армий в Галиции пришелся почти по пустому месту, так как развертывание основных сил противника было отнесено вглубь Австро-Венгрии на 100–200 километров от границы. По причине политического отстранения Румынии от Тройственного союза начальнику Генерального штаба Австро-Венгрии генералу Ф. Конраду фон Хетцендорфу пришлось внести в планы серьезные изменения, о которых русские ничего не знали, как об этом впоследствии сообщал генерал Ю.Н. Данилов в своих мемуарах^421.

Следует упомянуть и о еще одном новшестве, которое должно было обеспечить ускоренное прохождение мобилизации. В 1913 г. вводилось положение «О подготовительном к войне периоде» – промежутке времени, когда дипломатические отношения заходят в тупик и следующим шагом предполагается открытие военных действий. Примером для него стало германское «Положение, угрожающее войной». В течение предмобилизационного периода проводились те мероприятия, что ранее обычно проводились уже в ходе войны: подготовка железнодорожной сети к предстоящим воинским перевозкам; пополнение материальной части и тыловых запасов воинских подразделений до норм военного времени; работы по непосредственной подготовке мобилизации во всех частях войск; принятие надлежащих мер по усиленной охране пограничной полосы; возвращение частей кадровой армии из летних лагерей и командировок в места постоянного расположения; выдвижение кавалерии и пехотных подразделений, расположенных в приграничных районах, под видом маневров, в намеченные для прикрытия мобилизации и сосредоточения районы^422.

При обсуждении в Совете министров проекта Положения В.А. Сухомлинов ратовал за то, чтобы начало подготовительного к войне периода устанавливалось монархом по представлению военного министра. Кабинет не соглашался с такой позицией, признав, в частности, что такая мера требует «подробного обсуждения», «каковое может обеспечить лишь ее предварительное рассмотрение в Совете министров». Точку зрения правительства в итоге одобрил и Николай II^423.

Военный министр уделял большое внимание подготовке войск различных округов к проведению мобилизации. С этой целью он, не погружаясь в канцелярскую рутину, совершал многочисленные поездки по различным губерниям и отдаленным областям империи, где на практике готовил войска по различным планам. Имелся даже специально построенный для дальних поездок очень тяжелый салон-вагон военного министра, прицепляемый обычно в конце состава^424. Это давало возможность быть вне зависимости от железнодорожных управлений и включать вагон в состав любого поезда, а также способствовало внезапному появлению В.А. Сухомлинова в местах отдаленнейших гарнизонов.

Инспекционные визиты были весьма часты и длительны, так что злые языки, сочиняя очередную инсинуацию, утверждали, будто министр, прежде всего, предпринимает их ради увеличения собственного жалованья за счет командировочных выплат или так называемых «прогонных»425. Происхождение этого термина пошло с тех времен, когда все переезды осуществлялись на казенных лошадях, менявшихся на каждой станции. Прогонные деньги полагались генералам, офицерам и военным чиновникам при переездах по делам службы не в составе войск. При временных командировках генералам полагались прогоны на шесть лошадей, штаб-офицерам на три и обер-офицерам на две. Если переезд предстоял по почтовым дорогам, то на каждую лошадь и версту полагалось столько копеек, сколько было установлено платить за проезд состоявших на государственной службе по данному тракту, – от 2,5 до 4 копеек в зависимости от тракта. Ездили, конечно же, по железной дороге, но архаический расчет так и продолжал действовать до самой войны. Подобного рода суждения о «прогонных» командировочных берут свое начало еще с киевского периода службы генерала. Теперь же в Петербурге враги Сухомлинова даже придумали ему ироничное прозвище – «генерал Отлетаев»426.

Как бы то ни было, Большой Генеральный штаб Германии, оценивая проведенную работу и состояние русской армии в 1914 г., отмечал: «…боевая готовность России сделала со времени Русско-японской войны колоссальные шаги вперед и стоит теперь на большей высоте, чем когда бы то ни было раньше. В особенности же должно быть обращено внимание на то, что по некоторым пунктам боевой готовности она превосходит прочие великие державы, в том числе и Германию, а именно: удержанием на службе старшего возраста до окончания обучения новобранцев, чем избегалось с военной точки зрения ослабление армии зимой; частой практической проверкой всех мобилизационных мероприятий при помощи примерных и пробных мобилизаций и возможностью чрезвычайного ускорения мобилизации с помощью подготовительного к войне периода»427.

Распределение военного бюджета

Еще находясь в должности командующего войсками Киевского военного округа, Сухомлинов не раз резко критиковал руководителей военного ведомства за то, что они мало «выбивают» из правительства средств для реорганизации армии. Он прямо писал: «Что касается до средств, необходимых для удовлетворения неотложных нужд армии, то они должны быть изысканы, конечно, не в пределах ныне действующего бюджета военного министерства, а ассигнованы, хотя бы за счет сокращения бюджетов других ведомств и, прежде всего, морского, так как приведение в боевую готовность армии является первой государственной необходимостью»428.

Флот, восстанавливаемый в период 1908–1914 гг. в ущерб сухопутным силам, не мог не вызывать ненависть к «Цусимскому ведомству» в армейских кругах. Однако только на министерском посту Сухомлинов осознал, насколько тяжело будет воплотить собственные слова на деле – ведь сам царь ратовал в первую очередь за возрождение и развитие военноморского флота, разгромленного на Дальнем Востоке. В этом вопросе он не считался ни с сопротивлением СГО, ни с мнением Государственной думы. Любые попытки переубедить Николая II кончались неудачей. «Ничего сделать нельзя, – с грустью признавал начальник штаба Петербургского военного округа генерал барон Бринкен. – Государь, всегда такой добрый и мягкий, при всякой попытке кого бы то ни было сказать что-либо против флота, буквально свирепеет, хлопает кулаком по столу и не желает ничего слушать. То же было и с великим князем. Это просто какой-то гипноз, и морское начальство делает, благодаря этому, что хочет»429.

К идее первоочередного восстановления военного флота императора подталкивали соображения государственного престижа, внешней политики и экономики страны. Его явное неравнодушие к флоту выражалось во многом, начиная с ближайшего окружения, в котором было необычайно много моряков, и заканчивая «дядькой» (личным слугой) цесаревича, выбранного из матросов.

Естественно, что такое видение ситуации в самых высоких кругах прямым образом отражалось на подходах к реорганизации Военного и Морского министерств. С первых же шагов по восстановлению вооруженных сил приоритет был отдан флоту. Программу его развития не только утвердили на год раньше аналогичной программы сухопутного ведомства, но и в дальнейшем соотношение новых ассигнований на флот и армию больше менялось не в пользу последней. Урезание средств на сухопутную армию вынудило военного министра 15 июля 1909 г. обратиться к правительству с особым письмом, в котором он утверждал, что не может выполнить требование Министерства финансов и обойтись только внутренними резервами для изыскания средств, необходимых для развития армии. Он подчеркивал, что военное ведомство приняло решительные меры к сокращению своих требований к государственному казначейству, понизив их с 90 до 41 миллиона рублей (на 1910 г.). Дальше в этом направлении двигаться нельзя без явного ущерба для армии и ее жизненных интересов. «Россия не может отказаться от обладания военным флотом; он нам необходим, – заявлял Сухомлинов. – Тем не менее, немедленное развитие морских сил империи… кажется делом трудно осуществимым». Для создания обороны столицы Сухомлинов предлагал ограничиться укреплением Кронштадта и строительством минного флота (миноносцев и подводных лодок)430.

25 марта 1910 г. Военным министерством был внесен в Думу законопроект «о единовременных расходах в течение ближайшего десятилетия на нужды государственной обороны и об источниках для покрытия сих расходов», который для выражения единого мнения правительства был подписан, кроме П.А. Столыпина, В.А. Сухомлиновым, В.Н. Коковцовым и С.А. Воеводским. Сухопутная подготовка стала чувствоваться особенно остро. В том же месяце была проведена «чистка» корпусных командиров, а в мае обсуждение новой военной программы началось в Комиссии государственной обороны. Октябрьское большинство III Государственной думы выступило всецело на стороне программы, и штатские оборонцы даже опережали военных^431.

На развитие армии и флота выделялись примерно равные средства: 698 миллионов рублей – Морскому министерству и 715 миллионов рублей – Военному министерству^432. Такой порядок финансирования вряд ли можно считать оптимальным, так как флот не смог бы решить главных задач будущей войны, вся тяжесть ее ведения должна была лечь на сухопутную армию. Однако правящие круги страны и прежде всего Николай II сделали ставку именно на флот.

Выделенная Военному министерству сумма была явно недостаточна. К примеру, только по подсчетам артиллерийского ведомства, произведенным еще в 1905 г., на развитие артиллерии требовалось 896 миллионов рублей единовременно, а затем по 4 миллиона ежегодно. Ассигнован же был в 1910 г. 81 миллион рублей, или менее 10 % от действительной потребности^433. Изучавший вопрос о финансировании русской армии накануне Первой мировой войны А.Л. Сидоров сравнивал военную программу 1910 г. со штопаньем небольших прорех^434. Ассигнованные 715 миллионов рублей явно не соответствовали темпам роста техники и новым потребностям армии.

На реформу требовались огромные деньги, но отсталая экономика страны дать их попросту не могла. В условиях существовавшей в России административной системы решение данной проблемы зачастую сводилось к отстаиванию министрами на всеподданнейших докладах интересов своего министерства. Учитывая соглашательский характер Николая II, все это приводило к постоянному противоборству трех важнейших ведомств – военного, морского и финансов.

В своих «Воспоминаниях» Сухомлинов выступает активным противником линейного флота. Но документальные источники, как и подкрепляющие их свидетельства современников, скорее говорят о его покладистости. По словам бывшего генерал-квартирмейстера Генерального штаба Ю.Н. Данилова: «…генерал Сухомлинов, никогда не умевший, впрочем, быть настойчивым в вопросах, которые могли поколебать его личное положение, пытался, однако, несколько раз докладывать Государю о несвоевременности выдвигавшейся Морским Министром программы, но напрасно. Государь, питавший к морскому делу и к морякам личное расположение, упорно держался взглядов Адмирала Григоровича и не сдавал.

– Я ничего не могу сделать, – сказал нам однажды В.А. Сухомлинов. – В последний раз Государь, случайно бывший в морской форме, сухо возразил мне: „Предоставьте, Владимир Александрович, более авторитетно судить о военно-морских вопросах нам, морякам"»435.

Такая расстановка сил сформировала позицию военного министра, а следовательно, и начальника Генерального штаба. Зная волю императора, Сухомлинов не решился категорически выступить против первоочередного развития флота и стал воспринимать этот вопрос как сугубо «политический». В дальнейшем при рассмотрении финансового вопроса «Большой программы по усилению армии» Николай II утвердил ассигнование кредитов в первую очередь морскому ведомству. Объявляя это решение военному министру, он добавил: «Войны я не хочу. Можете быть спокойны, ее и не будет». На что Сухомлинов ответил примерно следующее: «Насколько мне известно, Россия и с Японией воевать не собиралась, но так как политика – это уже не моя область, то я смолкаю»436.

Заметим, что никто не пытался отрицать необходимость флота, даже представители военного ведомства, прекрасно понимавшие, что деньги на его воссоздание могут быть взяты только за счет армии. Так, например, выполняя волю императора, министр финансов на флот деньги находил, а на армию – нет^437. Еще в 1908 г. Коковцов писал Столыпину, что отпускаемые по бюджету военному ведомству средства «должны рассматриваться по состоянию средств казны, как предельные в прямом смысле этого слова и решительно не допускающие каких бы то ни было увеличений, по крайней мере в ближайшие годы»438. В этом заблуждении царское правительство охотно поддерживалось как руководителями Германии, считавшими для себя выгодным развитие небольшого русского флота в ущерб ее большой сухопутной армии, так и некоторыми руководителями Англии, всегда следившей за ростом любого флота.

В конечном счете через законодательные учреждения 10-летняя программа так и не успела пройти. Произошло это в связи с резким обострением военно-стратегического положения в районе черноморских проливов, что вызвало срочную потребность в строительстве Черноморского флота. Другая причина была обусловлена тем, что 10-летняя программа страдала одним коренным пороком: выполнение ее оказалось в прямой зависимости от утверждения Думой новых налогов, денежные поступления от которых, вполне естественно, казна могла ощутить далеко не сразу^439.

Отдельно следует выделить еще один аспект, связанный с непосредственным освоением финансовых кредитов силовыми ведомствами. Военный министр неоднократно признавал, что статья 96 Основных законов «истолкована теперь так, что остатки кредитов, к концу года не израсходованных, не могут быть обращены на удовлетворение неотложных, хотя бы и заранее непредвиденных, нужд по обороне, а должны быть сданы в Государственное казначейство. Военный же министр при этом будет получать неизменные упреки, что миллионы остаются неиспользованными»440. То есть даже при недостаточном финансировании армии часто получалось так, что военное ведомство не могло до конца израсходовать выделяемые средства в силу несовершенства качества работы военно-административного аппарата империи.

Программа военного финансирования явно не соответствовала темпам развития техники, вооружения и новым потребностям армии. Несмотря на острую нехватку армии во многом, Военное министерство было вынужденно вплоть до 1912 г. ориентироваться на программу пополнения материальной части 1908 г., не выходя за ее рамки^441.

Техническое оснащение армии

Ранее говорилось о том, что вследствие ограниченности бюджета на техническое переоснащение армии выделялось недостаточное количество средств. Уже цитируемый нами генерал Данилов писал, что тяжелая артиллерия, современные средства связи, авиационный и автомобильный транспорт – все эти «вспомогательные технические средства были в России лишь в зачатке, как бы только „обозначены"»442. Другой представитель высшего генералитета, бывший военный министр А.А. Поливанов, по этому поводу отмечал, что в русской армии «военнодекоративная часть заслоняла военно-техническую, и выбор цвета сукна для мундира нового гусарского полка мог привлечь к себе больше внимания, нежели вопрос о целесообразности беспроволочного телеграфирования на войне или о применении дымовой завесы»443.

Действительно, характерной чертой деятельности правительства в контексте создания и совершенствования техники и вооружения армии следует признать то, что происходило оно не только вследствие слабого развития отраслей отечественной промышленности и недостаточного финансирования, но и вследствие недопонимания высшим руководством значения техники на войне. Все же мы специально останавливаемся на этом вопросе в первую очередь потому, что именно при военном министре Сухомлинове появились и получили дальнейшее развитие совершенно новые рода войск. Историк справедливо замечает: «…поколение пятидесятых годов, из которого вышли большинство генералов Первой мировой войны, совершило гигантский скачок из прошлого в будущее: от лошадей к автомобилям, самолетам и телефонам»444. Так, например, в 1910 г. была создана первая учебная автомобильная рота, ставшая вскоре центром автомобильно-технического обеспечения войск и образцом для создания автомобильной службы русских вооруженных сил вообще. В 1912 г. был завершен первый этап в создании военной авиации в России. И, несмотря на свою короткую историю, императорский воздушный флот сыграл значительную роль в дальнейшем развитии отечественной и без преувеличения всей мировой авиации. Иными словами, был заложен тот базис, на котором в послевоенные годы стремительно развивался военно-технический потенциал Рабоче-крестьянской Красной армии. Более того, достижения в области науки, техники и экономики в целом стали основой для нового социалистического государства, позволив ему выжить после разрушительной Гражданской войны и разорительного послевоенного лихолетья.

Генерал Поливанов, выступавший вместе с Гучковым главным обвинителем против своего бывшего шефа, в показаниях Чрезвычайной следственной комиссии в 1917 г. сообщал: «Вообще перед войной у высшего начальства и бывшего государя, и бывшего военного министра было к технике отношение довольно пренебрежительное… Собственно, автомобильный отдел – это единственное, чем интересовался бывший государь, поэтому им интересовался и Сухомлинов»445. Опровергая подобные суждения, напомним, что автомобильным делом Сухомлинов занимался еще в период службы в Киеве. Поддерживая технические новшества в армии, он в дальнейшем стал настоящим покровителем военного автомобилизма. Его прямое содействие в создании и развитии автомобильных войск России трудно переоценить.

В 1908 г. Владимир Александрович отмечал огромное отставание отечественных вооруженных сил в плане современного технического оснащения по сравнению с иностранными армиями, в которых они давно нашли применение. Например, в Русско-японскую войну 1904–1905 гг. в действующих войсках насчитывалось всего около 20 автомобилей. Но первый по-настоящему боевой автомобиль испытали в русской армии только в 1906 г. – блиндированный (защищенный стальной броней) «Шарон, Жиардо и Вуа» с пулеметной башней, обкатанный во французской армии еще в 1903 г.446 Но тогда испытания в армии быстро свернули. В первую очередь это объяснялось недостаточным финансированием Военного министерства, а во-вторых, в командных кругах были уверены в том, что армии нужны «простые повозки на крепких осях».

Когда Сухомлинов представил в Военный совет план по закупке и испытанию 20 автомобилей с целью применения их в войсках, члены совета засомневались в том, что такой «сложный и хрупкий инструмент» будет приемлем для нашей армии. «А генерал Скугаревский вообще требовал, чтобы во избежание излишнего пользования автомобилями их держали под замком», – изумлялся Сухомлинов^447.

В России увлечение автомобилизмом пришло из-за границы: в мае 1903 г. по примеру французских, немецких и английских организаций было создано Российское автомобильное общество. Поначалу на новое увлечение смотрели как на забаву, нежели как на серьезное дело, занимающее определенное место в экономическом, военном и, вообще, культурном развитии государства^448. Переосмысление происходило постепенно. 10 октября 1909 г. Николай II даровал Обществу наименование «Императорское». Это означало коренной поворот во взглядах правительственных сфер на автомобилизм – за ним наконец признали государственное значение.

В 1910 г. в рамках программы новой организации армии по распоряжению военного министра в Отделе военных сообщений Главного управления Генерального штаба было создано Автомобильное отделение, на которое возлагалась функция снабжения автомобильной техникой и имуществом. На основе автомобильных команд железнодорожных батальонов, расквартированных в европейской части России, были сформированы 8 автомобильных рот. Но самое главное, что с мая 1910 г. была установлена система управления автомобильной службой. Всеми организационными и техническими вопросами автомобильного дела в русской армии теперь ведал Отдел военных сообщений ГУГШ. И был подписан приказ от 16 мая 1910 г. о формировании 1-й Учебной автомобильной роты^449. Необходимо понимать, что под стандартным строевым названием «рота» в стране появился первый испытательный, исследовательский и учебный центр, впоследствии преобразованный в первую в России Военную автомобильную школу. Начиналась настоящая моторизация русской армии.

К концу 1914 г. в русской армии было сформировано 11 автомобильных рот и несколько санитарных автомобильных отрядов (5 автомобильных рот было сформировано перед началом войны)450.

В предвоенный период Россия успешно экспериментировала с броневыми автомобилями. 17 августа 1914 г. генерал от кавалерии Сухомлинов вызвал к себе временно прикомандированного к канцелярии Военного министерства полковника

A. Н. Добржанского и предложил ему сформировать «бронированную пулеметную автомобильную батарею». 19 августа Добржанский получил официальное разрешение на постройку машин. Именно этот документ – лист из записной книжки с подписью Сухомлинова – и положил начало существованию блиндированных автомобилей в русской армии и формированию первой в мире броневой части^451.

Для бронирования, из имевшихся в наличии машин, были выбраны легковые шасси типа «С 24/40» с двигателем в 40 л. с. Но мощности единственного в России завода, производящего автомобили, – Русско-Балтийского вагонного (РБВЗ) – не хватало для покрытия нужд армии в транспортных машинах, не говоря уже о броневых. Поэтому в августе 1914 г. приказом

B. А. Сухомлинова была образована специальная закупочная комиссия во главе с командиром Западной автомобильной роты полковником П.И. Секретевым. Этот энтузиаст новой техники, в будущем генерал и начальник Военной автомобильной школы, внес значительный вклад в дело моторизации русской армии^452. Комиссия под руководством Секретева занималась импортом шасси в основном «Остин» для их дальнейшего бронирования и вооружения, а также закупкой и отправкой в Россию уже готовых броневых автомобилей.

С 21 декабря 1914 г. в русской армии приступили к формированию пулеметных автомобильных взводов. Первоначально они формировались по штату № 19 и имели три бронеавтомобиля типа «Остин», 4 легковых автомобиля, 3 мотоцикла без коляски и 1 с коляской, грузовой автомобиль, автомастерскую и автоцистерну. Личный состав состоял из четырех офицеров из 45–46 нижних чинов^453. В конце 1914 г. в 1-й и 2-й армиях действовало по одной автобронероте, состоявшей из 5 взводов (4 пулеметных и 1 пушечный), 8 отдельных броневзводов по 3 машины в каждом и 1 бронеотряда, состоявшего из 4 бронеавтомобилей.

Формированием первых пулеметных автомобильных взводов занималась Офицерская стрелковая школа. Для обслуживания бронечастей весной 1915 г. была сформирована Запасная броневая рота. Кроме того, первый опыт применения автобронемашин был обобщен в «Инструкции для боевого применения бронированных автомобилей», изданной в том же году, а для разработки проектов новых бронеавтомобилей при Военной автомобильной школе был создан Броневой отдел.

Таким образом, к началу мировой войны в распоряжении императорской армии находилось 418 грузовых, 259 легковых, 2 санитарные, 32 машины вспомогательного назначения и 101 мотоцикл^454. Это, конечно, более чем скромная цифра, но ее нужно оценивать в сравнении. В германской армии в начале войны было только 83 грузовика, большинство из которых вышли из строя при переходе через Арденнские горы, – техника была еще не совершенна для того, чтобы служить в войне.

За четыре предвоенных года в Россию была ввезена 21 тысяча автомобилей. Значительная часть этой техники могла быть изъята в соответствии с «Положением о военно-автомобильной повинности», которое устанавливало уголовную ответственность «за непредоставление самодвижущихся экипажей, с имеющимися к ним принадлежностями и запасными частями, на сдаточный пункт, а равно за умышленное повреждение, уничтожение, сокрытие и вывоз за границу означенных экипажей и запасных к ним частей»455. Правда, при этом невозможно было избежать разномастности автомобильного парка, что не могло не сказаться на проблеме обеспечения запчастями. К тому же массовая мобилизация автотранспорта затруднялась отсутствием необходимой инфраструктуры снабжения топливом в полевых условиях и неподготовленностью царской России в отношении дорожного обеспечения.

Практически не имея своей автомобильной промышленности, России приходилось импортировать автомобильную технику из-за рубежа. В попытках объяснить сложившуюся ситуацию Главное военно-техническое управление докладывало в 1915 г.: «Хотя Военное министерство и сознавало громадное значение в военном деле механической автомобильной тяги, но мероприятия в этой области снабжения армии отлагались и ставились в зависимость от финансовых средств государства, которые были недостаточны для удовлетворения разнообразных потребностей по государственной обороне»456. Однако вина за несвоевременное обеспечение русской армии автомобильной техникой лежала не только на военном ведомстве, но и в равной степени на Министерстве финансов, которое систематически урезало сметы на оборону, а также Военном совете, соглашавшимся с доводами последнего^457.

Нельзя не отметить успехи, достигнутые в новом для России авиационном деле. В русской армии авиация появилась также в ходе военных реформ 1905–1912 гг. К этому времени благодаря великим открытиям и достижениям талантливых российских и зарубежных конструкторов, в том числе А.Ф. Можайского, К.Э. Циолковского, К. Адера, О. Лилиенталя и др., стало возможным создание воздухоплавательного аппарата тяжелее воздуха – аэроплана.

В декабре 1909 г. Петербургская академия наук организовала собрание членов Совета министров, Государственного совета и Государственной думы, которое впервые подняло вопрос дальнейшего развития авиации на государственный уровень. Наиболее остро эта проблема была воспринята в военном ведомстве, где реально оценивали значительный рост воздушных средств в армиях стран Западной Европы и их практическое применение в региональных войнах и вооруженных конфликтах.

В скором времени именно авиация стала считаться наиболее перспективным родом оружия, что, в частности, нашло отражение в записке «О предложениях постановки и развития воздухоплавательного дела в русской армии», представленной В.А. Сухомлиновым на высочайшее имя в декабре 1911 г.458

В этой связи Главному инженерному управлению было приказано приступить к организации авиационной службы, главными задачами которой должны были стать ведение воздушной разведки и обеспечение связью армии. Именно с этого времени начинается активная разработка конкретного плана мероприятий по созданию военного воздушного флота России.

Еще в 1910 г. был разработан Проект авиационной службы в армии. По утвержденному военным министром плану к весне 1912 г. следовало иметь шесть авиационных отрядов в следующих пунктах: Киеве, Новогеоргиевске, Гродно, селе Спасском, Чите и Карсе.

В своей докладной записке Сухомлинов подчеркивал, что «военное ведомство должно направить ныне все усилия для скорейшего снабжения армии самолетами»459. 10 мая 1912 г. вступил в силу закон об отпуске средств на формирование авиационных отрядов и укомплектование их материальной частью^460, а 12 августа по военному ведомству был издан приказ, согласно которому вводился в действие Штат воздухоплавательной части Главного управления Генерального штаба. С возникновением в русской армии единого органа, руководившего воздухоплаванием и авиацией, последняя практически выделилась в самостоятельный род войск (правда, находившийся еще в подчинении у Главного инженерного управления). Эта памятная дата указом Президента Российской Федерации 1997 г. № 949 была официально установлена как День военно-воздушных сил.

Между тем в распоряжении военного ведомства было всего 20 летчиков. Поэтому в законодательные учреждения было внесено «представление об отпуске кредитов на формирование и содержание авиационного отдела офицерской воздухоплавательной школы, предназначенного для подготовки летчиков и различного рода специалистов к несению службы в авиационных отрядах при воздухоплавательных ротах»461. Были также даны указания аэроклубам о необходимости развернуть подготовку военных летчиков. Обучение летному делу велось на Корпусном (в Петербурге) и на Гатчинском аэродромах. На 1 октября 1913 г. в армии уже насчитывалось 211 летчиков^462.

Первые военные летчики (в основном офицеры) носили обмундирование тех родов и частей войск, из которых были направлены на обучение летному делу. Преимущественно это были артиллеристы и военные инженеры, так как в специальных военных училищах они получали более обширные знания по технике и точным наукам, чем в пехотных или кавалерийских. Ближе к 1914 г. процент представителей других родов войск (в том числе и из гвардии) среди военных летчиков заметно возрос. Особая униформа для военной авиации была введена только 3 января 1914 г. приказом по военному ведомству № 4^463.

Начавшаяся интенсивная летная работа зачастую сопровождалась гибелью авиаторов, о чем извещали журналы и газеты тех лет. В 1910 г. «Петербургская газета» писала: «Авиация становится каким-то безжалостным Молохом, который требует новых и новых человеческих жертв!» Даже специалисты, работавшие в то время в авиации, считали, что гибель пилотов – «грустная неизбежность, которая стоит на пути развития авиации»464. Так, в ходе очередных испытаний летных качеств «Ньюпора», ставшего одной из основных машин боевой авиации Российской империи, 16 апреля 1914 г. трагически погибли поручики Ветчинкин и Ковальчук. Военный министр в связи с катастрофой писал их родным: «Вечная память погибшим героям. Это уже 40-я жертва, которую приносят русские военные пилоты во имя службы на благо родине и государю-императору»465.

Частые аварии происходили из-за сложного управления данными аппаратами, что впоследствии вызвало необходимость серьезной переподготовки всех летчиков, летавших на них. «Даже в 1912 г. признать „Ньюпор“ годным на снабжение армии было ужасной ошибкой, повлекшей за собой весьма печальные последствия и, в частности, затруднительное положение в начале войны», – отмечал в своей докладной записке на имя начальника Генерального штаба в 1916 г. военный инженер, полковник С.А. Немченко^466. К слову сказать, заказ «Ньюпора» осуществил генерал А.А. Поливанов, исполняя обязанности военного министра. Несмотря на то что Главное инженерное управление предлагало к приобретению аппараты системы «Фарман»467. Пытаясь оправдать свой выбор, Поливанов малоубедителен и ссылается на то, что выбор данной модели самолета был обусловлен более высокой скоростью, а переподготовка личного состава пилотов «при страшно быстром развитии техники» – это маловажный фактор, являющийся неизбежным и необходимым условием развития армии^468.

Вполне понятно, что отсутствие особых знаний и опыта в таком сравнительно новом деле, как военная авиация, неизбежно приводило к ошибочным решениям. Принятые уже в последующем единые общепринятые схемы в авиации вырабатывались методом проб, ошибок и экспериментов.

В 1914 г. в России принимается на вооружение четырехмоторный самолет «Илья Муромец», созданный на Русско-Балтийском вагонном заводе талантом молодого авиаконструктора И.И. Сикорского. Это событие определило начало создания в русской армии тяжелой стратегической бомбардировочной авиации.

Сикорский задумал создать многомоторный гигант еще в 1911 г., но многие авиационные авторитеты сопротивлялись этой идее, опасаясь, что, если в полете остановится хотя бы один из двигателей, самолет непременно перевернется и упадет. Однако руководство Русобалта в апреле 1912 г. пригласило Сикорского на пост главного конструктора авиационного отдела завода, а уже в октябре разрешило молодому изобретателю приступить к постройке невиданной доселе машины. Помогло и то, что пайщиками Русско-Балтийского завода состояли военный министр Сухомлинов и ряд влиятельных членов Государственной думы. Все они были заинтересованы, чтобы именно это предприятие наладило производство дорогостоящих самолетов. Сам император Николай II осмотрел «Илью Муромца», а несколько думцев совершили полеты на его борту^469.

Вскоре военным ведомством были запрошены мнения наиболее авторитетных военных летчиков и командиров авиационных частей о целесообразности принятия на вооружение самолетов данного типа и наиболее рациональных областях их применения. В январе 1914 г. генералы во главе с В.А. Сухомлиновым начали вести переговоры с председателем Русско-Балтийского завода на предмет приобретения самолетов для оснащения крепостных авиаотрядов. 12 мая Военное министерство подписало контракт с РБВЗ на поставку 10 самолетов «Илья Муромец», а в конце июля военный министр утвердил их распределение по авиаротам. Каждая машина приравнивалась к боевому отряду со всеми положениями и штатами^470.

Сухомлинов уделял особое внимание формированию отрядов, справедливо считая эти машины «чудо-оружием», полностью самобытному и носившему ярко национальный характер не только по одному названию. На должности командиров кораблей назначалась элита русской военной авиации – летчики-инструкторы Гатчинского авиационного отделения Офицерской воздухоплавательной школы.

Несмотря на серьезную подготовку и опытность членов экипажей, в начале войны самолет негативно зарекомендовал себя в связи со сложностью пилотирования и различными техническими недоработками. Разочарованные неудачами первых «Муромцев» командующие фронтами даже потребовали заменить их обычными легкими аэропланами. Сухомлинов, понимая, какой потенциал заложен в данном самолете, отмечал: «…недостатки такого аппарата, как „Илья Муромец“ – это мелочи, Игорь Иванович Сикорский легко и сразу же исправит их, как только обратят на них внимание. становится очевидно, что то, что должно быть гордостью и славой России, до сих пор из-за вышеперечисленных пустяков не оправдывает возлагаемого на него ожидания ста семидесяти миллионов русских»471.

Чтобы спасти положение, а заодно и свои доходы, председатель правления Русско-Балтийского завода, одного из крупнейших промышленных предприятий страны, М.В. Шидловский напрямую обратился за помощью к военному министру, которому предоставил обстоятельную докладную записку. В частности, в ней он писал: «Чтобы научиться хорошо стрелять из винтовки, нужны месяцы, из пушек – годы. А умело летать и воевать на таком новом большом самолете, как „Муромец“, – дело трудное, ему надо еще научиться.» Далее в своем докладе Шидловский предлагал объединить все отряды «Муромцев» со всем обслуживающим персоналом в одну крупную группировку по образцу эскадры боевых морских кораблей^472.

Военный министр, несмотря на противодействие заведующего авиацией и воздухоплаванием великого князя Александра Михайловича, лоббировал вопрос создания первой авиационной эскадры, состоящей из этих тяжелых бомбардировщиков. Получив таким образом высочайшее одобрение, Главное управление Генштаба подготовило и направило в Военный совет предложение о формировании на время войны Управления эскадры воздушных кораблей (ЭВК). Совет 8 декабря 1914 г. предложение одобрил, а 10 декабря император его утвердил. Так в русской армии впервые было сформировано особое боевое соединение, не имевшее аналогов в мировой практике^473. Теперь в соответствии с новым положением русская авиация делилась на тяжелую, подчиненную главному командованию, и легкую, подчиненную войсковым соединениям^474.

Целью создания ЭВК являлась углубленная подготовка личного состава к управлению, обслуживанию и выполнению боевых задач на самолетах типа «Илья Муромец». Вскоре эскадра стала одним из лучших летных учебных заведений русской армии, а ее боевая эффективность на фронте была отмечена высшим командованием. Репутация многомоторных самолетов и тяжелой авиации была восстановлена. Штаб Верховного главнокомандующего уже просил генерала Сухомлинова ускорить укомплектование эскадры до штатного состава и принять самые энергичные меры к постройке новых воздушных кораблей. В телеграмме генерала Н.Н. Янушкевича от 14 апреля 1915 г. сообщалось: «Верховный Главнокомандующий приказал: просить Вас в связи с выяснившимся применением Эскадры воздушных кораблей восстановить действие контракта с РБВЗ на постройку „Муромцев", приостановленного на время испытания их боевых свойств, и оказать заводу всякое содействие для скорейшего выполнения этого заказа, предоставив по мере возможности необходимые материалы…»475

Интересно отметить, что начальником эскадры был назначен не кто иной, как в прошлом морской офицер М.В. Шидловский с переименованием из чина действительного статского советника в чин генерал-майора. Несомненно, что назначение это состоялось благодаря близкому знакомству Шидловского и Сухомлинова. С одной стороны, сложилась довольно странная ситуация, когда Шидловский, являясь одновременно начальником ЭВК, заказывает самолеты себе же, то есть председателю правления РБВЗ. Таким образом, «самого себя контролирует и аттестует.»476. С другой стороны, следует заострить внимание на целесообразности такого назначения и его пользы для развития русской тяжелой авиации в целом. Так или иначе, оценка деятельности Шидловского на посту ЭВК весьма неоднозначна.

«Ильи Муромцы» постоянно модернизировались и выпускались различными сериями. По своим летно-техническим характеристикам они вплоть до 1917 г. считались непревзойденными в мире. Всего Военное министерство передало заводу 82 заказа на постройку этих самолетов^477.

Накануне Первой мировой войны В.А. Сухомлинов принял решение об объединении имеющихся авиационных отрядов в единые авиационные войска, однако законодательного оформления эта мера не получила. В то же время создание в России авиационной службы позволило успешно применять самолеты в начавшейся крупномасштабной войне.

Всего к началу боевых действий армия имела 30 корпусных, 1 полевой и 8 крепостных авиационных отрядов и 6 авиационных рот (авиароты службы не несли, а являлись базами для авиаотрядов). Говоря о технической составляющей, необходимо отметить, что фактически в наличии корпусных и полевых авиаотрядов состояло 263 аппарата^478. Много это или мало? Например, у Франции к началу войны было 138 военных самолетов, а у Англии – всего 56 (основная масса аппаратов находилась у частных лиц)479. Но необходимо иметь в виду, что, в отличие от России, где к началу войны имелось семь авиационных заводов^480, у союзников, как и у противников, были более значительные производственные мощности, достаточные для форсированного развития собственной авиации. Вот только несколько цифр, дающих об этом исчерпывающее представление: начав войну с 232 машинами, Германия имела после 1918 г. на всех фронтах 5 тысяч действующих самолетов, построив всего за время войны 47 637 машин. К концу войны на фронте находилось 5 тысяч человек «воздушников», а в тылу на воздушный флот работало 80 тысяч человек^481.

В России в соответствии с программой развития технических войск все мероприятия по формированию авиарот должны были быть завершены к 1 апреля 1917 г.482 В общем, предполагалось создать в полевых армиях до 45 авиационных отрядов и иметь в каждом из них по 12 летательных аппаратов, то есть всего 540 аэропланов. Также планировалось организовать несколько отрядов для дальней разведки и борьбы с воздушным флотом противника по числу армий и крупных кавалерийских соединений^483.

Как видим, русская авиация, по сути, только «вставала на крыло», полностью отделившись от воздухоплавания. Отсутствие единого руководства, слабость промышленности и ремонтной базы, нехватка квалифицированных кадров сразу же поставили новый род войск в крайне тяжелое положение, из которого так и не удалось выйти в течение всей войны. Последовавшие в стране революционные события коренным образом изменили политическую обстановку в государстве. Сохраненные, в большинстве своем, авиационные группы, дивизионы, отряды, парки старой императорской армии легли в основу создаваемого Красного воздушного флота.

Начало машинизации армии было тесно связано с развитием специальных технических средств коммуникации: телефоном, телеграфом и радио. Изготовлением необходимой аппаратуры занимался завод Русского общества беспроволочных телеграфов и телефонов, возглавляемый уже известным нам пионером радиотехники С.М. Айзенштейном^484. Исследователь отмечает, что из числа государственных чиновников, лоббировавших деятельность РОБТиТ, в первую очередь следует назвать военного министра В.А. Сухомлинова^485. Действительно, практически все военные заказы проходили через организацию Айзенштейна – единственное русское дореволюционное частнокапиталистическое акционерное общество в этой отрасли промышленности^486. Такая монополия наталкивает на мысль, что заключение контрактов и сооружение радиостанций именно с Русским обществом беспроволочных телеграфов и телефонов было продиктовано не только лишь государственными интересами. Однако каких-либо доказательств подкупа или иных противоправных действий, совершаемых Айзенштейном и компаньонами в отношении высокопоставленных российских чиновников, выявить не удалось^487.

Мировая война внесла коррективы в план строительства мощных радиостанций. Представлением в Совет министров от 14 августа 1914 г. В.А. Сухомлинов ходатайствовал, ввиду крайней важности, иметь «вполне надежную непосредственную радиотелеграфную связь России с Францией и Англией» об устройстве мощных 300-кВт радиостанций в Москве и Царском Селе с отдельной приемной станцией в Твери. Станции были построены и сданы в эксплуатацию тем же РОБТиТ к концу 1914 г. В признание заслуг Айзенштейна русское правительство даже произвело его в чин действительного статского советника.

Оценивая разветвленность системы радиосвязи оборонного назначения России, сложившуюся к началу Первой мировой войны, по количеству радиостанций (61 стационарная, 171 корабельная, 120 полевых и подвижных, 30 легких кавалерийских) следует отметить, что она по количеству береговых радиостанций не уступала системам радиосвязи ведущих стран мира (Англия – 35, США – 48), а по подвижным уступала лишь Англии (509) и опережала Германию (144), Италию (110), США (219) и Францию (189)488.

Как это ни странно, но в начале войны радиотелеграф использовался плохо. Выявилось, что вследствие сложности шифров и большой медлительности в их расшифровке штабы корпусов и армий предпочитали не пользоваться этим видом связи. Причем грамотно использовать радиосвязь не получалось у всех противоборствующих сторон. Немцы, например, очень часто передавали важные сообщения открытым текстом, нешифрованно. Так, германский конный корпус в октябре 1914 г. во время операции «Бег к морю» ежедневно нешифрованно сообщал по радио обо всех своих передвижениях. «Не отставало» и русское командование, буквально предупреждая противника о своих планах. Столь бездумное отношение к радиотелеграфу в немалой степени способствовало позиционности Первой мировой войны^489. Нужно было время для освоения радиосвязи. В общем, проблемы подобного характера были разрешены, о чем свидетельствует активизация русской радиоразведки к 1916 г.

В ходе войны отечественные армия и флот обладали всеми видами проводной и беспроводной связи, хотя и в недостаточном количестве. Начиная с 1915 г., наряду с другими видами вооружения, возник острый недостаток в средствах радиосвязи, обусловленный слабым развитием отечественной промышленной радиотехнической базы, восполнять который пришлось за счет поставок из Англии и Франции.

В Совете министров и Государственной думе

Основной проблемой, с которой Сухомлинову пришлось сразу же столкнуться при осуществлении программы реформирования армии, явилось отсутствие стабильного финансирования. На этой почве у военного министра и министра финансов В.Н. Коковцова начались серьезные трения. Премьер-министр П.А. Столыпин, которого Владимир Александрович считал своим единомышленником еще со времени своего генерал-губернаторства, выступал в роли сдерживающего фактора в конфронтациях по вопросам военных ассигнований. Сама министерская система в России неизбежно должна была сделать министра финансов врагом любого, кто стоял во главе Военного министерства. Однако отношения Коковцева и Сухомлинова были дополнительно осложнены глубокой личной неприязнью.

Возглавив после смерти Столыпина Совет министров, Коковцов уже не скрывал вражды против своего коллеги по кабинету и был твердо убежден, что его смещение отвечает интересам России. По его мнению, военный министр потворствовал авторитарным склонностям императора. «Кроме того, Сухомлинов невнимателен, ленив и легкомыслен. В ведомстве Сухомлинова, – раздраженно замечал Коковцов, – царил полный сумбур»490. Такую же точку зрения занимал и А.А. Макаров, ставший министром внутренних дел благодаря протекции Коковцова.

Весь конец 1910 г. и 1911 г. прошли в бесплодной переписке Сухомлинова и Коковцова. Первый требовал увеличения ассигнований, а второй – сокращения их, ссылаясь на то, что военное ведомство плохо расходует отпущенные ему средства и замораживает на своих счетах значительные суммы, что в высшей степени стесняет нуждающееся в кредитах правительство. В итоге, как уже было сказано, вплоть до 1912 г. расходы на армию не выходили за рамки программы, утвержденной еще в 1908 г.

Чувствуя, что в одиночку ему не справиться с председателем Совета министров, возглавлявшим одновременно и Министерство финансов, Сухомлинов решил призвать себе на помощь «общественное» мнение и добился у царя разрешения созвать в феврале 1912 г. в Москве специальное совещание под своим председательством. В состав его были введены начальник ГШ, командующие некоторыми военными округами и руководители важнейших отделов ГУГШ. Совещание постановило: «Ныне же принять чрезвычайные меры к устранению недостатков в материальной части армии, насколько это представляется возможным»491, изменить план стратегического развертывания и осуществить ряд других мер по объявлению мобилизации и управлению войсками. Решение совещания было высочайше утверждено, учитывая это, Коковцов не стал возражать, правительство поддержало намерение Военного министерства, Государственная дума тоже одобрила планы военного ведомства. Таким образом, программа 1908 г. была значительно превышена, и министерство приступило к реализации мероприятий, согласованных еще в самом начале 1910 г.492 В апреле товарищ военного министра А.А. Поливанов заявил на закрытом заседании Государственной думы, что «дело сдвинулось, и кошмарное впечатление от той необеспеченности армии средствами, в которой она оставалась в первые годы после войны, этот кошмар, слава Богу, остается позади»493.

Помимо личных амбиций, свой негативный отпечаток на скорость преобразований в армии накладывал бюрократизм, характерный для государственного строя самодержавной России. Так, в 70-х гг. XIX в. на представление в Совет и рассмотрение им военно-бюджетных дел тратилось в среднем до 3,5 месяца, а по законодательным и другим – до 6494. В последующие десятилетия ситуация не изменилась. Например, в 1912 г. морской министр адмирал А.К. Григорович, как и его предшественники, возмущался длительностью движения дел в Госдуме и Госсовете. К тому же все законопроекты на отпуск кредитов приходилось проводить через ряд комиссий – правительственных и парламентских, на что тратилось много времени и энергии^495.

Показанная картина неприязненных отношений между высшими чиновниками была не единственная в своем роде, практически все министры в той или иной степени недолюбливали Сухомлинова. Отчасти это было связано с особым расположением монарха к военному министру. Как отмечал В.А. Апушкин: «Он [Сухомлинов] являлся в Совет министров с полученным им уже заранее согласием царя на ту или иную меру»496. Естественно, что это вызывало раздражение у остальных членов кабинета.

В рамках российской самодержавной политики степень влияния непосредственно зависела от возможности определять, пусть и временно, ту картину мира, которая существовала в сознании императора. Влияние Сухомлинова на Николая II основывалось на тонком понимании характера самодержца. По словам главы придворной канцелярии, военному министру удавалось удерживать внимание императора «в напряжении в случае надобности часа два подряд»497.

Сухомлинов столкнулся с сильной оппозицией не только в правительстве, но и в Государственной думе. Для левых думских политиков министр представлял собой воплощение военного деспотизма. Однако наиболее опасные враги министра сосредоточились в правоцентристской части политического спектра, представляемые лидером октябристов Александром Гучковым. Отношения между ними окончательно испортились в 1912 г. «Я убедился очень скоро, – вспоминал Гучков, – что с программой, планом реформ, который он [Сухомлинов] вначале изложил очень широко, он не сладит. И тогда я перешел из благожелательного отношения в резкую оппозицию»498. Мнение октябристов о Сухомлинове как о «человеке, равнодушном к интересам армии» в большой степени основывалось на том, что он не оказывал Гучкову того уважения и не позволял ему иметь того влияния, которое тот считал своим по праву. Гучков сделал из этого вывод, что в интересах национальной безопасности России Сухомлинов должен быть смещен с поста военного министра^499.

Сам же военный министр отмечал, что враждебное думское большинство считалось с ним не как с таковым, а исключительно как с бывшим генерал-губернатором, позволившим себе лично отнестись недружелюбно к национальным организациям, когда их политика оказывалась опасной для государства^500. Но его мало интересовала возможность сотрудничества с политическим представительством. Как человеку, получившему свое раннее воспитание в годы царствования императора Александра II, ему, естественно, было очень трудно приспособиться к новым порядкам, то есть посещать Думу, выслушивать зачастую резкие речи «штатских» депутатов, парировать их, иначе говоря, перейти на роль парламентарного министра. Этому во многом способствовала и политика Николая II, твердо убежденного в том, что развитие вооруженных сил, характер программ и последовательность их выполнения являются прерогативой только «верховного вождя». Даже правительство – безропотный исполнитель воли этого «вождя», а военный министр – простой чиновник по осуществлению полученных им от царя указаний, что, впрочем, полностью соответствовало определениям тогдашнего законодательства^501.

Что же касаемо законодательного учреждения страны, то в беседе с В.А. Сухомлиновым еще в апреле 1909 г. было ясно сказано: «Я создал Думу не для того, чтобы она мне указывала, а для того, чтобы советовала»502. Лучшим доказательством такого взгляда является тот факт, что самодержец за почти одиннадцатилетний период думской деятельности лишь один раз (в феврале 1916 г.) побывал на ее заседании^503. В стремлении поставить Думу «на место» император запрещал ряду министров выступать в ней. «Что вам с ними спорить, – вы мой министр», – было рекомендовано Сухомлинову^504.

Военный министр даже отказывался принимать членов думской комиссии по обороне, хотя и позволял служащим министерства проводить с ними неформальные ознакомительные встречи – в частности, в них участвовали такие известные офицеры, как Поливанов, Янушкевич, Лукомский и Мышлаевский. Сухомлинов же считал комиссию самочинной и вынужден был лишь терпеть ее, чтобы не осложнять и без того натянутых отношений с народным представительством.

Анализируя взаимоотношения Думы с Военным министерством накануне мировой войны, старший товарищ председателя Государственной думы С. Варун-Секрет отмечал: «Если наблюдалась вполне согласованная и солидарная работа Государственной думы и ее комиссий с представителями военного ведомства, то эта солидарность никак не относится к главе ведомства, к военному министру генералу Сухомлинову, который почти не показывался в стенах Таврического дворца»505. А если эти выступления и случались, то зачастую сводились к негативному опыту и неумению отстоять позицию ведомства на трибуне Государственной думы. Это подтверждают и слова бывшего командира корпуса жандармов генерала В.Ф. Джунковского: «Сухомлинов, будучи очень интересным собеседником и рассказчиком при небольшом числе слушателей, совершенно как-то терялся в большой аудитории и потому в Думе всегда читал заранее составленную речь, что производило впечатление далеко не в его пользу»506.

По этим вышеперечисленным причинам глава военного ведомства всячески подчеркивал свое пренебрежение к Государственной думе, демонстративно отказывался посещать ее заседания и присылал для обсуждения военного бюджета сначала своего помощника генерала А.А. Поливанова, а затем А.П. Вернандера^507.

Противодействие в военной среде

Оппозиция реформам была неизбежной. Крайне враждебными были отношения между теми, кто поддерживал программу модернизации Сухомлинова и более консервативно настроенными сторонниками великого князя Николая Николаевича, командующего Императорской гвардией и Санкт-Петербургским военным округом.

Великий князь Николай Николаевич, двоюродный дядя императора, был сильной фигурой, противостоявшей Сухомлинову в армии. Отношения между высокопоставленными военными начали портиться еще в 1905 г., когда Сухомлинов подверг критике проект реформ армии великого князя. Дальнейшее назначение Владимира Александровича на пост военного министра оказалось для великого князя неожиданным, так как он и его штаб были в полной уверенности, что эту должность займет их кандидат – генерал от артиллерии Н.И. Иванов. Наконец, по инициативе Сухомлинова в свое время был ликвидирован Совет государственной обороны, а Николай Николаевич был отставлен от должности председателя этого органа и назначен командующим округом. «Не один Сухомлинов знал о питаемых к нему враждебных чувствах великого князя; их взаимоотношения бросались в глаза всякому, кто их видел вместе», – отмечал в воспоминаниях последний дворцовый комендант генерал-майор В.Н. Воейков^508.

Была и еще одна скрытая причина этой личной вражды, связанная с изменением мобилизационного расписания. В 1905–1909 гг. обороноспособность государства находилась на крайне низком уровне. Именно поэтому Николай Николаевич оставался в мобилизационном расписании главковерхом до 1910 г. Ситуация изменилась, когда новый военный министр генерал Сухомлинов обозначил в расписании самого царя. Великий князь в итоге оказался понижен в вероятной должности на случай большой европейской войны. Амбиции последнего были сильно ущемлены, как свидетельствует Г.И. Шавельский, великий князь не оставлял надежды стать Верховным главнокомандующим в случае войны против Германии и Австро-Венгрии^509.

Мобилизационное расписание изменилось, прежде всего, в результате начатых военных реформ, повысивших боеготовность вооруженных сил. Следовательно, теперь Николай II мог без опаски занять объективно предназначенный ему пост Верховного главнокомандующего. Кроме того, Сухомлинов и сам претендовал на пост главковерха. Помня карьеру генерала Куропаткина, Сухомлинов также рассчитывал лично возглавить русскую действующую армию либо как минимум стать начальником штаба при номинальном царе-главнокомандующем. Отсюда и сведение роли Николая Николаевича до уровня командарма^510.

Великий князь всячески мстил военному министру за свое отстранение от влияния на царя. По своему характеру это был человек «необыкновенно грубый и чуждый благородства, он совершенно не считался с воинской этикой и позволял себе самые дикие выходки в отношении подчиненных ему офицеров»511. Но если ранее Сухомлинов старался закрывать глаза на мелочные и зачастую публичные бестактности августейшей особы, то в конце 1910 г. случился эпизод, в котором великий князь явно перешел все границы приличия и субординации.

По инициативе военного министра в Зимнем дворце была подготовлена к проведению c 9 по 14 декабря беспрецедентная по масштабу стратегическая игра с командующими войсками военных округов – будущими командующими армиями^512. Император и военный министр должны были играть роль посредников: Николай II, готовясь к будущей роли главнокомандующего, брал на себя функции отдачи директив русской стороне; военный министр должен был помогать главковерху. Это не оставляло сомнений по поводу того, кто в случае войны должен был стать Верховным главнокомандующим и кто – начальником его штаба, первым помощником^513.

Стратегическая военная игра с высшим генералитетом, не практиковавшаяся в русской армии, для многих ее участников была объявлена внезапно, они оставались в неведении о ее программе практически до самого начала. При условии возникновения войны великому князю Николаю Николаевичу предназначался пост командующего 6-й армией, которая должна была прикрыть Петербург и подходы к столице. Это было почетное назначение, но, очевидно, оно не соответствовало амбициям великого князя и его статусу. В случае поражения в игре, к которой он не был готов, великий князь уже не смог бы претендовать на пост Верховного главнокомандующего. В результате он предпочел сорвать игру, впервые разработанную Генеральным штабом^514. «Командующие войсками съехались, – вспоминал Сухомлинов, – все было готово, но за час до начала игры Государь прислал мне записку, что занятия отменяются. Затем выяснилось, что Николай Николаевич был против „этой затеи“, в которой „военный министр хочет делать экзамен командующим войсками". Всех приехавших командующих из провинции он пригласил к себе на обед, не пригласив меня…»515

Естественно, что «экзаменовка» командующих фронтами в будущей войне была только предлогом. Хотя некоторые участники предстоящего мероприятия действительно переживали за свое положение. Например, тот же командующий Киевским военным округом генерал Иванов заподозрил Сухомлинова в том, что он, используя военную игру, хочет начать сводить свои личные счеты с командующими войсками^516. Истинным же поводом для отмены мероприятия послужило то, что великий князь никогда не бывал на предвоенных франко-русских конференциях и совещаниях и не был осведомляем о выдвинутых на них вопросах. Сам Николай Николаевич, помимо боязни в выказывании своей военной некомпетентности, даже не пожелал отменить ради проведения игры запланированную большую охоту в Скерневицком лесу^517.

Это был сильный удар по авторитету военного министра и Главного управления Генерального штаба. Сухомлинов, поставленный в неловкое положение, подал в отставку, которая, однако, не была принята Николаем II. Для «соблюдения престижа» министра игра была заменена совещанием командующих военными округами под его председательством – по текущим военным вопросам^518.

Срыв военной игры, безусловно, сыграл самую негативную роль в подготовке высшего командного состава к полномасштабной общеевропейской войне^519. Кстати говоря, этой самой войны Сухомлинов, в отличие от великого князя, не желал, явно понимая, что отставание русской военной машины от австро-германской коалиции весьма велико и многое из задуманного еще предстоит осуществить. В последние годы перед войной он делал все возможное, чтобы свести влияние Николая Николаевича (на которого и ориентировались сторонники войны против Германии) на императора до минимальной степени. В свое время П.А. Столыпин говорил о великом князе: «Удивительно он резок, упрям и бездарен, все его стремления направлены только к войне, что при его безграничной ненависти к Германии очень опасно. Понять, что нам нужен сейчас только мир и спокойное дружное строительство, он не желает и на все мои доводы резко отвечает грубостями. Не будь миролюбия государя, он многое мог бы погубить»520.

Впоследствии В.А. Сухомлинов вспоминал: «С той поры, как государь убедился, в какую пропасть своим военным дилетантством вел дело его дядя Николай Николаевич, доверие его величества ко мне было настолько велико, что во всех военных вопросах – до самого начала войны – мое мнение оказывалось решающим. Николай Николаевич до войны утратил настолько свое влияние на государя, что неспособен был создавать мне серьезные, непосредственные затруднения»521. Ему действительно удалось добиться устранения от военного управления великого князя, однако до конца побороть его он не мог. Враждебность Николая Николаевича была особенно опасна не только потому, что он принадлежал к императорской фамилии, но и благодаря его широким связям и многочисленным сторонникам в офицерском корпусе. Когда разразилась Первая мировая война и Николай Николаевич был отправлен на фронт в качестве Верховного главнокомандующего, он стал еще более грозным противником.

* * *

Но первая действительно серьезная попытка по устранению Сухомлинова с поста произошла в 1912 г. Угроза последовала оттуда, откуда он ее меньше всего ожидал, – со стороны своего ближайшего помощника по министерству – генерала А.А. Поливанова. Об этом факте биограф военного министра пишет завуалированно, не вдаваясь в детали и подробности, так как вследствие широкого общественного резонанса эта история долго еще не могла утихнуть и бросала тень на личность военного министра. «Ему лично пришлось вынести серьезную кампанию, направленную против него со стороны очень влиятельных лиц и групп… были пущены в ход все усилия, чтобы удалить Сухомлинова от власти. Но кампания эта тогда не удалась», – отмечает Думбадзе^522.

Изначально Сухомлинова устраивал его помощник. В этой должности Поливанов находился с 1906 г. и имел большой опыт работы со всеми тремя Государственными думами, Советом государственной обороны и Государственным советом. Военный министр надеялся, что посредническая деятельность Поливанова под его управлением будет только благоприятно сказываться на ходе напряженной работы. «Отстаивая интересы вверенного мне ведомства, – объяснял Сухомлинов, – приходилось иногда преодолевать препятствия не без обострения отношений с некоторыми лицами, с которыми мой помощник обязательно сводил дружбу»523. Став министром, Сухомлинов не только оставил его в должности, но с высочайшего соизволения назначил своим ближайшим сотрудником по делу снабжения армии всеми видами довольствия и вооружения, предоставив самые широкие полномочия.

Однако первоначальные, хорошие отношения постепенно обострились: во взглядах на национальную политику помощник был значительно левее своего начальника и, находясь в скрытой оппозиции, поддерживал связи с лидерами думских фракций. За генералом Поливановым закрепилась репутация человека, умело проводившего в Думе самые сложные дела военного ведомства^524. Отлично знавший и симпатизировавший ему граф Коковцов, отмечая это, добавлял: «Но выше всех этих неоспоримых качеств Поливанову бесспорно принадлежала совершенно исключительная способность приноравливаться к настроению Думы и привлекать к себе расположение центральной группы – октябристов, в особенности в лице Гучкова, Савича, Звегинцева; не брезговал он и кадетскими депутатами, но не заглядывал уже левее их»525.

Как оказалось, дружба Гучкова с Поливановым преследовала обоюдные цели. Октябристы пытались заменить «министра царедворца» его помощником, который был склонен более внимательно прислушиваться к голосу буржуазной общественности. Поливанов же со своей стороны решил ввязаться в борьбу за министерское кресло, так как считал себя ближайшим кандидатом на этот пост^526.

Заговор против Сухомлинова предполагалось построить вокруг отношений военного министра с отставным жандармским подполковником С.Н. Мясоедовым. Еще в 1910 г. они познакомились на заграничном курорте, где вместе отдыхали их жены. В глазах высокопоставленного чиновника Сергей Мясоедов сформировал положительное впечатление, а учитывая дружбу их жен, вопрос о приеме на военную службу подполковника был в принципе решен.

Сухомлинов определил Мясоедову должность, соответствующую его прежней специальности^527. В Военном министерстве с 1909 г. существовала должность офицера, наблюдавшего за состоянием политической благонадежности офицерского корпуса после первой русской революции 1905–1907 гг. 21 сентября 1911 г. он был принят на действительную службу в жандармский корпус, а через неделю по запросу генерала Сухомлинова прикомандирован в распоряжение военного министра.

В марте 1912 г. Сухомлинов отправился инспектировать Туркестан, оставив вместо себя своего помощника. 18-го числа канцелярия военного министра зарегистрировала официальное отношение от министра внутренних дел А.А. Макарова. В отсутствие Сухомлинова доклад адресанта был вскрыт и прочитан его заместителем.

Письмо Макарова, датированное 16 марта, представляло собой сокрушительный выпад против С.Н. Мясоедова, его честности и надежности. Сообщалось, что после отставки из жандармского корпуса Мясоедов вместе с «неким евреем Фрейдбергом» основал эмиграционную контору, причем «общество это, как и другие эмиграционные конторы, своими злоупотреблениями принесло весьма значительные убытки государству». Он участвовал в сомнительных делах Северо-западной русской пароходной компании и продолжал оставаться ее представителем после возвращения на государственную службу, что являлось прямым нарушением закона^528. К этому главному обвинению добавилось и другое: Фрейдберг имел деловые связи с неким Каценеленбогеном, который, в свою очередь, поддерживал деловые контакты с Францем Ланцером, связанным, по сведениям охранного отделения, с немецкой разведкой. Так впервые имя Мясоедова цепочкой из нескольких звеньев оказалось связанным со словом «шпион». Немецким агентом объявляли не его, и не его знакомого, и даже не знакомого его знакомого… Но страшное слово было произнесено. И произнесено оно было кое для кого как нельзя вовремя^529.

Поливанов в своем дневнике записал, что разоблачения Макарова его «потрясли»530. Однако он сделал все необходимое, чтобы эти сведения получили огласку. Вскоре о содержимом письма знали председатель Совета министров В.Н. Коковцов, начальник Генерального штаба и, конечно же, А.И. Гучков.

Не упуская момента, последний начал раздувать скандал в Думе и прессе, запустив в печать статьи с броскими заголовками «Кошмар», «Кто заведует в России военной контрразведкой»531. Освещая эти события, жандармский генерал-майор А.И. Спиридович писал: «По инициативе Гучкова в № 118 „Вечернего времени" и в „Новом времени" от 14 апреля 1912 г. (где Гучков состоял пайщиком), а 23 апреля в „Голосе Москвы" (орган гучковских октябристов) появились заметки с гнусными намеками и инсинуациями на то, что дело борьбы с иностранным шпионажем поручено уволенному из Корпуса Жандармов офицеру, что с тех пор австрийцы стали более осведомлены о наших делах и т. д.»532. И если в «Вечернем времени» имя Мясоедова прямо не упоминалось, то в интервью с Гучковым, размещенном в «Новом времени», лидер октябристов ручался за точность всех сведений и подтверждал, что речь идет действительно о Сергее Николаевиче Мясоедове^533.

Однако «разоблаченный» жандармский полковник поступил несколько необычно для шпиона, но вполне логично для уважающего себя офицера. Он вызвал на дуэль автора статьи Б.А. Суворина, а когда перетрусивший редактор отказался стреляться, он прилюдно его побил^534. В тот же день секунданты Мясоедова прибыли к Гучкову. 20 апреля 1912 г. в назначенное время дуэль состоялась: подслеповатый Мясоедов промахнулся, а известный бретер Гучков^535, как ни странно, выстрелил в воздух, даровав жизнь «агенту» иностранного (не то немецкого, не то австрийского) государства^536.

Вопреки всем ожиданиям эта скандальная история повредила не Сухомлинову, а его недоброжелателям. Надежды Поливанова занять место военного министра были расстроены. Николай II в это время отдыхал в своем Ливадийском дворце в Крыму. Соседняя Ялта бурлила слухами о произошедшем в Думе столкновении между Гучковым и Сухомлиновым по поводу никому не известного и, вероятно, имеющего дурную репутацию жандармского полковника Мясоедова^537. «В газетах уже появились сообщения о моем увольнении, – писал Сухомлинов, – и о предстоящем назначении вместо меня Поливанова, портрет которого был даже помещен для созерцания публики»538.

В значительной степени эти слухи исходили от В.Н. Коковцова, прибывшего на курорт 21 апреля. Но Сухомлинов уже сам находился на пути в Крым. 23 апреля он был принят императором в Ливадии: «Государь император… сохранил ему прежнее свое доверие, и пущенная во Владимира Александровича стрела попала рикошетом в бросивших ее»539.

По возвращении Сухомлинова из Ливадии произошла довольно пикантная сцена. На вокзале министра встречали ближайшие сотрудники из военного ведомства. Подойдя в первую очередь, как к старшему, к Поливанову, Сухомлинов, не подавая ему руки, резко произнес: «По высочайшему повелению вы больше не помощник военного министра»540. Решением царя генерал Поливанов был смещен с должности и переведен в Государственный совет.

Гучкову эта акция также нанесла определенный ущерб: его странное поведение породило множество критических отзывов в газетах и журналах самой разной политической окраски. Лоббируя политические интересы и помогая Поливанову, он нисколько не заботился о том, что губит репутацию невиновного человека, руководствуясь лишь принципом «цель оправдывает средства». Как им было сказано уже в эмиграции: «Я подумал, что если критики деятельности военного министра мы не добьемся, можно на скандале свернуть ему шею»541. Поэтому так кстати подвернувшийся Мясоедов был без всякого раздумья принесен в жертву.

В свою очередь Сухомлинов, не желая публично поддерживать Мясоедова, организовал его увольнение. Приказом, подписанным задним числом, 17 апреля, отправленный в отставку переводился в резерв Петербургской губернии «по семейным обстоятельствам», «с мундиром и пенсией»542.

В дальнейшем по приказу военного министра внутри ведомства было проведено самостоятельное расследование. «Генерал Беляев затребовал все секретные сведения: ничего, что могло бы подтвердить или хотя бы объяснить в отдаленной степени кампанию против Мясоедова», – вспоминал известный юрист и общественный деятель О.О. Грузенберг^543. По просьбе Сухомлинова дело также расследовало Министерство внутренних дел. Но все было тщетно: расследования министерства, контрразведки и военных судей «не дали безусловно никаких данных, могущих указывать на преступную деятельность подполковника Мясоедова»544. Вскоре в газетах было опубликовано официальное сообщение «От Военного министерства». В нем говорилось, что Мясоедов никогда не руководил в Военном министерстве контрразведкой, и сообщалось, что расследование не подтвердило предъявленных ему обвинений. С аналогичным заявлением в Думе выступил и генерал Сухомлинов^545.

На этом, казалось бы, роковое знакомство Сухомлинова и Мясоедова окончилось. Немного позже последний заметил в письме военному министру, что сразу понял свою роль «козла отпущения» – «удар был направлен на Вас, но упал он всей тяжестью на меня»546. Однако запятнанное имя жандармского офицера еще не раз будет использовано для борьбы, а потом и судебной расправы с бывшим военным министром.

«Большая программа»

Обострение международных отношений, вызванное Балканскими войнами^547, дало новый импульс всем западноевропейским государствам к усилению своих армий. Первый шаг сделала Германия, за ней Австро-Венгрия, и гонка вооружений началась с новой силой. В России также осознавали возможность общеевропейской войны, приближение которой мало-помалу уже начинало ощущаться. Поэтому следующей мерой для сохранения соответствующего равновесия с силами потенциальных противников стало пересмотрение десятилетней программы 1910 г. и форсирование подготовки своих вооруженных сил.

С осени 1912 г. в Генеральном штабе шла кропотливая разработка нового плана усиления императорской армии. В общих чертах он предусматривал увеличение войск в некоторых округах, развитие и реорганизацию отдельных родов оружия и упорядочение штатов. В частности, в артиллерии должен был осуществиться переход от трудноуправляемых 8-орудийных батарей к 6-орудийным. Предполагалось значительно увеличить численность кавалерии, полки которой в первую очередь планировалось создать в приграничных западных округах. Реорганизации подлежали также инженерные, технические и обозные войска. В пехоте, помимо повсеместного перехода от 48-рядного состава рот к 60-рядному, в каждой стрелковой бригаде создавалось по 4 самокатных (мотоциклетных) роты. В крепостях, расположенных по границе с Германией и Австро-Венгрией, усиливались пехотные части и крепостная артиллерия.

На особом совещании в Царском Селе 6 марта 1913 г. план военного ведомства был рассмотрен и одобрен императором^548. В свою очередь Сухомлинов решил разделить утвержденную программу на две части и в первую очередь осуществить наиболее неотложные мероприятия по усилению артиллерии. Так, на свет из одного одобренного плана появились две программы – «Малая программа усиления армии» и «Большая программа», которая включала в себя и «Малую», и ряд других, менее спешных мероприятий. Подобное разделение, кроме ускорения прохождения через законодательные органы планов удовлетворения наиболее неотложных нужд, было и тактическим ходом со стороны военного министра по отношению к Думе: он был справедливо уверен, что легче провести два мероприятия порознь, чем вместе. Был и еще один плюс от такого разделения: немедленно осуществив часть своих требований, Военное министерство получало время для работы над значительным расширением оставшейся части программы. Так что в совокупности «Большая» и «Малая» программы значительно превышали меры по усилению армии, изначально одобренные на особом совещании Николаем II.

В начале июня Сухомлинов известил правительство о результатах работы Комиссии по определению расходов, необходимых для осуществления «Малой программы», после чего Военное министерство вошло в Думу с просьбой ассигнования обыкновенных и чрезвычайных кредитов на содержание личного состава и приобретение необходимой материальной части. За пять лет, на которые была запланирована программа, предполагалось потратить 122,4 миллиона рублей. Основная часть этих средств направлялась на развитие артиллерии (включая завершение поставок пулеметов по основному плану 1906 г., переделку тяжелых пулеметов в легкие, окончание заготовления трехлинейных патронов к винтовкам и пулеметам), а остальная на устройство инженерных и авиационных частей. 10 июля 1913 г. Николай II утвердил решение Думы и Государственного совета, и «Малая программа» стала законом.

22 октября 1913 г. царь одобрил «Большую программу», наложив на докладе резолюцию: «Мероприятие это провести в особо спешном порядке»549. Хотя военные и так спешили, приступив к реализации положений программы еще до ее формального утверждения. Например, 13 марта 1913 г. депутатам было послано отношение военного министра с просьбой повысить контингент новобранцев в 1913 г. на 24,9 тысячи человек^550. Дума не возражала, и 11 апреля ведомство получило просимый министром закон. Из 25 тысяч новобранцев 15 тысяч выделялось для артиллерии, 6 тысяч предназначалось для усиления рядов в ротах пограничных округов, остальные новобранцы распределялись в технические части и в новую бригаду, создававшуюся в Финляндии. С 1914 г. начали создаваться новые части и учреждения; расширялось производство вооружения, улучшалась подготовка офицерских кадров. Но эти мероприятия составляли лишь незначительную часть того, что намечалось «Большой программой».

Одно из приоритетных мест в реорганизации армии «Большая программа» отводила артиллерии. В программной объяснительной записке говорилось, что ей «предстоящая реорганизация армии отводит наибольшее место…» и что устаревшие начала ее устройства «требуют особого внимания и коренного в некоторых частях преобразования ее»551. Почти все предусмотренные для этого рода войск мероприятия были выделены в специальную «Малую программу» и проведены через законодательные органы на год ранее других. Именно в артиллерии, наиболее технически оснащенном роде войск, техникоэкономическая отсталость России сказывалась сильнее всего. Даже при условии своевременного выполнения означенной программы мощь артиллерийского огня русского корпуса уступала немецкому, который в 1914 г. имел в своем составе 28 батарей (160 орудий) – и это без учета конной артиллерии. Русский же корпус в 1917 г. должен был иметь 27 батарей (156 орудий), но с учетом и конной артиллерии^552. Как отмечал К.Ф. Шацилло: «Слабость артиллерии была одним из коренных пороков в организации царских войск, и „Большая программа" не уничтожала этой слабости, а только делала ее не столь кричащей»553.

Пройдя ряд согласований в Госконтроле и Министерстве финансов, программа была в полном объеме утверждена Государственной думой, а через две недели, 24 июня 1914 г., Николай II наложил резолюцию «Быть по сему», и «Большая программа» стала законом. Ее полное выполнение намечалось к 1 ноября 1917 г., а главной части, связанной с артиллерией, к 1 апреля 1917 г.554 Как видно, до роковых выстрелов в Сараево оставались считаные дни – русское правительство и Генеральный штаб в том числе просчитались в сроках начала Первой мировой войны. «Большая программа» безнадежно опоздала, став, таким образом, лишь нереализованным историческим документом.

Несомненно, что выполнение намеченных мероприятий значительно повысило бы боевую мощь русской армии: только в мирное время она бы увеличилась на 480 тысяч человек, то есть почти на 39 % существовавшего штата, причем на долю пехоты приходилось 57 % из числа добавляемых, на долю кавалерии – 8 %, артиллерии – 27 % и технических войск – 3 %555. Не было это секретом и для высшего германского генералитета, выбравшего наиболее удобный, с их точки зрения, момент для развязывания войны. Глава Генерального штаба Хельмут фон Мольтке и шеф военного кабинета Мориц фон Линкер отдавали себе отчет в рискованности этого предприятия, но считали, что техническое превосходство немецкой армии обеспечит им победу. В 1913 г. они пересмотрели военные планы в сторону сокращения всех предусматривавшихся там сроков. В качестве критического рубежа рассматривался 1917 г. – к тому времени, как предполагалось, мощь российской военной машины была бы доведена до максимального уровня. Уже в феврале 1914 г. кайзеру Вильгельму II докладывали, что русские готовы к войне; его реакция была однозначной: «С российско-прусской дружбой покончено раз и навсегда! Мы стали врагами»556.

В германском Генеральном штабе стали торопить войну уже к концу 10-х гг. XX столетия ввиду того, «как русская армия неожиданно быстро оправляется под руководством Сухомлинова от ее болезни 1905 года»557. Немцы спешили использовать свое военное преимущество, которое должно было быть подорвано после окончания глобальной военной реформы в России. Реформы, которая должна была кардинальным образом перевооружить русскую армию, сделав Российскую империю достойным соперником ведущих держав в военном отношении. Это убедительно доказывает содержание письма статс-секретаря германского ведомства иностранных дел Готлиб фон Ягова своему послу в Лондоне в июле 1914 г. «В основном, – писал он, – Россия сейчас к войне не готова. Франция и Англия также не захотят сейчас войны. Через несколько лет, по всем компетентным предположениям, Россия уже будет боеспособна. Тогда она задавит нас количеством своих солдат; ее Балтийский флот и стратегические железные дороги уже будут построены. Наша же группа, между тем, все более слабеет»558.

Таким образом, под логику военных подпадало политическое руководство всех стран, и прежде всего Германской империи во главе с императором Вильгельмом II.

Генерал В.А. Сухомлинов занял пост военного министра в непростое и противоречивое время, когда в острых дискуссиях решались вопросы о путях дальнейшего военного строительства. При нем Военное министерство стало наиболее творческим и результативным по количеству коренных реформ в армии в сравнении с деятельностью предшественников. Кардинальные перемены затронули практически все области военного дела: организацию высших органов военного управления, структуру вооруженных сил, техническое оснащение армии, боевую подготовку и многие другие отрасли, повысившие боеспособность армии.

В самом общем виде реформы касались трех аспектов: личного состава, стратегии и техники. К сожалению, все они оказались под влиянием существенного сдерживающего фактора – отсутствия широких финансово-экономических возможностей страны. Именно поэтому центр тяжести многих преобразований лежал в более выгодной новой организации армии, что позволило военному министру, не отягощая государственного бюджета, сделать значительный шаг вперед в деле укрепления обороноспособности.

Реформы в сочетании с введенным в 1906 г. сокращением срока военной службы по призыву (что в результате дало на 25 % увеличение числа обученных мужчин на случай войны) обеспечили оптимальное использование личного состава резерва. Когда в августе 1914 г. разразилась европейская война, в России почти треть сразу мобилизованных пехотных подразделений была сформирована из «скрытых кадров». Эта система не помогла России одержать победу в первые шесть месяцев войны, однако, возможно, именно она предотвратила поражение русской армии в этой же начальной фазе военных действий. Очень скоро второочередные дивизии даже в выполнении важных оперативных задач (которых по положению на них возлагать не полагалось) сравнялись с полевыми и далеко превзошли своими качествами резервные дивизии времен Русско-японской войны.

В вопросах стратегии традиционная оценка Сухомлинова сводится к характеристике его как разрушителя милютинско-обручевской системы. Однако следует напомнить, что в России того времени не было выработано единой военной доктрины, единого понимания способов ведения войны и военных действий. Современный исследователь Брюс Меннинг справедливо замечает, что даже само по себе использование термина «доктрина» было неким новшеством в тогдашнем русском военном мышлении. Споры в высших военных кругах, связанные с этими вопросами, бушевали до конца лета 1912 г., пока император личным вмешательством не положил конец диспутам. Начальник Николаевской академии Генерального штаба генерал Н.Н. Янушкевич был вызван в Царское Село, где Николай II заявил: «Военная доктрина состоит в том, чтобы исполнять все то, что я прикажу»559.

Система, заложенная военным министром Д.А. Милютиным еще в 1873 г., предусматривавшая возможность обороны по линии крепостей против Германии и наступления на Австро-Венгрию при десанте на Босфор, не соответствовала ни международному и стратегическому положению России, ни уровню развития военной техники и военной мысли к концу 10-х гг. XX в. В случае германского наступления на Россию сохранялась возможность обороны с опорой на Новогеоргиевск – единственную новую крепость, которая должна была быть создана в соответствии с изменением системы крепостных укреплений. Если же основные силы рейхсвера будут направлены против Франции, предусматривалось одновременное наступление сразу и на германском, и на австрийском направлениях при значительной свободе выбора направления главного удара. Это также было существенным отступлением от милютинско-обручевской системы, которая фактически сложилась до заключения русско-французского союза и творцы которой всеми силами старались избежать военного столкновения с Германией. К началу XX в. ситуация кардинально изменилась, и это необходимо было учитывать. Что же касается других элементов милютинско-обручевской системы, то, по справедливому замечанию О.Р. Айрапетова, военный министр скорее воспринял ее логику, ее дух, отказавшись от части устаревших в новых условиях форм^560.

Третьей целью реформ была военная техника. Сухопутная война в Маньчжурии продемонстрировала важность недооцененных типов оружия, а именно пулеметов и горной артиллерии. В первые двенадцать месяцев пребывания Сухомлинова на посту его министерство приняло на вооружение две новые гаубицы; значение мортирной и тяжелой артиллерии также было учтено, и если проводилось в жизнь в минимальных размерах, то исключительно по финансовым соображениям. Были сделаны первые крупные заказы на пулеметы 1909 г. выпуска, которые стали значительно легче и, следовательно, по своим тактико-техническим характеристикам превосходили старые модели. Число пулеметов в арсенале армии, составлявшее накануне Русско-японской войны приблизительно 1 тысячу единиц, к 1914 г. возросло до 4 тысяч, хотя и эта цифра была на 17 % меньше положенной нормы. Сухомлинов также обладал достаточным воображением, чтобы предвидеть военное использование моторизированного транспорта и авиации. Именно при нем был заложен базис для формирования в дальнейшем передовых видов технических средств. На вооружение российской армии были приняты первые аэропланы, бронеавтомобили, а также увеличен армейский парк грузового и легкового автотранспорта с соответствующей инфраструктурой.

В годы, предшествовавшие началу Первой мировой войны, были разработаны и реализованы несколько программ перевооружения армии. Начавшаяся война не дала возможности осуществиться многим мероприятиям последней – «Большой программы», и все же, несмотря на это, мобилизованная русская армия достигала к началу войны на всех фронтах грандиозной цифры: 1830 батальонов, 732 эскадрона и 6720 орудий^561. Спустя девять лет после неудачной Русско-японской войны в России была подготовлена грозная по численности вооруженная сила, не уступавшая соединенной силе двух наиболее опасных врагов, Германии и Австро-Венгрии^562.

Высокая степень милитаризации привела к тому, что бюджетные расходы страны резко возросли. К примеру, расходная часть бюджета России в 1913 г. составила 3094,2 миллиона рублей (в 1900 г. – 1459,3 миллиона рублей). Самыми крупными статьями расхода являлись военные нужды: в общей сложности на эти цели ассигновалось около 28 % (для сравнения: в 1913 г. в Германии, Англии и Франции соответственно расходовалось 27, 35 и 27 % государственных средств). К 1914 г. Россия тратила на нужды армии и флота 965 миллионов рублей – сумма эта почти на 33 % превышала те 643 миллиона рублей из бюджета 1909 г., когда Сухомлинов занял свой пост. Экстраординарный рост военных расходов сыграл решающую роль в выходе российской промышленности из периода экономического кризиса^563.

В то же время В.А. Сухомлинов совершил ряд действий, негативно повлиявших на ход преобразований. Военный министр отвергал возможность сотрудничества с политическим представительством Государственной думы. Свою отрицательную роль в этом вопросе сыграла политика Николая II, не терпевшего никакого вмешательства со стороны народных избранников в пределы своей власти и власти министров. В результате разразился конфликт между руководством Военного министерства и членами Государственной думы, обостривший и без того сложную ситуацию вокруг армейских проблем.

Военный министр строил работу во вверенном ему министерстве по принципу подчинения высочайшей власти и черпал силу исключительно в доверии царя. Это привело к тому, что процесс централизации в системе военного управления принял более жесткий характер, чем того требовала изменившаяся политическая структура государственной власти. Однако все то же исключительное монаршее доверие помогало ему прочно стоять на ногах: на данном этапе Сухомлинова не могла свалить ни одна затеянная против него кампания. Ведь сам Николай II советовал ему не обращать внимания на то, что о нем говорят и пишут. Выступления против военного министра в правительственных сферах, главным образом со стороны председателя Совета министров В.Н. Коковцова, великого князя Николая Николаевича и в Государственной думе, его постоянных противников М.В. Родзянко и А.И. Гучкова не только не вредили, а, наоборот, делали положение Сухомлинова при дворе еще более прочным.

Но как все эти «подковерные» войны вредили общему делу обеспечения государственной обороны? Историк К.Ф. Шацилло пришел к неутешительному выводу, что к концу 1913 г. Военное министерство получило из общей суммы утвержденных на развитие армии расходов всего лишь 37 % (из запланированных до 1917 г. 1 055 812,3 тысячи рублей – 383 392,3 тысячи рублей)564. Личные счеты и неприязненные отношения Коковцова и Сухомлинова являлись причиной того, что средств на оборону выделялось, как правило, даже меньше обещанного.

Опираясь на особенности автократической системы, Сухомлинов, умело манипулируя людьми и событиями, создавал и разрушал тактические альянсы. Стараясь оградить себя от возможных интриг со стороны своих ближайших сотрудников – помощника военного министра и начальника Генерального штаба, Сухомлинов проводил назначения на эти посты по своим специфическим критериям. И первостепенное значение здесь имели далеко не военно-профессиональные качества и заслуги высших офицеров, а их морально-деловые, личностные характеристики. Так, в сентябре 1909 г. «потерял доверие» министра и под благовидным предлогом был переведен в штаб военного наместника на Кавказе генерал-лейтенант А.З. Мышлаевский^565. Он явно переоценил свои силы и авторитет, позволяя себе в различных общественных кругах пренебрежительно высказываться относительно Сухомлинова, выставляя его «легкомысленным» и «ленивым». Вскоре о Мышлаевском стали говорить «как о дельном работнике и кандидате в военные министры»566. Это и определило быструю ссылку Мышлаевского. Далее при В.А. Сухомлинове пост начальника Генерального штаба занимали Е.А. Гернгросс, Я.Г. Жилинский и Н.Н. Янушкевич. Эти генералы, наверное, и сами не могли бы сказать, на основании каких стратегических и административных талантов они были выдвинуты военным министром на столь ответственный пост. Например, после своего назначения генерал Гернгросс собрал своих ближайших сотрудников и сделал следующее заявление: «Государю (в первую очередь Сухомлинову. – Б. Е.) было угодно назначить меня начальником Генерального штаба. Я откровенно сказал Его Императорскому Величеству, что я совершенно не подготовлен для этого поста, но Государь все же пожелал, чтобы я был назначен. Больше возражать я не счел возможным. Не скрою от вас, что я совершенно не знаком с работой начальника Генерального штаба и вся моя надежда на то, что вы мне поможете в моем трудном положении»567. Генерал от кавалерии Жилинский, бывший некоторое время начальником Главного управления Генерального штаба, был назначен на высшую должность по тем же мотивам: «…благодаря отсутствию у него широкой идейной инициативы и твердости характера, что делало его безопасным для Сухомлинова»568. На этом посту он не проявил особой активности, что отчасти объясняется его болезненным состоянием (у него была болезнь печени)569. В столице Жилинский был известен под кличкой «Живой труп». «Это был действительно олицетворенный живой труп, – вспоминал М.В. Грулев, – закоснелый военный чиновник, крайне бездарный, способный убить всякое живое дело при своем прикосновении»570.

О том, к каким негативным последствиям привела такая кадровая политика, можно судить уже только по тому, что с началом мобилизации в 1914 г. ответственнейший пост начальника штаба Верховного главнокомандующего автоматически (согласно «Положению о полевом управлении армии») возглавил последний руководитель Генерального штаба мирного времени – 45-летний генерал-лейтенант Николай Янушкевич. До этого назначения он никогда не участвовал в войнах или военных конфликтах, не командовал войсками даже в мирное время, делая головокружительную карьеру по канцеляриям^571.

Такими мы увидели основные результаты деятельности генерала от кавалерии В.А. Сухомлинова на посту военного министра. Нужно сказать, что отношение к его работе в равной мере, как и ее оценки, далеко не однозначны. Анализируя значение реформ, А.А. Керсновский писал: «Как бы к ним ни относиться, следует признать, что новый Военный министр оказал русской армии огромную услугу, выведя ее из той анархии и маразма, в котором она пребывала. До прихода Сухомлинова было дезорганизованное вооруженное бессилие, с приходом Сухомлинова стала организованная вооруженная сила (пусть и далекая от совершенства)»572. Можно согласиться с Керсновским, поскольку проведенные военные реформы значительно подняли боеспособность армии, хотя и не устранили многих ее недостатков.

Наверное, прав такой строгий критик, как генерал А.А. Брусилов, писавший, что, если учесть то состояние, в котором находилась русская армия после войны с Японией, «и вспомнить, что Сухомлинов стал военным министром лишь весной 1909 года, справедливость требует признать, что за пять лет его управления до начала войны было сделано довольно много: мобилизация прошла успешно и достаточно быстро, принимая во внимание нашу плохо развитую сеть железных дорог и громадные расстояния, а о безобразном сумбуре, бывшем до него, не было и помину»573.

Мобилизационный период, являвшийся всегда нелегким вопросом для любой страны, а для многонациональной и обширной России особенно, прошел более чем успешно, что является доказательством плодотворной работы Военного министерства

во главе с его руководителем. Что касаемо железных дорог, от которых зависели мобилизация и сосредоточение, то и тут были достигнуты положительные тенденции. В 1909 г. в России к германской границе выходило 10 колей (против 18 немецких), к австрийской – 7 (против 14) и к румынской – 2 колеи (против 4). В результате принятых мер к 1914 г. к границе с Австро-Венгрией выходило уже 14 колей против 16 потенциального противника, в то время как к германской по-прежнему 10 против 24 германских^574. За сухомлиновский период количество русских железнодорожных колей, выходивших на участок будущего Юго-Западного фронта, удвоилось, существенно изменив разрыв с показателями потенциального противника, в то время как количество колей в полосе будущего Северо-Западного фронта не изменилось, но разрыв с показателями немцев приобрел угрожающую форму. Начальник Большого Генерального штаба Германской империи генерал Мольтке был постоянно озабочен расширением российских железных дорог на запад и непрерывно призывал к началу превентивной войны, которой Бисмарк в свое время дал меткое определение: «Самоубийство из-за страха перед смертью»575.

Конечно, не обходилось и без серьезной критики. В этом отношении из современников выделяется профессор, генерал-лейтенант Н.Н. Головин. Этот известный исследователь и крупный участник Первой мировой войны в своих статьях и книгах «ругательски ругает» Сухомлинова, давая ему нелестные и зачастую предвзятые личностные характеристики^576. В принадлежащей перу этого военного теоретика фундаментальной работе «Военные усилия России в мировой войне» период между Русско-японской и Первой мировой войнами назван подзаголовком «Попытка реформ», что, на наш взгляд, несправедливо. Об этом же говорит и генерал А.С. Лукомский: «Ведь надо признать, что в смысле подготовки к войне за период с 1908 г., т. е. за шесть лет (из них Сухомлинов военным министром был пять лет) сделано столько, сколько не было сделано за все предыдущие двадцать лет»577.

К сожалению, ни одна из периодически осуществлявшихся в России реформ не была проведена комплексно в соответствии с замыслом. Следующее поколение реформаторов неизбежно получало в наследство незавершенные дела своих предшественников, что, в свою очередь, тормозило их собственные преобразования.

Глава 4

Сухомлинов и война

«И да отразит Россия, поднявшаяся, как один человек, дерзкий натиск врага…»

Германская и ревизионистская историография нередко использовала в своих доказательствах особой вины России в развязывании войны утверждение, будто русское правительство «первым» объявило мобилизацию и тем инициировало ответные шаги Берлина. Другим козырем, нередко используемым в зарубежных исторических изысканиях для подкрепления сомнительного тезиса о России, как едва ли не главном виновнике мирового конфликта, является балканский вариант развязывания войны 1914 г. Она якобы больше других была заинтересована в балканских делах, а Франция и Англия пошли на поводу у русского союзника. При этом умышленно забывают о других корнях (например, франко-германском антагонизме из-за Эльзаса и Лотарингии, колониальных противоречиях западных держав, англо-германском морском соперничестве и т. д.) и международных кризисах иного географического и сущностного характера, каждый из которых мог привести к большой войне^578.

Однако в контексте данного вопроса нас, прежде всего, интересует деятельность высших лиц Российского государства в эти трагические дни июльского кризиса и, в частности, военных верхов, зачастую именуемых «поджигателями войны». Уже во время мировой войны В.А. Сухомлинов обвинялся, как это ни странно, с одной стороны, в срыве дипломатического разрешения конфликта и подстрекательстве к вооруженному столкновению, с другой – что он, как военный министр, не только не исполнил свой долг, но и действовал в пользу врага. Попробуем разобраться, как обстояло дело в действительности.

Как известно, Сараевский кризис, вылившийся в Первую мировую войну, разразился после убийства 15 июня 1914 г. эрцгерцога австрийского Франца Фердинанда. Большинство ученых отмечают, что все европейцы готовились к войне, но никто не желал ее теперь же, в данный конкретно взятый момент, и потому никто и не мог ожидать, что война начнется именно в июле 1914 г.: главы всех стран преспокойно отдыхали от государственных забот. Но, как говорится, все долгожданные события приходят внезапно. Многолетняя подготовка к войне всех европейских государств не могла, наконец, когда-нибудь не сказаться. Германский милитаризм, французский реваншизм, британское господство практически на всех континентах, русский и австрийский национализмы стали катализаторами углубления кризиса.

На следующий день, после того как 10 июля австрийцы с одобрения германцев предъявили (заведомо невыполнимый) ультиматум Сербии, в Петербурге состоялся экстренный Совет министров. По предложению министра иностранных дел была принципиально решена мобилизация четырех военных округов (Одесского, Киевского, Московского, Казанского) и двух флотов (Черноморского и Балтийского)579.

Следующее заседание министров состоялось в Красном Селе 12 июля и подтвердило все свои предыдущие решения с оговоркой: пока не объявлять частичную мобилизацию, но принять все подготовительные меры для скорейшего ее осуществления в случае надобности. С этой целью в ночь с 12 на 13 июля в войсках было введено «Положение о подготовительном к войне периоде», на который было экстренно отпущено 14 миллионов рублей^580. Вот почему обвинения немецких авторов в том, что русские стали раньше немцев скрытно готовиться к войне, беспочвенны: предмобилизационное положение в Германии было введено одновременно с начавшейся австрийской мобилизацией, и только через пять дней – 13 июля – такое же положение было объявлено и в России^581.

15 июля Австро-Венгрия объявила войну Сербии. На следующее утро генералы Янушкевич и Сухомлинов были на докладе у Николая II в Петергофе. Янушкевич, желавший объявления всеобщей мобилизации, расписывал царю невыгоды и недостатки частичной мобилизации. Дело в том, что еще во время Русско-японской войны 1904–1905 гг. частичная мобилизация совершенно расстроила всеобщую и подорвала качество войск. С тех пор каждый разрабатываемый в Генеральном штабе вариант мобилизации подразумевал всеобщую мобилизацию. К тому были объективные причины. Во-первых, к этому вынуждало состояние железных дорог: во время Боснийского кризиса Варшавский и Виленский военные округа оказались беззащитными перед возможным германским вторжением, так как русские войска сосредотачивались в Киевском военном округе. Даже в случае мобилизации против Австрии железные дороги переходили на графики общей мобилизации, срывая сосредоточение на германской границе. Во-вторых, Российская империя все равно готовилась воевать со всем Тройственным союзом, и вряд ли был возможен такой вариант развития событий, что Германия оставит Австро-Венгрию один на один с Россией, что грозило Двуединой монархии неизбежным крушением^582. К тому же приостановление или замена мобилизации являлись невероятно трудной задачей. Планы ее составлялись годами, и расходы по дням исчислялись миллионами рублей.

Николай II, не знавший, по-видимому, о невозможности превратить «на ходу» частичную мобилизацию во всеобщую, выразил недовольство планом и приказал приступить к его переработке. Поздно ночью в Генеральном штабе были составлены проекты двух высочайших указов – один о частичной, другой о всеобщей мобилизации, которые начальник Генерального штаба должен был отвезти на подпись императору в Петергоф. Документально известно, что генерал Янушкевич еще до приема царем и, следовательно, до подписания указов был, видимо, настолько уверен, что ему удастся уговорить царя, что он заранее отправил всем командующим военными округами предваряющую телеграмму: «Сообщается для сведения: семнадцатое июля будет объявлено первым днем общей мобилизации, кроме Приамурья. Объявление последует установленной телеграммой. 1785. Янушкевич»583. Начальник Генерального штаба исходил из того мнения, что 16 июля царю будет доложена сложившаяся обстановка, в результате которой он утвердит предложения военного министра об общей мобилизации.

Как сообщал бывший начальник мобилизационного отдела ГУГШ генерал-лейтенант С.К. Добророльский, Николай II, подписав сразу оба указа – и о частичной и о всеобщей мобилизации, поручил Янушкевичу посоветоваться с Сазоновым и опубликовать тот, который сочтет необходимым министр^584. Нет сомнения, что в этот день война «висела на волоске», так как пришло известие о бомбардировке Белграда австрийцами. На спешном совещании с Сухомлиновым и Янушкевичем оба министра и начальник Генерального штаба пришли к заключению, что «ввиду малого вероятия избежать войны с Германией, необходимо своевременно всячески подготовиться к таковой, а потому нельзя рисковать задержать общую мобилизацию впоследствии, путем выполнения ныне мобилизации частичной. Заключение совещания было тут же доложено по телефону государю императору, который изъявил согласие на отдачу соответствующих распоряжений. Известие об этом было встречено с восторгом тесным кругом лиц, которые были посвящены в дело. Тотчас были отправлены телеграммы в Париж и Лондон для предупреждения правительств о состоявшемся решении»585.

Что общая мобилизация означает войну – известная аксиома, которую генерал Обручев высказал еще в 1894 г.: «Никакая страна не может стерпеть, чтобы на ее границах стоял вооруженный до зубов соперник и чтобы ему принадлежал выбор момента, когда напасть». Поэтому колебания русского правительства в отношении мобилизации вылились в распоряжение императора об отмене всеобщей мобилизации и введении мобилизации частичной поздно ночью 16 июля. Эта мера должна была убедить Германию в миролюбивых намерениях и тем самым не дать повода к дальнейшей эскалации конфликта.

Согласно новому проекту, мобилизовывались только Варшавский, Киевский, Одесский и Московский военные округа (то есть исключительно против Австро-Венгрии, дабы не провоцировать немцев). Причем, как уже говорилось выше, подобный план полностью срывал общую мобилизацию.

Около 11 часов утра 17 июля в кабинете начальника Генерального штаба состоялось новое совещание Янушкевича и Сухомлинова с Сазоновым. Генералы убеждали министра иностранных дел настаивать перед царем на необходимости всеобщей мобилизации, которая «могла быть отложена еще на сутки, как крайний срок»586, мотивируя тем, что «Россия может проиграть войну… раньше, чем она успеет вынуть шашку из ножен»587.

В «поденной записи» основных событий Министерства иностранных дел, которую вел ближайший сотрудник Сазонова – начальник Канцелярии министра и Первого политического департамента М.Ф. Шиллинг, отмечается: «Генерал-адъютант Сухомлинов и генерал Янушкевич вновь старались убедить государя вернуться к вчерашнему решению дозволить приступить к общей мобилизации. Его величество решительно отверг эту просьбу и наконец коротко объявил, что прекращает разговор. Генерал Янушкевич, державший в эту минуту в руках телефонную трубку, успел лишь доложить, что министр иностранных дел находится тут же в кабинете и просит разрешения сказать государю несколько слов. Последовало некоторое молчание, после которого государь изъявил согласие выслушать министра. С.Д. Сазонов обратился к его величеству с просьбой о приеме в тот же день для неотложного доклада об общем политическом положении. Помолчав, государь спросил: „Вам все равно, если я приму вас одновременно с Татищевым в 3 часа, так как иначе у меня сегодня нет ни одной минуты свободного времени?" Министр благодарил государя и сказал, что прибудет в указанный час»588.

Начальник Генерального штаба просил С.Д. Сазонова сразу же сообщить по телефону, если тому удастся склонить царя к необходимости срочного объявления общей мобилизации. «После этого, – сказал Янушкевич, – я уйду, сломаю мой телефон и вообще приму все меры, чтобы меня никоим образом нельзя было разыскать для преподания противоположных приказаний в смысле новой отмены общей мобилизации»589.

Задача министра иностранных дел была не легкой, так как утром в разговоре с министром Императорского двора Николай II заявил, что он твердо решил как можно дольше избегать войны, а также то, что он недоволен Сазоновым, Сухомлиновым и Янушкевичем, настаивавшими на подписании указа о всеобщей мобилизации, которая может только ускорить развязывание конфликта. Но после часа уговоров царь, сильно озлобленный, как показывали вырывавшиеся у него выражения (все-таки надежда на миролюбие Вильгельма II была очень велика), взял назад отмену общей мобилизации. Убеждая Николая II, Сазонов прибег к династическим и националистическим аргументам: «Россия никогда не простила бы Государю „капитуляции", которая покрыла бы срамом доброе имя русского народа»590. Передав по телефону высочайшее повеление генерал-лейтенанту Янушкевичу, в ответ министр иностранных дел услышал: «Мой аппарат испорчен»591.

Едва Сазонов вышел от Николая II, у того опять начались колебания, и он телеграфировал Вильгельму II, что мобилизация еще не есть война, что при продолжении усилий к предотвращению конфликта русская армия не начнет военных операций. Действительно, сам по себе акт мобилизации не означал неизбежной войны, тем более что Германия проводила свою мобилизацию вдвое быстрее русской. Россия не была готова к войне в той мере, что позволяла бы воевать без фактора риска; русским было выгодно, чтобы мобилизация так и не переросла в войну. Зато для немцев увеличение временного провала между мобилизацией и объявлением войны означало что «План Шлиффена» стремится к своему краху^592.

В Берлине еще 17 июля приняли принципиальное решение о всеобщей мобилизации и приступили к перевозкам войск. Рейхсканцлеру удалось убедить генералов отложить официальное сообщение о введении чрезвычайного военного положения до полудня следующего дня. Канцлер полагал необходимым дождаться известий о мобилизации в России, чтобы обвинить противника в агрессии, представив дело так, будто военные меры Германии вызваны угрозой вторжения «варваров с Востока»593. И вот около полудня 18 июля из Петербурга поступили в Берлин желанные телеграммы о принятых царским правительством решениях. Через час Германия была объявлена на чрезвычайном положении. Она не ответила немедленным открытием военных действий – как Япония в 1904 г., – а на первое время ограничилась 12-часовым ультиматумом, требовавшим прекращения русской мобилизации.

Известен курьез о том, что германский посол в России граф Пурталес вручил Сазонову сразу два варианта правительственной ноты, соединенные по оплошности в одном тексте: и о начале конфликта, и о его приостановке. Каждая из них предназначалась для различной реакции русских политиков на германский ультиматум. Эта подробность была замечена лишь впоследствии, впрочем, это ни на что не влияло. Уже на следующий день призывы к национальному единению звучали в Манифесте Николая II, обнародованном перед многотысячной коленопреклоненной толпой горожан с балкона Зимнего дворца: «Да укрепится еще теснее единение царя с его народом, и да отразит Россия, поднявшаяся как один человек, дерзкий натиск врага…»594

19 июля Германия объявила России войну. Через два дня она вступила в войну с Францией, а 22 июля Великобритания со своей стороны объявила войну Германии. Остановить катастрофу, которая в скором времени вовлекла в бойню 38 государств, унесла с полей сражений более 10 миллионов жизней, разрушила империи Романовых, Гогенцоллернов, Габсбургов и Османов, уже никто и ничто не могло.

Из вышесказанного видно, что те деятели, что с самого начала добивались от Николая II полнокровной работы военной машины, – министр иностранных дел Сазонов, военный министр Сухомлинов, начальник Генерального штаба Янушкевич, – в конечном счете оказали на царя сильнейший нажим, дабы Россия не смогла остаться в стороне от назревавшего противостояния.

В то же время наглый напор Германии, решившей воевать, был настолько силен, что царь после мучительных колебаний решил проявить твердость, ответом на которую стало объявление кайзеровским правительством войны России. При этом большинство историков сходятся на том, что в сложившейся ситуации избежать столкновения Николай II все равно бы не смог: «Единственной мыслью генералов в эти критические дни было желание пустить их машины в ход. Стремление к войне и боязнь быть поставленным в неловкое положение взаимно влияли друг на друга. В Германии, в России и даже в Австрии все стремления государственных деятелей мирно разрешить конфликт разбивались о противодействие генералов, стоявших за войну и предсказывавших всевозможные ужасы в случае пренебрежения их техническими советами»595.

Бросается в глаза некоторая отстраненность Сухомлинова как военного министра в деле конфликта и выдвижение на первые позиции начальника Генерального штаба – Янушкевича. Свидетель и участник тех событий генерал С.К. Добророльский также отмечает эту тенденцию, характеризуя ее следующим образом: «Сухомлинов отчетливо понимал, что Россия втягивается в непосильную борьбу, и теперь будто хотел, чтобы забыли всего несколько месяцев тому назад по его инициативе написанную крикливую статью в „Биржевых ведомостях"596 о нашей готовности… В эти серьезные дни он, казалось, умышленно предоставил дирижерскую палочку начальнику Генерального штаба, который через несколько дней должен был стать начальником штаба Верховного главнокомандующего»597.

«Мы готовы»?!

Эта небольшая публикация на четырех небольших газетных столбцах, но с огромным заголовком, сыграла особую роль в отношении к военному министру и к его реформам. Историк отмечает, что ее сверхкритическое прочтение летом 1915 г. оказало значительное влияние на оценки Сухомлинова и усилий его ведомства по подготовке к войне. Можно без преувеличений сказать, что оно заложило многолетнюю традицию, во всяком случае, для отечественной литературы^598.

27 февраля 1914 г. в «Биржевых ведомостях» по прямому указанию Сухомлинова и, как он утверждал, с санкции царя появилась статья «Россия хочет мира, но готова к войне». Вот ее основное содержание:

«Мы получили из безупречного источника сведения, не оставляющие сомнения, что Россия, по воле своего верховного вождя поднявшая боевую мощь армии, не думает о воине, но готова ко всяким случайностям.

С гордостью мы можем сказать, что для России прошли времена угроз извне. России не страшны никакие окрики.

Россия готова!

Всем известно, что на случай войны наш план носил обыкновенно оборонительный характер. За границей, однако, и теперь знают, что идея обороны отложена и русская армия будет активной.

Не составляет также секрета, что упраздняется целый ряд крепостей, служивших базой по прежним планам войны, но зато существуют оборонительные линии с весьма серьезным фортификационным значением.

Офицерский состав армии значительно возрос и стал однородным по образовательному цензу, весьма поднятому сравнительно с прежним.

Русская полевая артиллерия снабжена прекрасными орудиями, не только не уступающими образцовым французским и немецким орудиям, но во многих отношениях их превосходящими. Осадная артиллерия сорганизована иначе, чем прежде, и имеется при каждой крупной боевой единице. Уроки прошлого не прошли даром. В будущих боях русской артиллерии никогда не придется жаловаться на недостаток снарядов. Артиллерия снабжена и большим комплектом и обеспечена правильно организованным подвозом снарядов.

Техника военного инженерного дела за последнее время сильно развилась, и кто же не знает, что военно-автомобильная часть поставлена в России весьма высоко. Военный телеграф стал достоянием всех родов оружия… В русской армии, как и в большинстве европейских, наибольшее значение придается аэропланам, а не дирижаблям, требующим весьма многого, в особенности в военное время. Тип аэропланов еще окончательно не решен, но кто же не знает о великолепных результатах аппаратов Сикорского, этих воздушных дредноутов русской армии. Русская армия – мы имеем право на это надеяться – явится, если бы обстоятельства к этому привели, не только громадной, но и хорошо обученной, хорошо вооруженной, снабженной всем, что дала новая техника военного дела.

Русская армия, бывшая всегда победоносной, воевавшая обыкновенно на чужой территории, совершенно забудет понятие „оборона“, которое так упорно прививали ей в течение предпоследнего периода нашей государственной жизни.

Русскому общественному мнению важно сознание, что наша родина готова ко всяким случайностям, но готова исключительно во имя желания мира, который провозвестил монарх – великодушный инициатор Гаагской конференции.

Конечно, если какая-нибудь держава питает агрессивные замыслы против России, то наша боевая мощь ей неприятна, ибо никто уже не может теперь питать вожделений о какой бы то ни было части русской земли.

„Si vis pacem, para bellum“. „Если хочешь мира, готовься к войне“. Россия в полном единении со своим верховным вождем хочет мира, но она готова»599.

Спрашивается, зачем нужна была эта с виду показная бравада? Ведь кому, как не военному министру было известно о том, что в русской армии все еще не хватает артиллерии, что военно-промышленная база чрезвычайно слаба, что высший командный состав отстает от требований современной войны и т. д. Зачем было вводить в заблуждение не только союзников с противниками, но и собственный военный аппарат?

Одни авторы рассматривали это выступление как «легкомысленную» выходку Сухомлинова. К примеру, генерал Данилов писал, что «слова эти были только легкомысленной бравадой или довольно дешевым политическим блефом»600, а германский посол в России Фридрих фон Пурталес и вовсе назвал статью «фанфаронадой», приуроченной к пятилетию пребывания Сухомлинова на посту военного министра^601. Другие же были склонны к мнению, что публикация являлась целенаправленной поджигательной акцией. «Я считаю, что эта статья была фатальна, – отмечал впоследствии П.Н. Милюков, – она была одним из тех толчков, вызвавших в 1914 году войну»602.

В действительности же публичные заявления военного министра о боеспособности русской армии являлись органичной частью российской внешней политики. Естественно, генерал Сухомлинов знал о недостаточном уровне военной подготовки России и полагал желательным избежать вооруженного столкновения на Западе, по крайней мере до 1917 г. Однако вскоре после конфликта с миссией Лимана фон Сандерса^603, в конце января 1914 г., в Германии неожиданно, на страницах почти всех газет, вспыхнула яростная антирусская кампания. Немецкий историк К. Канис отмечает, что «кризис из-за миссии Лимана вызвал ожесточенную кампанию как в русских, так и в немецких газетах, в ходе которой обе стороны провоцировали друг друга на все более резкие выпады»604. В конечном счете всплеск взаимных нападок и воинственных заявлений в Берлине и Петербурге отражал рост максимальной напряженности в экономических и политических отношениях двух держав. В Германии это приняло столь серьезный размах, что морской министр Григорович 3 февраля 1914 г. обратился со специальным письмом к министру иностранных дел Сазонову, прося его сообщить, не следует ли эту антирусскую кампанию «рассматривать как подготовку общественного мнения страны к возможному активному выступлению Германии»605.

Немцы были готовы к большой войне и теперь всеми силами старались спровоцировать континентальные державы Антанты на агрессию. Германские газеты кричали о неподготовленности России к войне и, следовательно, о необходимости превентивного удара, о русской опасности для Германии в частности и Европы в общем. Русский посол в Великобритании граф А.К. фон Бенкендорф обращался к С.Д. Сазонову 28 февраля 1914 г.: «Это запугивание войной, производимое германской прессой, – отвратительный и неприятный, если только не опасный синдром. Лишь бы только русская пресса задерживалась на этом не слишком долго; необходимо дать решительный ответ в течение одного или двух дней. Хочется думать, что так это и будет»606. Николай II, извещенный о размерах антирусской кампании, разрешил Сухомлинову выступить с ответом на нее в «Биржевых ведомостях».

Как писал В.А. Сухомлинов, государь тогда «находил, что вовремя показанный кулак может предотвратить драку», а сам военный министр считал, что все дело заключалось «в жесте, в легком холодном душе… чтобы отрезвить алармистов по ту сторону границы»607. Статьи, инспирированные Сухомлиновым, скорее укладывались в русло германской пропаганды, чем осаживали ее русофобию. Посылы военного министра подогревали «алармистские настроения» за рубежом, а внутри империи были истолкованы слишком буквально, во всяком случае не как пропаганда, в которой возможно и даже необходимо определенное отступление от истины^608.

Рассмотрим данный вопрос с другой стороны. Ведь военный министр субъективно не лгал, когда заявлял о готовности нашей армии. Она действительно была готова к войне, но только к той войне, на которую рассчитывали Генеральные штабы всех великих держав Европы. То есть к войне сроком не более шести месяцев.

Еще в записке 1909 г. Сухомлинов утверждал, что политические и экономические условия жизни соседей России не допускают возможности ведения длительной борьбы. Поэтому программа перевооружения русской армии строилась в расчете на краткосрочную войну, возможность создать в ее начале превосходство сил для решительного и быстрого наступления и ведение боевых действий за счет заготовленных заранее запасов вооружения и боеприпасов. Бесспорно, для ведения такой войны Военное министерство действительно сумело поднять вооруженные силы на общеевропейский уровень, что само по себе было превосходным результатом, если вспомнить, в каком беспомощном состоянии Российская империя находилась после первой русской революции и в материальном и в финансовом отношениях.

Именно поэтому уже в эмиграции генерал Сухомлинов имел все основания отметить: «Прежде всего, вопрос – готовы ли мы были к войне? В 1909 году не только безусловно не готовы были, но наша армия находилась в полнейшем развале. В 1914 году же в ней порядок и боеспособность оказались восстановленными настолько, что к выступлению в поход продолжительностью от четырех до шести месяцев никаких сомнений не возникало»609. «Генерал Сухомлинов абсолютно прав, – отмечает М.В. Оськин. – Накопленные запасы артиллерийских боеприпасов закончились ровно на пятый месяц войны (первые требования Ставки о радикальной экономии снарядов – декабрь 1914 г.), а последние запасы были расстреляны в Карпатах еще за три месяца – к апрелю 1915 г.»610. Сухомлинов также вполне справедливо указывал на неправомерно большое расходование запасов фронтами, где оружие и снаряды исчезали в невиданных количествах. На некоторых участках безответственные командиры (и малообразованные русские солдаты), теряя чувство ответственности, относились без должного внимания и расчета к использованию техники и боеприпасов. По крайней мере, очевидцы свидетельствуют, что с полей битв русские (в отличие от немцев) оружие не собирали. Лишь год-полтора спустя, встав перед проблемой нехватки оружия, командиры стали выдавать премии за нахождение готовой к бою винтовки^611.

К 1914 г. русская армия имела мобилизационные запасы почти в полном соответствии с утвержденными нормами, хотя сами эти нормы и оказались заниженными. Были установлены закупочные нормы из расчета, например, 1500 снарядов на одну артиллерийскую установку. Оказалось, однако, что эти нормы не учитывали ни грандиозных масштабов конфликта, ни головокружительной скорости расходования орудийного снаряжения. Военный министр со своим помощником и начальником Главного артиллерийского управления (ГАУ) были уверены в том, что имеющихся запасов боевого снабжения хватит почти на целый год войны. Они не предполагали, что война потребует вскоре чрезвычайного напряжения всех сил и средств государства и, в частности, чрезмерно увеличит и осложнит работу ГАУ. Скорее даже наоборот, они думали, что в работе управления, после передачи действующей армии имевшихся мобилизационных запасов вооружения, наступит некоторое затишье. Только этим можно объяснить распоряжение генерала Поливанова не проводить реорганизацию ГАУ с началом войны^612.

Ко всему этому необходимо добавить неопределенность в организации высшего управления русской артиллерией. Генерал-инспектор артиллерии с 1910 г. был подчинен военному министру и по закону не являлся начальником артиллерии. Но Генинспартом был великий князь Сергей Михайлович Романов, который сумел занять такое положение, что «ни одно сколько-нибудь серьезное дело не решалось в Главном артиллерийском управлении помимо или вопреки его указаний. Великий князь таким образом являлся фактическим, хотя и безответственным руководителем деятельности всего Главного артиллерийского управления, что, конечно, надлежало признавать явлением глубоко неправильным»613. Как лицо царской фамилии, он подчинялся военному министру лишь формально и, не особенно считаясь с ним и с его помощником, руководил артиллерией самостоятельно. «Что же я могу сделать в отношении этого ужасного ведомства, с которым борюсь с самого начала моего назначения военным министром?» – писал Сухомлинов в сентябре 1914 г. начальнику штаба Верховного главнокомандующего генералу Янушкевичу^614. Генерал Поливанов, на которого как на помощника министра было возложено общее руководство в том числе и ГАУ, также подтверждал, что «исключительного руководства этим ведомством не было» и это «значительно стесняло кругозор» Поливанова в оценке материальных потребностей армии^615.

Подобная «обособленность» отдельных родов войск была обычным явлением в русской армии, что не могло не отражаться на ее боеспособности. Еще с 1815 г. князья начинают активно привлекаться к военному руководству, расширяя бюрократический аппарат своих ведомств. Вплоть до середины 90-х гг. XIX столетия их действия довольно жестко регулировались императорами. Но ситуация резко изменилась при молодом Николае II, когда великие князья фактически вышли из-под императорского контроля и их вмешательство в военную сферу резко возросло^616. Известный недруг Сухомлинова – А. И. Гучков это подтверждает: «Во главе отдельных главных управлений стояли: во главе учебного ведомства – великий князь Константин Константинович; во главе Главного артиллерийского управления – великий князь Сергей Михайлович; Военно-инженерного управления – Петр Николаевич. Эти люди, во-первых, мешали, а затем, они снимали с военного министра ответственность, и не было известно, кто начальник. С Редигером я не раз говорил на эту тему. Первое время с Сухомлиновым тоже. Они [говорили] очень лояльно, не выдавая секретов ведомства. Я убедился, что они тяжко страдали от этой организации»617. В эмиграции Сухомлинов писал: «Главного условия для спасения России как военный министр я создать не мог: устранение влияния на управление государством членов царской фамилии… Я ссылаюсь на Куропаткина, Витте, Государственную думу и революционное движение – все они не смогли побороть исторически сложившиеся факты, так как царь, у которого я был прежде всего слугою, лично отстаивал позицию великих князей»618.

Хуже всего, что такая деструктивная закулисная борьба продолжалась и с открытием боевых действий, и следующий пример это только еще раз подтверждает. При своем назначении Верховным главнокомандующим великий князь Николай Николаевич пытался составить штаб из своих приближенных – генералов Палицына и Алексеева. Вероятно, этот состав Ставки был бы сильнее во всех отношениях. Однако военный министр сумел убедить императора, что нарушать военное законодательство не следует, а потому штаб Ставки остался в прежнем своем составе. Тем самым В.А. Сухомлинов сохранил влияние на Верховное главнокомандование: невзирая на конфликт с великим князем Николаем Николаевичем, военный министр вплоть до своей отставки летом 1915 г. вел интенсивную и достаточно подробную переписку с начальником штаба Верховного главнокомандующего генералом Н.Н. Янушкевичем^619. Генерал А.А. Брусилов по данному факту заключал: «Фатально было то, что начальником штаба Верховного главнокомандующего был назначен бывший начальник Главного управления Генерального штаба Янушкевич, человек очень милый, но довольно легкомысленный и плохой стратег. В этом отношении должен был его дополнять генерал-квартирмейстер Данилов, человек узкий и упрямый»620. Эти люди предлагались военным министром, и сменить их Николай Николаевич, по крайней мере в самом начале войны, не мог.

В тех случаях, когда Сухомлинов прибывал в Ставку, он не допускался на совещания и доклады о текущем положении дел на фронтах. Это обстоятельство, по мнению Поливанова, объяснялось недоверием Верховного главнокомандующего к генералу от кавалерии Сухомлинову и лишало «военного министра возможности в тех относительно редких случаях, когда он мог бы получить подробную осведомленность о расположении наших армий, и внести на основании такой осведомленности поправки в свои соображения о сроках и размерах подготовки для армии сил и средств в подведомственном ему районе внутри империи»621.

Подытоживая, еще раз отметим, что военный министр России, считавший, что война продлится не более 4–6 месяцев, был не один в своих просчетах. Подобные ошибки не являлись специфическими особенностями ни русской армии, ни ее Генерального штаба в целом, а также особенностями отдельных личностей. Все были уверены, что при «технике XX века» экономика любой страны войну, длящуюся более 3–4 месяцев, выдержать не сможет. Этот «психоз» или «состояние умов» о непродолжительности войны, охвативший военные верхи Франции и Германии, не говоря уже о Великобритании, не мог не включить и Россию, которая, будучи союзницей Франции, имела близкие и частые совещания по военным вопросам о будущей войне^622.

Особое совещание. Отставка

С началом войны военный министр не стал главнокомандующим русскими армиями. Когда вспыхнула война, царь, к смятению и тревоге всех министров, предложил взять командование на себя. Отрицательный взгляд на принятие этой ответственности был высказан всем составом Совета министров (за исключением военного министра) во главе с премьер-министром И.Л. Горемыкиным, что склонило Николая II к решению временно не вступать в должность главковерха, а назначить на этот пост генерала от кавалерии генерал-адъютанта В.А. Сухомлинова.

Как вспоминал Воейков: «Сухомлинов упросил государя не назначать его из-за неприязненных к нему отношений со стороны великого князя Николая Николаевича, который в качестве намеченного главнокомандующего Северной армией оказался бы в прямом подчинении ему»623. Об этом же упоминает и Курлов: «Военный министр, генерал-адъютант Сухомлинов передавал мне о сделанном ему Государем Императором предложении занять этот пост и о своем отказе. Генерал-адъютант Сухомлинов высказал, что считает наиболее справедливым, а главное, необходимым для дела, исполнение столь важной государственной задачи возложить на великого князя, так как ему, в качестве военного министра, предстоит и без того огромная работа по содействию снабжения армии. Командование им действующей армией вызовет, кроме того, неизбежные и опасные трения ввиду неприязненного к нему отношения великого князя…»624 К тому же помимо массы врагов среди высшего генералитета личная репутация Сухомлинова была далеко не безупречна (вспомнить хотя бы скандальный брак с Е.В. Бутович). Поэтому фактически единственным, кто подходил на пост Верховного главнокомандующего, являлся великий князь Николай Николаевич. К началу войны политическая элита, придворный мир, армия и особенно гвардия считали его главным кандидатом на эту должность.

Согласно Положению о полевом управлении войсками в военное время 1914 г. Верховный главнокомандующий «есть высший начальник всех сухопутных и морских вооруженных сил, предназначенных для военных действий. Он облекается чрезвычайной властью, и повеления его исполняются на театре военных действий всеми без изъятия правительственными местами и общественными управлениями, а равно должностными лицами всех ведомств и всем населением»625. Верховный главнокомандующий подчинялся царю, который, в сущности, и должен был стать главковерхом, и потому никто, кроме императора, не имел права требовать отчета или делать какие-либо предписания Верховному главнокомандующему. Так с начала мобилизации и на все время войны страна оказалась разделенной на два обособленных, самостоятельно управляемых центра. Верховный главнокомандующий управлял войсками на театре военных действий, а военный министр отвечал за работу оборонной системы на внутренней (тыловой) территории государства. Как впоследствии отмечалось на заседании Комиссии по военным и морским делам Думы IV созыва 23 февраля 1916 г., это обстоятельство не могло «не отражаться в высшей степени отрицательно на обороне государства, требующей прежде всего единства действий на всем пространстве Российской империи»626. Ситуация усугублялась и тем, что в «Положении» отсутствовали какие-либо указания, определенно регламентировавшие взаимоотношения военных властей, прежде всего Верховного главнокомандующего и его штаба, и центральной гражданской администрации в лице Совета министров^627.

Начавшаяся в конце июля 1914 г. всеобщая мобилизация прошла строго по плану и без срывов, закончившись в установленные сроки. Общая численность русской армии, таким образом, составила 1 423 034 человек, в том числе 49 171 офицер, 11 995 чиновников и 1 361 868 нижних чинов^628. Что-что, но мобилизационные мероприятия в России были разработаны с особой тщательностью^629. «Работа кипела, – вспоминали очевидцы. – Все делалось с необычайным подъемом, дружно и радостно. Вся страна, как один, откликнулась на призыв Царя. Своими размерами подъем превзошел воодушевление 1877 года. Запасные толпами спешили на явочные пункты… процент прибывших на 15 % превысил норму, ожидавшуюся Главным управлением Генерального штаба. В войска поступало много охотников-добровольцев. Короче говоря, мобилизация прошла блестяще»630.

Под впечатлением исключительно удачно проведенной этой военно-государственной операции на торжественном заседании Государственной думы в августе 1914 г. военный министр В.А. Сухомлинов, столь непопулярный в думских кругах, был встречен единодушными аплодисментами. После этого один из известных членов Думы даже заявил, «что успешной мобилизацией армии военный министр загладил все свои ошибки перед народным представительством и русским обществом»631.

Но «национального единения» хватило, увы, не надолго. Первая массированная атака на власть последовала летом 1915 г. К этому времени русская армия, засыпаемая градом германских и австрийских снарядов, не имея возможности в должной мере отвечать, неся огромные людские потери, вынуждена была отступать под натиском противника на всех фронтах. Яркий представитель поэзии Серебряного века, Н.С. Гумилев, добровольно ушедший на фронт в составе 1-го эскадрона лейб-гвардии Уланского полка, отмечал, что «немецкая артиллерия была так богата снарядами, что обстреливала каждого одиночного всадника»632. Современная война диктовала совершенно новые правила и принимала затяжной характер, во всех армиях возник «снарядный голод». Правительства большинства государств принялись экстренно перестраивать свою промышленность, дабы преодолеть подобные явления.

Дневник Сухомлинова еще от 23 февраля 1915 г. гласит: «Громадный расход снарядов и энергичное требование пополнения их, а заводы наши не справляются (задержка в доставке угля), неподготовленность, отсутствие в стране изготовления станков. Постоянные заказы заграницей».

26 марта: «Не понимаю, что делает Ставка: запрещено говорить о военных делах, чтобы не попадали к противникам наши сведения, которые могут быть ему полезны. И вдруг из Штаба самого Верховного Главнокомандующего широкой волной покатил слух, что у нас нет снарядов, патронов и ружей?! Все об этом кричат, и масса телеграмм получена в разных местах».

26 апреля: «Верховный Главнокомандующий требует энергичной доставки снарядов личной телеграммой на мое имя, – между тем над этим делом поставлен генерал-инспектор артиллерии с особыми полномочиями»633.

Пытаясь исправить положение, Военное министерство во главе с Сухомлиновым пошло по пути, как казалось, более легкому и быстрому – по пути военных заказов за границей^634. Большинство из этих оплаченных русскими деньгами контрактов так и остались совершенно невыполненными, по другим же поставки составили около 1/7 части заказа^635. Но к этой вынужденной мере толкала ничтожная производительность наших казенных заводов и невозможность их мобилизации в кратчайшие сроки. Только страны с высокоразвитой индустрией имели возможность обеспечивать свои вооруженные силы необходимыми запасами. Остальные страны (Сербия, Турция, Австро-Венгрия, Россия и отчасти Италия) в той или иной степени должны были рассчитывать на помощь своих союзников^636. Как справедливо отмечалось Н.В. Вольским, вопрос о боевом снабжении русской армии в итоге «разросся до колоссальных размеров и составляет совершенно особую часть сношений между союзниками»637.

По промышленному производству Россия стояла на пятом месте в мире. Но по производству на душу населения уступала еще и Австро-Венгрии, превосходя только Италию и Японию и уступая ведущим промышленным державам в пять – десять раз, то есть на целый порядок^638. Здесь уместно вспомнить, как за пять предвоенных лет в ущерб необходимого перевооружения армии приступили к авантюре по постройке сильного флота. Средств на реорганизацию и развитие казенных заводов, производивших сухопутное вооружение, отпускалось очень мало, в то время как на развитие заводов Морского министерства в течение этих же пяти лет была ассигнована значительная сумма^639. Возникший кризис вооружения требовал от государства срочной поставки в действующую армию пулеметов, пушек, техники и многого другого. Но никому не были нужны четыре построенных линкора и самые мощные в мире линейные крейсера, ржавевшие недостроенными на протяжении всей войны. Конечно же, не диспропорция в развитии вооруженных сил России стала причиной «снарядного голода». Причина крылась гораздо глубже – в социально-экономической отсталости страны, тормозившей ее подготовку к войне. Однако перераспределение средств в пользу Военного министерства и развитие производства сухопутного вооружения позволило бы значительно смягчить остроту этого кризиса^640.

В трудных военных условиях требовалось спешно переориентировать большую часть военной промышленности с производства морского на выпуск сухопутного оружия. Кроме того, военное время заставило предпринять меры к милитаризации отечественных производств и заводов. В этих целях военный министр направил в Думу законопроект об оставлении подлежащих призыву на действительную военную службу рабочих на предприятиях, выполняющих заказы для армии, с подчинением их воинской дисциплине. Комиссия по военным и морским делам, вследствие того что в проекте закона речь шла о мобилизации не всех, а только части рабочих, что может дать обильную пищу для недовольств, отложила его рассмотрение. При этом было отмечено, что вопрос будет рассмотрен в Думе тогда, когда правительство внесет законопроект о полной милитаризации заводов, работающих на оборону^641.

В начале мая 1915 г. председатель Государственной думы М.В. Родзянко в сопровождении видных деятелей финансово-промышленного мира приехал в Ставку, где находился в это время император, с целью осуществления инициативы торгово-промышленных кругов по созданию Особого совещания под председательством военного министра. По устному распоряжению царя Верховный главнокомандующий телеграммой № 8996 от 13 мая 1915 г. отдал соответствующее приказание военному министру. В компетенцию этого органа предполагалось включить все вопросы, касающиеся улучшения снабжения действующей армии, «путем возможно широкого привлечения к данному делу частной промышленности, о чем Генерал-Адъютант Сухомлинов и сообщил Председателю Совета Министров…»642

Ближайший сотрудник председателя Госдумы Я.В. Глинка в своем дневнике отмечал, что «Сухомлинов сперва противодействовал утверждению этого Совещания, потом ухватился за него, думая таким образом упрочить. свое положение»643. 14 мая генерал Сухомлинов внес в правительство проект Положения об Особом совещании^644. При его обсуждении Совет министров первоначально не согласился с тем, что Особое совещание по проекту Военного министерства подчиняется непосредственно верховной власти и что никакое лицо не может требовать от него отчетов и давать предписания. Отстаивая свою позицию, военный министр в письме премьеру И.Л. Горемыкину подчеркивал, что «если права совещания подвергнутся ограничению и совещанию будет придан характер обыкновенной междуведомственной комиссии, то можно сказать с уверенностью, что члены законодательных палат не захотят оставаться в составе совещания и, таким образом, совещание потеряет свое значение»645. Совет министров сохранил за совещанием значение высшего государственного установления, подчиняющегося только верховной власти, но вместе с тем предоставил все полномочия военному министру, признав за остальными членами лишь право совещательного голоса. В состав образованного Особого совещания по усилению снабжения действующей армии главнейшими видами довольствия вошли представители Государственной думы (М.В. Родзянко, А.Д. Протопопов, И.И. Дмитрюков и Н.В. Савич), военного и морского ведомств; частную промышленность представляли спутники Родзянко в его недавней поездке в Ставку – А.И. Путилов, А.И. Вышнеградский и В.П. Литвинов-Фалинский^646.

С момента своего возникновения Особое совещание было одновременно органом политическим и экономическим. Оно должно было решить проблему с воинским снабжением и в то же время смягчить настроение общественности. Большая часть из его двадцати семи членов представляли «общество», а не чиновничество или высшие эшелоны власти. Однако если экономические успехи этого новообразования едва тянули на тройку, политическая его деятельность была просто никудышна. Принимавшиеся этим органом решения либо отражали общественную истерию, либо потворствовали ее росту, и чем дальше, тем больше^647.

27 мая Сухомлинов оставляет в дневнике следующую запись: «Заседание Особого совещания. Одна болтовня, потеря времени и много потраченной бумаги на журналы заседаний»648. Он был прав: немедленно разрешить кризис вооружения было просто невозможно. Наиболее простые военные производства были освоены гражданской промышленностью в 2–3 месяца; более сложные (снарядное, трубочное и т. п.) потребовали для развертывания на полную мощность 10–18 месяцев; наиболее трудные отрасли производства (орудийное, авиамоторное, танкостроение) разворачивались от одного до двух с половиной лет^649.

Бывший военный министр А.Ф. Редигер считал Особые совещания фактически бесполезными, а известный химик В.Н. Ипатьев, лучше других представлявший себе организацию промышленности во время войны, полагал, что их создание было чрезмерно острой реакцией на снарядный кризис, что их существование препятствовало централизованному планированию экономики^650.

Следует добавить, что вне театра военных действий, помимо военного министра и ГАУ, ответственных за боевое снабжение армии, и созданного Особого совещания по обороне, к работе промышленности на нужды войны должно было иметь непосредственное отношение Министерство торговли и промышленности, на что указывает само его название. Но практически за все время войны это министерство не принимало никакого участия в мобилизации застигнутой врасплох русской промышленности. Министр торговли и промышленности, вместо того чтобы с первого же дня войны стать ближайшим сотрудником военного министра, совершенно отстранился от дела и ответственности, продолжая лишь «бумажную» работу^651.

Таким образом, власть была вынуждена пойти на уступки крупной буржуазии и передать в ее руки часть оборонных заказов. Естественно, приходилось крупно переплачивать, но иного выхода не было. Исследователь отмечает: «Военный министр, как председатель Особого совещания, которое было при нем лишь „совещательным" органом, являлся якобы полным хозяином дела, но на самом деле, как ставленник инициаторов и других более влиятельных членов совещания, он был послушным орудием в их руках, и они делали что хотели и что сулило им извлечь побольше личных выгод из войны. Особое совещание состояло главным образом из таких „общественных деятелей", которые ставили себе задачу – доказать во что бы то ни стало, во-первых, полную несостоятельность военного ведомства в деле обеспечения армии боеприпасами, а во-вторых, что „спасение родины" находится в их руках»652.

Ставка сыграла значительную роль в передаче этих заказов и договоренностях с оппозиционными буржуазными лидерами. Образованные Союзы земств и городов (Земгор), а затем и Военно-промышленные комитеты (ВПК?) в своем развертывании опирались на поддержку великого князя Николая Николаевича. В результате, что касается этих структур, «фактически под их прикрытием происходила организация оппозиции для будущего торга с правительством из-за послевоенных реформ… Незаметно для себя Ставка превращалась в средоточие надежд цензовой оппозиции»653. Вместо того чтобы сгруппировать свои усилия для фронта, Ставка принимается активно вмешиваться во внутренние дела государства^654. Именно в Ставке под нажимом Николая Николаевича и сгруппировавшегося вокруг Кривошеина большинства кабинета Николаю II пришлось в июне 1915 г. пожертвовать четырьмя крайне правыми министрами (Н.А. Маклаковым, В.А. Сухомлиновым, В.К. Саблером и И.Г. Щегловитовым) и согласиться на возобновление заседания Думы, которую до того собирали только на короткие сессии 26 июля 1914 г. и 27–29 января 1915 г.655

Одним из первых в отставку был отправлен военный министр. Военный кризис на фронте уже породил политический кризис внутри страны, и в тылу разгоралась истерия обвинения в неготовности Российской империи к войне военного министра генерала В.А. Сухомлинова. Как будто бы один-единственный человек, да еще в мирное время, мог стать единоличным виновником срыва обороноспособности государства. О том, что в напрасном уничтожении последних запасов боеприпасов виновно Верховное главнокомандование, разумеется, нигде не говорилось. Напротив, деятельность Военного министерства представлялась как тормоз для реализации «гениальных» наступательных планов великого князя Николая Николаевича^656. Вскоре из Ставки Сухомлинов получил копию императорского рескрипта об отставке^657.

Согласно указанию царя, Сухомлинов был заменен Поливановым на посту военного министра, но оставлен на службе членом Государственного совета и генерал-адъютантом^658. Думские друзья генерала А.А. Поливанова рекламировали нового министра как безупречно честного и принципиального человека, сторонника реформ и блестящего администратора. Подобная замена была явной уступкой общественному мнению, тем более ожидалось скорое возобновление работы Государственной думы – и было очевидно, что деятельность Сухомлинова была бы в ней подвергнута беспощадной критике.

Увольнение Сухомлинова стало также одним из способов спасения престижа монархии. Стоит отметить, что увольнение даже «кумиров», вроде Мольтке, Жоффра, Френча, Фалькенгайна и многих других, имело место среди всех воевавших стран. Однако в России этого оказалось мало. Необходимо было что-то сказать отступающей армии. Для чего, по выражению К.Ф. Шацилло, и был использован древний как мир способ: «Виновным во всех ошибках и упущениях объявляют одного человека, на него взваливают и действительные, и мнимые грехи и косвенно декларируют таким нехитрым путем невиновность самого „режима"»659. После того как кризис вооружения стал очевиден, виновник его был немедленно обнаружен и провозглашен – военный министр В.А. Сухомлинов со своими ближайшими помощниками. Все они были смещены со своих постов, а 5 августа Дума 345 голосами из 375 высказалась за отдачу под суд Сухомлинова и его «министерской команды», «виновных в нерадении или в измене»660.

С трибуны звучали пламенные речи: «А где злодей, который обманул всех лживыми уверениями кажущейся готовности нашей к страшной борьбе, который тем сорвал с чела армии ее лавровые венки и растоптал в грязи лихоимства и предательства, который грудью встал между карающим мечом закона и изменником Мясоедовым? – негодовал депутат И.Ф. Половцев. – Ведь это он, министр, головой ручался за Мясоедова. Мясоедов казнен, где же голова его поручителя? На плечах, украшенных вензелями»661.

Дело Мясоедова

С началом войны уже скандально известный своей дуэлью с А.И. Гучковым и находившийся в отставке полковник Сергей Николаевич Мясоедов поступил на службу в контрразведку 10-й армии Северо-Западного фронта на должность переводчика. В письме от 29 июля он просил военного министра простить ему всякие «вольные и невольные прегрешения» и помочь с возвращением в регулярную армию. В тот же день отставной полковник получил лаконичный ответ от Сухомлинова, который не возражал против его возвращения на военную службу и советовал «подать прошение в установленном порядке»662. Как потом вспоминал Владимир Александрович, он не мог «не ответить „по-христиански"… хотя бы и частным путем, т. е. не на бланке военного министра, без № и пр.», чтобы Мясоедов получил возможность реабилитации, «в минуту такого общего подъема, охватившего всех»663. Хотя этот ответ и был чистой формальностью, Мясоедов использовал его как высочайшую рекомендацию, которая в том числе и помогла ему устроиться в контрразведке, несмотря на подмоченную репутацию.

В ноябре Мясоедов в форме пехотного полковника прибыл на фронт (он был назначен на вакантную должность переводчика разведывательного отделения штаба 10-й армии) и с головой погрузился в работу^664. Командование отмечало его вклад в успешность организации войсковой разведки, а также храбрость, проявленную под огнем, когда «он показывал пример и ободрял разведчиков, действовавших против более сильного составом неприятеля»665.

Однако армейская служба продлилась не долго: 18 февраля 1915 г. полковник был арестован и обвинен в шпионаже и мародерстве. Основанием послужили показания некоего подпоручика Я.П. Колаковского. Освобожденный немцами из плена при условии работать в качестве шпиона, он в декабре 1914 г. явился в российское посольство в Стокгольме и рассказал историю о том, как немцы завербовали его с целью подготовки убийства русского Верховного главнокомандующего – Николая Николаевича Романова. В дальнейших показаниях Колаковский сообщал следующее: «При отправлении меня в Россию из Берлина, лейтенант Бауермейстер советовал мне обратиться в Петрограде к отставному жандармскому подполковнику Мясоедову, у которого я могу узнать много ценных для немцев сведений»666. Якобы Мясоедов уже работал в этом направлении в течение пяти лет^667.

К.Ф. Шацилло, проводивший впоследствии историческое расследование этого дела, заключал: «Итак, ничем не подтвержденным и явно сомнительным показаниям Колаковского поверили сразу же и безоговорочно. Особенно охотно с ними согласился Верховный главнокомандующий Николай Николаевич. Человеку очень экспансивному, по словам хорошо его знавшего С.Ю. Витте, „с зайчиком в голове", было очень лестно, что за его голову немцы обещали 1 млн рублей»668. На самом деле при обыске квартиры Мясоедова ничего подтверждающего обвинения в шпионаже обнаружено не было; бесспорных фактов, уличавших его, не было выявлено и в ходе следствия. Тем не менее по делу Мясоедова было арестовано 19 его близких и дальних знакомых. Арестовали и обвинили в шпионаже даже его жену^669. В марте 1915 г. над Мясоедовым состоялся суд, который приговорил его к смертной казни через повешение. Предъявленные обвинения были бездоказательны и одно нелепее другого.

«Я получил копию вопросного листа по делу Мясоедова, – вспоминал юрист Оскар Грузенберг. – Возмутительно. Признали его виновным по первому вопросу – в шпионаже до войны. Но в вопросе об том не помещено ни одного фактического признака, который хотя бы отдаленно свидетельствовал о том доказательственном материале, над которым работала мысль судей. Взяли да списали текст закона о шпионаже: вот и весь вопрос. Так можно обвинить всякого в чем угодно… Потом следует вопрос о виновности Мясоедова в шпионаже во время войны. Разбили этот вопрос на три части. В первой – признали, что Мясоедов, с целью собирания сведений для германцев, добыл адреса и выехал тогда-то на позицию. Еще бы не признать, если он это сделал, исполняя распоряжение своего начальства! Но когда во второй и третьей частях вопроса перешли к обсуждению обвинения в передаче этих сведений германцам, ничего не вышло. Пришлось ответить дважды: нет! Вот что получилось из обвинения в шпионаже… Зато признали его виновным в мародерстве. в отношении немцев: у него – видите ли – нашли несколько статуэток и гравюр.»670

Интересно, что позднее руководитель кайзеровской военной разведки Вальтер Николаи показал, что приговор Мясоедову, «как и многие подобные, был ошибочным. Он никогда не оказывал услуг Германии»671. Это притом, что воспоминания Николаи не предназначались для использования в печати и составлялись, по мысли автора, для сугубо служебных целей^672. Руководивший в годы войны австрийской контрразведкой полковник Максимилиан Ронге тоже утверждал о непричастности С.Н. Мясоедова к иностранным спецслужбам: «Русское шпионоискательство принимало своеобразные формы. Лица, которые ими были арестованы и осуждены, как, например, жандармский полковник Мясоедов. не имели связи ни с нашей, ни с германской разведывательной службой. Чем хуже было положение русских на фронте, тем чаще и громче раздавался в армии крик: „предательство!"»673. Тем не менее слухи о том, что сведения о предательстве Мясоедова получены из вражеских источников, имели тогда широкое хождение, а подробности того, по каким пунктам он обвинялся и в чем оправдан, были намеренно скрыты от общества.

В своих исследованиях историки К.Ф. Шацилло и У. Фуллер так или иначе придерживаются мнения одного из свидетелей по делу Мясоедова – капитана Генерального штаба Б. Бучинского. Основной мыслью последнего было то, что «поражение наших армий в Восточной Пруссии, Самсонова в августе и фон Сиверса в феврале, надо было чем-либо объяснить и снять ответственность с высшего командования и переложить ее на шпиона. Если его не могли поймать – то его надо было выдумать»674. Ведь на кону стояли репутация и карьера не одного Николая Николаевича. Генерал от инфантерии В.Н. Рузский, отдавший приказ об аресте Мясоедова, во время Мазурского сражения являлся главнокомандующим армиями Северо-Западного фронта. Начальник его штаба генерал-лейтенант А.А. Гулевич фактически руководил в Седлеце всем ходом следствия. Генерал-майор М.Д. Бонч-Бруевич и полковник Н.С. Батюшин состояли соответственно генерал-квартирмейстером и шефом разведки Северо-Западного фронта. Занимая эти посты, они технически были ответственны за несвоевременное получение тактических разведывательных сведений о передвижениях германских войск и, следовательно, были отчасти виновны в уничтожении 20-го корпуса в Августовских лесах Восточной Пруссии. Именно эти люди возглавили следствие над С.Н. Мясоедовым, а Бонч-Бруевич лично отобрал судей для военно-полевого суда^675. Все эти высокопоставленные военные были заинтересованы в том, чтобы списать поражения на фронте на шпионские происки. Грубое вмешательство в судебный процесс явно свидетельствует об этом: Николай Николаевич изъял дело Мясоедова из ведения обычного военного судопроизводства и передал его военно-полевому суду, очевидно ради более быстрого и предсказуемого решения^676.

18 марта 1915 г. военный суд, несмотря на слабость доказательств, приговорил Мясоедова к смертной казни. Осужденный пытался осколками пенсне перерезать себе горло, но его спасли и повесили в Варшавской цитадели – до получения кассационной жалобы командующим фронтом. Командующий ЮгоЗападным фронтом генерал от артиллерии Н.И. Иванов не утвердил приговор «ввиду разногласия судей», но дело решила резолюция Верховного главнокомандующего^677.

В дневнике великого князя Андрея Владимировича есть интересное свидетельство того, как главковерх выступил в роли юриста, судьи и палача:

«18 апреля [ровно месяц после казни].

Сегодня в 9 ч. утра на станцию Седлец прибыл верховный главнокомандующий для совещания с генералом Алексеевым. <…> „А мне пришлось сделаться юристом, – сказал он мне, по поводу Мясоедова. – Я сразу хотел его предать полевому суду, но мне доложили, что это нельзя, что полевому суду предают лишь в случаях flagrant dilit, когда человек пойман на месте преступления, а Мясоедов арестован лишь в подозрении на шпионство. Ввиду этого полевому суду его нельзя предавать". „Хорошо", – сказал я.

Потом мне доложили, что он подлежит суду гражданскому, т. к. с ним обвиняются лица гражданские. „Хорошо", – сказал я. Но положение было трудное. Надо было кончить с Мясоедовым, и скорее, а тут возникают все тормоза. Я стал думать и потом предложил своим юристам такой вопрос. „Вы утверждаете, что полевому суду можно предать лишь лицо, схваченное в момент совершения преступления: так! Будет ли теперь такой момент в следственном производстве, когда возникшее подозрение в преступлении станет фактом установленным? Да, будет такой момент. Значит, утверждал я, в этот момент он будет арестован уже не в подозрении, а в момент самого факта совершения преступления. Да! Значит, когда следственное производство будет закончено и обвинение в шпионстве доказано, его можно предать суду". Так вот, [приказал] донести мне немедленно, когда следствие установит факт шпионства. Как только мне донесли, что факт шпионства установлен, я отдал распоряжение о предании его полевому суду. Это совпало со Страстной неделей. По установленным обычаям, в эти дни приговоры не приводятся в исполнение, пришлось его дело вести скорее и кончить без колебаний»678.

Вот так бесцеремонно принесли в жертву политической целесообразности жизнь невиновного человека, разрушив его семью, обесчестив и смешав его фамилию с грязью^679. Еще до того, как окончилась война, родственники многих осужденных «подельников» вместе с родственниками казненного «германского шпиона» ходатайствовали об их реабилитации. Активный участник этого дела следователь В.Г. Орлов, до конца дней оставаясь убежденным в измене Мясоедова, тем не менее признавал, что в процессе разбирательства были допущены серьезные ошибки, и настаивал на скорейшем освобождении невиновных^680. Генерал Плющевский-Плющик – один из современников этого «шпионского скандала» – вспоминал: «Не знаю, насколько верно, но по секрету передавали, что было приказано Мясоедова ликвидировать во что бы то ни стало и, если по ходу дела окажется, что его нельзя обвинить в шпионаже, то судить и приговорить к смертной казни, как мародера»681. 26 октября 1915 г. Сухомлинов отмечает в дневнике: «Все чаще и чаще приходится слышать, что Мясоедов повешен для „успокоения общественного мнения", родственники возбуждают ходатайство о предании гласности судебного о нем дела, – что, по всей вероятности, и придется сделать тоже для „успокоения общественного мнения". Что Мясоедов негодяй – это верно, но не все же негодяи непременно являются шпионами»682.

Любопытнейшую историю, связанную с мотивом заговора высокопоставленных военных против Мясоедова, приводит в своих мемуарах А.А. Самойло. В начале 1930-х гг. он работал на кафедре в Московском гидрометеорологическом институте. Узнав о том, что брата казненного Сергея Николаевича собираются назначить преподавателем на кафедру, он «опротестовал это назначение как совершенно неподходящее для советской студенческой среды, что и не скрыл от Мясоедова». Однако родственник повешенного утверждал, что «ему был показан поданный в свое время Николаю Николаевичу и сохранившийся в архивах доклад прокурора, отрицавшего виновность полковника Мясоедова, с резолюцией Николая Николаевича: „А все-таки повесить!"»683.

На этом деле играли все левые элементы, обвиняя Мясоедова, военного министра, правительство и командный состав чуть ли не в пособничестве государственной измене. Бывший председатель Государственной думы М.В. Родзянко вспоминал: «Вскоре… появилось сообщение Верховного главнокомандующего о том, что повешен полковник Мясоедов с соучастниками. Всем было известно, что Мясоедов в дружеских отношениях с военным министром и часто у него бывает. Первую нашу неудачу под Сольдау после этого многие склонны были приписать участию в катастрофе Мясоедова. Доверие к Сухомлинову окончательно подрывалось, говорили даже об измене. Непоколебимой оставалась только вера в Верховного главнокомандующего в. к. Николая Николаевича. В связи с повешением Мясоедова вспомнили о разоблачениях, которые еще в третьей Думе делал Гучков, обвиняя Сухомлинова и Мясоедова»684. Как видно, популярность великого князя в армии и стране оставалась на высоте. Поражения на фронте объяснялись изменой, а германских шпионов стали искать в высших эшелонах власти. Следующим был Сухомлинов.

Дело Сухомлинова

25 июля 1915 г. под давлением общественного мнения была учреждена «Верховная комиссия для всестороннего расследования обстоятельств, послуживших причиной несвоевременного и недостаточного пополнения запасов воинского снабжения армии» под председательством инженер-генерала, члена Государственного совета Н.П. Петрова^685. Однако члены комиссии^686 считали, что в первую очередь они должны «откликнуться на наболевший злободневный вопрос, глубочайшим образом волновавший все слои русского общества и касавшийся действий бывшего военного министра Сухомлинова. По циркулировавшим настойчивым слухам, он был замешан в содействии шпионским организациям, которые были одной из причин роковых поражений русских армий на Галицийском и Польском фронтах»687.

Немаловажную роль в подпитке этих негативных стереотипов играла желтая пресса, потакавшая массовому вкусу. На страницах газет то и дело появлялась различная, в том числе и ложная, основанная на слухах информация о деятельности Сухомлинова. Возмущенный экс-министр в письме от 5 сентября просил генерала Петрова об опровержении выходящих в прессе статей, справедливо подчеркивая: «Очевидно, публика совсем не осведомлена о цели комиссии и имеет о ней смутное представление»688. Учитывая то, что какой-либо официальной инструкции (положения), определявшей содержание деятельности, Комиссия не имела, можно констатировать, что изначально большинство членов этого органа были заинтересованы не столько в том, чтобы выяснить истинные причины проблем со снабжением армии, сколько в том, чтобы собрать достаточно оснований для начала уголовного преследования Сухомлинова.

Бывший военный министр Редигер, приглашенный для дачи показаний уже 18 августа, вспоминал: «В этот день я был в Финансовой комиссии, откуда к трем часам пошел в Верховную; меня туда, однако, не пустили, так как она еще выслушивала показания прокурора, ведшего дело о казненном за шпионство полковнике Мясоедове; очевидно, Верховная комиссия усмотрела связь между этим делом и тем, которое было поручено ей. Допрос прокурора окончился в четверть пятого, и тогда меня позвали из Финансовой комиссии. Когда я вошел, в комиссии еще продолжались разговоры, вызванные предыдущим допросом; к моему удивлению, уже ставился вопрос об аресте Сухомлинова»689.

Итогом полугодовой работы комиссии Петрова стало «Всеподданнейшее донесение его императорскому величеству по делу Сухомлинова и др.»690. В этом документе, датированном 9 февраля 1916 г., отмечалось, что «органы Военного Министерства, несмотря на прямые указания Военного совета еще в 1904 г. о необходимости расширения артиллерийских заведений, не выполнили этих требований»; «не был разрешен вопрос о приспособлении отечественных заводов для питания армии во время войны предметами воинского снабжения, на случай если бы оказалось, что припасов недостаточно»; «в основу заложили ошибочные представления в деле воинского снабжения армии: война будет краткосрочной, и снабжение будет вестись за счет запасов, приготовленных в мирное время», а «отсутствие согласованности между ведомствами Артиллерийским и Военно-техническим, неправильным поведением ГУГШ и бывшего военного министра В.А. Сухомлинова» еще больше усугубляли оружейный кризис^691. И далее авторы доклада немедленно переключались на персону Сухомлинова. Особое внимание было уделено определенной тенденции в карьере Владимира Александровича – его дружбе и связям, прежде всего с казненным С.Н. Мясоедовым. В итоге было заявлено, что Сухомлинов в течение всех шести лет и трех месяцев своего пребывания на посту военного министра, по меньшей мере, серьезно уклонялся от исполнения своего долга^692.

В рапорте определенные темы были соотнесены и акценты расставлены таким образом, что становилось достаточно ясно (при этом прямо никто не говорил), что за проступками Сухомлинова стояла не беззаботность легкомысленного человека, а осознанная измена^693.

Доклад произвел на царя удручающее впечатление^694. Осознав наконец, что обществу мало лишь одной отставки непопулярного министра, 1 марта 1916 г. Николай II подписал указ, дающий право Первому департаменту Государственного совета установить, следует ли отдать Сухомлинова под суд, заметив, что «приходится принести эту жертву»695.

После этого командующий императорской главной квартирой граф В.Б. Фредерикс обратил внимание Сухомлинова на то, что ему, находясь под следствием, «носить вензеля неудобно», а потому он должен просить об увольнении с сохранением, как георгиевского кавалера, права ношения военной формы одежды^696. 8 марта состоялся соответствующий указ Правительствующему сенату: «Члена Государственного совета, генерал-адъютанта, генерала от кавалерии Сухомлинова Всемилостивейше увольняем, согласно прошению его, от службы [с мундиром и пенсией]»697. Здесь отметим, что в этой должности Владимир Александрович оставался номинально, как он сам отмечал, был «не присутствующим членом» Госсовета, дабы не приводить в еще больший «ужас» общественность^698.

Спустя три недели Первый департамент вынес постановление о назначении предварительного следствия, которое и признало, что к генералу Сухомлинову в соответствии с обвинительным актом следует применить личное задержание. Верховный следователь доложил об этом министру юстиции, который согласился на арест бывшего военного министра.

20 апреля возле дома № 53 на углу Офицерской улицы и Английского проспекта суетился взвод жандармов. Именно здесь чета Сухомлиновых обосновалась после отставки Владимира Александровича и освобождения официальной резиденции военного министра. В половине одиннадцатого утра глава городского охранного отделения, исполняя приказ, арестовал Сухомлинова, а в квартире провели тщательный обыск, собрав в итоге четыре большие коробки с документами – вещественными доказательствами.

В тот же день экс-министра препроводили в Петропавловскую крепость. Здесь арестованные находились в особом, расположенном в глубине здании, так называемом Трубецком бастионе – тюрьме для политических заключенных. Как вспоминал очевидец, попасть туда было нелегко: «Надо было пройти через охрану у ворот крепости, пересечь двор; у вторых ворот снова встретить охрану, далее – железная дверь входа в бастион, за ней небольшая каменная лесенка, ведущая в комнату; отсюда в сопровождении солдат охраны посетитель попадал в длинный коридор. Ощущение каменного мешка… Вдоль одной стены ряд дверей – камеры»699. Гробовая тишина царила тут, даже когда в большинстве из семидесяти двух одиночных камер находились узники. За почти полувековое существование тюрьмы в ней не было заключенных столь высокого служебного положения, какое занимал Сухомлинов, помещенный в камеру № 43. Советский историк М.Н. Гернет отмечал, что всего один раз царь, получавший от коменданта крепости уведомления о каждом вновь прибывшем в крепость и о каждом выбывшем, поинтересовался узнать причины заключения, точно так же всего один раз он распорядился облегчить положение арестованного. Этим счастливцем стал бывший военный министр^700. Ему были предоставлены льготные условия содержания, которые не предоставлялись никому за все время существования Петропавловской крепости. Уже 21 апреля, то есть на следующий день после заключения, была разрешена передача «генералу Сухомлинову подушки, кителя, одеяла, книги, „Описание Кавказа", календаря, почтовой и писчей бумаги, рецепта и 300 рублей наличными деньгами, а также предоставить устройство заключенному возможного комфорта»701. Вскоре в одиночной камере поставили складной столик и кресло, мешок из грубой холщовой ткани с трухлявой соломой сменился настоящим волосяным матрасом, появилось несколько комплектов личного белья вместо рваного казенного, а также умывальные принадлежности, тарелки, ложки, ножи, вилки и множество других необходимых в обиходе вещей, недоступных для простых заключенных. Здесь Сухомлинов много читал, пользуясь содержательной тюремной библиотекой, а также вел дневник^702.

Большое значение имело то обстоятельство, что тюремной администрации было известно о благосклонном отношении к заключенному со стороны Николая II. Комендантом крепости был в то время, по словам Сухомлинова, «его старый знакомый, бывший командующий войсками Одесского военного округа, генерал Никитин». Вопреки обычной практике последний был частым гостем в камере бывшего министра, и недаром автор «Воспоминаний» называл его «добрейшим генералом»703. Летом, в связи с ремонтом казематов, Сухомлинов был переведен из камеры № 43 в № 55.

С первых дней пребывания Сухомлинова в крепости его супруга принялась выяснять, что можно сделать для его освобождения. Также следует отметить появление неожиданных высокопоставленных заступников у бывшего военного министра. Это наилучшим образом отражают выдержки из писем Александры Федоровны к Николаю II, которая уважала Сухомлинова в первую очередь за преданность царю, но буквально не выносила Екатерину Викторовну, считая, что все его несчастья были связаны с ее именем:

12 июня 1915 г.

«Ярость офицеров против Сухомлинова прямо безмерна – бедняга – они ненавидят самое его имя… Это его авантюристка жена совершенно разрушила его репутацию. Он страдает из-за ее взяточничества и т. д. Говорят, что это его вина, что нет снарядов, – а теперь это наша гибель (проклятие)…»704

25 апреля 1916 г.

«Наш Друг [Распутин Г.Е.] сказал Ане [Вырубовой], по поводу того, что посадили Сухомлинова „что маленько неладно"».

1 мая 1916 г.

«Я нахожу, что с Сухомл. поступили постыдно, точно ему могло прийти в голову убежать!»

2 мая 1916 г.

«.я попросила его [Штюрмера Б.В. – председателя Совета министров] еще раз переговорить с [министром юстиции] Хвостовым, нельзя ли по крайней мере в другом месте держать Сухомлинова.»

18 мая 1916 г.

«Душка, скажи Штюрмеру, чтобы он теперь к тебе приехал. и дай ему знать, чтобы он привез тебе дневник и письма Сухомлинова к его жене, так как они его компрометируют и лучше, чтобы ты сам сперва посмотрел и пришел к правильному выводу, а не только действовал по их указаниям, – они могли это читать, толкуя иначе, чем ты».

22 мая 1916 г.

«Прости меня, что я тебе опять надоедаю с письмом о m-me Сухомлиновой».

14 июня 1916 г.

«Наш Друг надеется, что будет большая победа (может быть Ковель), а если так, то Он просит по этому поводу, чтобы ты распорядился „взять на поруки Сухомлинова", отдай приказание конфиденциально, без всякого шума Хвостову или сенатору, который ведет его дело, – и разреши ему проживать дома под ответственностью двух других. Он стар – конечно, суд остается, но для старика будет легче нести это тяжкое бремя, – он просит тебя это сделать, если у нас будет большая победа».

14 июля 1916 г.

«Душка, пожалуйста, скажи насчет Сухомлинова, чтобы ему разрешили проживать у себя на дому: доктора боятся, что он сойдет с ума, если его еще будут долго держать взаперти; сделай это доброе дело по собственной сердечной инициативе».

22 сентября 1916 г.

«…наш Друг сказал: ген. Сухомлинова надо выпустить, чтобы он не умер в темнице, а то неладно будет. У меня есть для тебя прошение от м-м Сухомлиновой. Хочешь ли ты, чтобы я тебе его послала, он уже шесть месяцев сидит в тюрьме, это достаточное наказание – (так как он не шпион) за все то злое, что он сделал – он стар, разрушен и долго не проживет. Было бы ужасно, если бы он умер в тюрьме. Прикажи его взять и тщательно сторожить в его собственном доме без всякого шума, пожалуйста, моя птичка».

26 сентября 1916 г.

«[министр внутренних дел] Протопопов просил разрешения повидать тебя – не скажешь ли ты ему, чтобы он выпустил Сухомлинова. Он говорит, что, понятно, это можно сейчас же сделать, он скажет министру юстиции записать это, чтобы напомнить тебе, когда он тебя увидит.»

27 сентября 1916 г.

«Душка, ты завтра примешь нового министра внутренних дел. Поговори с ним насчет Сухомлинова, он найдет способ это сделать – иначе старик умрет в тюрьме, и мы никогда этого себе не простим»705.

Наконец 12 октября 1916 г. было официально объявлено, что в соответствии с желанием императора в 7 часов 45 минут вечера вчерашнего дня генерал В.А. Сухомлинов был освобожден комендантом крепости и переведен под домашний арест в свою квартиру.

Указанная переписка дает нам представление о той «схеме», которая помогла освободить опального министра из крепости: Е.В. Сухомлинова – Г.Е. Распутин – А.А. Вырубова – императрица Александра Федоровна – император Николай II. Переход императрицы в лагерь сторонников Сухомлинова произошел благодаря вмешательству Распутина. Его же превращение из врага бывшего министра в заступника было, в свою очередь, обеспечено Екатериной Викторовной, которая, находясь в безвыходном положении, обратилась к придворному «старцу».

В стенографических записях показаний различных лиц, допрошенных в 1917 г. Чрезвычайной следственной комиссией, воспроизведен протокол допроса князя Андронникова. Он передавал распространившиеся в 1916 г. слухи о содействии Распутина и Вырубовой в освобождении генерала Сухомлинова и о получении от госпожи Сухомлиновой крупного денежного подношения Распутину, а Вырубовой – крупной суммы на лазареты^706. Отметим, что вопреки распространенному мнению сам В.А. Сухомлинов ни во время своей деятельности на посту военного министра, ни после своей отставки не поддерживал никаких личных отношений с такой одиозной фигурой, как Григорий Распутин. Тот же князь Андронников (пусть и не самый надежный свидетель) утверждал, что Распутин, которого Сухомлинов как-то обозвал «скотиной», был настроен решительно против последнего: «Распутин имел обыкновение лазить вообще к министрам, писать записки со всякими просьбами. Сухомлинов его не пускал к себе, относился к нему отрицательно и приказал его не принимать. Это до него дошло. Он решил Сухомлинову за это мстить… Он с Сухомлиновым никогда ни в каких сношениях не был, он мне это говорил. Потом с г-жой Сухомлиновой он сошелся очень близко, но с ним, с Сухомлиновым, никаких отношений не было»707.

Будучи тонким психологом и зная характер императора, военный министр по отношению к «посконному старцу» придерживался скорее нейтральной политики. Протопресвитер Русской армии и флота о. Г.И. Шавельский по этому поводу вспоминал: «После одного из докладов в конце мая (1914 г.) я завел речь о Распутине и о страшных последствиях, к которым может привести распутинщина. Сухомлинов слушал вяло, неохотно, раз-два поддакнул. Когда я попросил его повлиять на Государя, чтобы последний устранил Распутина, Сухомлинов буркнул что-то неопределенное и быстро перевел разговор на другую тему. Теперь я отлично понимаю Сухомлинова: он тогда лучше меня ориентировался в обстановке и считал для дела бесплодным, а для себя лично опасным предпринимать какие-либо шаги против Распутина»708.

* * *

Освобождение Сухомлинова распалило и без того натянутые отношения между IV Государственной думой и самодержавием. 1 ноября с трибуны на всю страну прозвучало выступление видного деятеля кадетской партии П.Н. Милюкова, рефреном которого звучал вопрос: «Что это, глупость или измена?»

«Я говорил о слухах об „измене", неудержимо распространяющихся в стране, о действиях правительства, возбуждающих общественное негодование, причем, в каждом случае предоставлял слушателям решить, „глупость" это „или измена". Аудитория решительно поддержала своим одобрением второе толкование – даже там, где сам я не был в нем вполне уверен. Эти места моей речи особенно запомнились и широко распространились не только в русской, но и в иностранной печати. Но наиболее сильное, центральное место речи я замаскировал цитатой „Neue Freie Presse". Там упомянуто было имя императрицы в связи с именами окружавшей ее камарильи. Это спасло речь от ферулы председателя, не понявшего немецкого текста, – но, конечно, было немедленно расшифровано слушателями. Впечатление получилось, как будто прорван был наполненный гноем пузырь и выставлено напоказ коренное зло, известное всем, но ожидавшее публичного обличения»709.

Многие историки склонны считать, что эта во многом популистская речь, нашедшая горячий отклик в политических кругах, стала первым сигналом к началу революции. Милюков внятно давал понять, насколько глубоко «измена» укоренилась в системе самой власти, которая утратила способность не только к ведению войны, но и управлению страной.

На фоне таких острых социально-политических противоречий сенатор И.А. Кузьмин, возглавлявший расследование дела В.А. Сухомлинова, 7 ноября обнародовал итоги своей работы. В основание обвинения легли тысячи страниц устных и письменных показаний, собранных сенатором и его помощниками.

Генерал обвинялся в преступлениях различного характера. В частности, в слабой подготовке сухопутной армии к войне. Попытки уничтожения западных крепостей и расформирование крепостной артиллерии были представлены в сугубо негативном свете, как намеренные попытки ослабления обороноспособности государства. На основании показаний генерал-инспектора артиллерии великого князя Сергея Михайловича Сухомлинов также обвинялся в препятствовании создания резервов вооружения как до, так и после начала войны. Между тем документально известно, что после начала Балканского кризиса по требованию военного министра Главные управления подсчитали свои запасы и сообщили о соответствии их утвержденным нормам.

В итоге только продовольственные, интендантские, санитарные запасы и простейшие виды инженерного имущества имелись почти в полном наличии. В достатке армия была снабжена также винтовками, револьверами и патронами. С артиллерией дело обстояло гораздо хуже: только легкие орудия имелись в необходимом количестве. Мортир не хватало почти 50 %, тяжелых орудий новых типов не было совсем, а старые пушки образца 1877 г. должны были быть заменены лишь к концу 1914 г. Перевооружение крепостной артиллерии должно было быть завершено к 1916 г. только наполовину, в осадной артиллерии материальной части совсем не имелось, и эта «артиллерия» числилась таковой только на бумаге; после объявления мобилизации и формирования новых частей в армии должна была обнаружиться нехватка 84 % пулеметов. Недоставало 55 % трехдюймовых гранат для легких орудий и 62 % для горных, 38 % бомб для 48 линейных гаубиц, 17 % шрапнелей, 74 % орудийных прицелов новых систем и т. д.710

Менее чем за два года до начала войны правительство, а не одни только Главные управления Военного министерства имели исчерпывающие сведения о состоянии, в котором находились вооруженные силы страны. Конечно же, несправедливо было сваливать всю вину за плохую подготовку армии на одного генерала Сухомлинова, делая его «козлом отпущения». Сегодня эта мысль стала общепризнанной в исторической науке: все высшие руководители, все правительство наряду с косностью государственной системы были ответственны за сложившееся положение. Да и вряд ли вообще Россия могла обеспечить всем необходимым свою колоссальную по численности армию – «русский паровой каток», как называли ее в Европе. Ведь только лишь количество солдат, которые могли быть призваны на поля сражений, делало Россию непобедимой в глазах неприятеля^711. Однако простой численности войск оказалось недостаточно.

В свою очередь, критика Сухомлиновым великого князя Сергея Михайловича и артиллерийского ведомства была в немалой степени обоснованной. Мы уже говорили о сложностях в отношениях между Военным министерством и артиллерийским ведомством, что, кстати, признавал и сам Сергей Михайлович. Но ничто не подтверждает другое утверждение великого князя – что именно Сухомлинов препятствовал его конструктивным усилиям, а не наоборот. Исходя из итогов Русско-японской войны артиллерийским ведомством создавались запасы на каждую 76, 122 и 152-мм полевую систему в среднем по 1000 снарядов, при этом предполагалось, что в ходе следующего военного конфликта батареи не расстреляют и половины имевшегося запаса^712. Сухомлинов и его Генеральный штаб оспаривали этот благодушный прогноз, в результате чего удалось увеличить предельную цифру до 1500 снарядов. По замечанию Уильяма Фуллера, причина, по которой в августе 1914 г. на каждую пушку приходилось лишь 850 снарядов, заключалась в том, что средства на закупку дополнительного вооружения были ассигнованы лишь в предшествующем году, в результате чего большая часть контрактов не была даже распределена, не говоря уже об их исполнении^713.

Однако самое серьезное из выдвинутых против Сухомлинова обвинений касалось шпионажа и государственной измены, основанное на старом деле полковника Мясоедова. Обвинение было косвенным и основывалось на связях генерала с осужденными в 1915 г. за шпионаж и измену лицами (А. Альтшиллером, В. Думбадзе и др.). Не забыли и супругу бывшего министра. По мнению следователей, она являлась верным помощником Сухомлинова в его преступных деяниях, и, возможно, именно ее тяга к роскоши стала причиной того, что муж стал взяточником, а впоследствии и изменником, распродававшим государственные секреты.

В своем отчете Кузьмин, пользовавшийся известностью в качестве следователя по «выдающимся делам», подчеркивал, что судебная система наконец разоблачила опасный австрогерманский заговор, так глубоко проникший в военную среду: «…и Мясоедов, и генерал Сухомлинов действовали сообща к достижению одной преступной цели – измене России в пользу Германии»714. Эти преступления квалифицировались как предусмотренные ст. 51, 108 Уголовного уложения; ст. 341, 362 Уложения о наказаниях, а также целым рядом статей Воинского устава о наказаниях. В них говорилось «о способствовании и благоприятствовании неприятелю», «о предании неприятелю армии, флота либо отряда войск», «о шпионстве», «о сообщении неприятельскому агенту планов и важных для обороны сведений», «о превышении и о бездействии власти».

Грянувшая в феврале 1917 г. революция внесла свои кардинальные коррективы в дело Сухомлинова. 27 февраля был сформирован Временный комитет Государственной думы, который вскоре объявил об образовании Временного правительства, а 2 марта император согласился подписать акт об отречении, де-факто означавший конец монархического правления в России. Теперь ничто не мешало «изъявлению народного гнева»: восставшие стали активно применять против сторонников старого режима аресты и задержания. «Меня не удивляло, что нашлось множество добровольцев революционной жандармерии, которые десятками влекли самочинно задержанных и в домах, и на улицах людей в Таврический дворец, а позже в разные узилища, занявшие место сгоревших участков», – вспоминал бывший сенатор С.В. Завадский^715.

Александр Керенский, принявший портфель министра юстиции в новом правительстве и так возмущавшийся прежним бесправием, числил арестантов за собой – «случай небывалый во все время существования нового (ныне уже покойного) суда в России»716. В Таврический дворец свозили сановников, офицеров, жандармов, полицейских, и очень быстро дворец стал напоминать арестный дом. Временный комитет Государственной думы поспешил сделать специальное разъяснение, в котором постарался представить аресты как явление стихийного характера, заявив, что «до сего времени по его распоряжению никаких арестов не производилось»717. Насколько это утверждение отвечало истинному положению вещей и какую роль в действительности сыграла Госдума в превращении арестов в факт революционной повседневности, еще предстоит выяснить. Но, во всяком случае, Таврический дворец стал важнейшим центром революционной юстиции, где очень быстро сложились три структуры, ведавшие арестами: Комиссия по принятию задержанных военных и высших гражданских чинов, Министерский павильон и Низшая следственная комиссия^718.

Свидетель событий генерал-майор Г.И. Гончаренко впоследствии вспоминал, как случайно увидел бывшего военного министра в Государственной думе, на второй день Февральской революции: «В генеральской шинели с оборванными погонами, без фуражки, недоумевающий и растерянный, он шел под конвоем гвардейцев литовского полка. Его вид внушал невольное сожаление»719.

Этим же вечером 2 марта Сухомлинова снова посадили в грузовик и, как многих других арестованных Министерского павильона, под усиленной охраной увезли в Трубецкой бастион Петропавловской крепости в уже знакомый ему № 5 5^720. Более сорока человек из высших царских сановников оказались здесь в первые дни революции. Так вчерашние властители стали арестантами, сменив роскошные сюртуки и фраки на тюремные халаты.

Екатерина Сухомлинова также попала под волну арестов и была помещена в бастион в камеру № 71, а по соседству в № 70 сидела конфидентка императрицы Анна Вырубова. Из женской тюрьмы для них специально откомандировали двух надзирательниц.

Выстроив арестантов в холодных коридорах крепости, Керенский, облаченный во френч военного образца, проводил смотр: «Вам известно, господа, что перед вами генерал-прокурор… Да-с! Генерал-прокурор. А вы – мои заключенные. Ко мне доходят жалобы на строгости. А вы разве были мягки? Испытайте то, что заставляли испытывать других!.. Впрочем, законные просьбы я прикажу удовлетворить. Какие у вас просьбы к генерал-прокурору?.. Говорите смело!..»721

«Инквизиторский» тюремный режим, введенный Министерством юстиции Керенского, ежедневно подрывал здоровье арестантов. На прогулку выводили всего на несколько минут в день поодиночке, чтобы никто друг друга не видел; кормили самой грубой солдатской пищей, а вернее, остатками из солдатского котла; из одежды – драное белье, обноски из военного госпиталя. Корреспонденту кадетской газеты «Речь» в виде большого исключения разрешили посетить место заключенных и «тайно», через тюремный глазок, посмотреть на бывших нотаблей царского режима: «Разумеется, в считаные минуты одним глазом трудно рассмотреть заключенного в одиночной камере человека. И все же. Сухомлинов (бывший военный министр) производит тягостное впечатление. Это исхудавший старик с седой бородой, клочками торчащей в разные стороны; он мутным взором уставился в узкий „глазок“, проделанный в двери, через который на него смотрели»722.

«И физические, и моральные условия были таковы, что никакое здоровье не могло их вынести без ущерба, – вспоминал Сухомлинов. – Пришлось обратиться к врачу, каковым оказался ассистент известного Мечникова – и прекрасный доктор, и прекраснейший человек, Иван Иоанович Манухин. Все, что он только в силах был сделать, чтобы облегчить нашу участь, не говоря уже о медицинской помощи, он делал»723. Вот как сам И.И. Манухин, назначенный весной 1917 г. тюремным врачом ЧСК (Трубецкого бастиона Петропавловской крепости), вспоминал о тех событиях: «23 апреля, почти через два месяца после Февраля, я в первый раз побывал в крепости. <…> Среди заключенных – две женщины: А.А. Вырубова и Е.В. Сухомлинова. Общее впечатление: болезненного вида, измученные, затравленные люди, некоторые в слезах. <.> Охрана Трубецкого бастиона состояла из представителей всех воинских частей Петроградского гарнизона. Это были люди озлобленные до свирепости по отношению к заключенным, готовые вот-вот всех их перебить. До узников не раз долетала из коридора их площадная брань и угрожающие возгласы: „всех перебьем! всех! всех! а Сухомлинова рассечем по суставчикам!" <…> Что делает с человеческим организмом тюрьма! И не просто тюрьма, а при данных условиях и неотступный страх насилия, жестокой расправы, неминуемой гибели – мучительное сознание своей обреченности. На моих глазах все пациенты мои слабели, старели, разрушались, чахли, некоторые нервничали, страдали бессонницей, падали духом… Правда, были и такие (как И.Г. Щегловитов и генерал Сухомлинов), которые и при физическом недомогании изумляли своей несокрушимой твердостью и невозмутимым спокойствием. Е.В. Сухомлинова и А.А. Вырубова держали себя с самообладанием. Суховатая, очень сдержанная Е.В. Сухомлинова всегда была неразговорчива. Ее соседка по камере А.А. Вырубова производила впечатление милой, очень несчастной женщины, попавшей неожиданно в кошмарные условия, которых для себя она никогда ожидать не могла и, вероятно, даже не воображала, что такие на свете бывают»724.

В очередной раз, возвращаясь к характеристике Екатерины Викторовны, отметим, что это была деятельная и расчетливая женщина. С началом боевых действий она, как и многие жены высокопоставленных лиц государства, занималась сбором средств на нужды раненых, являясь председателем отдела складов ее величества при доме военного министра. Несомненно, она была человеком сильного характера и большой нравственной силы, что особенно проявилось в дни испытаний. «В страшные длинные ночи, когда мы всецело были в руках караула, ее стойкость и самообладание не раз спасали нас от самого худшего: солдаты уважали ее и боялись безобразничать. Она всегда занималась, читала, писала, когда позволяли, и из черного хлеба лепила прелестные цветы, краску брала из синей полосы на стене и кусочка красной бумаги, в которую был завернут чай», – вспоминала уже в эмиграции А.А. Вырубова^725. Не теряя надежды, Екатерина Викторовна настойчиво требовала у тюремных властей улучшения условий содержания, питания и медицинской помощи для всех заключенных.

Дело Сухомлинова стало одним из первых криминальных сюжетов, попавших под юрисдикцию Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства, которой и предстояло его завершить, а затем представить обвинительное заключение в суд. Сюда были переданы все собранные ранее следствием материалы и улики. Главной задачей комиссии в первые месяцы ее работы была квалификация дела военного министра. «…Мы потратили много времени на обсуждение вопроса о дальнейшем направлении дела Сухомлинова», – засвидетельствовал сенатор С.В. Завадский^726. Канвой этого дела, несомненно, выступала измена, слухи о которой курсировали в различных слоях общества на протяжении нескольких лет^727. Отметим, что фактически все следствие, касаемо деяний старого режима так называемой Муравьевской комиссией, велось в пределах тривиальной формулы об «измене».

Газеты больших городов пестрели «сенсационными» материалами об изменниках и шпионах. Масла в огонь подливали предприимчивые кинематографисты: в переполненных салонах шли наспех смонтированные картины – «Предатели России (Мясоедов и компания)» (товарищество «Орел»), «Торговый дом Романов, Распутин, Сухомлинов, Мясоедов и Ко», «Позор дома Романовых» (фирма А.Л. Савва) и др. Яркие и броские рекламные плакаты завлекали зрителей на киносеанс, а в разговорный обиход прочно вошли такие слова, как «мясоедовщина» и «сухомлиновщина»728.

Отчасти это было следствием введенной революцией полной свободы печати. В Военном министерстве также поспешили организовать более широкое оповещение публики об успехах власти в борьбе с иностранным шпионажем. Еще 23 марта председатель ЧСК Н.К. Муравьев пригласил к себе представителей столичной прессы и сообщил им, что «руководители комиссии отнюдь не желают придавать ее работам академического характера и стремятся к тому, чтобы в самом непродолжительном времени дать удовлетворение взволнованной народной совести путем передачи на рассмотрение суда, конечно, суда присяжных заседателей, главнейших преступных деяний старого режима. В первую очередь предполагается поставить на суд дело супругов Сухомлиновых»729. По вопросу предания суду жены бывшего военного министра члены президиума комиссии были единодушны, и эпизод о ее деятельности был также включен в обвинительный акт.

Это был первый важный показательный суд в России начала XX в. Существует несколько причин особой заинтересованности Временного правительства и ЧСК в проведении и максимальной публичности данного процесса. Во-первых, дело Сухомлинова представляется неким политическим заказом новой власти, которая вымещала, таким образом, на ненавистном министре свои давние обиды. Помещичье-буржуазная общественность «была давно враждебно настроена против Сухомлинова за его открытое третирование Думы и думской комиссии по военно-морским делам, работе которой не только либеральные, но и правая часть Думы придавали большое значение»730. Сухомлинова, столь непопулярного в обществе, неизбежно признали бы виновным, поскольку большинство присяжных были из числа государственных чиновников. Как с одобрением отметил Милюков в своей речи еще 1 ноября 1916 г., Сухомлинову уже тогда был вынесен обвинительный вердикт «инстинктивным голосом всей страны и ее субъективной уверенностью»731. Таким образом, экс-министр мог быть использован как заместитель, воплощение всей системы царизма: вынесение приговора Сухомлинову было бы равносильно обвинению старого режима.

Во-вторых, судебный процесс укрепил бы образ Временного правительства как власти закона, уважающей права обвиняемых и предоставляющей им возможность должного процессуального разбирательства – по контрасту с административным произволом и закрытостью, которые были столь часто характерны для решения политических дел при самодержавии^732. Председатель ЧСК утверждал, что «старый режим и старый строй не мог себе представить министра на скамье подсудимых. В высшей степени интересные в этом отношении документы попали к нам в связи с делом Сухомлинова. Я уже несколько раз через представителей печати высказывал мое глубокое убеждение и радость по поводу того, что дело Сухомлинова пойдет еще этим летом, дело, которое, при существовании старого режима, никогда бы не увидело света. <…> И вот теперь, когда изменились условия, когда мы ставим целую серию процессов министров, мы должны позаботиться о том, чтобы их обвинение стояло на прочной базе»733.

Наконец, в-третьих, сам Керенский, сохранивший к этому времени пост военного министра и ставший одновременно премьером, несомненно, рассчитывал использовать это судебное действо для повышения своего рейтинга и статуса своего правительства. Как видим, изначально все мотивы этого суда имели политическую, нежели юридическую подоплеку.

Для предстоящего суда было решено выделить просторный концертный зал петроградского Дома армии и флота. В правительстве не возникало сомнений, что данный процесс привлечет массу зрителей, которых обычный зал судебных заседаний просто не сможет вместить. Судьи, присяжные заседатели, прокурор, защитники и подсудимые размещались на сцене, а зрители, как и положено, в самом зале.

В нашу задачу не входит всестороннее и доскональное рассмотрение самого судебного процесса по делу супругов Сухомлиновых, тем более что это уже сделано, например, в объективных исторических исследованиях историков Уильяма Фуллера и Александра Тарсаидзе (в меньшей степени). Дабы не повторяться, всех интересующихся отсылаем к этим работам, здесь же отметим наиболее интересующие и важные для нас моменты.

Дело рассматривалось судом присяжных в присутствии судей апелляционного суда – сенаторов и юристов Уголовного кассационного департамента Сената с 10 августа по 12 сентября 1917 г. За это время в суд было вызвано более сотни свидетелей (по списку их было двести пятьдесят). Газеты отмечали «эпидемическую неявку» этих лиц, успевших заболеть «всеми человеческими болезнями»734. Из высшего генералитета здесь побывали: Янушкевич, Поливанов, Вернандер, Иванов, Данилов, Алексеев, Величко, Кузьмин-Караваев, Маниковский и, конечно же, великий князь Сергей Михайлович. Из министров показания давали старый ненавистник Сухомлинова – граф Коковцов и бывший морской министр адмирал Григорович; бывший министр торговли и промышленности Тимашев, экс-министр внутренних дел Макаров. А также другие не менее известные политические противники Владимира Александровича в лице Родзянко, Савича, Гучкова и Милюкова.

Свидетельства этой вереницы разноплановых лиц противоречили одно другому. Защита Сухомлиновых сравнивала показания всех свидетелей с «мозаикой». «Если на нее посмотреть издали, то это укладывается в одно целое и ясно видно, что ничего преступного нет и быть не может»735. Более того, показания большого числа свидетелей были явно дискредитированы своей предвзятостью или стремлением к самооправданию. К примеру, генерал Величко, возглавляя армейский комитет, в ведении которого находились крепости, так и не простил Сухомлинову роспуска этого органа и своего увольнения. Свидетелям из артиллерийского ведомства необходимо было переложить вину за нехватку снарядов на Сухомлинова, чтобы отвести подозрение от своего учреждения. Аналогичным образом представители военной контрразведки и полиции, обвинявшие Сухомлинова в том, что тот пригрел шпионов, неизменно поспешно добавляли, что, конечно, не их вина, что этих негодяев-изменников давным-давно не разоблачили^736.

Документальные свидетельства государственных обвинителей представляли собой колоссальное количество актов, испещренных цифрами, техническими выкладками и заключениями. Снаряды, остроконечные пули, пулеметы, названия иностранных фирм, оружейные заводы и т. д. и т. п. Читался дневник Сухомлинова по дням с записями о количестве пойманной рыбы на даче в Финляндии! «Иногда даже является недоумение, зачем все это оглашается», – справедливо задавался вопросом корреспондент «Нового времени»737.

Возглавлявший в те дни Департамент полиции А.Т. Васильев вспоминал, как один из судей этого процесса однажды с триумфом показал ему документ – «убедительное доказательство» вины Сухомлиновых: «Это было письмо, посланное из Карлсбада и адресованное жене военного министра купцом по фамилии Альтшиллер, проживающим в Киеве. Письмо содержало информацию, что в Карлсбаде идет дождь, дороги ужасные и что поэтому о долгих прогулках не может идти речи. Когда я изумленно спросил судью, каким образом такое письмо может служить доказательством вины Сухомлинова, он отвечал, что вполне уверен, что слова имеют скрытый смысл: упомянутые дождь и плохие дороги имеют в виду что-то совсем другое. В ответ на мой вопрос о скрытом значении письма он махнул рукой, как бы показывая, что мой вопрос глуп, поскольку смысл несомненно присутствует, но ответил: „Черт его знает, что этот человек имел в виду!“»738 Все это еще раз подчеркивает бессвязность обвинения и сумбурность уголовного дела.

Теперь попробуем погрузиться в ту атмосферу, в которой на протяжении тридцати трех дней проходили судебные заседания. Противостояние Временного правительства и большевиков, обстоятельства на фронте – все это затмило процесс по делу бывшего царского министра. Вопреки ожиданиям «народу очень немного в зале армии и флота», отмечали корреспонденты^739.

Однако наиболее радикально настроенные слои общества требовали немедленной расправы. В первую очередь это были солдаты. «Приказ № 1» в кратчайший срок привел к полному развалу армии. Дезорганизация, крах дисциплины и моральное разложение стали повсеместным явлением в военной среде. Как писал советский историк, «во время прений сторон за креслами судей стояли в большом числе интересовавшиеся исходом процесса солдаты Волынского полка, перешедшего одним из первых в дни революции на сторону народа»740.

«Тягостное впечатление оставил во мне самый вид суда, – описывал свои ощущения от происходящего граф Коковцов. – Зала, в которой для публики было приготовлено большое количество мест, была почти пуста, и только передние ряды стульев были заняты. Подсудимые были окружены охраной Преображенского полка самого неряшливого вида и притом с таким злобным выражением лиц по отношению к обвиняемым, что порой становилось жутко смотреть на эти озверелые лица, и не мне одному приходила в голову мысль, как бы эта стража не покончила с подсудимыми вне заседания. Покойный великий князь Сергей Михайлович, вызванный также свидетелем по делу, спускаясь со мной по лестнице после моего допроса, сказал мне, что он сомневается, чтобы Сухомлинов и его жена вышли живыми из залы заседания»741.

В один из дней заседания проходящая мимо собрания армии и флота воинская часть забросала здание камнями, перебив оконные стекла. Но более серьезный инцидент произошел незадолго до окончания процесса: у здания суда собрались три роты запасного Преображенского полка и потребовали от коменданта немедленной выдачи Сухомлинова для «суда» над ним в казармах, мотивировав такое требование чрезвычайной длительностью судебного процесса при очевидности преступлений обвиняемого. Коменданту удалось убедить солдат отойти от здания суда, но в целях предосторожности чету Сухомлиновых, проживавших во время суда в гостинице, на некоторое время перевели в Петропавловскую крепость^742.

Совершенно естественно, что гнев солдат, разросшийся до иррационального ожесточения, был направлен на тех представителей старого режима, в которых они видели причины своих бед, тех, кто непосредственно гнал их на бойню, – офицеров и генералов. В сложившихся обстоятельствах деятельность правоохранительных органов новой власти была не в силах предотвратить растущую волну насилия. Ситуация в стране скатывалась к неуправляемой, где самоуправство есть закон.

В виде заключительного штриха отметим, что судебный процесс на несколько дней прерывался в связи с корниловским выступлением 27–31 августа. Тогда присяжные заседатели, опасаясь «общественного возбуждения», попросили освободить их от слушаний.

В таких диких условиях проходил «независимый и беспристрастный» суд. Последний генерал-прокурор и министр юстиции Временного правительства (четвертого состава) П.Н. Малянтович и тот отмечал, что «по вынесенному им впечатлению первый крупный вопрос, поставленный при новом режиме, – дело бывшего военного министра Сухомлинова – сопровождалось явным давлением на суд»743. Сенатор уголовно-кассационного департамента Сената Н.Н. Чебышев уже в эмиграции вспоминал:

«Никогда еще суду не приходилось отправлять правосудие в условиях несомненной опасности, под угрозой кровавой расправы. За колоннами, как хор древнегреческой трагедии, беспрерывно дежурил отряд измайловцев, грозивший перебить весь состав суда, если подсудимые не будут присуждены к смертной казни. <.> Солдаты, стоявшие за колоннами, если им не нравилось в процессе или когда они что-нибудь не вполне понимали, доводили до нашего сведения свое неудовольствие, подтверждая вновь свои угрозы о расправе с нами»744.

«Но обратил ли внимание кто-либо из прокуратуры на ненормальное положение подсудимого? – задавался вопросом С.П. Мельгунов. – Намеков на это я не нашел. Имеющие власть не реагировали на злоупотребления революционного времени»745.

Можно только представить, какое моральное и психологическое давление ощущали участники судебного процесса. В данном случае «негодование народа» было отнюдь не эфемерным и безобидным явлением. Это отчетливо представляли себе как обвиняемые, так и судьи, вынужденные считаться с «дамокловым мечом» народного гнева, постоянно висевшим над ними. Ведь любое решение в пользу обвиняемого царского министра, несомненно, имело бы непредсказуемые и, скорее всего, крайне тяжелые последствия.

11 сентября рассмотрение дела закончилось продолжительными речами прокурора, защитников и последним словом обвиняемых, продолжавшимся около часа. В нескольких сжатых убедительных фразах бывший военный министр обрисовал свое служение армии в годы, когда он был у власти, закончив следующими словами: «Я мог ошибаться. у меня могли быть промахи, но преступлений я не совершал. Если Господь Бог помог мне перенести все ужасы последних двух лет, всю тяжесть клеветы, если я вынес все это до сих пор, то лишь потому, что перед Богом, и перед родиной, и перед бывшим верховным вождем моя совесть чиста»746. Мадам Сухомлинова со слезами произнесла всего несколько слов: «Ни я, ни мой муж не преступники, у меня в жизни ничего не осталось. Мне все равно. крепость.»747 После чего, сделав жест рукой, она, рыдая, опустилась на скамью подсудимых.

На следующий день присяжные удалились для вынесения своего решения. Им предстояло рассмотреть двенадцать вопросов – десять о виновности Сухомлинова и два о виновности его жены^748. По сообщению информационного агентства Reuters от 13 сентября 1917 г., которое вело освещение процесса на международном уровне, «суд после совещания присяжных заседателей, длившегося с семи часов вечера до четырех часов утра, вынес вердикт „виновен" подсудимому». Генерал Сухомлинов был признан виновным в девяти из десяти предъявленных ему обвинений, в том числе «в государственной измене, в бездействии и превышении власти и в подлогах». По пункту обвинения «бездействие власти во время войны, способствовавшее неприятелю», подсудимый был оправдан^749. «Сухомлинов спокойно выслушал приговор. В начале процесса он держал себя несколько шутовски, с какими-то предупредительными ужимками, любезным, хитреньким старичком, но под конец дела окреп, вел себя с достоинством и серьезно», – вспоминал сенатор Чебышев^750.

Поскольку смертная казнь существовала только на фронте, экс-министр был приговорен к самому суровому из возможных наказаний – полной утрате всех прав состояния^751, звания, чинов, орденов и ссылке на бессрочную каторгу^752. Одновременно по ходатайству осужденного министр юстиции Малянтович разрешил ему отбывать наказание в Петропавловской крепости во избежание возможного самосуда в других местах лишения свободы.

«Подсудимую, жену отставного генерала от кавалерии Екатерину Викторовну Сухомлинову, 34 лет, признать по суду оправданной с отменою принятой против нее меры пресечения…» – такова была итоговая резолюция в отношении супруги экс-министра, после чего она в сопровождении нескольких родственников тут же покинула Дом армии и флота^753. При этом генерал П.Г. Курлов, как и многие присутствовавшие на этом процессе, остался под впечатлением «талантливой речи защитника Е.В. Сухомлиновой, присяжного поверенного Казаринова, встреченной громкими рукоплесканиями и вызвавшей ярость у сенатора Таганцева при очищении зала заседания»754.

* * *

Октябрьская революция застала Сухомлинова в Петропавловской крепости. Вскоре камеры-одиночки были вновь заполнены, в том числе и министрами низвергнутого Временного правительства. Один из лидеров партии социалистов-революционеров А.А. Аргунов, арестованный после вооруженного восстания, так охарактеризовал положение узников: «Режим в тюрьме какой-то переходный. Взято кое-что от прежнего, но привнесено много нового. Чувствуется желание наладить порядок. Незадолго перед этим бастион был общедоступен. Ходили матросы, солдаты смотреть на арестованных, особенно на министров-капиталистов. Смотрели, как на зверей, в глазок дверной, и слышны были их угрозы за дверью. Теперь все это прекратилось. Стража, во главе которой матрос, не пускает никого из посторонних и всячески поддерживает порядок. Свободно допускаются все газеты. Можно их покупать у надзирателя утром»755. Заключенным даже позволили посещать богослужения в Петропавловском соборе: «Скучно тянет службу причт. Пусто в храме. Кроме нас, заключенных, да каких-то старушек и калек, нет никого. Рядом с Сухомлиновым появилась женская фигура. Импровизированное свидание с женой»756. Как видим, она не бросила своего престарелого мужа и, как могла, помогала и поддерживала его. Она также проявляла бескорыстную заботу и к другим арестантам крепости. Академик и профессор Г.К. Рейн, находившийся тогда в заключении, позже называл Екатерину Викторовну за ее хлопоты «ангелом». «Прежде всего, она, конечно, кормила своего мужа, а потом всех нас. Так как некоторое время она сама находилась в этой тюрьме, то знала там все ходы и выходы, пробираясь к нам через множество замков и препон. Замечательная женщина! Я вам говорю, ангел!»757

Доктор Манухин, посещавший Трубецкой бастион теперь уже как член Политического Красного Креста, отмечал, что «пищевой режим новая власть допускала сносный, встречи с родственниками были чаще и свободней, а прогулки длительней»758. На одной из таких прогулок внутри небольшого крепостного двора Владимир Александрович получил через сочувствующего часового послание от Николая II, который с семьей находился в ссылке в Тобольске. Это был небольшой металлический образок с изображением Богородицы и святителя Иоанна, митрополита Тобольского.

«Когда я уже был за границей, – вспоминал Сухомлинов, – лицо, имевшее сношение с Тобольском во время нахождения там Царской Семьи, меня спросило, – получил ли я благословение Государя, которое послано было мне из Сибири?..Для меня же это было драгоценным доказательством, что Царь убедился уже тогда в правильности своего утверждения, что беспристрастная история вынесет свой приговор „беспристрастный" и осудит, конечно, вместе с тем того преступного „Высочайшего", по росту только, к сожалению, „Дядю", предавшего последнего русского Царя и загубившего Россию…»759

Следует отметить и резкую перемену в отношении к Екатерине Викторовне со стороны бывшей императрицы, которая еще не так давно называла ее «пошлой женщиной с вульгарной душой», «дурой» и «mauvais genre»760. Извлечения из писем Александры Федоровны это только подтверждают:

21 октября 1917 г., Тобольск.

«Где бедная, бедная Е.В. [Екатерина Викторовна Сухомлинова] Как за них страдаешь и молишься!.. Это единственное, что всегда и везде можно»761.

8 декабря 1917 г. Тобольск.

«Привет и спасибо большое милой Ек. В. [Сухомлиновой], что нас вспомнила, ей и мужу душевный привет – храни и утеши его Господь Бог, Который Своих никогда не оставляет»762.

Эта перемена с «гнева на милость» объясняется следующим образом. Молодой офицер Крымского полка Сергей Марков, являвшийся наряду с А.А. Вырубовой преданным почитателем и деятельным помощником царской семьи в ссылке, вспоминал, что мало кто был готов помочь арестованным, «и, что удивительнее всего, пришли на помощь лица, на которых, по теории вероятности, меньше всего можно было рассчитывать, а именно: жена нашего бывшего военного министра Сухомлинова, недавно выпущенная из тюрьмы, милая, добрая Екатерина Викторовна, которая никогда не пользовалась расположением Их Величеств и была впервые принята Ее Величеством незадолго до войны. С христианским всепрощением, забывшая с мужем все, что им пришлось перенести за последние годы кошмарных обвинений, крепости и суда, Екатерина Викторовна пришла на помощь не только материально, пожертвовав последними крохами, но и вещами, которые привез я и которые были доставлены Царской Семье при помощи X»763.

Екатерина Викторовна проявила недюжинную настойчивость, и после нескольких месяцев ходатайств ей удалось добиться перевода мужа в «Кресты», специальную тюрьму для политических преступников. Все доставлявшиеся туда «бывшие» находились под стражей охраны ВЧК в изолированном тюремном здании хирургического госпиталя. «Из мрачного, сырого, разрушающегося бастиона, – вспоминал Сухомлинов, – я попал в светлое, сухое, теплое, недавно выстроенное здание, с центральным отоплением, ванной комнатой с двумя прекрасными ваннами, постоянно горячей водой и кухней в распоряжении заключенных»764.

Вскоре Сухомлинов, которому было уже за семьдесят, и вовсе был отпущен на все четыре стороны, попав под «возрастную» амнистию большевистского правительства, но на этом его злоключения не закончились…

Безвестная смерть в эмиграции

К сожалению, достоверной документальной информации о последних годах жизни опального министра очень мало. Неудивительно, что это, в свою очередь, привело к многочисленным неточностям, ошибкам и искажениям исторических фактов, которые до сих пор можно встретить в отечественных и иностранных источниках.

Итак, 1 мая 1918 г. по амнистии бывший военный министр был освобожден из заключения. Возвращаться к жене в скромную городскую квартиру, которую ей удалось снять, он не стал. Видимо, уже тогда между супругами произошел разрыв, и Екатерина Викторовна начала процедуру развода. Физические и душевные страдания долгих месяцев расследования, тюремное заключение и суд – все это, несомненно, сыграло свою роль в принятии такого решения. Хотя вполне возможно, что причина расставания носила более интимный характер. Например, С.В. Марков вспоминал: «В десятых числах августа [1918 г.] я. посетил А.А. Вырубову, будучи приглашен к ужину ее шурином. В гостиной я застал целое общество, в большинстве мужчин, среди которых преобладал военный элемент. В числе присутствующих находился и пресловутый Манташев, нефтяник и лошадник, известный всему Петербургу благодаря своим близким отношениям к жене генерала Сухомлинова. Он этих отношений не скрывал, а, наоборот, как будто даже гордился ими. Он был в военной форме, с погонами Красного Креста и с Владимиром 4-й степени с мечами, уж, право, не знаю, за какие доблести и полученным»765.

Генерал Бонч-Бруевич по этому поводу писал, что еще в довоенные годы на приемах, которые устраивала у себя жена военного министра, постоянно бывал нефтяной король из Баку – Леон Манташев. В его сопровождении Екатерина Викторовна «ездила в Египет и там где-то около пирамид ставила любительские спектакли»766. С началом войны миллионер Манташев в роли мецената и благотворителя оказывал финансовую поддержку в устройстве и работе складов имени императрицы Александры Федоровны при доме военного министра, возглавляемых поначалу, как известно, Е.В. Сухомлиновой.

Некоторое время измученный и исхудавший старик (за два года он потерял в весе более тридцати килограммов) проживал у приютивших его знакомых недалеко от Нарвской заставы, а затем перебрался на Каменноостровский проспект.

Вскоре по бывшей столице прокатилась новая волна массовых репрессий^767. Многие из тех, с кем Сухомлинов до недавнего времени содержался в «Крестах» (бывшие министры внутренних дел Н.А. Маклаков, А.Н. Хвостов, министр юстиции и последний председатель Государственного совета И.Г. Щегловитов, директор Департамента полиции С.П. Белецкий), были этапированы в Москву, где в Петровском парке их публично расстреляли. Осенью 1918 г. в Москве было казнено более 300 человек, хотя в официальной печати опубликовали фамилии лишь 90 представителей офицерства, чиновничества и духовенства бывшей Российской империи^768.

При таких условиях оставаться в Петрограде стало не безопасно. Сухомлинов отчетливо понимал, что не сегодня завтра он вновь мог очутиться не только в тюрьме, но и на «том свете», тем более что его фамилию стали называть как случайно избежавшего расстрела. Поначалу он скрывался на одной из мансард в Коломне^769, а затем и вовсе решился покинуть «совдепию».

Как и большинство беженцев, Сухомлинов воспользовался близостью Петрограда к финляндской границе. Вечером 22 сентября он отправился на Финляндский вокзал, где сел в поезд на Белоостров. Прибыв на место, он пошел вдоль берега Финского залива на северо-запад, пока не забрался в самую глушь. К счастью, он наткнулся на заброшенную избушку, где переночевал и провел следующий день. 24 сентября он продолжил свое путешествие, пока не добрался до реки Сестры^770. Там рыбак переправил его на другую сторону и прочь из России, с которой его почти ничего уже не связывало. «На том неприветливом берегу остались дорогие, близкие мне люди, участь которых будет мне вряд ли известна, и когда я их увижу – представить себе не могу», – писал Сухомлинов^771.

К этому времени в Финляндии находилось уже много эмигрантов, занимавших в прежней России видное положение. Прибыли дворяне самых благородных кровей, интеллигенция, политики и чиновники, крупные предприниматели, высокопоставленные офицеры. Можно упомянуть, что кузен Николая II великий князь Кирилл Владимирович приехал в Финляндию еще весной 1917 г. Из бывших министров здесь находился А.Ф. Трепов, возглавивший в Гельсингфорсе^772 Особый комитет по делам русских в Финляндии. А в ночь на 19 октября 1918 г. на вокзале Раяйоки^773 объявились бывший премьер-министр империи В.Н. Коковцов с супругой, также бежавшие из Петрограда и переправленные на лодке через границу близ Белоострова.

Надо сказать, Сухомлинов достаточно удачно выбрал время для побега. В середине лета 1918 г. из-за опасений эпидемий граница на Карельском перешейке, где поток беженцев был наиболее оживленным, была закрыта и охранялась финской армией. Специально для этой цели был сформирован Терийокский пограничный батальон. А военно-административный район, ставший пограничной зоной между Финляндией и Россией, возглавил комендант, обладавший чрезвычайными полномочиями. Но такое состояние продолжалось недолго. Лиц, пытавшихся проникнуть нелегальными путями в Финляндию, оказалось так много, что погранкомендант капитан К.Н. Рантакари в сентябре заявил о своем единоличном решении пропускать их в страну. Сенат поддержал это решение, и границу открыли. Беженцев допрашивали в комендатуре, и наиболее подозрительные личности отправлялись обратно. Было очевидным, что люди могли проникать в Финляндию, минуя пограничную охрану, с этим не могли совладать ни подразделения регулярной Красной армии, ни финская пограничная стража. Комендант Рантакари, известный в прошлом как журналист и ориентированный на старофинскую партию, признавал, что не мог выталкивать людей обратно в объятия смерти, поскольку этот шаг «на протяжении целых поколений принес бы нам ненависть всего цивилизованного мира»774.

О появлении на станции Раяйоки бывшего военного министра было доложено погранкоменданту, который в свою очередь перевез Сухомлинова в Терийоки^775. Владимир Александрович просил разрешения местных властей остаться в новом финском государстве, так как его материальное положение не позволяло предпринимать далекое путешествие. С 24 сентября по 8 октября он находился в Териоках, в ожидании ответа на запрос и связанные с этим формальности. Дело в том, что с усилением потока беженцев вводились и нормы, их касавшиеся. Так, в апреле 1918 г. Сенат одобрил правила о допуске в страну иностранцев: помимо действующего паспорта приезжавший должен был иметь разрешение на въезд в Финляндию^776.

Возможно, в этот период и произошла встреча Сухомлинова с бывшим следователем по особо важным делам В.Г. Орловым. В 1915 г. он входил в состав Верховной следственной комиссии, где на протяжении четырех месяцев вел расследование «шпионской деятельности» всех подозреваемых лиц по делу бывшего военного министра. Во время красного террора Орлов, как и многие соотечественники, рискуя жизнью, бежал из Петрограда через русско-финляндскую границу. Однако ему повезло меньше – на другом берегу Сестры он оказался с пулей в животе… Находясь в эмиграции, Орлов издал книгу под названием: «Двойной агент. Записки русского контрразведчика». Но, несмотря на внушительный послужной список автора, сам стиль написания «воспоминаний», с явными потугами на художественность изложения, заставляет отнестись к ним с осторожностью. Итак, вот как бывший следователь и контрразведчик описывает эту встречу:

«Чтобы отдохнуть, мне потребовалось всего несколько дней. Мои друзья предоставили мне крошечную комнату, единственную оказавшуюся свободной на этом густо населенном участке границы. И я был благодарен им за то, что снова могу спать, ничего не опасаясь. За обедом рядом со мной сидел грустный невысокий старик, одетый в лохмотья, который бежал из России за день до меня. Его лицо показалось мне знакомым, и я попытался заговорить с ним, но он демонстративно отвернулся от меня. Вероятно, он боялся, что я могу оказаться шпионом, поэтому я попытался успокоить его и сказал, что у него нет причин для беспокойства.

– Вы – Орлов, – сказал он, глядя на меня печальными глазами.

– Вы знаете меня? – спросил я с искренним удивлением.

– Конечно, я знаю вас. И никогда не забуду ваше лицо.

– Почему?

– Это не важно!

– Нет, продолжайте. Расскажите мне. Я когда-нибудь причинил вам зло?

– Не вы лично, а все вы.

– Где, когда и каким образом? Расскажите мне. Я смутно припоминаю, что когда-то видел вас, много лет назад в связи с каким-то делом. Да, я узнаю вас по тому, как странно у вас растут волосы. Вы ведь… Подождите, секунду. Нет, не могу вспомнить! Подскажите!

– Хорошо, я помогу вам. Не работали ли вы одно время следователем по особо важным делам в Могилеве?

– Да, конечно.

– Помните, сколько документов лежало на полу вашего кабинета? Эти кипы, помнится, были высотой вам по плечо?

– Да, припоминаю. Точно, они были высотой мне по плечо и.

– Вы нагнулись, чтобы найти какой-то отчет, который находился в самом низу кипы, и все бумаги свалились прямо на вас. Я вскочил, и часовой подумал, что я пытаюсь сбежать, хотя я хотел лишь спасти вас от преждевременной смерти. Все еще не вспомнили?

– Нет, боюсь, что это происшествие не отложилось в моей памяти. Впрочем, подождите! Такое действительно со мной однажды произошло. Я чуть не погиб, когда на меня обрушилась огромная гора документов, и выручил меня заключенный, который бросился вперед и спас положение. Но это был военный министр России Сухомлинов.

– Правильно. Я и есть Сухомлинов!

Я чуть не подавился от неожиданной новости, но старик, ничуть не смутившись, дружески похлопал меня по спине. Я по-прежнему не мог поверить в то, что услышал.

– Вы, вы. такой. вы?

Постепенно я начал узнавать его голос. Конечно, это была его быстрая и нервная манера говорить. Когда слова словно наталкивались друг на друга, а затем следовала небольшая, ничего не значащая пауза. Сейчас он выглядел как последний нищий, и к тому же был очень болен.

Я поделился с ним картошкой, и он жадно съел ее. Скулы резко выделялись на его лице. Я почувствовал к нему такую жалость, что уступил свою комнату и кровать, сказав, что мне есть куда пойти. На самом деле я несколько дней спал на страшно неудобной скамье в вестибюле. Оценил ли бывший военный министр мою бескорыстность, мне так и не довелось узнать. Но это обстоятельство меня нисколько не трогало. Тогда я видел перед собой старого и измученного человека, грех было ему не помочь.

Через некоторое время на переполненном пароходе „Гамбург" я отправился в Гельсингфорс…»777

Туда же отправился и Сухомлинов, после того как получил разрешение властей прибыть в финскую столицу. Трудно сказать, насколько достоверен рассказ Орлова, так как его воспоминания часто грешат против исторической правды, что полностью его дискредитирует. Однозначно то, что из России бывший министр бежал в одиночестве, практически не имея средств к существованию, что, кстати говоря, расходится со словами его заклятого врага В.Н. Коковцова. В мемуарах граф отмечает, что Сухомлинов с женой якобы сначала перебрались на парусной лодке из Лахты^778 в Терийоки, а затем они поселились в лучшей гостинице города Гельсингфорса^779.

Сам же Владимир Александрович умалчивает о судьбе своей супруги, и, как оказывается, не безосновательно. Делая отступление, стоит сказать, что столь известная личность просто растворилась на фоне революционной неразберихи. Сведения о Екатерине Викторовне крайне отрывочны и противоречивы; даже дата ее смерти во многих источниках остается не обозначенной. Мы же постараемся внести ясность в этот вопрос, опираясь на сведения лишь тех лиц, которых судьба непосредственно связала с рассматриваемой персоной.

Первой завесу этой тайны приподнимает бывшая фрейлина и ближайшая подруга императрицы – А.А. Вырубова (Танеева). Как уже отмечалось, они с Екатериной Викторовной долгое время содержались в соседних камерах Петропавловской крепости. Вспоминая чету Сухомлиновых, Анна Александровна отмечает: «После стольких несчастий, которые они перенесли вместе, госпожа Сухомлинова оставила своего мужа и вышла замуж за молодого грузина. Их обоих расстреляли большевики»780.

Более подробно об этом «молодом грузине» нам рассказывает профессор химии генерал В.Н. Ипатьев. После революции он некоторое время работал консультантом на кооперативном заводе по производству сахарина: «Главным владельцем… был г. Габаев, грузин, с которым я познакомился в январе 1918 года. Вскоре после моего приглашения быть консультантом. Габаев пригласил меня к себе в гости на обед. Я помню, что мне не хотелось заводить близкое знакомство с человеком, которого я мало знал, но когда он сказал мне, что меня очень хочет видеть его жена, которая много наслышана о моих подвигах, то я очень заинтересовался узнать, кто она. Тогда я получил ответ, что она бывшая жена военного министра В.А. Сухомлинова, который дал ей развод, а сам он находился в Финляндии, куда ему удалось пробраться тайно от большевиков. Легко понять, что желание поговорить и кое-что узнать от этой роковой женщины пересилило все опасения, которые невольно рождались в моей голове, и я дал согласие прийти на обед. <…> Обладая хорошими средствами, чета Габаевых поселилась на Захарьевской и, несмотря на сильный продовольственный кризис, имела возможность доставать не только необходимые съестные припасы, но и редкие деликатесы и великолепные вина. Такого обеда, которым они меня угостили, я уже давно не ел. Сама хозяйка, как женщина, произвела на меня чарующее впечатление. <…> Ее речь была очень привлекательна и сразу обнаруживала большое уменье и привычку вести и направлять разговоры на интересные темы. Но вместе с тем нельзя было отделаться от чувства, что это – властная женщина, знающая цену жизни, способная на разнообразные авантюры и не останавливающаяся ни перед какими препятствиями, чтобы достигнуть поставленной цели. Несомненно, что Габаев мог занять место мужа только при особо сложившихся обстоятельствах революции, и, конечно, он был слишком для нее маленький человек, могущий исполнять разве только ее поручения наподобие приказчика.»781

Впрочем, в лице нового мужа она также обрела и политическую защиту, по крайней мере временно, грузинский инженер Габаев был в хороших отношениях с новой властью. И как видно, новоиспеченным супругам удалось устроить себе комфортную жизнь. Пока большинство населения боролось с голодом и нищетой, инженер получал значительные доходы от кооперативной фабрики и от импорта, закупая за границей товары первой необходимости. Но перемена их участи была стремительной и драматичной. Габаев был арестован и расстрелян ЧК в начале 1920 г. как финский шпион^782. Екатерина Викторовна также была арестована и этапирована в одну из московских тюрем.

Повествованием об этом событии и завершит наш небольшой экскурс княгиня Т.Г. Куракина (урожденная баронесса Врангель). В июне 1919 г. она вместе с сыном была арестована в Киеве как заложница и отправлена в Москву. Временно их содержали в приемно-распределительном Кожуховском лагере, а 7 августа перевели в Андроньевский монастырь, преобразованный в концентрационный лагерь^783: «Приблизительно с конца ноября состав заключенных в нашем лагере очень изменился: большая часть моих киевских компаньонов (не решаюсь писать „товарищей" – это слово опротивело до тошноты) была освобождена, некоторых заключенных перевели в другие лагеря, а из Андроньевского сделали концентрационный лагерь почти исключительно для иностранцев. Я насчитала 18 разных национальностей – даже 2 негра было среди нас. Русских оставалось очень немного. Между этими последними была привезена из Петрограда жена бывшего военного министра Сухомлинова. В былые времена, до революции, я всегда избегала ее и не хотела быть с ней знакома, так как это была женщина, известная своими некрасивыми историями. Когда ее привели, она набросилась на меня, как на старую знакомую, – я, конечно, ее не оттолкнула, так как она теперь искупила много из прошлого своего, и не могу не сказать, что в ней было много доброты. Мы с ней были соседками на нарах, и она мне много рассказывала о всех ужасах своих многочисленных заключений. Теперь она была полна надежды на освобождение. Она недолго пробыла среди нас. Однажды под вечер ей было приказано собираться без вещей в ЧК. Она была уверена, что ее вызывают на допрос, и ушла вся радостная. На следующий день мы узнали, что ее расстреляли»784.

Следуя за хронологией Татьяны Куракиной, заключим, что жизнь Екатерины Викторовны (урожденной Гошкевич) Бутович-Сухомлиновой-Габаевой оборвалась в начале 1920 г. И как мы могли убедиться, за столь небольшой отведенный срок ей удалось испытать все радости взлета и горести падения в жизни.

Но вернемся к главному герою этой книги, ведь он поистине оказался удивительно везучим человеком. Смерть неоднократно угрожала ему: турецкими пулями и ледяной стужей в горах Болгарии, не свалили его черная оспа и сыпной тиф, серия случайностей спасла от неоднократных попыток покушений террористов в Киеве, он уцелел и пережил бури революций, наконец, избежал смерти во время красного террора.

Судя по вышедшим в Гельсингфорсе нескольким небольшим очеркам Владимира Александровича, логично предположить, что в Финляндии он пробыл несколько лет вплоть до 1920 г.785 Средства для существования он добывал личным трудом, как уже понятно – литературным.

В эмиграции Сухомлинов начал активную работу над своими мемуарами, которые изначально предполагалось выпустить в трех книгах. Первая часть должна была подробно и по документальным данным осветить громкий судебный процесс бывшего военного министра. Во второй книге разместились бы очерки об императоре Николае II, императрице, наследнике, Распутине и др. Описание заключения в Трубецком бастионе Петропавловской крепости и в одиночной тюрьме «Кресты»; затем освобождение и эмиграция в Финляндию. А заключительная часть должна была ответить в лице автора на вопрос: могла ли Россия избежать войны? Но в Финляндии уже практически подготовленную к изданию работу так и не удалось запустить в печать по ряду различных обстоятельств. Возможно, поэтому «Воспоминания», изданные гораздо позднее в Германии, хронологически заканчиваются 8 октября 1918 г. описанием отбытия Сухомлинова в Гельсингфорс. И тем сложнее для нас воссоздать картину последних лет жизни генерала.

Несмотря на значительный поток эмигрантов, на постоянное жительство в недавно еще русской Финляндии оставалось мало представителей высшего света и интеллигенции. Многие из них задерживались в финском государстве на год-два, но затем покинули его в 1920-х гг., отправляясь дальше на запад, в Лондон, Париж или Германию. Крупные центры континентальной Европы притягивали к себе более широкими горизонтами.

Переехав и окончательно обосновавшись в Германии, Владимир Александрович в одиночестве заканчивал свой век на чужбине^786. Практически вся эмиграция отвернулась от генерала, и мало кто из русских поддерживал отношения с бывшим министром. Его не приглашали ни на бесчисленные собрания, ни на встречи и лекции, проводимые в Берлине, который в 1920-х гг. являлся центром политических и общественных организаций практически всех оттенков русской эмиграции^787. Насколько велико было презрение к бывшему военному министру даже за границей, иллюстрирует в своих воспоминаниях генерал Воейков: «В бытность свою уже беженцем в Германии В.А. Сухомлинов, узнав однажды, что в Саксонии ищут учителя русского языка в немецкую школу, предложил свои услуги. „Конечно, мы его туда не пустили", – с гордостью сказал мне один из моих соотечественников»788.

Говоря о последних днях жизни генерала, не обходится без множества неточных версий. Историк-белоэмигрант А.Г. Тарсаидзе приводит наиболее распространенную из них: «Ранним февральским утром 1926 г. полицейский, проводя свои посты в Тиргартене, заметил на одной из скамеек спящего старика. Бедно одетый, он, видимо, заснул. На вид нищий, как описал его в своем протоколе полицейский, на оклик не ответил. Постовой, подойдя поближе, окликнул его громче. Ответа не последовало – старик был мертв… Тело было отправлено в морг. На нем нашли паспорт и некоторые бумаги. Это и был бывший генерал-адъютант, военный министр В.А. Сухомлинов. Воинский союз был запрошен по поводу погребения. Ответ был получен от начальника отдела: „Это нас не касается, мы общего с ним ничего не имеем". Но нашлась сердобольная русская дама, вдова генерал-майора Смирнова, бывшего воинского начальника города Ахтырки Харьковской губернии, сохранившая мундир своего мужа. В этот генеральский мундир и облачили тело бывшего генерал-адъютанта и генерала от кавалерии Сухомлинова. На нем ничего, кроме рубашки, не было. К счастью для русских беженцев, город Берлин предоставил кладбище, находящееся на участке, купленном Владимирским братством на средства, отпущенные еще императором Александром III. Там же находятся 4 дома, в которых проживали безвозмездно русские ветераны великой войны. Отпевание совершил отец Леонид Розанов, бывший военный священник Железной дивизии. На похоронах было мало русских, исключая нескольких своих инвалидов, проживающих около кладбища. Но зато иностранных корреспондентов было больше чем нужно. Наутро газеты всего мира в унисон оповестили о смерти „генерала-предателя". На могиле был поставлен деревянный восьмиконечный крест с простой русской надписью: „Генерал-адъютант Сухомлинов"»789.

Следует заметить, что иностранным державам к тому времени было уже не до бывшего русского военного министра. А вот русскоязычные эмигрантские газеты действительно осветили эту новость. Одни ограничились кратким некрологом^790, другие вышли с небольшими статьями, так как «слишком много было связано с именем покойного, и нельзя молча пройти мимо этой могилы»791.

Вспоминали «злого гения армии» и его блестящую служебную карьеру, «угодничество царскому двору», «жуирство» и «легкомыслие»; ошибки, допущенные в подготовке армии к войне… Но вопреки словам А.Г. Тарсаидзе о «генерале-предателе» оповестила только одна просоветская газета, выходившая в США (там же проживал и сам историк-эмигрант)792, а «Последние новости» вынесли следующий достаточно справедливый вердикт: «Теперь, уже над могилой генерала Сухомлинова, надо еще раз повторить то, что дало следствие: Сухомлиновской измены не было. Ни результаты следственной комиссии, ни доброхотные частные сообщения, ни исследование и опубликование многочисленных документов в этом отношении не могли дать ничего, ни одного доказательства. История будет судить Сухомлинова, ибо прошел он слишком заметным путем. Суд этот будет строгий. Во многом Сухомлинов будет обвинен, но уже и теперь можно сказать, что на вопрос об его измене ответом истории будет „нет, не виновен"»793.

На суд читателя представляем еще одну версию. Конечно, ее автор – Р.Б. Гуль, русский писатель, мемуарист, прозаик – имеет полное право на художественный вымысел, представляя нам бывшего военного министра в роли кукольных дел мастера… Но не будем забегать вперед и обратимся непосредственно к отрывку из рассматриваемого автобиографического романа «Жизнь на фукса»:

«Военный министр Николая II жил у станции городской железной дороги Вильмерсдорф-Фриденау, на четвертом этаже, в бедной комнате. Был он стар, пошло за семьдесят. Занимался тем, что делал мягкие куклы из кусков материи,

набитых ватой, с пришитыми рисованными головами. Выходили прекрасные Пьеро, Арлекины, Коломбины. Радовался генерал, ибо дамы продавали их по 10 марок штуку. И садились мертвые куклы длинными ногами возле фарфоровых ламп, в будуарах богатых немецких дам и кокоток. Иль лежали, как трупики, на кушетках бледных девушек, любящих поэзию.

Когда же военный министр уставал за работой, он, дрыгая сухими ногами и держась рукой за перилы, спускался вперед одной ногой с лестницы. Шел в тихую прогулку. И многое вспоминал на улицах Вильмерсдорфа генерал, ибо была у него длинная жизнь и хорошая память.

Больше всего думал он о Николае Николаевиче, доживавшем век в Шуаньи на сборы в казну. Вражда двух стариков была едка. И, поднявшись вперед одной ногой, Сухомлинов садился к столу, дрожащими руками писать книгу мести длинноногому дяде. Мстил он за то, что у них были разные вкусы. Один любил француженок, другой немок. Из-под пера старика вышла книжка „Великий князь Николай Николаевич младший"…

А когда старый кавалерист и военный министр на 78-м году жизни не мог встать с постели и язык отказался повиноваться, хозяйка перевезла его в городскую больницу.

Восторженно улыбаясь, указывая глазами на предмет из фарфора, он тихо шептал:

– Ут-ка, ут-ка…

Потом он замолчал. Закрыл глаза. Тихо улыбнулся. И – умер.

Смерть генерала Сухомлинова взволновала светских дам.

Они искали русский генеральский мундир. Но это было не просто.

Военный министр генерал Сухомлинов лежал в полицейском мундире. Дамы не разглядели.

Из Тегельской церкви гроб несли церковный сторож, ктитор и два офицера. Сухомлинов был слабенький, легонький, как подвижник.

Но дело в том, что армейский капитан Хохорьков, награжденный всеми наградами, восемь раз раненный и два раза контуженный, все еще нося военную гимнастерку, служил могильщиком Тегельского кладбища. Нрава Хохорьков был тихого. Закапывал людей быстро. Пил очень мало, потому что плохо зарабатывал.

При закапыванье военного министра стоял трезвый, с лопатой в руках. Во время литии не то думал о чем. Не то вспоминал.

Отец Прозоров дал могильщикам знак. И когда ударили первые комья, а гроб загудел глухим гудом, опускаясь на веревках в яму, Хохорьков взял первую лопату и, бросив ее на крышку, сказал тихо, но явственно:

– Ну, немецкий шпион, иди в немецкую землю.

Какие-то котелки возмущенно поднялись над головами.

Дамы взвизгнули. Коротким замыканьем вспыхнул скандал над могилой министра. Но Хохорьков больше ничего и не говорил. Он кидал лопату за лопатой, одну жирней другой. А военного министра, генерала от кавалерии и друга двух императоров на свете уже не существовало»794.

Роман Гуль забывает упомянуть, что сначала Сухомлинов издал свои мемуары, а потом в 1925 г. действительно вышла его брошюра о «длинноногом дяде». В так называемых «Очерках за рубежом» автор перешел все границы такта, из-под его пера вышел, по сути, полемический труд дурного тона.

Как мы понимаем, В.А. Сухомлинов, обозленный несправедливостью по отношению к себе, решил реабилитироваться. В своих трудах, написанных «по памяти», он не стеснялся в выборе слов и фраз в критике своих недругов, не исключая и лиц императорской фамилии. Как следствие, эти работы не только не реабилитировали Владимира Александровича ни за рубежом, ни в России, но еще больше усилили критические отзывы, звучащие в его сторону.

«Erinnerungen»795 вышли в декабре 1923 г. на немецком языке в издании «Хоббинг». В книге присутствуют некоторые реверансы в сторону Германии, это обуславливается тем, что во время работы над мемуарами Сухомлинов жил на германской земле и первое издание их вышло в Берлине. Существует довольно распространенный миф, будто бы бывший русский военный министр «посвятил» свой труд бывшему кайзеру Вильгельму II Гогенцоллерну. В действительности же ничего подобного не было. Немецкое издание включает посвящение автора к «моим бывшим сослуживцам русской царской армии…». Если бы такого рода «посвящение кайзеру» действительно существовало, то не стоит сомневаться, что это обязательно бы отразилось в едком предисловии В. Невского в советском переиздании мемуаров.

В январе 1924 г. книга Сухомлинова вышла на русском языке от «Русского универсального издания» в Берлине. Во введении, написанном местным редактором, в том числе отмечалось: «Его воспоминания являются доказательством того, что для внутреннего оздоровления России понадобилось вынести из нее не только царский режим, но и прежде всего господствующий класс общества. Порча во всех словах, неуважение вплоть до ступеней трона. Прямо-таки азиатское интриганство и полное исчезновение правильного сознания даже в кругах, мнящих себя наследниками великих традиций 1861 г.»796. Между прочим, книга была напечатана по новой орфографии. От издательства по этому поводу было сообщено следующее: «Автор написал и хотел издать свои „Воспоминания" по старой орфографии. Издательство выпускает их в свет в новой, полагая, что „Воспоминания" должны найти широкий круг читателей в России, где новое правописание общепринято и куда ввоз книг, напечатанных по-старому, воспрещен».

В 1926 г., как уже отмечалось, в СССР вышло русскоязычное переиздание книги – вероятно, тут ко двору пришлись диатрибы генерала против либералов, буржуазии, Временного правительства и т. д. А годом позже был издан роман Р.Б. Гуля, написанный специально для московского Государственного издательства. Таким образом, советскому читателю представили новые подробности эмигрантских будней бывшего царского министра. Как видим, версия Романа Гуля более чем нетривиальна и заслуживает интереса именно по той причине, что зачастую принимается за истину. Уже гораздо позднее в своих мемуарах Гуль, описывая жизнь в Берлине, в том числе упоминает о визитах бывшего военного министра Сухомлинова в немецкое издательство «Таурус», где Роман Борисович тогда работал: «Он приходил к Г.Г. Блюменбергу, бывшему московскому издателю, онемеченному русскому, помогавшему ему в издании двух его книг („Вел. кн. Николай Николаевич младший" и „Воспоминания"). Книги успеха не имели. Когда Сухомлинова хоронили на русском кладбище в Тегеле, один могильщик, бывший белый офицер, будто бы сказал: „Ну, немецкий шпион, иди в немецкую землю"»797. И далее писатель ошибочно заключает: «Действительно странно. Всех арестованных царских министров большевики убили, а Сухомлинова с рук на руки передали немцам. И уже в 1918 году он оказался в Берлине»798.

Однако необходимо отметить, что в книге уже упоминаемого нами В.Г. Орлова также фигурирует район Берлина – Фриденау (Friedenau), где, по утверждению автора, бывший военный министр поселился в одном из приютов и впоследствии умер от голода. «Лишь немногим берлинцам известно, что в Тегеле есть улица Виттештрассе, – пишет В.Г. Орлов. – В старые добрые времена Александр III приобрел там участок земли, поэтому местные жители назвали прилегающую улицу в честь Витте. И есть там могила, неприметный холмик, под которым покоятся останки человека, сломленного жизнью! Русский, он умер в мучениях в одном из берлинских приютов, в ужасающей бедности, всеми забытый, отвергнутый! А когда-то он был великим, известным, могущественным, счастливым и богатым человеком!»799 А факт неприличной сцены на похоронах нашел свое отражение в мемуарах В.Н. Воейкова: «Нашелся милый соотечественник, позволивший себе, к великому возмущению присутствовавших, даже в такую минуту возразить архиерею в резкой форме и сказать по адресу покойного несколько грубых слов. Этот факт свидетельствует о том, как сильно действует на людей массовый психоз, заставляя их повторять с чужих слов то, о чем они ровно никакого понятия не имеют и в чем даже разобраться не хотят»800.

Ошибочных представлений, связанных с рассматриваемой персоналией, сколько угодно. Даже в новейшем переиздании мемуаров В.А. Сухомлинова в предисловии отмечается, что в эмиграции бывший военный министр поселился в пригороде Берлина на вилле у Ванзе и в 1923–1926 гг. был консультантом по восточноевропейским вопросам при Главном штабе рейхсвера^801. Необходимо пояснить, что основой для такого поспешного вывода, скорее всего, послужила книга советского журналиста-историка М.К. Касвинова, в которой, помимо вышесказанного, также утверждается, что Сухомлинов, «некогда совмещавший шпионаж с должностью российского министра», теперь в роли консультанта «помогал группе Секта-Браухича-Фрича отрабатывать планы нападения на Советский Союз»802. Словом, комментарии излишни. Однако все же уместным будет привести справедливый довод бывшего директора Департамента полиции А.Т. Васильева: «Сухомлинов закончил свою жизнь в ужасающей нищете. Если бы он действительно был предателем и получал большие суммы денег от немцев, его жизнь сложилась бы иначе»803.

Большинство источников указывают, что Владимир Александрович умер в Берлине. Все его современники, так или иначе, сходятся в этом мнении^804. Сегодня с достоверностью можно утверждать, что жизнь бывшего военного министра в эмиграции была полна превратностей и злоключений, он постоянно бедствовал, проживал в ужасных условиях и даже голодал. Впрочем, таковой участи не смогли избежать многие из эмигрантов первой волны.

После переезда в Германию, где Сухомлинову предоставили статус беженца, он на некоторое время поселился в Вандлице – небольшом местечке, расположившемся недалеко от шумного Берлина^805. В свое время Вандлиц стал прибежищем многих известных личностей. Горожане от сезона к сезону перебирались в этот пригород, чем и пользовались местные жители, охотно сдавая свое жилье внаем.

Одной из излюбленных резиденций для отпуска был гостевой дом семьи Польстер по адресу Прецлауэр-шоссе, 205. Об этом свидетельствуют и обширные записи старой гостевой книги, недавно найденной при реконструкции здания. Третья запись в книге сделана Владимиром Александровичем и датирована январем 1924 г.806

По утверждению начальника отдела культуры Вандлица – доктора Клаудии Шмидт-Райтен (dr. Claudia Schihid-Rathjen), досконально изучившей историю и культурное наследие своего муниципалитета, Сухомлинов недолго прожил у Польстеров. Вскоре он перебрался в небольшой дом, который ему предоставила в распоряжение семья одного русского офицера^807.

За время проживания в Вандлице с 1923 по 1924 г. Сухомлинов завершил и подготовил к изданию свои мемуары (предисловие книги подписано: «November 1923 – Wandlitzsee»). Особенно холодная зима 1923/24 г. серьезно подорвала здоровье 75-летнего старика. В конце концов он заболел и некоторое время проживал в больнице и санатории^808.

Сухомлинов умер 2 февраля 1926 г. в берлинской городской больнице, скорее всего, от приступа, так как последние годы «тяжело болел сердцем»809. Похоронили бывшего генерала на русском православном кладбище в Тегеле (шестой ряд, четвертый квартал, семнадцатое место) в западном секторе германской столицы (ул. Виттештрассе, 37).

Не исключено, что отпевание усопшего проводил протоиерей Леонид Розанов, о котором упоминает А.Г. Тарсаидзе. Принимая во внимание то, что он действительно во время Первой мировой войны был священником одной из частей 4-й стрелковой Железной дивизии 8-й армии генерала А.А. Брусилова, а в описываемое время состоял настоятелем кладбищенской церкви в Тегеле и благочинным находящихся в Германии православных русских церквей Западноевропейской митрополии^810.

На кладбище в Тегеле нашли вечный покой многие из наших соотечественников. Посредине участка возвышается небольших размеров каменный пятиглавый храм во имя Святых Равноапостольных Царей Константина и Елены, а вокруг него свыше 3 тысяч надгробных памятников и крестов. Справа от входа рядом с кладбищенской оградой – бюст композитора Михаила Глинки, умершего и похороненного поначалу в Берлине, но затем его прах перевезли в Петербург. Слева находятся белые деревянные кресты членов военного союза, отца писателя Набокова и могила Владимира Александровича Сухомлинова.

В заключение отметим, что в годы Второй мировой войны как храму с прилегающими постройками, так и самому кладбищу был нанесен колоссальный ущерб. Во время восстановления комплекса были вновь насыпаны свыше 150 могильных холмиков и поставлено около 50 могильных крестов^811. По-видимому, могила Сухомлинова также пострадала от многочисленных бомбежек и впоследствии была восстановлена. Но, к сожалению, была допущена ошибка, которая не исправлена и по сей день. На деревянном восьмиконечном кресте датой смерти Владимира Александровича указано – 2 ноября, что не соответствует действительности. В учетной карточке захоронения бывшего военного министра, хранящейся в картотеке храма Святых Елены и Константина, датой кончины отмечено – 2 февраля 1926 г.812

Мало кто посещает это место. В 2006 г., отмечая вековой юбилей основания гостевого дома Польстеров своими предками, нынешняя его хозяйка фрау Элен Кисо разыскала крест Сухомлинова и возложила букет роз к могиле этого русского человека – проклятого многими и прощенного другими.

Заключение

Беспристрастная история вынесет свой приговор, более снисходительный, нежели осуждение современников.

Николай II.

Из рескрипта об освобождении от должности В.А. Сухомлинова

Бытует мнение, что за биографом остается последнее слово. Что ж, нарушим данную традицию и предоставим еще несколько свидетельств известных современников той эпохи. Насколько Сухомлинов подходил на роль главы военного ведомства?

Бывший помощник управляющего делами Совета министров А.Н. Яхонтов вспоминал: «Сухомлинов всем своим обликом напоминал типичного „момента". Быстрота и натиск в выражениях, бодрая и веселая осанка при всяких обстоятельствах, неиссякаемая энергия и кипучая распорядительность – вот то впечатление, которое он старался производить на окружающих… Но под покровом добродушия старого служаки скрывался человек хитрый, ловкий, „себе на уме", оппортунист, находчивый, безошибочно лавировавший среди петербургских подводных камней и сменявшихся течений»813.

Мнение следующего сановника, графа С.Ю. Витте, не менее противоречиво: «Генерала Сухомлинова. я знаю сравнительно мало, но он мне представляется человеком способным, но довольно поверхностным и легкомысленным и большой любитель женского пола. Я не думаю, чтобы Сухомлинов был из тех, которые могли бы поставить нашу армию на высоту, подобающую значению России»814.

Со словами Витте соглашается В.Ф. Джунковский: «Генерал Сухомлинов представлял из себя умного и хорошего администратора, но для поста военного министра он не подходил… Он быстро схватывал и давал указания по существу и отлично мог руководить работой, но по своему характеру, отсутствию выдержки и терпения он не любил вдаваться в детали, да и не умел.»815

Схожую характеристику давал и протопресвитер русской армии и флота отец Г.И. Шавельский. При разрешении многих вопросов своего ведомства он не мог обойтись без согласия, одобрения или разрешения военного министра. По его словам, из Сухомлинова «не вышел деловой министр, какой, в особенности, требовался в то время. Он был способен, даже талантлив, в обращении с людьми очарователен, но ему недоставало трудолюбия и усидчивости, и делу весьма вредили крайний оптимизм и беспечность, с которыми он относился к тревожному настоящему и к чреватому последствиями будущему, в нем убийственно было легкомысленное отношение к самым серьезным вещам»816.

Напротив, бывший дворцовый комендант и один из ближайших к императору лиц генерал В.Н. Воейков считал «графа Милютина и Сухомлинова самыми талантливыми» военачальниками: «Как командир полка, я невольно был в курсе проведения в армии целого ряда реформ и имел возможность убедиться в том, что в вопросах организационных и административных В.А. Сухомлинов проявлял большую талантливость»817.

А вот проницательное мнение великого князя Андрея Владимировича, юриста и артиллериста по образованию. В своем дневнике в апреле 1915 г., в дни «мясоедовского дела» и недостатка снарядов, он выдал военному министру следующую индульгенцию: «Вообще после войны тут многое, что откроется, скорее в пользу Сухомлинова и не в пользу тех, кто его так открыто обвиняет»818.

Оценки из «красного» лагеря не менее разноплановы. Известный советский генерал М.Д. Бонч-Бруевич, служивший с Сухомлиновым в Киевском военном округе, в 1931 г. писал: «Мое близкое общение с г[енералом] Сухомлиновым за время с 1900 по 1914 год позволяет мне и даже обязывает меня выразить, что генерал Сухомлинов, несмотря на все его недостатки, был большой государственный человек, широко одаренный природой и обогатившийся обширным опытом в военном деле»819.

Еще один бывший сослуживец, впоследствии советский генерал А.А. Самойло, в мемуарах отмечал: «…Сухомлинов, назначенный начальником Генерального штаба, быстро сумел завоевать полное признание в петербургском высшем свете. На своем новом посту, а затем и на посту военного министра он так же, как и в Киеве, никакими тяжелыми умственными работами себя не утруждал, перекладывая их на соответственно подобранных помощников и сотрудников. Впрочем, в последних он нередко и ошибался, ибо руководствовался подчас не столько деловыми, сколько дипломатическими соображениями, светскими связями и знакомствами. С армией и ее потребностями Сухомлинов близко знаком не был, недостатками ее не интересовался, предоставляя всю эту будничную сторону дела другим. Однако было бы несправедливым отрицать, что русская армия вступила в империалистическую войну подготовленной во многих отношениях лучше, чем когда-либо раньше. Это, разумеется, не значит, что она отвечала всем требованиям современной войны, характера которой, кстати говоря, не предугадывал ни один генеральный штаб Европы, не исключая и германский»820.

Генерал А.А. Брусилов избрал техническую несостоятельность русской армии центральной темой своих мемуаров. Однако, касаясь вопросов, связанных с кризисом вооружения, Брусилов гораздо резче отзывается о великом князе Сергее Михайловиче и артиллерийском ведомстве, чем о Сухомлинове, административную деятельность которого он по большей части одобряет^821.

Из зарубежных современников нельзя не отметить мнение такого крупного политического деятеля, как Уинстон Черчилль. В своей книге The Unknown War: The Eastern Front он пишет: «Пять лет Сухомлинов трудился над улучшением Русской армии. Бесспорно, он был только козлом отпущения за неудачи. Нет сомнений в том, что русская армия в 1914 г. была несравненно выше той, которая сражалась в маньчжурскую кампанию». Черчилль воздает должное русской армии и ее военному министру, подтверждая, что все, что было Россией «расточительно обещано» союзникам, было «пунктуально исполнено»822.

Известный государственный и военный деятель Финляндии К.Г. Маннергейм на основе личных наблюдений высоко оценивал масштабные реформы, проводимые военным министром: «Впоследствии генерал Сухомлинов был подвергнут резкой критике, но если более внимательно посмотреть на результаты его пятилетней деятельности в качестве военного министра, то нельзя не сказать, что армия, находившаяся до того в полном развале, за достаточно короткое время стала вполне боеспособной, хотя в техническом отношении она и отставала от Германии. Мобилизация проходила в соответствии с разработанными планами. Однако военная промышленность не выдерживала сроков, особенно это касалось снабжения армии боеприпасами, что впоследствии оказалось роковым. <…> На самом деле его просто очернили. Сухомлинову, более чем кому-либо другому, вменяли в вину плохую мобилизацию промышленности. Однако эта критика была явно не по адресу. Как я уже говорил ранее, в годы, предшествующие войне, Сухомлинов вполне удачно занимался реорганизацией армии, а то, что промышленное производство оказалось не на высоте, следовало спрашивать, в основном, с финансистов и других деятелей»823.

Приведенные выше строки являются скорее исключением. В своем большинстве мнения, оценки и характеристики иностранцев – это стереотипное повторение русских работ как советских, так и написанных в эмиграции. Поэтому не стоит удивляться многочисленным неточностям и ошибкам, содержащимся в книгах зарубежных мемуаристов и историков^824.

Судя по нарративу, сам Сухомлинов, как, впрочем, и другие «бонапарты», сменившие его, был глубоко убежден, что, останься он во главе Военного министерства, Россия была бы спасена.

Да, военному ведомству под руководством Сухомлинова удалось достичь определенных успехов в области военного строительства. В некоторых областях военного дела были совершены серьезные прорывы, и в этом его заслуга немалая. Но была и другая сторона медали. Тот, кто лично знал и работал с Сухомлиновым, не подвергал сомнению тот факт, что это был умный человек, полиглот, одаренный природой задатками ученого и писателя. Бесспорно, он любил власть, но практика ее осуществления являлась для него слишком тяжелым бременем. Он никогда не отдавался целиком и полностью тяжелому ремеслу управления, часто выпячивая «личное» вперед «государственного». В течение своей длительной службы он развивал именно те способности, которые были необходимы для выживания и преуспевания в мире автократической политики. Являясь важным звеном в бюрократическом аппарате, обслуживающем самодержавие, Сухомлинов играл по соответствующим правилам, не желая, да и не в силах что-либо менять. Нездоровый карьеризм, связи с двором, постоянные интриги и закулисная борьба, являвшиеся неотъемлемой частью внутренней русской политики конца XIX – начала XX в., еще больше «закалили» его натуру.

Сумел бы кто-нибудь другой на его месте добиться больших результатов? Здесь напрашиваются слова из последней официальной речи, приведшей к увольнению военного министра

А.Ф. Редигера. «Что же поделать, приходится пользоваться тем материалом, который мы находим», – беспомощно соглашался генерал с выпадами думцев по вопросам крайней неудовлетворительности высшего командного состава. Слабостью этого самого «материала» характеризовались последние годы российской монархии. Отсюда и «министерская чехарда», и «отсутствие власти», и немощность царского правительства в целом. Наконец, известна следующая аксиома: как раньше, так и сейчас гении среди государственных деятелей встречаются крайне редко.

Приложения

Приложение 1

ПЕРЕЧЕНЬ КОМИССИЙ, КОМИТЕТОВ И СОВЕЩАНИЙ, В РАБОТЕ КОТОРЫХ ПРИНИМАЛ УЧАСТИЕ В.А. СУХОМЛИНОВ

Период руководства Офицерской кавалерийской школой:

С 13 марта по 11 апреля 1893 г. состоял членом Комиссии при Главном управлении казачьих войск (председатель – генерал-лейтенант В.А. Бунаков) по вопросу о действии казачьих частей лавами.

С 12 января по 20 апреля 1894 г. – Комиссии при Главном штабе (председатель – генерал-лейтенант Д.П. Струков) по пересмотру строевых кавалерийских уставов.

С 10 января по 20 апреля того же года – Комиссии (председатель – инспектор ремонтов кавалерии бригад кавалерийского запаса) по разработке вопросов, касающихся кадров кавалерийского запаса.

С 27 ноября 1895 г. по 22 апреля 1896 г. – Комиссии (председатель – инспектор стрелковой части в войсках) для пересмотра «Наставления для обучения стрельбе» издания 1893 г.

Со 2 декабря 1895 г. по 10 марта 1896 г. – Комиссии (председатель – начальник Главного штаба) для пересмотра «ныне действующих правил о порядке прикомандирования офицеров Генерального штаба к строевым частям для командования ротами (эскадронами) на законном основании».

Начальник штаба Киевского военного округа:

С 28 октября по 26 ноября 1899 г. участвовал в работе Комиссии для пересмотра законоположений о Николаевской академии Генерального штаба.

С 15 марта 1903 г. назначен председателем Комиссии при Главном штабе для присутствия на экзаменах в Николаевской академии Генерального штаба и последующего представления отчета о необходимых изменениях в учебных курсах.

С 19 января по 9 февраля 1902 г. участвовал в совещании начальников штабов округов по вопросам прикрытия западной пограничной полосы.

Командующий 10-й кавалерийской дивизией:

В 1897 г. состоял членом Комиссии для пересмотра кавалерийских уставов издания 1896 г., а затем со 2 октября 1897 г. по 19 апреля 1898 г. – Комиссии по пересмотру Устава полевой службы.

Приложение 2

КИЕВСКИЙ, ПОДОЛЬСКИЙ и ВОЛЫНСКИЙ

генерал-губернатор

№ 11750.

14 октября 1905 года.

Копия.

Секретно

Г. пр. командующему войсками Киевского военного округа.

По достоверным сведениям, сегодня, 18 октября на сборище в университете толпой в 10 тыс. человек, организовавшейся в революционную партию, решено 14 октября к 10 ч. утра всем собраться вооруженными в университете и оттуда идти на важнейшие общественные здания и учреждения: вокзал, где предположено соединиться с рабочими Ю.-З. жел. дорог, городской театр, думу, все средние учебные заведения, полицейские участки, начиная с Лукъяновского п т. н. Имея в виду, что осуществление этой программы есть не что иное, как вооруженное восстание, я, согласно пар. 16 правил о содействии войск гражд. власт, передаю полномочия военному начальству с 7 час. утра 14 сего октября.

Подписал: генерал-адъютант Клейгельс.

Вр. командующий войсками Киевского военного округа положил следующую резолюцию:

Предлагаю генерал-адъютанту Драке принять самые энергичные меры к подавлению безпорядков, в случае надобности употреблять в дело оружие – словом, с 7 часов утра 14 октября власть к обеспечению порядка в городе передается вам.

Подписал: генерал-лейтенант Карасс. 14 октября.

С подлинным верно: За старшего адъютанта, генерального штаба капитан Власьев^825.

Приложение 3

СОЧИНЕНИЯ В.А. СУХОМЛИНОВА

Период преподавания в академии:

Сборник тактических задач. СПб., тип. В. Демакова, 1875 (совместно с А.А. Фрезе и К.Н. Дуропом).

Тактические задачи, решенные по ходам. СПб., 1875; Вып. 2. СПб., тип. Демакова, 1875.

Эскадрон на аванпостах. СПб., 1875.

Задачник к учебнику тактики М. Драгомирова. СПб., тип.

В.С. Балашева, 1879; 2-е изд. 1880.

Примерные решения задач по тактике с разбором их. Дополнение к задачнику учебника тактики М. Драгомирова. СПб., тип. В.С. Балашева, 1880; 2-е изд. 1889.

Боевые и походные порядки кавалерии (тактический очерк). СПб., 1881 (совместно с К.Н. Дуропом).

Руководство для тактического обучения строевых кавалерийских частей в конном строе. СПб., 1882 (совместно с К.Н. Дуропом).

Период руководства Офицерской кавалерийской школой:

Опыт руководства для подготовки частей к бою. Подготовка эскадрона. Сост. В. Сухомлинов по указаниям и под ред. М. Драгомирова. СПб., В. Березовский, 1887; 2-е изд. 1887; 3-е изд. СПб., 1890; 4-е изд. СПб., тип. Тренке Фюсно, 1897.

Сведения по уходу за лошадью. Руководство для всех офицеров, имеющих лошадь. СПб., В. Березовский, 1887; 2-е изд. СПб., 1889; 3-е изд. испр. СПб., В. Березовский, 1892; 4-е изд. СПб., В. Березовский, 1896; 5-е изд. СПб., В. Березовский, 1901; 6-е изд. СПб., В. Березовский, 1906; 7-е испр. изд. Пг., B. Березовский, 1915.

Стариковское слово о коннице. СПб., тип. Тренке и Фюсно, 1891.

Во сне и наяву. Военные рассказы. СПб., тип. Тренке и Фюсно, 1892; 2-е изд. СПб., 1894.

Зимний пробег партии Офицерской кавалерийской школы в учебном 1891—92 году. СПб., тип. Деп. уделов, 1892.

На большой Смоленской дороге: Из партизанских действий в 1812 г. Рассказ 1–4. СПб., тип. Тренке и Фюсно, 1892–1893; 2-е изд. СПб., Березовский.

Остап Бондаренко (псевд.). О стрельбе с коня. СПб., тип. C. Н. Худекова, 1892.

Остап Бондаренко. На т.л.: Ш (псевд.). Письмо к приятелю. М., 1892; СПб., тип Тренке и Фюсно, 1893.

Весенний пробег партии Офицерской кавалерийской школы в 1892 году. СПб., тип. Глав. упр. уделов, 1893.

Кавалерийские учебные части в России. СПб., тип. Глав. упр. уделов, 1893.

Остап Бондаренко (псевд.). Конница «fin de siecle». СПб., тип. Тренке и Фюсно, 1893.

Остап Бондаренко (псевд.). Не всегда учение свет. СПб., тип. Тренке и Фюсно, 1893.

Летний пробег партии Офицерской кавалерийской школы в учебном 1893 году. СПб., тип. Глав. упр. уделов, 1893.

На передовом посту: Военный рассказ. СПб., тип. Тренке и Фюсно, 1893.

Перо. Военный рассказ. СПб., тип. Тренке и Фюсно, 1893.

Современное положение вопроса об искусстве верховой езды у немцев. СПб., тип. Глав. упр. уделов, 1893.

Уход за лошадью: Памятка для нижнего чина. СПб., тип. Тренке и Фюсно, 1893; 2-е изд: Киев, скл. в тип. Штаба Киевск. воен. окр., 1901; 3-е изд. Киев, скл. в тип. Штаба Киевск. воен. окр., 1901.

Ученые вольности. СПб., тип. Тренке и Фюсно, 1893.

По поводу проекта устава строевой кавалерийской службы 1893 года. (Ч. 1: Эскадронное ученье; Ч. 2: Полковое ученье). 1893 года. СПб., Воен. тип., 1894.

Остап Бондаренко (псевд.). В Тмутороканию. СПб., тип. Тренке и Фюсно, 1895.

Осенний пробег партии Офицерской кавалерийской школы в 1894 году. СПб., тип. Гл. упр. уделов, 1895.

Майор Кануков: Рассказ для нижних чинов. СПб., тип. А. Бенке, 1895; 2-е изд. 1912, СПб., В. Березовский, 1912.

Сборник коротких рассказов для чтения и письма нижних чинов. СПб., тип. А. Бенке, 1895; 2-е испр. изд. СПб., тип. А. Бенке, 1898; 3-е испр. изд. СПб., типо-лит. «Энергия», 1903; 4-е изд. СПб., тип. В. Безобразов и К, 1909.

Мюрат-Иохим-Наполеон, король обеих Сицилий. (Его смерть.) СПб., тип. А. Бенке, 1896.

Остап Бондаренко (псевд.). Плоды неблагополучия. СПб., тип. Тренке и Фюсно, 1896.

Остап Бондаренко (псевд.). Саквояж служаки. СПб., тип. Тренке и Фюсно, 1896.

Сборник статей по 1896 год. СПб., 1896.

Сборник статей. Вып. 1–2. СПб., тип. А. Бенке, 1896–1902.

Остап Бондаренко (псевд.). Наши столпотворители. СПб., тип. Тренке и Фюсно, 1897.

Остап Бондаренко (псевд.). Чудо-писатели. СПб., тип. Тренке и Фюсно, 1897.

Остап Бондаренко (псевд.). Литераторы левого фланга. СПб., тип. Тренке и Фюсно, 1898.

Памятка молодого солдата. СПб., 1899; 2-е и 3-е изд. СПб., 1899; 4-е изд. СПб., 1905; 6-е изд. СПб., 1910.

Под редакцией В.А. Сухомлинова:

Гогенлоэ Х.-К.-В. Беседы о коннице: Перевод с немецкого и комментарии В.А. Сухомлинова, СПб., 1896.

Сухомлинов В.А. Беседы о коннице принца Гогенлоэ, в извлечении. (Сокр. Изложение с прим.) СПб., тип. Глав. Упр. Уделов, 1896.

Денисон Д.Т. История конницы: В 2 т. Перевел с немецкого издания Г. Брикса барон Е.А. Рауш фон Траубенберг. Редакция и предисловие к русскому изданию В.А. Сухомлинова. СПб., тип. А. Бенке. Издательство П.П. фон Дервиза, 1897.

Кроме того, под руководством В.А. Сухомлинова изданы работы сослуживцев:

Левицкий Н.В. Руководство по тактике. Совместно с полковником А.К. Пузыревским, с дополнениями. СПб., 1875.

Бильдерлинг А.А. Пособие для военных разведок. Изд. 2-е и 3-е, испр. и доп. В. Сухомлиновым. СПб., Б. Березовский, 1896.

1916 год:

Остап Бондаренко (псевд.). «Опять на хуторе». Пг., тип. Тренке и Фюсно, 1916.

Остап Бондаренко (псевд.). «По хозяйству». Пг., тип. Тренке и Фюсно, 1916.

Остап Бондаренко (псевд.). Гром грянул. Пг., тип. Тренке и Фюсно, 1916.

Остап Бондаренко (псевд.). По поводу дороговизны. Пг., тип. Тренке и Фюсно, 1916.

Остап Бондаренко (псевд.). Из записной книжки. Лист 1. Пг., тип. Тренке и Фюсно, 1916.

Остап Бондаренко (псевд.). Как быть? Пг., тип. Тренке и Фюсно, 1916.

Остап Бондаренко (псевд.). Неотложные вопросы. Пг., тип. Тренке и Фюсно, 1916.

Период эмиграции:

Письмо товарищу эмигранту. I. Гельсингфорс, 1919.

Письмо товарищу эмигранту. II. Гельсингфорс, 1920.

Suchomlinow W.A. Erinnerungen. Berlin.: Verlag von Reimar Robbing, 1924.

Воспоминания. Берлин: Русское универсальное издательство, 1924.

Переиздание: Воспоминания Сухомлинова / С предисловием Невского В.М. Л.: Госиздат, 1926.

Переиздание: Владимир Александрович Сухомлинов. Воспоминания. Мемуары / Предисловие, комментарии А.М. Лукашевича. Минск: Харвест, 2005.

Очерки за рубежом. Великий Князь Николай Николаевич (младший). Издание автора. Берлин, 1925.

Немецкий перевод: Grossffirst Nikolai Nikolajewitsch. Berlin: Welt-Export-Verlag, 1925.

Приложение 4

НАГРАДЫ И ПОЧЕТНЫЕ ЗВАНИЯ ГЕНЕРАЛА ОТ КАВАЛЕРИИ ГЕНЕРАЛ-АДЪЮТАНТА В.А. СУХОМЛИНОВА

Ордена и медали:

Орден Святого Станислава III ст. (1875 г.)

Наградное Золотое оружие (1878 г.)

Орден Святого Георгия IV ст. (1878 г.)

Орден Святого Станислава II ст. с мечами (1878 г.)

Орден Святого Владимира IV ст. с мечами и бантом (1879 г.)

Орден Святой Анны II ст. с мечами (1879 г.)

Орден Святого Владимира III ст. (1883 г.)

Орден Святого Станислава I ст. (1893 г.)

Орден Святой Анны I ст. (1896 г.)

Орден Святого Владимира II ст. (1903 г.)

Орден Белого орла (1905 г.)

Орден Святого Александра Невского (01.01.1910 г.)

Бриллиантовые знаки к ордену Святого Александра Невского (21.02.1913 г.)

Светло-бронзовая медаль «В память русско-турецкой войны 1877–1878 гг.»

Серебряный знак в память юбилея 1-го кадетского корпуса (27 июня 1907 г.)

Знак отличия Российского общества Красного Креста (30 сентября 1908 г.)

Медаль «В память 100-летия Отечественной войны 1812 г.» (15 августа 1912 г.)

Медаль «В память 300-летия царствования дома Романовых» (21 февраля 1913 г.)

Медаль «В память царствования Александра III»

Медаль «В память коронации императора Николая II»

Медаль за труды по отличному выполнению всеобщей мобилизации 1914 года (24 марта 1915 г.)

Медаль в память 200-летия Гангутской победы (28 апреля 1915 г.)

Знак Красного Креста

Иностранные награды:

Черногорская медаль за кампанию 1877–1878 г. (11 ноября 1878 г.)

Черногорский орден князя Даниила I ст.

Румынский железный крест «За переход через Дунай» (26 мая 1879 г.)

Болгарский орден «Святой Александр» III ст. (31 марта 1884 г.)

Австрийский орден Франца-Иосифа, большой крест (22 мая 1891 г.)

Бельгийский орден Леопольда I, большой крест (30 января 1895 г.)

Орден Красного орла I ст. (20 января 1905 г.)

Персидский орден Льва и Солнца I ст. (и такой же орден с алмазами) (1903 г.)

Болгарский орден «За военные заслуги» I ст. (1903 г.)

Бухарский орден Искандер-Салис (1909 г.)

Датский орден Даннеброга I степени (1909 г.)

Болгарский орден «Святой Александр», большой крест. (1911 г.)

Китайский орден Двойного Дракона I степени III класса (1911 г.)

Орден Восходящего солнца I степени (1911 г.)

Орден Почетного легиона I степени (1912 г.)

Прусский орден Красного орла I класса, большой крест (1913 г.)

Монгольский орден Вачира I степени (1913 г.)

Саксонский орден Альбрехта (1913 г.)

Орден Короны Румынии (1914 г.)

Почетные звания:

Почетный блюститель Задонско-Кагальницкого приходского училища по станице Богоявленской 1-го Донского округа (2 мая 1907 г.).

Почетный старик по станице Богоявленская Донского казачьего войска (3 мая 1907 г.).

Почетный гражданин Киева (1 января 1909 г.).

Почетный казак по станице Константиновская Донского казачьего войска (19 сентября 1910 г.).

Почетный старик по станицам Славянской, Новотитаровской, Нововеличковской, Михайловской, Таманской, Лабинской, Гиагинской, Темиргоевской (все 14 сентября 1911 г.), Должанской, Камышеватской, Ясненской, Копанской, Ново-деревянковской, Новоминской, Новощербиновской, Старо-щербиновской, Староминской, Конеловской, Шкуринской, Привольной, Каневской, Стародеревянковской и хуторам Александровскому и Придорожному (все 28 февраля 1912 г.), станицам Келермесской, Махошевской, Губернской, Тульской, Ханской (все 15 мая 1915 г.) Кубанского казачьего войска.

Почетный казак по станицам Сакмарской и Березинской (18 мая 1912 г.), Донской (17 сентября 1912 г.), Павловской, Городищенской (10 января 1913 г.), Долгодеревенской (7 сентября 1914 г.), Челябинской (9 января 1915 г.) Оренбургского казачьего войска.

Почетный старик по станицам Кайдаловской (17 сентября 1912 г.), Цаган-Усунской, Кударинской, Аракиретской, Желтуринской, Янгажинской, Шерагольской, Мурогинской, Царской, Мензинской, Гигетуйской, Селенгинской, Харьясской, Усть-Урлукской, Атамановско-Николаевской, Боргойской, Верхнеульхунской, Мангутской, Букукунской, Акшинской, Дурулгуевской, Мойготуевской, Чиндант-Гродековской, Улятуевской, 2-й Чиндантской, Цаган-Олуевской, Манкечурской, Быркинской, Донинской, Калгинской, Зоргольской, Дуроевской, Ботовской, Жидкинской, Ильдиканской, Курлыченской, Куларской, Ломовской, Новотроицкой, Торгинской, Ундинской, Усть-Теленгуйской, Усть-Уровской, Шелопугинской, Копунской, Дог-Инской, Аргунской, Чалбучинской, Опочинской, Аркиинской, Богдатской, Больше-Зерентуйской, Актагучинской, Красноярской и Онон-Борзинской (все 6 сентября 1915 г.) Забайкальского казачьего войска.

По станице Сунженской Терского казачьего войска (6 мая 1913 г.); почетный старик по станице Албазинской и хуторам Рейновскому, Бейтоновскому, Пермыкинскому, Бекетовскому Албазинского станичного округа (все 7 сентября 1914 г.), по станицам Игнашинской и Черняевской (6 сентября 1915 г.) Амурского казачьего войска и по станице Полтавской (7 сентября 1914 г.) Уссурийского казачьего войска.

Примечания

1 Суходол – Сухомлинов // Большая советская энциклопедия. М., 1946. Т. 53. С. 248–249.

2 Розенберг У.Г. Революция и контрреволюция: синдром насилия в гражданских войнах России (1918–1920 годы) // Война во время мира: Военизированные конфликты после Первой мировой войны. 1917–1923. М., 2014. С. 41–42.

3 Подробнее об этом: Колоницкий Б. «Трагическая эротика»: Образы императорской семьи в годы Первой мировой войны. М., 2010. С. 16–18.

4 Думбадзе В.Д. Генерал-адъютант Владимир Александрович Сухомлинов. Пг., 1914.

5 Апушкин В.А. Генерал от поражений В.А. Сухомлинов. Л., 1925.

6 9 февраля 1916 г. – донесение Верховной комиссии для всестороннего расследования обстоятельств, послуживших причиной несвоевременного и недостаточного пополнения запасов воинского снабжения армии, императору Николаю II о необходимости привлечения к суду В.А. Сухомлинова и других лиц // Генерал В.А. Сухомлинов. Дневник. Письма. Документы: Сборник документов / Отв. ред. Е.Г. Мачикин. М., 2014. С. 344–345; РГВИА. Ф. 962. Оп. 2. Д. 43. Л. 1—26 об.

7 См.: Фуллер У. Внутренний враг: шпиономания и закат императорской России. М., 2009. С. 131–132; РГВИА. Ф. 962. Оп. 2. Д. 134. Л. 1–3; Д. 164. Л. 241–242; Dumbadze V.D., Knaap A.A. Russia’s War Minister; The Life and work of adjutant-general Vladimir Alexandro-vitsh Soukhomlinov. London, 1915.

8 См.: Шацилло К.Ф. К попыткам сепаратных переговоров во время первой мировой войны (март – май 1915 г.) // Вопросы истории. 1970. № 9. С. 105–112.

9 По официальному отзыву начальника Генерального штаба России, «весь материал прилагаемого при сем перечня [найденного у Думбадзе при обыске] не только по частям, но и в полном объеме является лишь кратким обозначением сведений, но не самоценными данными, собирание коих не может составлять задачу правительств иностранных держав наших возможных противников, без существенного дополнения этих данных техническими подробностями, почти отсутствующими в перечне» (РГВИА. Ф. 962. Оп. 1. Д. 33. Л. 131).

10 Список полковникам по старшинству. Составлен по 1 марта 1914 г. СПб., 1914. С. 186; Список генералам по старшинству. Составлен по 10 июля 1916 г. Пг., 1916. С. 152.

11 Полное официальное название этого органа: «Чрезвычайная следственная комиссия Временного правительства для расследования противозаконных по должности действий бывших министров, главноуправляющих и прочих высших должностных лиц, как гражданского, так и военного и морского ведомств» (далее – ЧСК). Комиссия была создана Временным правительством 5 марта 1917 г. при Министерстве юстиции. Председателем ее был назначен адвокат Н.К. Муравьев; с мая редактором стенографических отчетов стал поэт Александр Блок. Заседания проходили либо в Зимнем дворце, либо в квартире заведующего тюрьмой Трубецкого бастиона, где проводились допросы арестованных. Комиссия готовила следственные материалы для будущего Учредительного собрания. После прихода к власти большевиков в октябре 1917 г. ее деятельность прекратилась.

12 Романов А.Ф. Император Николай II и его правительство (По данным Чрезвычайной следственной комиссии) // Русская летопись. Кн. 2. Париж, 1922. С. 5–6.

13 См.: Шульгин В.В. Последний очевидец. Мемуары. Очерки. Сны. М., 2002. С. 321.

14 Мартынов Е.И. Из темного прошлого // Красная звезда. 1924. 22 июня. № 139.

15 См.: Лопухин В.Б. Записки бывшего директора департамента Министерства иностранных дел. (Материалы к биографическому справочнику). СПб., 2008. С. 432.

16 Ирония в том, что генерал от кавалерии генерал-адъютант В.А. Сухомлинов всегда выделялся эффектной парадной внешностью. Этот образ создавался излюбленной им формой Офицерской кавалерийской школы – «маргариновых гусар», по остроумному замечанию столичных обывателей. В своих многочисленных сочинениях он также обращал внимание на соответствующее «обмундирование армии» и «костюм военачальников», не раз отмечая, что забота о внешности глубоко заложена в человеческой природе. Именно при военном министре Сухомлинове последовал целый ряд перемен в обмундировании войск, о чем более подробно будет сказано далее.

17 См.: Войтехович К.Г. Высший командный состав российской императорской армии в годы Первой мировой войны в освещении современной российской историографии // Роль личности в истории: реальность и проблемы изучения. Мн., 2011. С. 23–27.

18 См.: Уткин А.И. Первая мировая война. М., 2002. С. 114.

19 Невский В. Предисловие // Сухомлинов В.А. Воспоминания. М.; Л., 1926. С. 5.

20 Бей Е.В. Государственная и военная деятельность В.А. Сухомлинова (1865–1916 гг.): Дис… канд. ист. наук. М., 2011. С. 16.

21 Генерал-лейтенант П.Н. Воронов в 1879–1889 гг. состоял членом Военно-исторической комиссии Главного штаба, занимавшейся сбором документов и составлением «Описания русско-турецкой войны 1877–1878 гг. на Балканском полуострове».

22 Генерал В.А. Сухомлинов. Дневник. Письма. Документы: Сборник документов / Отв. ред. Е.Г. Мачикин. М., 2014.

23 Сиротина И.Л. Культурологическое источниковедение: проблема мемуаристики // Методология гуманитарного знания в перспективе XXI в. СПб., 2001. Вып. № 12. C. 228.

24 T e l s i a i (лит.), альтернативное русское название – Тельши (совр. Тельшяй, Литва) – в описываемое время уездный город Ковенской губернии при оз. Мастис.

25 Б о н н а (фр. bonne) – воспитательница детей, среднее между гувернанткой и простой нянькой (образованная нянька).

26 См.: Приложение 2.

27 Лебедев С.В. «Я не из тех Муравьевых, которых вешают.» // Военно-исторический журнал. 2004. № 1. 72–73.

28 Русский инвалид. 1863. 28 мая. № 115; Айрапетов О.Р. Царство Польское в политике Империи в 1863–1864 гг. // Русский сборник: исследования по истории России. Т. XV. М., 2013. С. 106.

29 Бооль В.Г. Воспоминания педагога // Русская старина. Ежемесячное историческое издание. 1904. № 120 (октябрь, ноябрь, декабрь). С. 75–76.

30 Порошин А.А. Проигравшие победители. Русские генералы. (Первая мировая: забытая война). М., 2014. С. 121–122.

31 За отличие в учебе 8 августа 1866 г. Владимир был произведен в портупей-юнкеры. Слово «юнкер» перешло в Россию из Пруссии, где так называли молодых людей дворянских фамилий. В 1712 г. в артиллерии был введен чин «штык-юнкера», который приравнивался к чину прапорщика, но, в отличие от него, не считался офицерским. Звание юнкер в России носили также воспитанники военных и юнкерских училищ; лучшие по успехам юнкера награждались офицерской портупеей для ношения холодного оружия и именовались «портупей-юнкера».

32 Милютин Д.А. Воспоминания. 1860–1862. М., 1999. С. 342.

33 Крестовский В.В. История Лейб-гвардии Уланского Его Величества полка. СПб., 1876. С. 334.

34 Там же. С. 336–337.

35 Сухомлинов В.А. Воспоминания. Мн., 2005. С. 50.

36 Ганин А.В. Корпус Генерального штаба в годы Гражданской войны 1917–1922 гг. Справочные материалы. М., 2009. С. 7.

37 Шилов Д.Н. Государственные деятели Российской империи. Главы высших и центральных учреждений 1802–1917 гг. СПб., 2002. С. 703.

38 Глиноецкий Н.П. Исторический очерк Николаевской академии Генерального штаба. СПб., 1882. С. 287.

39 См.: Лукомский А.С. Очерки моей жизни. Воспоминания. М., 2012. С. 210.

40 См.: Айрапетов О.Р. Забытая карьера «Русского Мольтке». Николай Николаевич Обручев (1830–1904). СПб., 1998. С. 127–128.

41 См.: Брюханов В.А. Заговор против мира. Кто развязал Первую мировую войну. М., 2005. С. 63, 243.

42 «Союз трех императоров» – под этим названием известны отношения между тремя монархиями – Россией, Германией и Австро-Венгрией, сложившиеся после берлинского свидания трех императоров в 1872 г. Итоговые соглашения, заключенные между монархиями в 1873, 1881 и 1884 гг., оформили образование ими военного блока. Однако начиная с самого момента своего образования «Союз» нес в себе существенные противоречия. Он не мог ликвидировать серьезных разногласий между Россией и Австро-Венгрией на Балканах, Россией и Германией в Центральной Европе (Сборник договоров России с другими государствами. 1856–1917. М., 1952. С. 7, 126–128).

43 Рыбаченок И. Первая наша забота – стоять твердо в Европе // Источник. 1994. № 6. С. 16.

44 Офицеры, окончившие академию по 1-му разряду, получали следующий чин, по 2-му – выпускались тем же чином, а по 3-му – возвращались в свои части и в Генеральный штаб не переводились.

45 Деникин А.И. Путь русского офицера. М.; Берлин, 2014. С. 82.

46 См.: Кавтарадзе А. Войсковое управление Генерального штаба русской армии // Военно-исторический журнал. 1978. № 6. С. 77–82; Ганин А.В. Указ. соч. С. 3–4.

47 См.: Бескровный Л.Г. М.И. Драгомиров // Драгомиров М.И. Избранные труды. М., 1956. С. 9.

48 Сухомлинов В.А. Указ. соч. С. 58.

49 Вл. Ал. Сухомлинов // Столетие Военного министерства 1802–1902 гг. Военные министры и главноуправляющие военною частью в России с 1701 по 1910 год. СПб., 1911. Т. III. Отд. VI. С. 310.

50 Епанчин Н.А. Памятка Крестового похода 1877–1878 гг. Париж, 1927. С. 10.

51 См.: Гоков О.А. Офицеры российского Генштаба в Русско-турецкой войне 1877–1878 гг. // Вопросы истории. 2006. № 7. С. 145.

52 Шилов Д.Н. Государственные деятели Российской империи. С. 704.

53 Сухомлинов В.А. Указ. соч. С. 71–72.

54 Карцов П.П. Из прошлого. Личные и служебные воспоминания. СПб., 1888. Т. 2. С. 699.

55 Действия войск Ловче-Сельвинского (впоследствии Троянского) отряда с 6 сентября 1877 г. по 7 января 1878 г. // Сборник материалов по Русско-турецкой войне 1877–1878 гг. на Балканском полуострове. СПб., 1905. Вып. 40. С. 166–167.

56 РГВИА. Ф. 253. Оп. 1. Д. 17. Кн. I. Л. 8.

57 См.: Приложение 3.

58 Карцов П.П. Указ. соч. С. 709.

59 См.: Пирожников А.И. История 10-го пехотного Новоингерманландского полка. Тула, 1913. С. 342.

60 Крестовский В.В. Двадцать месяцев в действующей армии (1877–1878). Письма в редакцию газеты «Правительственный вестник» от ее официального корреспондента, лейб-гвардии уланского Его Величества полка штабс-ротмистра Всеволода Крестовского. СПб., 1879. С. 400.

61 Беляев Н.И. Русско-турецкая война 1877–1878 гг. М., 1956. С. 335.

62 РГВИА. Ф. 253. Оп. 1. Д. 17. Кн. I. Л. 14.

63 Там же. Л. 15, 16.

64 Сухомлинов В.А. Указ. соч. С. 76.

65 См.: Приложение 4.

66 Сухомлинов В.А. Указ. соч. С. 77.

67 Газенкампф М. Мой дневник. 1877—78 гг. СПб., 1908. С. 305.

68 Пирожников А.И. Указ. соч. С. 345.

69 Газенкампф М. Указ. соч. С. 304.

70 В 1867 г. на вооружение русской армии поступили 9-фунтовые казнозарядные нарезные бронзовые полевые орудия с клиновым затвором. Масса – 626 кг, снаряд – 11,1 кг, калибр – 107 мм.

71 Крестовский В.В. Двадцать месяцев в действующей армии. С. 437.

72 См.: Беляев Н.И. Указ. соч. С. 337.

73 Греков М.И. В долинах и на высях Болгарии. Воспоминания бывшего командира № 30-го Донского полка М. Грекова. СПб., 1900. С. 63.

74 Хосни Сулейман-паша – турецкий военачальник, генерал. В декабре 1877 – феврале 1878 г. главнокомандующий турецкими войсками в Восточной Румелии.

75 РГВИА. Ф. 253. Оп. 1. Д. 17. Л. 98.

76Гюмурджин – город в Европейской Турции, в 25 верстах от берега Эгейского моря. Отступление Сулеймана производилось в беспорядке; долгое время ни Сулейман, ни сераскериат не знали, куда и какая часть отступила. К половине января из 50-тысячной армии у Гю-мурджина и Ковалы собралось лишь около 30 тысяч. Остатки армии направились к заливу Кара-Агач, куда высланы были за ними из Константинополя и Галлиполи 4 военных судна и несколько пароходов Ллойда (Гюмурджин // Военная энциклопедия. СПб., 1912. Т. 8. С. 560).

77 Сухомлинов В.А. Указ. соч. С. 85.

78 Греков М.И. Указ. соч. С. 83.

79 Действия отряда г. – ад. Гурко с 10 по 31 января 1878 г. включительно // Сборник материалов по Русско-турецкой войне 1877–1878 гг. на Балканском полуострове. СПб., 1909. Вып. 71. С. 240.

80 Сухомлинов В.А. Указ. соч. С. 87.

81 Гарковенко П. Война России с Турцией 1877–1878 года. М., 1879. С. 907.

82 П а ш а – титул высших сановников и генералов в старой Турции и некоторых других мусульманских странах. По некоторым данным, Скендер-паша – до перехода в ислам польский граф Михаил Ильинский.

83 Крестовский В.В. Двадцать месяцев в действующей армии. С. 637–640.

84 П р е л и м и н а р н ы й м и р н ы й д о г о в о р – формальное соглашение между воюющими государствами относительно прекращения военных действий и заключения полномасштабного мирного договора, причем в этом соглашении устанавливались условия прекращения огня, фиксировались позиции, занимаемые воюющими на данный момент; в общей форме очерчивались предполагаемые территориальные изменения, оговаривалась судьба военнопленных, контрибуция и т. д. Характерны для дипломатической практики XVIII–XIX вв. В современном международном праве не применяется.

85 См.: Татищев О.С. Император Александр II. Его жизнь и царствование. СПб., 1903. Т. 2. С. 528.

86 Борисов В.Е. Специальность Генерального штаба // О долге и чести воинской в российской армии: Собрание материалов, документов и статей / Под ред. В.Н. Лобова. М., 1990. С. 197.

87 Меннинг Брюс У. Пуля и штык. Армия Российской империи, 1861–1914. М., 2015. С. 61.

88 Греков М.И. Указ. соч. С. 59.

89 Карцов П.П. Указ. соч. С. 699.

90 Там же.

91 Апушкин В.А. Указ. соч. С. 11–12.

92 Генов Ц. Русско-турецкая война 1877–1878 гг. и подвиг освободителей. София, 1979. С. 190.

93 Во время Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. М.И. Драгомиров был ранен на Шипкинском перевале в колено. Ранение оказалось настолько тяжелым, что ему грозила ампутация ноги, и только с большим трудом этого удалось избежать.

94 Сухомлинов В.А. Указ. соч. С. 97.

95 См.: Список генералам по старшинству. СПб., 1890. С. 916.

96 Сухомлинов В.А. Указ. соч. С. 102.

97 См.: Цареубийство 1 марта 1881 года. С четырьмя планами и чертежом разрывного снаряда. СПб., 1881. С. 13.

98 Грулев М.В. Записки генерала еврея. М., 2007. С. 124.

99 Цит. по: История России. С древнейших времен до начала XXI века / Под ред. член-корр. РАН А.Н. Сахарова. М., 2008. Т. 2. С. 244.

100 Зайончковский П.А. Самодержавие и русская армия на рубеже XIX–XX столетий (1881–1903). М., 1973. С. 123.

101 Меннинг Брюс У. Пуля и штык. С. 151, 152.

102 М е н т и к – короткая одежда наподобие куртки, отороченная мехом, с пуговицами в несколько рядов, со шнурами и петлями, надеваемая гусарами сверх доломана в зимнее время, а в летний период его носили наброшенным на левое плечо.

103 Сухомлинов В.А. Указ. соч. С. 106.

104 Систематический сборник приказов по военному ведомству и циркуляров Главного штаба. За время с 1 января 1869 г. по 1 октября 1882 г. СПб., 1883. С. 20–24.

105 Полковник флигель-адъютант В.И. Ершов командовал гусарским полком вплоть до его преобразования в 6-й лейб-драгунский Павлоградский полк с 5 мая 1881 г. до 9 ноября 1882 г. (Список генералам по старшинству. СПб., 1896. С. 676).

106 См.: Шумигорский Е.С. Новости истории // Исторический вестник. 1916. № 2 (Т. CXLIII). С. 593.

107 См.: Михаленко А.П. И жили дружною семьею солдат, корнет и генерал. По страницам полковой летописи Ахтырского гусарского полка. М., 2001. С. 31; Барковец О., Крылов-Толстикович А. Неизвестный император Александр III. М., 2003. С. 155.

108 См.: Деникин А.И. Старая армия. Офицеры. М., 2005. С. 340.

109 Наименование «шенграбенские гусары» Павлоградский полк получил за отличие 4 ноября 1805 г. в бою под австрийским местечком Голлабрунном (Шенграбеном) по дороге из Вены в Цнайм. В этом бою небольшой русский отряд под командованием генерал-майора князя П.И. Багратиона ценой огромных потерь смог задержать значительно превосходящие французские войска под командованием кавалерийского генерала И. Мюрата. Полк впервые в истории русской армии был награжден Георгиевскими штандартами (с белым Георгиевским крестом в навершии) с надписью: «За подвиги при Шенграбене 4 ноября 1805 г. в сражении 5-тыс. корпуса с неприятелем, состоящим из 30 тыс.». Кстати, в 1896 г. из-под пера В.А. Сухомлинова вышла монография «Мюрат Иоахим-Наполеон, король обеих Сицилий. (Его смерть)», в которой описываются в том числе и вышеуказанные исторические события.

110 Цит. по.: Керсновский А.А. История русской армии. М., 1994. Т. 3. С. 20.

111 Сухомлинов В.А. Указ. соч. С. 104–105.

112 Айрапетов О.Р. Забытая карьера «Русского Мольтке». С. 242.

113 Керсновский А.А. Указ. соч. С. 18.

114 Воинский устав пешего строя кавалерии. СПб., 1884.

115 Думбадзе В.Д. Указ. соч. С. 20, 21.

116 Там же. С. 36, 39.

117 Неудачная война с японцами 1904–1905 гг. побудила военное руководство принять меры для поднятия боевого и морально-психологического духа армии. «Красивая, изящная форма поднимает носителя ее как в собственных глазах, так и в глазах народа, заставляет внимательнее относиться к своей внешности и приучает его к порядку и дисциплинированности» – такими словами объяснялось возвращение армии парадной униформы эпохи Александра II, а кавалерии еще и деление на виды. Так, в 1907 г. в русской армии снова появились гусарские и уланские полки. Павлоградцы стали именоваться 2-м лейб-гусарским Павлоградским императора Александра III полком. Полку восстановили гусарскую форму, в том числе присвоили и ментик – одного покроя и цвета с доломаном.

118 Цит. по: Деникин А.И. Указ. соч. С. 341.

119 См.: Бескровный Л.Г. Армия и флот России в начале XX в. Очерки военно-экономического потенциала. М., 1986. С. 35.

120 Цит. по: Дистерло Н.А. Офицерская Кавалерийская школа 1809–1909 гг.: Исторический очерк. СПб., 1909. С. 90.

121 См.: Приложение 3.

122 См.: Парфорсные охоты Офицерской кавалерийской школы // Столица и усадьба. 1913. № 1. С. 20–21.

123 Берейтором назывался специалист, обучающий правильной верховой езде и выезжающий молодых лошадей. Объездка (приучение к верховой езде) молодых лошадей издавна считалась опасным делом, требующим искусства и опыта. В русской армии в XIX в. в каждом кавалерийском полку, в каждой пешей артиллерийской бригаде и конной батарее полагалось по одному берейтору.

124 См.: Список генералам по старшинству. СПб., 1906. С. 178; высочайшее благоволение изъявлялось рескриптом или же объявлялось высочайшим приказом, где давалась положительная оценка действиям награжденного. Оно влекло за собой уменьшение на один год установленных сроков для получения званий (чинов) и орденов за выслугу лет.

125 Поливанов А.А. Из дневников и воспоминаний по должности военного министра и его помощника 1907–1916 гг. М., 1924. Т. 1. С. 133.

126 Дистерло Н.А. Указ. соч. С. 89.

127 Сухомлинов В.А. Указ. соч. С. 121.

128 См.: Денисон Д.Т. История конницы: В 2 т. / Перевел с немецкого издания Г. Брикса барон Е.А. Рауш фон Траубенберг. Редакция и предисловие к русскому изданию В.А. Сухомлинова. СПб., 1897.

129 «Назначение генералов и офицеров на должности начальников дивизий – совершается по кандидатским спискам. Кандидаты ставятся в кандидатских списках и назначаются на открывающиеся вакансии по старшинству в их настоящих чинах, исключая генерал-майоров, зачисляемых кандидатами в командиры кавалерийских дивизий, кои ставятся в кандидатских списках и назначаются на должности по старшинству в чинах полковников по кавалерии» (Ст. 483–485. Свод военных постановлений 1869 г. Кн. VII. Издание второе по 1 января 1907 г. СПб., 1907. С. 119).

130 Сухомлинов В.А. Указ. соч. С. 122.

131 Термин «командующий», а не «командир» употреблялся в том случае, когда чин (воинское звание) офицера не соответствовал занимаемой им штатной категории (должности). У Сухомлинова чин был выше занимаемой штатной категории.

132 Вооруженные силы России в Первой мировой войне (1914–1917). М., 2014. Т. 1. С. 245–246.

133 См.: Список генералам по старшинству. СПб., 1910. С. 72.

134 Долгое время дивизией командовал А.М. Ребиндер (с 1887 г.), затем В.А. Сухомлинов (1897–1899 гг.), П.С. Саввич (1899 г.), барон Г.К. Штакельберг (1899–1901 гг.), С.И. Бибиков (1901–1903 гг.), Н.Н. Одоевский-Маслов (1903–1904 гг.) и т. д. (См.: Багалей Д.И., Миллер Д.П. История города Харькова за 250 лет его существования. Харьков, 1912. Т. 2. С. 240, 241).

135 См.: Кремер С. Сумской кадетский корпус 1900–1950 гг. Сан-Франциско, 1955; Витт Д.Л. Из далекого прошлого // Военная быль. Париж, 1955. № 12. С. 11–13.

136 См: Россия. 1913 год. Статистико-документальный справочник / Сост. А.М. Анфимов, А.П. Корелин. СПб., 1995. С. 11–13.

137 Апушкин В.А. Указ. соч. С. 20–21.

138 См.: Самойло А.А. Две жизни. М., 1958. С. 75.

139 Заварзин П.П. Жандармы и революционеры. Воспоминания. Париж, 1930. С. 39–40.

140 Васильев И.И., Зданович А.А. Предисловие // Батюшин Н.С. Тайная военная разведка и борьба с ней. М., 2002. С. 43.

141 См.: Греков Н.В. Русская контрразведка в 1905–1917 гг. Шпиономания и реальные проблемы. М., 2000. С. 67, 68.

142 Геруа Б.В. Воспоминания о моей жизни. Париж, 1969. Т. 1. С. 228.

143 Коровин В.В. Романовы и русская армия: участие Николая II и членов императорской семьи в Больших маневрах 1902 года // Былые годы. Российский исторический журнал. 2013. № 30 (4). С. 58.

144 См.: Начальники Генерального штаба Вооруженных сил России. М., 2012. С. 109–110.

145 Сухомлинов В.А. Указ. соч. С. 140.

146 См. например: Геруа Б.В. Указ. соч. С. 211.

147 История отечественной артиллерии. М.; Л., 1970. Т. 2. Кн. 5. С. 77.

148 Всего в течение 20 месяцев военных действий по Великому Сибирскому пути проследовало в Маньчжурию 1300 тысяч человек, 230 тысяч лошадей и 58 миллионов пудов различных грузов (См.: Свечин А.А., Романовский Ю.Д. Русско-японская война 1904–1905 гг. по документальным данным труда Военно-исторической комиссии и другим источникам. С. 17).

149 Данилов Ю.Н. Россия в мировой войне 1914–1915 гг. Берлин, 1924. С. 31.

150 См.: Шацилло К.Ф. Россия перед первой мировой войной (Вооруженные силы царизма в 1905–1914 гг.). М., 1974. С. 13.

151 См.: Андреев Н.Д. Первая российская Государственная дума. СПб., 1906. С. 5, 15, 16.

152 Дневник А.Н. Куропаткина с 17 ноября 1902 г. по 6 марта 1903 г. // Красный архив. 1922. № 2. С. 74.

153 Дневник А.Н. Куропаткина. С. 74.

154 Л и п к и – историческая местность в Печерском районе Киева. Аристократический центр высшей администрации города. Здесь находились дворец генерал-губернатора и его канцелярия, дом командующего войсками КВО, здание Госбанка и т. д. Особняк командующего по ул. Александровской был построен в 1891 г.; в нем был установлен один из первых в городе пассажирских лифтов, так как М.И. Драгомирову в результате ранения колена было тяжело передвигаться по лестнице. Дом и его подворье так нравились Сухомлинову, что даже после назначения на должность киевского, подольского и волынского генерал-губернатора он продолжал жить здесь, а не переехал в более пафосный дворец на ул. Институтской, где только «присутствовал» в служебные часы.

155 Схиммельпеннинк ван дер Ойе Д. Навстречу Восходящему солнцу. Как имперское мифотворчество привело Россию к войне с Японией. М., 2009. С. 145.

156 РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 149. Л. 4.

157 Сухомлинов В.А. Указ. соч. С. 141–142.

158 Схиммельпеннинк ван дер Ойе Д. Указ. соч. С. 152; ГАРФ. Ф. 543. Оп. 1. Д. 182. Л. 3.

159 Спиридович А.И. При царском режиме // Архив русской революции. Т. 15–16 (XV). М., 1993. С. 203.

160 См.: Ахун М., Петров В. Восстание инженерных войск в Киеве // Красная летопись. 1925. № 3. С. 263.

161 Ромашкевич А.Д. Материалы к истории Петровского Полтавского кадетского корпуса с 1 октября 1912 г. по 1 октября 1913 г. Год девятый. Полтава, 1912. С. 122; Забытый герой // Киевлянин. 1912. № 82.

162 Саперов восстания 1905—06 // Советская военная энциклопедия. М., 1979. Т. 7. С. 248.

163 Забытый герой // Киевлянин. 1912. № 82.

164 Ромашкевич А.Д. Указ. соч. С. 122.

165 РГВИА. Ф. 801. Оп. 5. 1907. Д. 100. Л. 2.

166 Лукомский А.С. Указ. соч. С. 174.

167 Сухомлинов В.А. Указ. соч. С. 163.

168 Список полковникам по старшинству. Составлен по 1 ноября 1906 г. СПб., 1907. С. 566.

169 См.: Геруа Б.В. Указ. соч. С. 209–210.

170 Там же. С. 144.

171 Спиридович А.И. Указ. соч. С. 204.

172 Военные организации российского пролетариата и опыт его вооруженной борьбы. 1903–1917. М., 1974. С. 383.

173 Сидоров А.А. В Киеве. Воспоминания бывшего цензора // Голос минувшего. 1918. № 4/6. С. 222.

174 В 1903 г. в крупных губерниях была учреждена должность отдельного цензора, который не должен был иметь никаких иных обязанностей. Эта мера должна была изменить положение дел в отношении прессы «на местах». Ранее в российской провинции надзор за прессой был закреплен за вице-губернатором. Однако эта важная работа являлась дополнительным и не оплачиваемым по штату видом деятельности ответственного должностного лица.

175 Цит по: Сидоров А.А. Указ. соч. С. 224.

176 См.: Свод губернских учреждений. Собрание законов Российской империи. СПб., 1892. Т. 2. С. 41.

177 После ликвидации Киевского наместничества, во главе которого стоял генерал-губернатор, указом от 9 сентября 1801 г. губернии Киевская, Волынская и Подольская подчинены, «как пограничные» и на особенных правах состоящие, военным губернаторам, которые пользовались правами главных начальников губерний (Полное собрание законов Российской империи с 1649 года. Т. XXVI (1800–1801). СПб., 1830. С. 775–780).

178 См.: История Украинской ССР / Отв. ред. В.Г. Сарбей. Киев, 1983. Т. 5. С. 119.

179 См.: Материалы к истории русской контрреволюции. Погромы по официальным документам. СПб., 1908. Т. 1. С. 239–240. Содержащийся в сборнике «Всеподданнейший отчет о произведенном Турау исследовании причин беспорядков, бывших в городе Киеве» является высшим классом достоверного расследования, применявшегося в императорской России. Подробный отчет сенаторской ревизии включает в себя описание событий, основанное на показаниях 500 свидетелей.

180 См.: Материалы к истории русской контрреволюции. С. 252.

181 См.: История Украинской ССР. С. 122–123.

182 См.: Материалы к истории русской контрреволюции. С. 239–240.

183 Там же. С. 249.

184 Там же. С. 252–254.

185 Там же. С. 242–243.

186 Сидоровнин Г. П.А. Столыпин. Жизнь за Отечество. Саратов, 2002. С. 109–110.

187 Солженицын А.И. Двести лет вместе (1795–1995). М., 2001. Ч. 1. С. 228.

188 Врангель Н.Е. Воспоминания. От крепостного права до большевиков. М., 2003. С. 263.

189 Главноначальствующий получал право передавать полномочия, предоставляемые ему ст. 19 «Правил о местностях, объявляемых состоящими на военном положении», назначенные им должностному лицу, с правом отменять распоряжения такого лица, касающиеся охранения государственного порядка и общественного спокойствия.

190 Николай Клейгельс был отличным наездником и хорошо разбирался в лошадях. Этими способностями он еще в молодости обратил на себя внимание великого князя Николая Николаевича (старшего) и попал ординарцем в его свиту, а затем по высочайшей рекомендации обер-полицмейстером в Варшаву, далее в Петербург – градоначальником (Клейгельс А.Н. Генерал-адъютант Клейгельс Н.В. // Военноисторический вестник. Париж. 1955. № 6. С. 46–48).

191 Цит. по: Сухомлинов В.А. Указ. соч. С. 152.

192 Цит. по: Лукомский А.С. Указ. соч. С. 126.

193 Анциферов Н.П. Из дум о былом. Воспоминания. М., 1992. С. 104.

194 Шаляпин Ф.И. Страницы из моей жизни. М., 1976. Т. 1. С. 155.

195 В Центральном государственном историческом архиве Украины хранится донесение жандармского ротмистра Еремина киевскому губернатору, датированное 21 апреля 1906 г.: «Срочно. Секретно. По имеющимся в отделении агентурным сведениям, артист Шаляпин по предложению местного комитета Российской социал-демократической рабочей партии 23-го сего апреля в цирке Крутикова дает „народный концерт", сбор с коего целиком пойдет на революционные цели и главным образом на оружие. Билеты на означенный концерт будут продаваться в разноску по городу членами партии. О вышеизложенном доношу Вашему превосходительству». На донесении приписано: «Концерт состоялся немного позже и в организ. поступило 1700 рублей, о чем было объявлено в газетах» (Цит. по кн.: Дрейден С. Спектакли, роли, судьбы. М., 1978. С. 480).

196 Петелин В.М. Жизнь Шаляпина. Триумф. М., 2002. С. 223.

197 Союз русского народа – монархическая организация (черносотенцы) в России в 1905–1917 гг. Лидер – А.И. Дубровин, с 1910 г. – Н.Е. Марков. Выступали за сохранение самодержавия, религиозную и национальную нетерпимость. Организовывали еврейские погромы. Руководящий центр находился в Санкт-Петербурге, отделы в ряде крупных городов. После Февральской революции 1917 г. организация была распущена.

198 Сухомлинов В.А. Указ. соч. С. 157.

199 См.: Черная сотня. Историческая энциклопедия 1900–1917 / Сост. А.Д. Степанов, А.А. Иванов. М., 2008. С. 15.

200 Сухомлинов В.А. Указ. соч. С. 158.

201 РГВИА. Ф. 970. Оп. 3. Д. 1505. Л. 5, 8.

202 Курлов П.Г. Гибель Императорской России. М., 1992. С. 78–79.

203 См.: Новая Русь. 1908. 26 октября.

204 Бережная Л.А. и др. Западные окраины Российской империи. М., 2006. С. 378–379; Государственная дума. III созыв. Стенографические отчеты. Сессия III. Ч. IV. СПб., 1910. Стлб. 733.

205 См.: Самойло А.А. Две жизни. М., 1958. С. 77.

206 См.: Кирилец С.В., Канинский Г.Г. Автомобили Русской Императорской армии. «Автомобильная академия» генерала Секретева. М., 2010. С. 38.

207 Драке Л.Л. В период больших курских маневров 1902 г. (Отрывочные воспоминания) // Военно-исторический вестник. 1911. № 3–4. С. 31.

208 См.: Кирилец С.В., Канинский Г.Г. Указ. соч. С. 39.

209 Гончаров В.Б. Русское общество беспроволочных телеграфов и телефонов (РОБТиТ) // Электросвязь: история и современность. 2008. № 3. С. 21.

210 См.: Глущенко А.А. Место и роль радиосвязи в модернизации России (1900–1917 гг.). СПб., 2005. С. 278; РГИА. Ф. 23. Оп. 12. Д. 337. Л. 34–36; Ф. 1158. Оп. 1. Д. 146. Л. 18.

211 Рыбас С.Ю. Столыпин. М., 2003. С. 53.

212 См.: Приложение 1.

213 Новое время. 1905. 16 декабря.

214 «Нива» – иллюстрированная еженедельная газета, выходившая в Петербурге большим тиражом.

215 Сухомлинов В.А. Указ. соч. С. 176.

216 Подол – северная часть Киева, расположенная на равнине по правому берегу Днепра. Древний центр ремесла и торговли, речной порт. В описываемое время был заселен преимущественно евреями.

217 Русское слово. 1906. 24 декабря.

218 См.: Кривенький В. Насильники пируют, помешаем же их торжеству // Родина. 2007. № 2. С. 7–9.

219 Уже после перевода В.А. Сухомлинова из Киева в столицу самые тяжкие политические дела стали разбираться в общем порядке судебной палатой, передача таких дел военному суду прекратилась.

220 1 8 февраля 1905 г. был опубликован царский манифест с призывом к искоренению крамолы во имя укрепления истинного самодержавия и указ Сенату, разрешавший подавать на имя царя предложения по усовершенствованию «государственного благоустройства». Николаем II был подписан рескрипт на имя министра внутренних дел А.Г. Булыгина с предписанием о подготовке закона о выборном представительном органе – законосовещательной Думы.

221 Спиридович А.И. При царском режиме // Архив русской революции. Т. 15–16 (XV). М., 1993. С. 195.

222 См.: Свечников В.Б. Тридцать три примечательных факта из истории рода Данзасов // Бюллетень Санкт-Петербургского дворянского собрания. 2009. № 3 (10).

223 Заварзин П.П. Указ. соч. С. 40.

224 Сидоров А.А. Указ. соч. С. 226.

225 См.: Черная сотня. С. 629.

226 См.: Фуллер У. Внутренний враг. Шпиономания и закат императорской России. М., 2009. С. 61.

227 См.: Шульгин В.В. Указ. соч. С. 317.

228 Владимир Николаевич Бутович, род. 13 сентября 1873 г. в м. Круполе, Переяславского уезда; инспектор народных училищ Киевской губернии; до 1908 г. директор народных училищ Бессарабской губернии; в отставке. Жена – Екатерина Викторовна Гошкевич (Модзалевский В.Л. Малороссийский родословник. Киев, 1908. Т. I. С. 138).

229 РГВИА. Ф. 962. Оп. 2. Д. 127. Л. 1–2.

230 См.: Фуллер У. Указ. соч. С. 64.

231 РГВИА. Ф. 962. Оп. 2. Д. 52. Л. 324.

232 Цит. по: Шульгин В.В. Указ. соч. С. 319.

233 22 ноября 1907 г. письмо В.Н. Бутовича военному министру генералу от инфантерии А.Ф. Редигеру о предосудительной деятельности командующего войсками Киевского военного округа В.А. Сухомлинова // Генерал В.А. Сухомлинов. Дневник. Письма. Документы. С. 308–311; РГВИА. Ф. 962. Оп. 2. Д. 127. Л. 4.

234 Поливанов А.А. Из дневников и воспоминаний по должности военного министра и его помощника 1907–1916 гг. М., 1924. Т. 1. С. 35, 42–43.

235 Там же. С. 50.

236 См.: Генерал В.А. Сухомлинов. Дневник. Письма. Документы.

237 См.: Паозерский М.Ф. Николай II, Сухомлинов и Синод // Былое. 1926. № 2 (36). С. 79.

238 РГВИА. Ф. 962. Оп. 2. Д. 70. Л. 2.

239 См.: Паозерский М.Ф. Указ. соч. С. 80.

240 Там же. С. 81.

241 Там же. С. 84.

242 См.: Фуллер У. Указ. соч. С. 71.

243 См.: Паозерский М.Ф. Указ. соч. С. 90.

244 РГВИА. Ф. 962. Оп. 2. Д. 134. Л. 19.

245 См.: Паозерский М.Ф. Указ. соч. С. 91.

246 Дом № 67 по набережной Мойки в Санкт-Петербурге к началу XX в. являлся резиденцией военных министров России. Сухомлиновы занимали ее с июля 1909 по июнь 1915 г.

247 Витте С.Ю. Воспоминания. Детство. Царствование Александра II и Александра III (1849–1894). Берлин, 1923. С. 245–246.

248 Дело Бутовичей велось в Синоде в строжайшем секрете. На заседаниях присутствовали только его члены (митрополит Петербургский Антоний, архиепископ Алеутский Платон, епископы: Рязанский – Никодим и Тобольский – Антоний и протопресвитеры Янышев и Желобовский), а из светских чинов лишь обер-прокурор Синода С.М. Лукьянов, его товарищ А.П. Рогович, управляющий синодальной канцелярией С.П. Григоровский и его помощник С.Г. Рункевич. Большинство документов в канцелярию не сдавалось, а отправлялось в особый секретный отдел синодского архива в запечатанных конвертах с надписью: «Вскрывать только по распоряжению г. обер-прокурора или управляющего синодальной канцелярией».

249 Шульгин В.В. Указ. соч. С. 326.

250 См.: Фуллер У. Указ. соч. С. 123.

251 Витте С.Ю. Воспоминания. Царствование Николая II. Берлин,

1922. Т. 2. С. 362.

252 Апушкин В.А. Указ. соч. С. 12–13.

253 Лукомский А.С. Очерки из моей жизни // Вопросы истории. 2001. № 5. С. 106.

254 ОР РГБ. Ф. 369. Карт. 422. Ед. хр. 1. Л. 50, 53.

255 Там же. Л. 49.

256 Епанчин Н.А. На службе трех императоров. М., 1996. С. 368–369.

257 Епанчин Н.А. Указ. соч. С. 370–371.

258 Лукомский А.С. Указ. соч. С. 105.

259 См.: Тарсаидзе А.Г. Четыре мифа: дело о мобилизации 1914 года. Дело Мясоедова, дело Сухомлинова, дело Протопопова (Стокгольмская история). М., 2007. С. 410.

260 Завадский С.В. На великом изломе (Отчет гражданина о пережитом в 1916—17 годах) // Архив русской революции. 1991. Т. 11. С. 47.

261 Самойло А.А. Указ. соч. С. 77, 78.

262 Сухомлинов В.А. Письмо к приятелю (по поводу книги Н.Н. Сухотина «Беседы о коннице»). М., 1892; Он же. О стрельбе с коня. СПб., 1892; Он же. По поводу проекта устава строевой кавалерийской службы 1893 года. СПб., 1894 и т. д.

263 Лукомский А.С. Очерки моей жизни. Воспоминания. М., 2012. С. 116–117.

264 См.: Шацилло К.Ф. От Портсмутского мира к Первой мировой войне. Генералы и политика. М., 2000. С. 134.

265 Коршунов Э.Л., Бахтуридзе З.З., Бринюк Н.Ю. «Тут говорили и судили о таких вещах, которые в общей прессе невольно замалчивались» // Военно-исторический журнал. 2016. № 6. С. 52.

266 См.: Список генералам по старшинству. СПб., 1910. С. 72.

267 См.: Столетие Военного министерства. С. 313.

268 См.: Столетие Военного министерства 1802–1902 гг. Военные министры и Главноуправляющие военною частью в России с 1701 по 1910 г., СПб. 1911. Т. III. Отд. VI. С. 309–316.

269 Апушкин В.А. Указ. соч. С. 16.

270 Думбадзе В.Д. Указ. соч. С. 62.

271 Генеральный штаб Российской армии: история и современность. М., 2006. С. 77.

272 Деникин А.И. Путь русского офицера. М., 2012. С. 102.

273 См. например: Мартынов Е.И. Из печального опыта Русско-японской войны. СПб., 1906.

274 Цит. по: Столыпин П.А. Полное собрание речей в Государственной думе и Государственном совете. 1906—191 1. М., 1911. С. 61.

275 См.: Положение о Совете государственной обороны // Русский инвалид. 1905. 1 1 июня. № 123.

276 РГВИА. Ф. 42. Оп. 2. Д. 63. Л. 21.

277 Начальники Генерального штаба Вооруженных Сил России. С. 106.

278 Так называемый Большой (или Главный) генеральный штаб, существовавший в Германии наряду с войсковым и крепостным генеральными штабами, не зависел от Военного министерства. Его начальник, единолично отвечая за разработку стратегических планов подготовки к войне, напрямую подчинялся кайзеру.

279 В специальную комиссию входили: инспектор пехоты генерал О.К. Гриппенберг, инспектор артиллерии великий князь Сергей Михайлович, начальник канцелярии Военного министерства А.Ф. Редигер, начальник штаба генерал-инспектора кавалерии генерал Ф.Ф. Палицын.

280 Сухомлинов В.А. Указ. соч. С. 142–143.

281 Председателем СГО «высочайшим указом» назначался великий князь Николай Николаевич (номинально им являлся сам император).

282 См.: Свод военных постановлений 1869 г. СПб., 1907. Ч. 1. Кн. 1. Ст. 577. С. 126.

283 Дневники императора Николая II. 1868–1918 гг. М., 1991. С. 266.

284 Лукомский А.С. Указ. соч. С. 197.

285 Геруа Б.В. Воспоминания о моей жизни. Париж, 1969. Т. 1. С. 227.

286 Новицкий В.Ф. На пути к усовершенствованию государственной обороны. СПб., 1909. С. 8.

287 РГВИА. Ф. 400. Оп. 3. Д. 4557. Л. 11.

288 Керсновский А.А. История русской армии. Т. 3. С. 132.

289 См.: Поливанов А.А. Указ. соч. С. 39.

290 Генеральный штаб Российской армии: история и современность. М., 2006. С. 88.

291 Сухомлинов В.А. Указ. соч. С. 189.

292 Редигер А.Ф. История моей жизни. Воспоминания военного министра. М., 1999. Т. 2. С. 229–230.

293 Генеральный штаб Российской армии: история и современность. С. 85.

294 Редигер А.Ф. Указ. соч. С. 229–230.

295 Там же. С. 231.

296 В соответствии с приказом по военному ведомству № 506 от 11 ноября 1908 г. начальник Генерального штаба был подчинен военному министру с оставлением за ним права доклада царю по делам ГУГШ в присутствии министра.

297 Приказом по военному ведомству № 566 от 15 декабря 1909 г. было объявлено, что военный министр есть единственный докладчик у государя по делам военного управления.

298 Сухомлинов В.А. Указ. соч. С. 201.

299 Шацилло К.Ф. Указ. соч. С. 136.

300 РГВИА. Ф. 1. Оп. 1. Д. 8. Л. 63.

301 Русское слово. 1909. 12 марта.

302 Зайончковский А.М. Подготовка России к империалистической войне. Очерки военной подготовки и первоначальных планов. М., 1926. С. 83.

303 Цит по: Тарсаидзе А.Г. Указ. соч. С. 172–173.

304 См.: Александр Иванович Гучков рассказывает… Воспоминания председателя Государственной думы и военного министра Временного правительства. М., 1993. С. 58.

305 См.: Савич Н.В. Воспоминания. СПб., 1993. С. 129.

306 Гучков А.И. К вопросу о государственной обороне. Речи в Государственной думе 3-го созыва. 1908–1912 гг. Пг., 1917. С. 89.

307 Уход военного министра // Новое время. 1909. 18 марта. № 1 1854.

308 Редигер А.Ф. Указ. соч. С. 228.

309 Там же.

310 Специальное письмо П.А. Столыпина на имя военного министра А.Ф. Редигера с запросом о предоставлении Совету министров подробной программы деятельности Военного министерства (РГВИА. Ф. 1. Оп. 1. Д. 70. Л. 6).

311 См.: Шацилло К.Ф. Россия перед первой мировой войной. М., 1974. С. 39.

312 РГВИА. Ф. 400. Оп. 2. Д. 7739. Л. 27.

313 Там же. Л. 1.

314 Там же. Л. 17.

315 Там же. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 154. Л. 69.

316 Авдеев В.А. В.А. Сухомлинов и военные реформы 1905–1912 годов // Россия: международное положение и военный потенциал в середине XIX – начале XX века. М., 2003. С. 263–265.

317 РГВИА. Ф. 400. Оп. 2. Д. 7739. Л. 17.

318 Там же. Л. 67.

319 Известный военный историк А.М. Зайончковский в этом убеждении опирается на сохраненный в архивах доклад 1908 г., написанный почти исключительно рукой 1-го обер-квартирмейстера, генерал-майора М.В. Алексеева, о мерах, необходимых для приведения России в боеспособное состояние. Этот доклад в общих чертах повторял содержание записки военного министра Куропаткина, но в более осторожных тонах, и так же, как первый, имел в основе своей записку военного министра Милютина 1873 г., мысли которой признавались не устаревшими и для 1908 г. (Зайончковский А.М. Подготовка России к Мировой войне. М., 1926. С. 79).

320 См.: Шацилло К.Ф. От Портсмутского мира к Первой мировой войне. С. 134.

321 Александр Иванович Гучков рассказывает… С. 55–57.

322 Деникин А.И. Указ. соч. С. 104.

323 Половцов П.А. Дни затмения (Записки Главнокомандующего войсками Петроградского военного округа генерала П.А. Половцова в

1917 г.). Париж, б. д. С. 27.

324 Игнатьев А.А. Роковые дни. 50 лет в строю. М., 2013. С. 47–48.

325 Меннинг Брюс У. Пуля и штык. Армия Российской империи, 1861–1914. С. 312.

326 Сухомлинов В.А. Указ. соч. С. 250–251.

327 Ллойд-Джордж Д. Военные мемуары. М., 1935. Т. 3. С. 260; Айрапетов О.Р. Генералы, либералы и предприниматели: работа на фронт и на революцию (1907–1917 гг.). М., 2003. С. 16.

328 Шацилло К.Ф. От Портсмутского мира к Первой мировой войне. С. 137.

329 См.: Барсуков Е.З. Артиллерия русской армии (1900–1917 гг.). М., 1948. Т. 1. С. 79.

330 Зайончковский А.М. Подготовка России к империалистической войне. М., 1926. С. 142.

331 Данилов Ю.Н. Указ. соч. С. 41.

332 См.: Бескровный Л.Г. Русская армия и флот в начале XIX века. М., 1986. С. 452.

333 РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 81. Л. 25.

334 Там же. Л. 13, 22; Д. 188. Л. 265, 295.

335 Айрапетов О.Р. Контекст одной пропагандистской акции 1914 года // Русский сборник: Исследования по истории России. М., 2004. Т. 1. С. 103.

336 Афонасенко И.М., Бахурин Ю.А. Порт-Артур на Висле. Крепость Новогеоргиевск в годы Первой мировой войны. М., 2009. С. 21.

337 Яковлев В.В. История крепостей. М., 2000. С. 347.

338 Афонасенко И.М., Бахурин Ю.А. Указ. соч. С. 19.

339 Лукомский А.С. Указ. соч. С. 200–201.

340 Ростунов И.И. Русский фронт Первой мировой войны. М., 1976. С. 115.

341 Тяжелая артиллерия в Российской армии // Военная быль. Париж, 1963. № 64. С. 11.

342 См.: Барсуков Е.З. Русская артиллерия в Мировую войну 1914 —

1918 гг. М., 1938. Т. 1. С. 48.

343 См.: Айрапетов О.Р. Указ. соч. С. 105.

344 Сухомлинов В.А. Указ. соч. С. 197.

345 Данилов Ю.Н. Указ. соч. С. 41.

346 Айрапетов О.Р. Указ. соч. С. 104.

347 Величко К.И. Инженерная оборона государств и устройство крепостей. Сухопутные крепости. СПб., 1903. С. 34.

348 Айрапетов О.Р. Указ. соч.

349 Величко К.И. Указ. соч. С. 33.

350 Зайончковский А.М. Указ. соч. С. 142–143.

351 См.: Уткин А.И. Первая мировая война. М., 2001. С. 101.

352 Шацилло К.Ф. Россия перед Первой мировой войной. (Вооруженные силы царизма в 1905–1914 гг.). М., 1974. С. 99—100.

353 См.: Афонасенко И.М., Бахурин Ю.А. Указ. соч. С. 24.

354 См.: Зайончковский А.М. Указ. соч. С. 71–72.

355 Редигер А.Ф. Указ. соч. С. 535.

356 РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 154. Л. 23, 26.

357 Величко К.И. Указ. соч. С. 24.

358 Яковлев В.В. История крепостей. М., 2000. С. 377–378.

359 Уткин А.И. Указ. соч. С. 101.

360 Дневник Генерала Сухомлинова // Дела и дни. Пг., 1922. Кн. 3. С. 122, 123, 124.

361 Людендорф Э. Мои воспоминания о войне 1914–1918 гг. М.,

1923. Т. 1. С. 176–177.

362 Зайончковский А.М. Указ. соч. С. 85–86.

363 РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 2257. Л. 13–14.

364 Там же. Д. 6659. Л. 41.

365 Там же. Л. 330.

366 Резервные пехотные войска появились в русской армии во время Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. Они формировались из-за нехватки финансовых средств для содержания большой армии. Тогда-то и было решено основную часть пехоты поделить на полевые и резервные войска. В случае объявления мобилизации полевые войска увеличивались за счет запасных и готовы были в самое короткое время вступить в бой. Эти войска дислоцировались в тех районах империи, которые располагались ближе к возможным театрам будущей войны. Более громоздко были организованы резервные войска. Для их разворачивания требовалось время, а следовательно, запасные бригады дислоцировались в глубине страны и не рассматривались в качестве войск, способных выступить в поход в первые дни после объявления войны, отсюда и их название – резервные. Наличие в мирное время резервных частей являлось причиной систематического ухудшения общего состава запаса, поскольку из них ежегодно перечислялось в запас около 13 % всего контингента людей, увольняемого с действительной службы.

367 Бескровный Л.Г. Русская армия и флот в начале XIX века. М., 1986. С. 13–14.

368 Ростунов И.И. Указ. соч. С. 65.

369 РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 6659. Л. 6–7.

370 К 1914 г. в Российской империи насчитывалось: 11 пехотных училищ в Петербурге (2), Москве (2), Киеве, Казани, Вильно, Чугуеве, Одессе, Тифлисе, Иркутске; 2 казачьих училища в Новочеркасске и Оренбурге; 3 кавалерийских училища в Петербурге, Елисаветграде и Твери; 3 артиллерийских училища в Петербурге (2) и Одессе (открыто в 1913 г.); Инженерное училище в Петербурге; Военно-топографическое училище в Петербурге; Специальные классы Пажеского корпуса (с курсом, соответствующим курсу военных училищ) в Петербурге. В военные училища принимали молодых людей всех сословий в возрасте 16–17 лет с законченным средним образованием. Пажеский корпус комплектовался только потомственными дворянами. В военных училищах на 1 января 1914 г. обучалось 5914 человек (Россия накануне Первой мировой войны: Статистико-документальный справочник. М., 2008. С. 282).

371 В статье 96 (высочайше утвержденное положение Совета министров от 24 августа 1909 г.) Основных государственных законов, в частности, определялось, что на разрешение императора, при предварительном рассмотрении Военным и Адмиралтейств-советами, представляются все законодательные дела, относящиеся к устройству сухопутных и морских вооруженных сил, в том числе все положения, наказы, штаты, табели и расписания по военному и морскому ведомствам. Таким образом, изменения учреждений, которые не вызывали новых расходов от казны, могли быть проведены в жизнь непосредственным указом императора (РГИА. Ф. 1276. Оп. 20. Д. 65. Л. 31–37).

372 См.: Стенографические отчеты Думы. Созыв 4. Сессия 1. Ч. 2. СПб., 1913. Стб. 354–360.

373 Сухомлинов В.А. Указ. соч. С. 268–269.

374 Военно-ветеринарное дело // Военная энциклопедия. СПб., 1912. Т. 6. С. 501.

375 Материально-техническое обеспечение Русской армии накануне Первой мировой войны. СПб., 2015. С. 119.

376 См.: Авдеев В.А. Указ. соч. С. 278.

377 РГВИА. Ф. 776. Оп. 25. Д. 961. Л. 1–2, 5.

378 Думбадзе В.Д. Указ. соч. С. 90–91.

379 Наставление для обучения войск гимнастике. СПб., 1910. С. 10.

380 Изонов В.В. Подготовка русской армии накануне Первой мировой войны // Военно-исторический журнал. 2004. № 10. С. 34–38.

381 РГВИА. Ф. 868. Оп. 1. Д. 830. Л. 329.

382 Ростунов И.И. Указ. соч. С. 66–67.

383 Разработка Устава полевой службы 1912 г. производилась на основе аналогичного Устава 1904 г. Его положения, признанные составителями действенными, были оставлены целиком или частично изменены (См.: Строков А.А. Вооруженные силы и военное искусство в Первой мировой войне. М., 1974. С. 156–159).

384 Из Всеподданнейшего доклада по Военному министерству о мероприятиях и состоянии всех отраслей военного управления за 1911 год // Военная промышленность России в начале XX в. (1900–1917). М., 2004. С. 398.

385 См.: Галактионов М.Р. Париж, 1914 г.: Темпы операций. М., 2001. С. 483.

386 Федосеев С.Л. Пулеметы Русской армии в бою. М., 2008. С. 88.

387 Галактионов М.Р. Указ. соч. С. 483.

388 См.: Строевой устав пулеметных команд пехоты. Пг., 1915. С. 81–94.

389 Федосеев С.Л. Указ. соч. С. 95.

390 РГВИА. Ф. 2000. Оп. 2. Д. 2290. Л. 11.

391 Там же. Оп. 1. Д. 351. Л. 239.

392 Там же.

393 Барсуков Е.З. Артиллерия Русской армии (1900–1917 гг.). М., 1948. Т. 1. С. 77.

394 Барсуков Е.З. Указ. соч. С. 82.

395 Отечественная артиллерия. 600 лет / Г.Т. Хорошилов, Р.Б. Брагинский, А.И. Матвеев и др. Под ред. Г.Е. Передельского. М., 1986. С. 84.

396 Барсуков Е.З. Указ. соч. С. 69.

397 РГВИА. Ф. 499. Оп. 1. Д. 2087. Л. 242–245.

398 Бурдужук В.И. Реформа русской армии в 1905–1912 гг.: Дис… канд. ист. наук. М., 1994. С. 105–107.

399 РГВИА. Ф. 499. Оп. 1. Д. 2087. Л. 242–317.

400 Там же. Ф. 1. Оп. 2. Д. 169. Л. 2.

401 Вооруженные силы России в Первой мировой войне (1914–1917). М., 2014. Т. 1. С. 215–216.

402 Данилов Ю.Н. Указ. соч. С. 39.

403 РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 6659. Л. 28.

404 Там же. Л. 25.

405 Зайончковский А.М. Указ. соч. С. 86.

406 Дегтярев А.П. Деятельность Государственного совета России в области бюджетного финансирования и комплектования армии и флота (1810–1917 гг.). М., 2004. С. 35.

407 Горянинов С.М. Уставы о воинской повинности (Свод законов. Т. 4. Кн. 1. Изд. 1897 г.). СПб., 1913. С. 1–5.

408 Цит. по: Головин Н.Н. Военные усилия России в Мировой войне. М., 2001. С. 106.

409 Головин Н.Н. Указ. соч. С. 36–50.

410 Игнатьев А.В. Сергей Дмитриевич Сазонов // Вопросы истории. 1996. № 9. С. 30.

411 Бовыкин В.И. Очерки истории внешней политики России. М., 1960. С. 143.

412 Цит по: Андоленко С. Союзники и враги о Русской Армии в войну 1914–1917 годов // Военно-исторический вестник. Париж, 1964. № 23. С. 15.

413 См.: Оськин М.В. Первая мировая война. М., 2010. C. 32.

414 История внешней политики России. Конец XIX – начало XX века (От русско-французского союза до Октябрьской революции). М., 1997. С. 296.

415 Макдоно Дж. Последний кайзер: Вильгельм Неистовый. М., 2004. С. 542.

416 Так как Мобилизационный отдел ГУГШ предполагал применять германскую практику ежегодного обновления военных планов, мобилизационное расписание № 19 в процессе разработки получило официальное название «мобилизационное расписание 1910 года».

417 Шацилло К.Ф. От Портсмутского мира к Первой мировой войне. С. 190.

418 Зайончковский А.М. Указ. соч. С. 212.

419 См.: Бовыкин В.И. Указ. соч. С. 144.

420 Емец В.А. О роли русской армии в первый период мировой войны 1914–1918 гг. // Исторические записки. М., 1965. Т. 77. С. 67.

421 Данилов Ю.Н. Россия в мировой войне 1914–1915 гг. С. 153.

422 Коленковский А. Маневренный период Первой мировой империалистической войны 1914 г. М., 1940. С. 70.

423 Флоринский М.Ф. Эволюция компетенции Совета министров Российской империи во время Первой мировой войны (июль 1914 – февраль 1917 г.) // Новейшая история России. 2014. № 3. С. 121.

424 Поливанов А.А. Девять месяцев во главе Военного министерства (13 июня 1915 г. – 13 марта 1916 г.). Перелом // Вопросы истории. 1994. № 3. С. 156.

425 Лукомский А.С. Очерки из моей жизни // Вопросы истории. 2001. № 5. С. 106; Бонч-Бруевич М.Д. Вся власть Советам. М., 1957. С. 67; Мнение министра финансов Коковцева В.Н. (См.: РГВИА. Ф. 962. Оп. 2. Д. 52. Л. 297).

426 Падение царского режима. Л., 1926. Т. 1. С. 375.

427 Куль Г. Германский Генеральный штаб. Его роль в подготовке и ведении мировой войны. М., 1922. С. 65–66.

428 РГВИА. Ф. 830. Оп. 1. Д. 168. Л. 137.

429 ГАРФ. Ф. 1467. Оп. 1. Д. 474. Л. 135.

430 Шацилло К.Ф. Указ. соч. С. 150.

431 Покровский М.Н. Указ. соч. С. 141.

432 Особый журнал Совета министров 24 февраля 1910 г. «О мерах к усовершенствованию государственной обороны и о порядке покрытия вызываемых сими мерами расходов» // Особые журналы Совета министров Российской империи. 1910 год. М., 2001. С. 128–137.

433 См.: Сидоров А.Л. Экономическое положение России в годы Первой мировой войны. М., 1973. С. 10.

434 Сидоров А.Л. Влияние империалистической войны на экономику России // Очерки по истории Октябрьской революции. М.; Л., 1927. Т. 1. С. 80.

435 Данилов Ю.Н. Мои воспоминания о Николае II // Архив русской революции. Берлин, 1928. Т. 19. С. 215.

436 Сухомлинов В.А. Указ. соч. С. 242.

437 Шацилло К.Ф. Указ. соч. С. 310.

438 РГВИА. Ф. 1. Оп. 1. Д. 71850. Л. 2.

439 См.: Стенографические отчеты Думы. Созыв 4. Сессия 1. Ч. 2. СПб., 1913. Стб. 3–4.

440 Авилов Р.С., Аюшин Н.Б., Калинин В.И. Владивостокская крепость: войска, фортификация, события, люди. Часть II. Уроки Порт-Артура. 1906–1917 гг. Владивосток, 2014. С. 197; Всеподданнейший доклад военного министра о поездке его на Дальний Восток в апреле и мае 1911 г.

441 См.: Дегтярев А.П. Военные проблемы в деятельности Государственной думы России (1906–1917 гг.). Исторический опыт и уроки: Дис… канд. ист. наук. М., 1995. С. 106.

442 Данилов Ю.Н. Россия в мировой войне. С. 52.

443 Поливанов А.А. Указ. соч. С. 144.

444 Стоун Н. Первая мировая война. Краткая история. М., 2010. С. 18.

445 Падение царского режима. М.; Л., 1927. Т. 7. С. 194–195.

446 Барятинский М., Коломиец М. Бронеавтомобили русской армии 1906–1917 гг. М., 2000. С. 7—13.

447 Сухомлинов В.А. Указ. соч. С. 199.

448 Императорское Российское автомобильное общество // Столица и усадьба. Пг., 1915. № 29. С. 17.

449 Кирилец С.В., Канинский Г.Г. Автомобили Русской Императорской армии. «Автомобильная академия» генерала Секретева. С. 62.

450 Материально-техническое обеспечение Русской армии накануне Первой мировой войны. С. 256.

451 Коломиец М.В. Броня русской армии. Бронеавтомобили и бронепоезда в Первой мировой войне. М., 2008. С. 40.

452 Канинский Г.Г. Отец автомобильных войск. Генерал Секретев и его «академия» // Родина. 2007. № 2. С. 57–62.

453 Коломиец М., Барятинский М. Бронеавтомобили русской армии 1906–1917 гг. М., 2000. С. 27.

454 РГВИА. Ф. 962. Оп. 2. Д. 35. Л. 104–105.

455 Особый журнал Совета министров 17 июля 1914 г. «О введении военно-автомобильной промышленности во всех местностях Империи, за исключением Великого Княжества Финляндского // Особые журналы Совета министров Российской империи. 1914 год. М., 2006. С. 205–208.

456 Козлов Н. Очерк снабжения русской армии военно-техническим имуществом в мировую войну. От начала войны до половины 1916 г. М., 1926. Ч. 1. С. 56.

457 Бескровный Л.Г. Армия и Флот России в начале XX в. Очерки военно-экономического потенциала. М., 1986. С. 133.

458 Авиация и воздухоплавание в России: Сборник документов. М., 1971. Вып. 3. С. 139–142.

459 Дузь П.Д. История воздухоплавания и авиации в России (период до 1914 г.). М., 1981. С. 200.

460 В 1912 г. на развитие авиации из казны было выделено 10 миллионов золотых рублей.

461 Из Всеподданнейшего доклада по Военному министерству о мероприятиях и состоянии всех отраслей военного управления за 1911 год // Военная промышленность России в начале XX в. (1900–1917). М., 2004. С. 401–402.

462 Россия накануне Первой мировой войны (Статистико-документальный справочник). М., 2008. С. 282.

463 Каращук А. Авиационные части Российской армии 1914–1917. Униформа // Цейхгауз. 1991. № 1. С. 24–29.

464 Агроник А.Г., Эгенбург Л.И. Развитие авиационных средств спасения. М., 1990. С. 8.

465 РГВИА. Ф. 2000. Оп. 3. Д. 2472. Л. 6.

466 Там же. Ф. 802. Д. 12256. Л. 202.

467 В июне 1912 г. Главное инженерное управление заключило контракт с представителями фирмы «Ньюпор» на поставку партии монопланов в Россию. Далее московский авиазавод «Дукс» приступил к постройке французского моноплана. Первые экземпляры получили наименование «Дуксмоноплан» и «Дукс № 3», являясь копией «Ньюпора IV».

468 Падение царского режима. М.; Л., 1927. Т. 7. С. 185–186.

469 Кузьмин П. Полет на «Илье Муромце» // Часовой. 1970. № 530. С 15–16; Гнездов А. Русские крылья // Родина. 2005. № 2. С. 74–75.

470 Бычков В. Русский воздушный богатырь // Крылья Родины. 1987. № 2. С. 32.

471 Цит. по: Михеев В., Котельников В., Раткин В. Дальняя авиация. Первые 90 лет. М., 2005. С. 21.

472 Хайрулин М.А. «Илья Муромец» гордость российской авиации. М., 2010. С. 47.

473 К примеру, англичане сформировали свои подразделения дальних бомбардировщиков только 13 мая 1917 г.

474 10 декабря (23 декабря – по новому стилю) 1914 г. является днем рождения российской тяжелой авиации.

475 Цит. по: Михеев В. Неизвестный Сикорский «Бог» вертолетов. М., 2010. С. 140.

476 Лемке М.К. 250 дней в Царской ставке. Пг., 1920. С. 597.

477 Всего было построено 78 самолетов, совершивших в итоге более 400 боевых вылетов и сбросивших на противника более 70 тонн бомб. На бомбардировщике данного типа впервые в мире была поднята в воздух разработанная русскими специалистами бомба весом 410 кг. Мощное вооружение и первая в мире хвостовая стрелковая установка позволяла «Муромцам» в одиночку успешно бороться одновременно с тремя вражескими самолетами. За всю войну был сбит только один бомбардировщик, который атаковали сразу 4 немецких истребителя (Цыкин А.Д. От «Ильи Муромца» до ракетоносца. М., 1975; Сытин Л.Е. Все об авиации. М., 2011).

478 Козлов П. Очерк снабжения русской армии военно-техническим имуществом в мировую войну. М., 1926. С. 72.

479 Вержховский Д.В., Ляхов В.Ф. Первая мировая война 1914–1918 гг. М., 1964. С. 24.

480 Завод Щетинина в Петербурге, завод «Дукс» в Москве, завод «Антар» на юге и там же завод Терещенко, завод Слюсаренко в Риге, Русско-Балтийский завод в Риге и завод Лебедева в Петербурге. Мощность этих предприятий была невелика, отмечал Сухомлинов в письме на имя председателя Совета министров в конце 1911 г.: «…заводы изготовляют лишь некоторые части аэропланов и производят их сборку, что же касается до моторов, то таковых до настоящего времени в России не строилось, и лишь в последнее время по предложению военного ведомства был построен мотор, по образцу „Гном“… испытанный в Офицерской воздухоплавательной школе и давший удовлетворительные результаты» (РГИА. Ф. 1276. Оп. 7. Д. 169. Л. 10–11).

481 Фон-Гёпнер. Война Германии в воздухе. М., 1924. С. 6.

482 РГВИА. Ф. 2000. Оп. 3. Д. 255. Л. 40–48, 55.

483 Вооруженные силы России в Первой мировой войне (1914–1917). М., 2014. Т. 1. С. 242.

484 Очерки истории техники в России (1861–1917). М., 1973. С. 183.

485 Глущенко А.А. Место и роль радиосвязи в модернизации России (1900–1917 гг.). СПб., 2005. С. 278.

486 После реорганизации в конце 1911 г. РОБТиТ номинально прекратило свое самостоятельное существование и было поглощено английским концерном Маркони, так как контрольный пакет акций (около 53 %) стал принадлежать иностранцам.

487 Глущенко А.А. Указ. соч. С. 288.

488 Там же. С. 601.

489 Олейников А.В. Радиоразведка и подслушивание телефонных переговоров на Русском фронте в Первую мировую войну // Военноисторический журнал. 2013. № 4. С. 3–8; Виллмотт Г.П. Первая мировая война. М., 2011. С. 47.

490 РГВИА. Ф. 962. Оп. 2. Д. 52. Л. 288.

491 Там же. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 134. Л. 7.

492 Шацилло К.Ф. Указ. соч. С. 245–246.

493 Игнатьев А.В. Русско-английские отношения накануне Первой мировой войны (1908–1914). М., 1962. С. 31–32.

494 Дегтярев А.П. Деятельность Государственного совета России в области бюджетного финансирования и комплектования армии и флота (1810–1917 гг.). С. 41.

495 РГАВМФ. Ф. 701. Оп. 1. Д. 59. Л. 57.

496 Апушкин В.А. Указ. соч. С. 70.

497 Мосолов А.А. При дворе последнего российского императора. М., 1993. С. 165.

498 Александр Иванович Гучков рассказывает… С. 59.

499 См.: Фуллер У. Указ. соч. С. 105.

500 См.: Сухомлинов В.А. Указ. соч. С. 237.

501 Военный министр есть главный начальник всех отраслей военносухопутного управления. он в своих действиях подчиняется одной только верховной власти. Как посредствующее звено между верховным и подчиненным управлением, он подписывает высочайшие приказы, объявляет по военному ведомству все повеления и распоряжения верховной власти и наблюдает за точным их исполнением. Хотя военный министр и принимает участие в делах верховного военного управления, являясь ближайшим советником монарха и исполнителем его указаний по всем существующим отраслям военного дела, но собственно существо власти, вверенной министру, принадлежит к порядку исполнительному. Как глава военного управления, он обязан наблюдать за благоустройством войск, военных управлений и учреждений и направлять действия всех частей министерства «к цели их учреждения» (Военный министр // Военная энциклопедия. СПб., 1912. Т. 6. С. 585–586).

502 Цит. по: Поливанов А.А. Указ. соч. С. 69.

503 См.: Стенографические отчеты Думы. Созыв 4. Сессия 4. Пг.,

1916. Стб. 1210–1215.

504 Цит. по: Поливанов А.А. Указ. соч. С. 67; Дегтярев А.П. Военные проблемы в деятельности Государственной думы России (1906–1917 гг.). С. 170.

505 РГВИА. Ф. 962. Д. 22. Л. 655.

506 Джунковский В.Ф. Воспоминания. М., 1997. Т. 1. С. 381–382.

507 14 апреля 1906 г. в целях обеспечения стабильного уровня управленческой деятельности и в связи с необходимостью участия главы ведомства «при новом строе» в заседаниях Совета министров, Госдумы и Госсовета была введена должность помощника военного министра.

508 Воейков В.Н. С царем и без царя. Гельсингфорс, 1936. С. 111–112.

509 См.: Шавельский Г.И. Указ. соч. С. 23.

510 См.: Оськин М.В. Крах конного блицкрига. С. 264.

511 Кресновский А.А. История Русской армии. М., 1994. Т. 3. С. 43.

512 Подробнее об этом см.: Алпеев О.Е. Документы стратегических военных игр Генерального штаба русской армии 1906–1914 гг.: источниковедческое исследование: Дис. канд. ист. наук. М., 2014. С. 179–189.

513 См.: Данилов Ю.Н. Великий князь Николай Николаевич. Париж, 1930. С. 103.

514 Айрапетов О.Р. Участие Российской империи в Первой мировой войне (1914–1917): 1914. Начало. М., 2014. С. 143.

515 Сухомлинов В.А. Указ. соч. С. 252.

516 См.: Свечин А. Военная игра // Военная мысль и революция. 1923. № 7. С. 77.

517 См.: Поливанов А.А. Указ. соч. С. 101.

518 См.: Деникин А.И. Старая армия. Офицеры. С. 110.

519 Военные игры со старшими войсковыми начальниками, охватывающие действия на целом театре военных действий, организовывались ГУГШ только два раза (игра 1910 г., как мы отмечали, не состоялась). И только в апреле 1914 г. (20.04. – 24.04), проявив большую настойчивость, Сухомлинову с новым начальником Генерального штаба генерал-лейтенантом Н.Н. Янушкевичем и начальником оперативного управления генерал-лейтенантом Ю.Н. Даниловым удалось провести оперативно-стратегическую военную игру в Киеве.

Большая важность данного события, в том числе и в личном отношении, чувствуется из письма Сухомлинова супруге: «Сегодня мы кончаем наши занятия, которые прошли превосходно. Значение они имеют громадное, а о пользе и отличных результатах я уже и не говорю… Я ужасно рад, что эту, громадной важности, работу удалось превозмочь. Помнишь, три года назад, что мы пережили, когда эту мою мысль загубили! Теперь же, по-видимому, все очень довольны, ничье самолюбие не пострадало, и все обошлось прекрасно» (Генерал В.А. Сухомлинов. Дневник. Письма. Документы. С. 299–300).

В основе игры лежал план военного министра, который достался через несколько месяцев другому исполнителю – Николаю Николаевичу. Но и в этой, ставшей последней проверке русского высшего генералитета накануне Великой войны (90 % высших начальников встретили ее начало именно на тех должностях, которые они исполняли во время игры), великий князь также не участвовал.

В ходе проведения военной игры ее участниками, особенно командующими войсками фронтов, были допущены значительные ошибки, прежде всего в определении способов и сроков мобилизационного развертывания армий и перехода их к активным действиям. Руководством игры эти ошибки вскрыты не были. Военная игра старших войсковых начальников, состоявшаяся в Киеве, закрепила рискованный характер стратегического планирования, осуществлявшегося в русском Генеральном штабе накануне Первой мировой войны (Подробнее см.: Алпеев О.Е. Документы стратегических военных игр Генерального штаба русской армии 1906–1914 гг.: источниковедческое исследование: Дис… канд. ист. наук. М., 2014. С. 212–229).

520 Бок М.П. О моем отце П.А. Столыпине. Мн., 2004. С. 321.

521 Сухомлинов В.А. Указ. соч. С. 230.

522 Думбадзе В. Указ. соч. С. 32.

523 РГВИА. Ф. 962. Оп. 2. Д. 50. Л. 255–261.

524 Мартынов Е.И. Военные деятели эпохи мировой войны // Великая забытая война. М., 2009. С. 573–574.

525 Коковцов В.Н. Из моего прошлого. Воспоминания 1911–1919 гг. М., 1991. С. 103.

526 См.: Падение царского режима. М.; Л., 1927. Т. 7. С. 62.

527 Ранее он занимал пост начальника железнодорожного жандармского отделения в приграничном Вержболове. В 1907 г. подполковник Мясоедов уволился со службы и стал одним из соучредителей акционерного общества «Северо-западное пароходство» вместе с Борисом и Давидом Фрейбергами.

528 См.: Фуллер У. Указ. соч. С. 107.

529 См.: Шацилло К.Ф. «Дело» полковника Мясоедова // Вопросы истории. 1967. № 4. С. 108.

530 Поливанов А.А. Указ. соч. С. 111.

531 См.: Вечернее время. 1912. 13 апр. № 118.

532 Спиридович А.И. Великая война и революция 1914–1917 гг. Кн. 1. Нью-Йорк, 1960. С. 104.

533 См.: Новое время. 1912. 14 апр. № 12962.

534 См.: Суворин Б.А. Мое столкновение с полковником Мясоедовым // Возрождение. 1936. № 4042. С. 8, 12.

535 Известно как минимум десяток случаев, когда дуэльные истории Гучкова получали огласку, а сколько эпизодов осталось «в тени», сложно и подсчитать (Государственная дума Российской империи. 1906—

1917. Портреты политических лидеров. М., 2006. С. 72).

536 См.: Шацилло К.Ф. Указ. соч. С. 109.

537 Упомянутые и широко растиражированные статьи послужили поводом для возбуждения парламентского расследования о том, чем именно занимался Мясоедов в Военном министерстве. 19 апреля в Думе прошло особое, закрытое заседание, где состоялась жесткая полемика между военным министром и лидером октябристов. Сухомлинов не мог его игнорировать: не явись он, это было бы de facto сочтено подтверждением истинности газетных обвинений.

538 Сухомлинов В.А. Указ. соч. С. 246.

539 Думбадзе В. Указ. соч. С. 32.

540 Гурко В.И. Черты и силуэты прошлого: Правительство и общественность в царствование Николая II в изображении современника. М., 2000. С. 978.

541 Александр Иванович Гучков рассказывает… С. 95.

542 РГВИА. Ф. 962. Оп. 1. Д. 64. Л. 7.

543 Грузенберг О.О. Бред войны // Современные записки. Париж, 1925. Т. XXIV. С. 274.

544 РГВИА. Ф. 962. Оп. 1. Д. 66. Л. 40–43.

545 Шацилло К.Ф. Указ. соч. С. 109.

546 РГВИА. Ф. 962. Оп. 2. Д. 66. Л. 25.

547 Первая Балканская война (25 сентября 1912 г. – 17 мая 1913 г.) – война государств Балканского союза (Болгарии, Греции, Сербии и Черногории) против Турции; вторая Балканская война (16 июня – 28 июля 1913 г.) – война между Болгарией, с одной стороны, и Сербией, Грецией, Румынией, Черногорией и Турцией – с другой.

548 РГВИА. Ф. 2000. Оп. 2. Д. 50. Л. 2.

549 Там же. Оп. 1. Д. 2287. Л. 56.

550 Там же. Д. 2982. Л. 7—14.

551 Жилин А. Большая программа по усилению Русской армии // Военно-исторический журнал. 1974. № 7. С. 94.

552 РГВИА. Ф. 2000. Оп. 2. Д. 50. Л. 5.

553 Шацилло К.Ф. От Портсмутского мира к Первой мировой войне. С. 257.

554 РГВИА. Ф. 2000. Оп. 2. Д. 302. Л. 23–27.

555 См.: Зайончковский А.М. Указ. соч. С. 92.

556 Die groBe Politik der Europaischen Kabinette. 1871–1914. Sammlung der Diplomatischen Akten des Auswartigen Amtes. Bd. 39. Berlin, 1927. № 15841. S. 545.

557 Лиддел-Гарт Б. Правда о Первой мировой войне. М., 2009. С. 41.

558 История дипломатии. М., 1963. Т. 2. С. 777.

559 Меннинг Брюс У. Пуля и штык. Армия Российской империи, 1861–1914. С. 310, 312.

560 Айрапетов О.Р. Контекст одной пропагандистской акции. С. 128.

561 Зайончковский А.М. Указ. соч. С. 94.

562 Численность вооруженных сил по окончании мобилизации составила: Россия – 5461 тысяча человек, Германия – 3882 тысячи человек, Австро-Венгрия – 2300 тысяч человек.

563 Подробнее об этом см.: История России с древнейших времен до наших дней / А.Н. Сахаров, А.Н. Боханов, В.А. Шестаков; Под ред. А.Н. Сахарова. М., 2013. Т. 1. С. 581–582.

564 Шацилло К.Ф. От Портсмутского мира к Первой мировой войне. С. 336, 353–355.

565 Начальники Генерального штаба. С. 113.

566 Редигер А.Ф. Указ. соч. С. 302.

567 Там же. С. 213.

568 Бубнов А.Д. В царской ставке. Нью-Йорк, 1955. С. 53.

569 Залесский К.А. Кто был кто в Первой мировой войне. М., 2003. С. 238.

570 Грулев М.В. Указ. соч. С. 240.

571 См. например: Мартынов Е.И. Военные деятели эпохи мировой войны // Великая забытая война. М., 2009. С. 585; Knox A. With the Russian army 1914–1917. London, 1921. P. 331.

572 Керсновский А.А. История Русской армии. М., 1994. Т. 3. С. 134.

573 Брусилов А.А. Мои воспоминания. М., 1983. С. 54.

574 Зайончковский А.М. Указ. соч. С. 130, 134–135.

575 Макдоно Дж. Указ. соч. С. 542.

576 Генерал Н.Н. Головин испытывал личную неприязнь к военному министру В.А. Сухомлинову. Дело в том, что реформы, предложенные Головиным по реорганизации учебного процесса (во время работы в стенах Николаевской военной академии), не встретили поддержки военного министра и части профессуры академии во главе с генералом А.К. Байовым. Конфликт был решен весьма своеобразно – в начале 1914 г. полковник Головин был назначен командиром 20-го Драгунского Финляндского полка в Вильманстранд, а вскоре стены академии вынуждены были покинуть и его единомышленники-новаторы, окрещенные «младотурками» (даже начальник академии генерал Д.Г. Щербачев, поддержавший начинания Головина, был снят с должности и назначен командиром армейского корпуса) (Образцов И.В. Неизвестный анализ Первой мировой // Головин Н.Н. Военные усилия России в мировой войне. М., 2001).

577 Лукомский А.С. Указ. соч. С. 295.

578 Игнатьев А.В. Россия и происхождение Великой войны // Первая мировая война. Пролог XX века. М., 1998. С. 101–102.

579 Особый журнал Совета министров 12 июля 1914 г. «О приведении в действие Высочайше утвержденного, 17 февраля 1913 г., Положения о подготовительном к войне периоде» // Особые журналы Совета министров Российской империи. 1914 год. М., 2006. С. 200.

580 Добророльский С.К. Мобилизация Русской армии в 1914 году. Подготовка и выполнение. М., 1929. С. 97.

581 Головин Н.Н. Начало войны и операции в Восточной Пруссии. Прага, 1926. С. 1–5.

582 Оськин М.В. Первая мировая война. М., 2010. С. 47.

583 РГВИА. Ф. 2000. Оп. 3. Д. 1153. Л. 49; Между прочим, сын генерала Янушкевича писал: «Мой отец взял на себя ответственность и, не доложив Государю, отдал приказ о всеобщей мобилизации. Я хорошо помню, как отец рассказывал мне после, что с этого момента он сидел за своим столом один, имея подле себя револьвер, с намерением покончить с собою, если его решение окажется неправильным» (Янушкевич Н. Генерал от инфантерии Н.Н. Янушкевич // Военно-исторический вестник. Париж, 1964. № 23. С. 13).

584 Полетика Н.П. Возникновение Первой мировой войны (июльский кризис 1914 г.). М., 1964. С. 312.

585 Дневник МИД // Министерство иностранных дел России в годы Первой мировой войны: Сборник документов. Тула, 2014. С. 30.

586 Первые мероприятия частичной мобилизации и мобилизации всеобщей являлись одними и теми же. Поэтому в четырех военных округах, где уже была введена частичная мобилизация, не могло быть никакого замешательства: общая мобилизация «поглотила» бы частичную, фактически отменив ее.

587 Сазонов С.Д. Воспоминания. Мн., 2002. С. 222, 223.

588 Дневник МИД. С. 31.

589 Там же. С. 32.

590 Сазонов С.Д. Указ. соч. С. 226–227.

591 Dobrorolsky S. Die Mobilmachung der russishen Armee 1914. Berlin, 1923. S. 28.

592 Оськин М.В. Указ. соч. С. 46.

593 Виноградов К.Б. Кризисная дипломатия // Первая мировая война. Пролог XX века. М., 1998. С. 138–139.

594 Ольденбург С.С. Царствование императора Николая II. Нью-Йорк, 1961. С. 519.

595 Лиддел-Гарт Б. Правда о Первой мировой войне. М., 2009. С. 37.

596 Это была уже вторая по счету статья, инспирированная военным министром Сухомлиновым, под боевым названием «Россия готова, должна быть готова и Франция». Она вышла в «Биржевых ведомостях» 31 мая 1914 г. Первая статья была напечатана там же 27 февраля под заголовком: «Россия хочет мира, но готова к войне».

597 Добророльский С. О мобилизации Русской армии в 1914 году // Военный сборник. Белград, 1921. Кн. 1. С. 105–106.

598 Айрапетов О.Р. Контекст одной пропагандистской акции 1914 года. С. 106.

599 Россия хочет мира, но готова к войне // Биржевые ведомости (Вечерний выпуск). № 14027. 1914. 27 февр.

600 Данилов Ю.Н. Россия в мировой войне 1914–1915 гг. С. 52.

601 Милюков П.Н. Воспоминания (1859–1917 гг.). Нью-Йорк, 1955. Т. 2. С. 172.

602 Падение царского режима. М.; Л., 1926. Т. 6. С. 360.

603 21 ноября 1913 г. указом турецкого султана Мехмеда V командир 22-й немецкой дивизии в Касселе генерал-лейтенант Отто Лиман фон Сандерс был назначен командующим 1-м армейским корпусом и председателем комиссии по реорганизации турецкой армии. Он получал командную власть и мог контролировать положение в турецкой столице и проливах. Когда стали известны условия пребывания немецкой миссии в Турции, Россия выступила с решительными протестами против расширения полномочий немецких военных инструкторов. Передача командования над 1-м армейским корпусом германскому офицеру затрагивала интересы всех великих держав, но в первую очередь России, в течение десятилетий безуспешно стремившейся решить в свою пользу проблему черноморских проливов. Важность проливов для России того времени определялась не только военно-стратегическими, но и экономическими причинами: за десятилетие, предшествовавшее Первой мировой войне, в среднем 37 % всего российского экспорта направлялось южным морским путем через Босфор и Дарданеллы; что же касается такой важной статьи российского вывоза, как пшеница, то здесь цифра достигала уже 75–80 % (Котов Б.С. «Германский Босфор»: миссия Лимана фон Сандерса в откликах русской прессы // Известия Самарского научного центра Российской академии наук. Самара, 2012. № 3 (Т. 14). С. 127–134).

604 Canis K. Der Weg in den Abgrund. Deutsche Aussenpolitik 1902–1914. Paderborn, Munchen, Wien, Zurich, 2011. S. 586–610.

605 Шацилло К.Ф. От Портсмутского мира к Первой мировой войне. С. 338; АВПРИ. Ф. Секретный архив министра. Оп. 470. Д. 215. Л. 3.

606 Международные отношения в эпоху империализма. Документы из архивов царского и Временного правительств. Сер. III. 1914–1917 гг. М.; Л., 1931. Т. 1 (14 января – 4 августа 1914 г.). С. 586–587.

607 Сухомлинов В.А. Указ. соч. С. 229.

608 Айрапетов О.Р. Указ. соч. С. 123.

609 Сухомлинов В.А. Великий Князь Николай Николаевич. Берлин, 1925. С. 19.

610 Оськин М.В. Указ. соч. С. 36–37.

611 Уткин А.И. Первая мировая война. С. 286.

612 Барсуков Е.З. Артиллерия Русской армии (1900–1917 гг.). М., 1948. Т. 1. С. 19.

613 Данилов Ю.Н. Указ. соч. С. 48.

614 Переписка генерала Сухомлинова с генералом Янушкевичем // Красный архив. М., 1922. Т. 1. С. 248.

615 РГВИА. Ф. 962. Оп. 2. Д. 43. Л. 8–9.

616 Бесов А.Г. Военная политика России в XIX веке. М., 2001. С. 96.

617 Александр Иванович Гучков рассказывает… С. 53.

618 Сухомлинов А.А. Указ. соч. С. 280.

619 Оськин М.В. Крах конного блицкрига. С. 270.

620 Брусилов А.А. Мои воспоминания. М., 1983. С. 65.

621 Поливанов А.А. Указ. соч. С.131–132.

622 Тарсаидзе А.Г. Указ. соч. С. 191.

623 Воейков В.Н. Указ. соч. С. 111.

624 Курлов П.Г. Указ. соч. С. 174.

625 Бескровный Л.Г. Армия и флот России в начале XX в. Очерки военно-экономического потенциала. М., 1986. С. 61–62.

626 РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1. Д. 744. Л. 378.

627 Флоринский М.Ф. Кризис государственного управления России в годы Первой мировой войны. М., 1988. С. 155.

628 РГВИА. Ф. 2000. Оп. 7. Д. 603. Л. 66, 67.

629 С началом мобилизации генерал-лейтенант А.С. Лукомский возглавил канцелярию Военного министерства и за успешное проведение мобилизационных мероприятий был представлен к уникальной в русской армии награде: «Государь Император. Всемилостивейше соизволил пожаловать ему ленту ордена св. Великомученика и Победоносца Георгия к имеющемуся у него ордену св. Равноапостольного Князя Владимира 4-й степени» (Разведчик. 1914. 16 дек. № 1259). Как вспоминал генерал-майор Геруа: «Шутники немедленно на это изобретение откликнулись и назвали новый орден „Владимир Георгиевич"» (Геруа Б.В. Воспоминания о моей жизни. Т. 1. С. 212).

630 Федуленко В. Краткий очерк о формировании второочередных полков русской Императорской армии // Военная быль. Париж, 1963. № 62. С. 43.

631 Цит. по: Добророльский С. Указ. соч. С. 116.

632 Гумилев Н.С. Записки кавалериста. М., 2014. С. 41.

633 Дневник генерала Сухомлинова // Дела и дни. Пг., 1920. Кн. 1. С. 228–231.

634 РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 5506. Л. 95.

635 Там же. Ф. 962. Оп. 2. Д. 128. Л. 533–545.

636 Мировая война в цифрах. М.; Л., 1934. С. 30.

637 Сношения с союзниками по военным вопросам во время войны 1914–1918 гг. / Сост. Н. Валентинов; Под ред. А.А. Свечина и др. Ч. I. М., 1920. С. 33.

638 Степанов А. Россия перед Красным Октябрем // Россия. XXI. 1993. № 11–12. С. 140.

639 Подробнее об этом см.: Шацилло К.Ф. Государство и монополии в военной промышленности России (конец XIX в. – 1914 г.). М., 1992.

640 Шацилло К.Ф. Корни кризиса вооружений Русской армии в начале Первой мировой войны // Первая мировая война. Пролог XX века. С. 567.

641 РГИА. Ф. 1278. Оп. 5. С. 447. Л. 310–311.

642 Особый журнал Совета министров 26 и 29 мая и 2 июня 1915 года «По проекту Положения об Особом совещании для объединения мероприятий по обеспечению действующей армии предметами боевого и материального снабжения» // Особые журналы Совета министров Российской империи. 1915 год. М., 2008. С. 275.

643 Глинка Я.В. Одиннадцать лет в Государственной думе. 1906–1917: Дневник и воспоминания. М., 2001. С. 138.

644 Под первоначальным названием «Особого совещания для объединения мероприятий по усилению снабжения действующей армии главнейшими видами довольствия» оно существовало до середины июня, а затем стало именоваться «Особым совещанием для объединения мероприятий по обеспечению действующей армии предметами боевого и материального снабжения». В августе его сменило «Особое совещание для обсуждения и объединения мероприятий по обороне государства» (Журналы Особого совещания по обороне государства. М., 1975. Т. 1. С. 5, 561, 547).

645 РГВИА. Ф. 369. Оп. 1. Д. 1. Л. 73.

646 Крупина Т.Д. Политический кризис 1915 г. и создание Особого совещания по обороне // Исторические записки. М., 1969. Т. 83. С. 58–63.

647 Фуллер У. Указ. соч. С. 238–239.

648 Дневник генерала Сухомлинова. С. 234.

649 Мировая война в цифрах. М.; Л., 1934. С. 30.

650 Редигер А.Ф. Указ. соч. С. 398–399; Ипатьев В.Н. Жизнь одного химика. Воспоминания 1867–1917 гг. Нью-Йорк, 1945. Т. 1. С. 425–431.

651 Барсуков Е.З. Указ. соч. С. 26.

652 Там же. С. 25.

653 Ананьич Б.В., Ганелин Р.Ш., Панеях В.М. Власть и реформы. От самодержавной к Советской России. М., 2006. С. 562–563.

654 Несомненно, этот фактор, а также непрерывные поражения, которые терпела армия весной и летом 1915 г., подтолкнули Николая II к решению об отставке великого князя Николая Николаевича и переводе его на Кавказ. 22 августа император, возглавивший Верховное командование, лично отправился в Ставку в Могилев.

655 Ананьич Б.В., Ганелин Р.Ш., Панеях В.М. Указ. соч. С. 563.

656 Оськин М.В. Крах конного блицкрига. С. 291.

657 Апушкин В.А. Указ. соч. С. 105.

658 Дата высочайшего приказа – 13 июня 1915 г. Указ Сенату последовал 16-го числа.

659 Шацилло К.Ф. От Портсмутского мира к Первой мировой войне. С. 341.

660 Сироткин В. Предисловие // Палеолог М. Царская Россия во время Мировой войны. М., 1991. С. 7.

661 Родзянко М.В. Крушение империи (Записки председателя Русской Государственной Думы) // Русский архив. М., 1993. Т. 17–18. С. 120.

662 РГВИА. Ф. 962. Оп. 2. Д. 66. Л. 34, 35.

663 Сухомлинов В.А. Указ. соч. С. 401.

664 Плющевский-Плющик Ю. Страничка из истории недавнего прошлого // Гроза 1914. Великая война в воспоминаниях очевидцев / Авт. – сост. О.Г. Гончаренко. М., 2014. С. 272–273; Генерал-майор Плющевский-Плющик в описываемое время состоял старшим адъютантом разведывательного отдела штаба 10-й армии, и в том числе непосредственно руководил Мясоедовым.

665 Фрейнат О.Г. Правда о деле Мясоедова и др. по официальным документам и личным воспоминаниям. Вильна, 1918. Приложение 2. С. 134.

666 РГВИА. Ф. 962. Оп. 2. Д. 160. Л. 7—15, 20–21, 30–35, 42–49.

667 Падение царского режима. М.; Л., 1927. Т. 7. С. 384–385.

668 Шацилло К.Ф. Дело полковника Мясоедова // Вопросы истории. 1967. № 4. С. 112.

669 Соболев Л.Г. Тайный союзник. Русская революция и Германия 1914–1918 гг. СПб., 2009. С. 95.

670 Грузенберг О.О. Бред войны // Современные записки. Париж, 1925. Т. XXIV. С. 279–280.

671 Тайные силы: Интернациональный шпионаж и борьба с ним во время мировой войны и в настоящее время. Киев, 2005. С. 66.

672 Зданович А. Тайные силы. Откровения руководителя кайзеровской разведки, сделанные на Лубянке // Родина. 1993. № 8–9. С. 46.

673 Ронге М. Разведка и контрразведка. СПб., 2004. С. 145–146.

674 Бучинский Б. Суд на Мясоедовым (Впечатления очевидца) // Архив русской революции. Берлин, 1924. Т. XIV. С. 132–147; Он же. Письмо в редакцию // Военная быль. Париж, 1964. № 67. С. 46–48.

675 РГВИА. Ф. 962. Оп. 2. Д. 104. Л. 22.

676 Фуллер У. Указ. соч. С. 194.

677 Падение царского режима. М.; Л., 1927. Т. 7. С. 384–385.

678 Романов А.В. Военный дневник великого князя Андрея Владимировича Романова (1914–1917). М., 2008. С. 128–129.

679 Современные отечественные историки благодаря изысканиям авторитетного специалиста по истории России времен Первой мировой войны К.Ф. Шацилло единодушны во мнении о фальсификаторском характере всего этого скандального дела. Дела, которое было искусно использовано Верховным главнокомандующим великим князем Николаем Николаевичем для сведения давних счетов с военным министром В.А. Сухомлиновым. Мясоедов – шпион и в то же время человек близкий военному министру – был нужен во что бы то ни стало, как первый выстрел, сделанный в Сухомлинова из стана его врагов. Значительный вклад в освещение данной проблематики внес и американский исследователь, признанный специалист по российской военной истории Уильям Фуллер. В книге «Внутренний враг» автор проанализировал историю дела Мясоедова, а вслед за ним и Сухомлинова, подробно рассказав, каким образом и первый и второй превратились в так называемых «козлов отпущения». Но эти же историки, как и наиболее серьезные очевидцы тех событий, сходятся в едином мнении: публичные скандалы, связанные с именами Мясоедова и Сухомлинова, в ряду многих других событий, подготовили почву для Февральской революции, содействуя девальвации авторитета и престижа императорской династии. Дело полковника Мясоедова стало лишь первым камнем этой гигантской лавины, под которой оказалась погребена вскоре вся царская Россия.

680 Васильев И.И., Зданович А.А. Предисловие // Батюшин Н.С. Тайная военная разведка и борьба с ней. М., 2002. С. 12.

681 Плющевский-Плющик Ю. Указ. соч. С. 278.

682 Сухомлинов В.А. Указ. соч. С. 343.

683 Самойло А.А. Указ. соч. С. 146.

684 Родзянко М.В. Указ. соч. С. 88–89.

685 РГВИА. Ф. 962. Оп. 1. Д. 131. Л. 1—23.

686 Члены Комиссии: депутаты Государственной думы – С.Т. Ворун-Секрет, граф В.А. Бобринский; члены Государственного совета – Н.П. Посников, И.Я. Голубев, Л.Н. Наумов, который 24 декабря 1915 г. был заменен В.М. Андреевским.

687 Наумов А.С. Из уцелевших воспоминаний 1868–1917. Нью-Йорк, 1955. Т. 2. С. 314.

688 РГВИА. Ф. 962. Оп. 2. Д. 10. Л. 148.

689 Редигер А.Ф. Указ. соч. С. 399.

690 В донесение попали и некоторые другие бывшие высокопоставленные служащие Военного министерства, обвиняемые в невыполнении или ненадлежащем исполнении своих обязанностей, среди них были генералы Я.Г. Жилинский, возглавлявший Генеральный штаб с 1911 по 1914 г., и Д.Д. Кузьмин-Караваев, глава Главного артиллерийского управления с начала 1909 до весны 1915 г.

691 РГВИА. Ф. 962. Оп. 2. Д. 43. Л. 2—26.

692 Там же.

693 Фуллер У. Указ. соч. С. 241.

694 В военном дневнике великий князь Андрей Владимирович приводит разговор с императором, состоявшийся 29 апреля 1915 г., практически в разгар вышеописанных событий. Когда был затронут вопрос о военном министре, Николай II подчеркнул, что он глубоко верит Сухомлинову, что это, безусловно, честный и порядочный человек: «…в обиду его не дам и скорее сам восстану за него, но его не тронут. Завистников у него очень много. Хотели его вмешать в дело Мясоедова, но это им не удастся» (Романов А.В. Указ. соч. С. 139).

695 Родзянко М.В. Указ. соч. С. 121.

696 РГВИА. Ф. 970. Оп. 3. Д. 2031. Л. 13.

697 Поливанов А.А. Девять месяцев во главе Военного министерства (13 июня 1915 г. – 13 марта 1916 г.) // Вопросы истории. М., 1994. № 11. С. 132; Палеолог М. Царская Россия накануне революции. М., 1991. С. 80.

698 Падение царского режима. Л., 1924. Т. 1. С. 418–419.

699 Манухин И.И. Воспоминания о 1917—18 гг. // Новый журнал. Нью-Йорк, 1958. № 54. С. 98.

700 Гернет М.Н. История царской тюрьмы. М., 1954. Т. 4. С. 37.

701 Славнитский Н.Р. Арест и заключение военного министра В.А. Сухомлинова // История в подробностях. № 6 (48). 2014. С. 37; РГИА. Ф. 1280. Оп. 1. Д. 1116. Л. 6.

702 Падение царского режима. Л., 1925. Т. 4. С. 29.

703 Сухомлинов В.А. Указ. соч. С. 358, 360.

704 Письма императрицы Александры Федоровны к императору Николаю II. Берлин, 1922. Т. 1. С. 121.

705 Там же. Т. 2. С. 84, 90, 91, 94, 97, 119, 141, 196, 202, 204.

706 Гернет М.Н. Указ. соч. С. 230.

707 Падение царского режима. Т. 1. С. 370.

708 Шавельский Г.И. Указ. соч. С. 68.

709 Милюков П.Н. Воспоминания (1859–1917). Нью-Йорк, 1955. Т. 2. С. 277.

710 Приводится по: Шацилло К.Ф. От Портсмутского мира к Первой мировой войне. С. 247, 343; РГВИА. Ф. 1. Оп. 1. Д. 1109. Л. 67–69.

711 См.: Такман Б. Первый блицкриг. Август 1914. М., 1999. С. 103.

712 Отечественная артиллерия. 600 лет / Г.Т. Хорошилов, Р.Б. Брагинский, А.И. Матвеев и др.; Под ред. Г.Е. Передельского. М., 1986. С. 83–84.

713 Фуллер У. Указ. соч. С. 262.

714 РГВИА. Ф. 962. Оп. 2. Д. 52. Л. 2–3.

715 Завадский С.В. Указ. соч. С. 19.

716 Там же. С. 21.

717 Сообщение комитета Государственной думы об арестах // «Известия» Комитета Петроградских журналистов. 1917. 1 марта. № 3.

718 Николаев А.Б. Государственная дума в Февральской революции. Рязань, 2002. Т. 2. С. 164.

719 Юрий Галич. Сухомлинов // Сегодня. 1926. 4 февр. № 27.

720 Перевезение арестованных министров в крепость // Русское слово. 1917. 3 марта. № 49.

721 Колышко И.И. Великий распад. Воспоминания. СПб., 2009. С. 103.

722 Спирин Л.М. Россия 1917 г. Из истории борьбы политических партий. М., 1987. С. 83.

723 Сухомлинов В.А. Указ. соч. С. 377–378.

724 Манухин И.И. Указ. соч. С. 98, 100, 101.

725 Танеева (Вырубова) А.А. Верная Богу, Царю и Отечеству. СПб., 2006. С. 111.

726 Завадский С.В. Указ. соч. С. 46–47.

727 Варфоломеев Ю.В. Дело бывшего военного министра царского правительства В.А. Сухомлинова (по материалам Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства) // Проблемы истории российской цивилизации. Саратов, 2007. № 3. С. 105, 110.

728 Колоницкий Б. «Трагическая эротика»: Образы императорской семьи в годы Первой мировой войны. С. 365, 543.

729 Речь. 1917. 23 марта.

730 Аврех А.Я. Чрезвычайная следственная комиссия Временного правительства: замысел и исполнение // Исторические записки. Т. 118. М., 1990. С. 87.

731 Речь П.Н. Милюкова, произнесенная на заседании Государственной думы 1 ноября 1916 г. // Российские либералы: кадеты и октябристы. М., 1996. С. 183.

732 Фуллер У. Указ. соч. С. 287.

733 Муравьев Н.К. «О работе Чрезвычайной следственной комиссии». Доклад на Первом Всероссийском съезде рабочих и солдатских депутатов // Известия Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов. 1917. 18 июня. № 95. С. 238.

734 Мельгунов С.П. Судьба императора Николая II после отречения. Париж, 1951. С. 103.

735 Сухомлиновщина // Дело народа. 1917. 12 сент. № 152.

736 См.: Фуллер У. Указ. соч. С. 298.

737 Суд над Сухомлиновым // Новое время. 1917. 24 авг.

738 Васильев А.Т. Охрана: русская секретная полиция // «Охранка»: Воспоминания руководителей охранных отделений. М., 2004. Т. 2. С. 408–409.

739 Сухомлиновщина // Дело народа. 1917. 11 авг. № 124; Русские ведомости. 1917. 11 авг.

740 Гернет М.Н. Указ. соч. С. 231.

741 Коковцов В.Н. Из моего прошлого. Воспоминания 1911–1919. М., 1991. С. 476–477.

742 Тарсаидзе А.Г. Указ. соч. С. 331.

743 Биржевые ведомости. 1917. 25 сент.

744 Чебышев Н.Н. Близкая даль. Воспоминания. Париж, 1933. С. 205, 211–212.

745 Мельгунов С.П. Указ. соч. С. 133.

746 Суд над Сухомлиновым // Новое время. 1917. 12 сент.

747 Сухомлиновщина // Дело народа. 1917. 12 сент. № 152; Суд над Сухомлиновым // Новое время. 1917. 12 сент.

748 12 сентября 1917 г. – Вопросный лист с ответами присяжных заседателей о виновности В.А. Сухомлинова и его жены Е.В. Сухомлиновой // Генерал В.А. Сухомлинов. Дневник. Письма. Документы. С. 478–485; РГВИА. Ф. 962. Оп. 2. Д. 163. Л. 1–8.

749 Penal servitude for life for russsia’s ex-war minister: the trial of general Sukhomlinoff and his fife // The illustrated London news. 1917. Oct. 6. P. 400–401.

750 Чебышев Н.Н. Указ. соч. С. 214.

751 Под лишением всех прав состояния понималось лишение сословных прав, присвоенных офицерам как дворянам.

752 12 сентября 1917 г. – Резолюция Судебного присутствия Уголовного кассационного департамента Правительствующего сената по делу В.А. Сухомлинова и Е.В. Сухомлиновой // Генерал В.А. Сухомлинов. Дневник. Письма. Документы. С. 486–487; РГВИА. Ф. 962. Оп. 2. Д. 163. Л. 160–161.

753 Конец дела Сухомлиновых // Новое время. 1917. 14. сент.

754 Курлов П.Г. Указ. соч. С. 199.

755 Аргунов А.А. В большевицком плену // Красный террор в Петрограде / Сост., предисл., коммент. С.В. Волкова. М., 2011. С. 49.

756 Аргунов А.А. Указ. соч. С. 48.

757 Шульгин В.В. Указ. соч. С 362–363.

758 Манухин И.И. Указ. соч. С. 106.

759 Сухомлинов В.А. Великий Князь Николай Николаевич (младший). Берлин, 1925. С. 57, 58.

760 Дурного тона (фр.).

761 Цит по: Танеева (Вырубова) А.А. Указ. соч. С. 199–200.

762 Там же. С. 202–205.

763 Марков С. Покинутая царская семья. Царское Село – Тобольск – Екатеринбург. Вена, 1928. С. 196, 249, 384.

764 Сухомлинов В.А. Указ. соч. С. 413.

765 Марков С. Указ. соч. С. 170–171.

766 Бонч-Бруевич М.Д. Указ. соч. С. 66.

767 3 0 августа 1918 г. на В.И. Ленина было совершено покушение. Вождя революции тяжело ранила из браунинга 28-летняя эсерка Ф.Е. Каплан. Через несколько дней большевиками был официально объявлен «красный террор» (Постановление Совета народных комиссаров РСФСР от 5 сентября 1918 г. «О красном терроре»). Введение крайне жестоких мер обосновывалось властями необходимостью избавления Советской Республики от классовых врагов.

768 Мельгунов С.П. Красный террор в России 1918–1923. М., 1990. С. 22.

769 Коломна – один из старейших районов Санкт-Петербурга. Во второй половине XIX в. эта часть города активно застраивалась доходными домами.

770 С е с т р а – река в черте Санкт-Петербурга. В описываемое время составляла границу между Петербургской губернией и Финляндией.

771 Сухомлинов В.А. Указ. соч. С. 422.

772 Гельсингфорс (Helsingfors) – шведское название финского города Хельсинки (Helsinki). В 1812–1917 гг. столица и крупнейший город Великого княжества Финляндского в составе Российской империи.

773 Р а я й о к и (Rajajoki) – железнодорожная станция; в описываемое время находилась на финляндской территории на правом берегу пограничной реки Сестры, в километре от станции Белоостров. Во время Великой Отечественной войны станция подверглась полному уничтожению.

774 Невалайнен П. Российские беженцы в Финляндии (1917–1939). СПб., 2003. С. 63–64.

775 Терийоки (Terijoki) – до 1939 г. финская деревня, входившая в состав Финляндии; ныне Зеленогорск – дачно-курортный пригород Санкт-Петербурга.

776 Невалайнен П. Указ. соч. С. 63.

777 Орлов В.Г. Двойной агент. Записки русского контрразведчика. С. 71–72.

778 Л а хт а (от фин. Lahti – залив) – исторический район Санкт-Петербурга на берегу Финского залива.

779 Коковцов В.Н. Указ. соч. С. 536, 549–550; Коковцов сразу же оговаривается, что лично с Сухомлиновым в эмиграции не виделся.

780 Танеева (Вырубова) А.А. Указ. соч. С. 111; Гончаренко Г.И. в своей статье-некрологе, посвященной В.А. Сухомлинову, отмечал, что жена бывшего военного министра «по первому браку Бутович, по некоторым сведениям, расстреляна большевиками» (Юрий Галич. Сухомлинов // Сегодня. 1926. 4 февр. № 27).

781 Ипатьев В.Н. Указ. соч. Т. 2. С. 123, 125–126.

782 Фуллер У. Указ. соч. С. 300, 301.

783 Основные тюрьмы ВЧК не могли вмещать резко возросшее количество заключенных. Поэтому в Москве было организовано более десятка концлагерей (Новоспасский, Андроньевский, Ивановский, Рождественский, Знаменский, Андреевский, Кожуховский, Ново-Песков-ский, Покровский, Ордынский, Владыкинский и др.), под которые использовались в первую очередь старинные московские монастыри, окруженные высокими стенами. Спасо-Андрониев, или Андроников, мужской монастырь, расположившийся на высоком обрывистом левом берегу реки Яузы (современный адрес: Андроньевская площадь, 10), был закрыт в 1918 г. До 1922 г. на его территории располагался один из первых концентрационных лагерей для офицеров и политических противников новой власти. Но монастыри стали не только местом заключения, в некоторых из них проводились и расстрелы, следы которых в 1990-х гг. были обнаружены при реставрационных работах. Андроников монастырь наряду с Ивановским и Новоспасским являлся «расстрельным».

784 Воспоминания княгини Т.Г. Куракиной, урожденной баронессы Врангель, 1918–1921 гг. // Русская летопись. Париж, 1923. Кн. V. С. 219–220.

785 См.: Сухомлинов В.А. Письмо товарищу эмигранту. I. Гельсингфорс, 1919; Он же. Письмо товарищу эмигранту. II. Гельсингфорс, 1920.

786 Сухомлинов пережил всех своих жен, однако, несмотря на три брака, родных детей у него не было. Приемные дети: Нина (18.10.1869 г. р.), Борис (04.02.1871 г. р.), Ольга (14.09.1872 г. р.), Екатерина (23.11. 1874 г. р.) (Шилов Д.Н. Государственные деятели Российской империи. Главы высших и центральных учреждений 1802–1917 гг. СПб., 2002. С. 703). Следует понимать, что приемными они были лишь формально. Так, в «Списках полковникам по старшинству» за 1889 г., то есть ко времени кончины первой супруги – Л.Ф. Корф, записано, что Сухомлинов «вдов» и имеет «4 детей». В последующих подобных официальных периодических изданиях Военного министерства записи о детях отсутствуют.

787 Военная эмиграция была представлена 2-м отделом Русского общевоинского союза (РОВС) под руководством генерал-майора А.А. фон Лампе. Литературный мир был сосредоточен вокруг Союза русских журналистов и литераторов, а также Писательского клуба, на авторских вечерах которого с большим успехом выступали: В.В. Маяковский, С.А. Есенин, Б.Л. Пастернак, М.И. Цветаева, Б.А. Пильняк, И.Г. Эренбург, В.В. Набоков, Н.А. Бердяев, И.В. Северянин и др. Важную роль в объединении русских эмигрантов и сохранении традиций национальной культуры играл Дом искусств, основанный в Берлине в ноябре 1921 г.

788 Цит. по: Воейков В.Н. Указ. соч. С. 320.

789 Тарсаидзе А.Г. Указ. соч. С. 400–401.

790 См. например: Возрождение. Париж, 1926. 3 февр. № 246; Еженедельник Иллюстрированная Россия. Париж, 1926. № 7.

791 См.: В.А. Сухомлинов // Дни. Париж, 1926. № 921; См. также: Умер царский военный министр Сухомлинов // Русский голос. США,

1926. 3 февр. Vol X. № 3731; Смерть В.А. Сухомлинова // Руль. Берлин, 1926. 3 февр. № 1572; Юрий Галич. Сухомлинов // Сегодня.

1926. 4 февр. № 27.

792 См.: В Берлине умер генерал-предатель Сухомлинов // Новый мир. Рабочая газета. США, 1926. 4 февр. Vol. IV. № 1018.

793 Генерал Сухомлинов // Последние новости. Париж, 1926. 4 февр. № 1779.

794 Гуль Р.Б. Жизнь на фукса. Очерки белой эмиграции. М.; Л.,

1927. С. 248–251.

795 «Воспоминания» (нем.).

796 Мартынов Е.И. Из темного прошлого // Красная звезда. 1924. 22 июня. № 139.

797 Гуль Р.Б. «Я унес Россию». Апология эмиграции. Нью-Йорк, 1984. Т. 1. С. 5.

798 Там же.

799 Орлов В.Г. Указ. соч. С. 27–28, 31.

800 Воейков В.Н. Указ. соч. С. 320.

801 Лукашевич А.М. Предисловие // Сухомлинов В.А. Воспоминания. Мемуары. Мн., 2005. С. 34. 45.

802 Касвинов М.К. Двадцать три ступени вниз. М., 1989. С. 56.

803 Васильев А.Т. Охрана: русская секретная полиция // «Охранка»: Воспоминания руководителей охранных отделений. М., 2004. Т. 2. С. 409.

804 Наверное, исключением является профессор Рейн, который в воспоминаниях отмечает, что Сухомлинов скончался в санатории под Дрезденом (Рейн Г.Е. Из пережитого 1907–1918 гг. Берлин, 1935. Т. 2. С. 43).

805 В коллективном сборнике трудов советских военспецов – бывших штаб-офицеров и генералов царской армии – «Великая забытая война», впервые вышедшем в 1925 г., в частности, отмечается, что бывший военный министр В.А. Сухомлинов «в настоящее время» проживает в «Wandlitzsee близ Берлина» (Мартынов Е.И. Военные деятели эпохи мировой войны // Великая забытая война. М., 2009. С. 581).

806 Kleines Wandlitz, groBe Menschen // Markische Oderzeitung. Bernau, 2010. 17 November.

807 Dr. Claudia Schihid-Rathjen. Geschichtswerkstatt Wandlitz. 2006 – Ein jahr der Jubilaen // Amtsblatt fur die gemeinde Wandlitz. 2006. 15 juli. S. 41.

808 Dr. Claudia Schihid-Rathjen. Wandlitz ausflugsort, urlaubsort, zufluchtsort // Wandlitzer extrablatt. 2003. juni. S. 11; Автор выражает благодарность д-ру К.Ш. Райтен за сотрудничество и предоставленные материалы.

809 Смерть В.А. Сухомлинова // Руль. Берлин, 1926. 3 февр. № 1572.

810 Незабытые могилы. Российское зарубежье: некрологи 1917–2001. Т. 6. М., 2005. С. 241.

811 См. например: Закидальский А. Русский уголок на чужбине (Кладбищенский храм в Тегеле) // Голос Православия. Берлин, 1952. № 4. С. 63.

812 Автор выражает признательность Александру Клюндеру – основателю и редактору сайта «Погост Тегель» (URL: http://www. pogost-tegel.info) за помощь, оказанную при подготовке заключительной главы книги.

813 Цит. по: Императорский Дом. Выдающиеся сановники: Энциклопедия биографий. М., 2003. Т. 2. С. 423.

814 Витте С.Ю. Указ. соч. С. 437.

815 Джунковский В.Ф. Указ. соч. С. 381–382.

816 Шавельский Г.И. Указ. соч. 103.

817 Воейков В.Н. Указ. соч. С. 308.

818 Романов А.В. Указ. соч. С. 139.

819 ОР РГБ. Ф. 369. Д. 422. Л. 53.

820 Самойло А.А. Указ. соч. С. 77–78.

821 Брусилов А.А. Мои воспоминания. М., 1929.

822 Цит. по: Кобылин В.С. Анатомия измены. Император Николай II и генерал-адъютант Алексеев. СПб., 2011. С. 164.

823 Маннергейм К.Г. Мемуары. М., 1999. С. 47, 57.

824 См. например: Knox A. With the Russian army 1914–1917: being chiefly extracts from the diary of a military attache. London, 1921; Lloyd George D. War memoirs. London, 1938. Vol. 1.

825 Материалы к истории русской контрреволюции. Погромы по официальным документам. С.-Петербург, 1908. Т. 1. С. 270.

Иллюстрации

Герб Владимира Сухомлинова. «В голубом щите серебряный скачущий вправо конь с красными глазами и языком. Над щитом дворянский коронованный шлем. Нашлемник – черная коронованная орлиная голова, обращенная вправо, с красными глазами и языком, золотым клювом. Намет голубой с серебром»

Кадеты бывшего Александровского (Брестского) кадетского корпуса братья Сухомлиновы – Николай и Владимир (сидит). 1861 г.

Переход Балкан Троянским отрядом в январе 1878 г. (Беляев Н.И. Русско-турецкая война 1877–1878 гг. М., 1956. С. 336).

Кроки позиций на Троянском перевале (из полевой книжки подполковника В.А. Сухомлинова). Кроки – фр. Croquis – чертеж участка местности, отображающий ее важнейшие элементы, выполненный при глазомерной съемке

Титульный лист полевой книжки конца XIX – начала XX в.

Полковник В.А. Сухомлинов. Санкт-Петербург, 1885 г.

Генерал-майор Владимир Александрович Сухомлинов – начальник Офицерской Кавалерийской школы. 1886–1897 гг. (Из собрания портретов ОКШ)

Нагрудный знак Офицерской Кавалерийской школы (в соответствии с Положением о школе от 1898 г., в разработке которого Сухомлинов принимал самое деятельное участие, офицеры, окончившие курс офицерского отдела школы «успешно», имели право на ношение особого нагрудного знака, на правой стороне груди)

Помимо библиотеки в ОКШ имелись два музея: конского снаряжения (русской и иностранных армий) и ручного оружия

В музее Офицерской Кавалерийской школы. 1909 г. В честь 100-летнего юбилея школы собрались видные ее представители. Сидят слева направо: ген. Раусман, ген. от кав. Безобразов (начальник ОКШ в 1906–1909 гг.), военный министр ген. – ад. Сухомлинов (начальник ОКШ в 1886–1897 гг.), ген. – лейт. Химец (начальник ОКШ в 1909–1914 гг.), ген. кн. Багратион и остальные офицеры постоянного состава школы)

Период командования кавалерийской школой явился для В.А. Сухомлинова наиболее плодотворным в сфере научно-литературной деятельности. Им велось сотрудничество с такими популярными журналами, как «Разведчик», «Военный сборник», газетой «Русский инвалид». Сухомлиновым, как военным писателем и теоретиком, было издано множество сочинений, которые впоследствии неоднократно переиздавались

Киев, Институтская улица, дворец генерал-губернатора. В здании имелась домашняя церковь и просторный зал для больших балов и светских собраний. Здание сгорело в 1920 г.

Екатерина Викторовна Сухомлинова. 1911 г.

Командующий 9-й кавалерийской дивизией, генерал-майор Н.А. Сухомлинов. 1909 г.

Оренбургский губернатор и наказной атаман Оренбургского казачьего войска, генерал-лейтенант Николай Александрович Сухомлинов. 1911 г.

Визит военного министра генерала от кавалерии В.А. Сухомлинова в г. Лейпциг в 1912 г. Поездка была связана с закладкой Свято-Алексиевского храма, возведенного на месте, где в ходе Наполеоновских войн состоялась знаменитая Битва народов. Пожертвования на храм-памятник собирались с 1907 г., как в России, так и в Германии. Торжественная закладка храма состоялась 28 декабря 1912 г. На богослужении присутствовал российский военный министр и местные власти

«„Разведчик” был органом прогрессивным, пользовался, как и вообще частная печать, с конца девяностых годов, и в особенности после 1905 года, широкой свободой критики не только в изображении темных сторон военного быта, но и в деликатной области порядка управления, командования, правительственных распоряжений и военных реформ. И, во всяком случае, несравненно большей свободой, чем было во Франции, в Австрии и в Германии» (Деникин А.И. Путь русского офицера. С. 106–107)

Биограф Сухомлинова В.Д. Думбадзе прославлял военного министра не только в России, но и за рубежом

Генерал-лейтенант Ю.Н. Данилов

Император Николай II в действующей армии (собеседник императора генерал от инфантерии Н.В. Рузский. Между ними генерал-лейтенант Н.Н. Янушкевич)

«Камера моя в Трубецком бастионе была сводчатой постройки и имела в длину одиннадцать и ширину – шесть шагов. Цементированные стены и пол. Под потолком продолговатое, неширокое окно, в котором виднелся кусочек неба…» (Из воспоминаний генерала В.А. Сухомлинова)

Увеличенный фрагмент фотографии судебного процесса над В.А. Сухомлиновым

Судебный процесс над бывшим военным министром В.А. Сухомлиновым и его супругой (подсудимые сидят справа: он с рукой к уху, прислушиваясь к показаниям генерала Н.Н. Янушкевича, бывшего начальника Генштаба (The illustrated London news. Oct. 6, 1917)

Екатерина Викторовна Сухомлинова – председательница отдела складов императрицы при доме военного министра. 1914 г.

Спасо-Андроников монастырь в 1910 г. После революции он стал последним пристанищем для многих «врагов» новой власти, бесследно пропавших в застенках новообразованного лагеря. Даже монастырское кладбище было ликвидировано 13 сентября 1927 г., а на его месте сделали футбольную площадку для колонии беспризорников

Дом семьи Польстеров в Вандлице. Прецлауэр-шоссе, 205 (2003 г.) (Архив Клаудии Шмидт-Райтен)

Учетная карточка захоронения генерала В.А. Сухомлинова из церковной картотеки, которая была создана на основании двух частей метрической книги Германской православной епархии в период с 1964 по 1969 г. Картотека хранится в храме Святых Елены и Константина под охраной одной из икон и представляет собой собрание из более чем трех тысяч анкет, составленных персонально на каждого похороненного. (Из архива Александра Клюндера)

Могила В.А. Сухомлинова. Берлин, кладбище в районе Тегель (2014 г.). Как видно, дата смерти Владимира Александровича указана не верно

Примечания

1

Последние новости. Париж. 4 февраля 1926 г.

Content

Евгений Бей
Генерал В.А. Сухомлинов. Военный министр эпохи Великой войны

Введение

Глава 1 Начало карьеры

Детство и юность

Боевое крещение

Военно-педагогическая деятельность

Командование 6-м лейб-драгунским Павлоградским полком

Начальник Офицерской кавалерийской школы

Командование 10-й кавалерийской дивизией

Глава 2 Киевский период

Начальник штаба Киевского военного округа

Русско-японская война 1904–1905 гг. и ее последствия

Командующий Киевским военным округом

Генерал-губернатор

Террор

«Наибольшее счастье и вместе с тем источник моего личного несчастья…»

Итоги киевского периода

Глава 3 Сухомлинов – военный министр

Первый период реформ

Разработка плана реформ

Второй период реформирования армии

Общие основы новой организации армии

Дислокация. Комплектование. Мобилизация

Распределение военного бюджета

Техническое оснащение армии

В Совете министров и Государственной думе

Противодействие в военной среде

«Большая программа»

Глава 4 Сухомлинов и война

«И да отразит Россия, поднявшаяся, как один человек, дерзкий натиск врага…»

«Мы готовы»?!

Особое совещание. Отставка

Дело Мясоедова

Дело Сухомлинова

Безвестная смерть в эмиграции

Заключение

Приложения

Приложение 1

Приложение 2

Приложение 3

Приложение 4

Примечания

Иллюстрации

Примечания