Шнейдеров Владимир Адольфович

Великим Северным (Поход "Сибирякова")

Великим северным (Поход 'Сибирякова')

Шнейдеров Владимир Адольфович

Великим Северным (Поход "Сибирякова")

Предисловие

(Это предисловие написано О. Ю. Шмидтом к первому изданию книги в 1933 году.)

В 1932 году экспедиция на ледоколе «Сибиряков» прошла Ледовитый океан в одну навигацию из Архангельска на Дальний Восток. Вся страна следила за экспедицией. Необычайно широкие круги интересовались ее исходом и ежедневно искали в газетах сообщений о продвижении «Сибирякова». Когда на нашем тяжелом пути случилась авария, поднялась волна сочувствия и тревоги, сменившаяся всеобщей радостью после того, как последние трудности удалось все же преодолеть.

Этот интерес к экспедиции не случайный. Он выражает огромный культурный рост страны, огромную волю к решению труднейших задач, волю к построению социализма. Поддержка трудящихся масс, в свою очередь, поднимала боевой дух участников экспедиции и была одним из крупнейших факторов нашей победы.

Теперь мы должны отчитаться перед нашей общественностью. Написан и будет еще написан целый ряд книг об экспедиции на «Сибирякове». Разные участники ее с разных сторон осветят этот поход. Одной из первых выходит книга В. А. Шнейдерова, кинорежиссера, участника экспедиции. У т. Шнейдерова большой стаж экспедиционной работы в своеобразных условиях: он успел побывать на Памире и на Тянь-Шане, в Аравии и в Китае, но в Арктике В. А. Шнейдеров в первый раз. Это придает особую остроту его восприятию, а богатый опыт путешественника позволяет сравнивать с другими трудностями — в высоких горах и в знойной Аравии. Тов. Шнейдеров — кинорежиссер. Глазом опытного профессионала он видит многое, чего другие, быть может, не заметили бы. Но было бы неправильно сказать, что в лице т. Шнейдерова мы имели только «киноглаз» экспедиции. Тов. Шнейдеров — большевик, один из членов актива экспедиции, и через всю его книгу проходит сознание огромной важности похода, огромной ответственности перед партией и правительством за выполнение задания.

Особенно подробно т. Шнейдеровым переданы настроение и работа в дни тревоги. Экспедиция вышла, чтобы дать стране новое судоходное море. Надо было обязательно пройти без зимовки. Правда, если бы «Сибиряков» случайно не прошел, это еще не означало бы, что пути нет, но эта неудача сильно ослабила бы борьбу за дальнейшее изучение и освоение Северного морского пути. Перед походом «Сибирякова» разгорелась такая борьба мнений, столько было голосов пессимистических, что наша неудача обезоружила бы в значительной степени энтузиастов нового дела. Надо было пройти во что бы то ни стало, а между тем с самого начала был ряд неудач. Наш самолет потерпел незначительную, в сущности говоря, аварию, но все же не попал вовремя на корабль, мы шли без него. Мы с опозданием получили шедший на другом корабле уголь, и, наконец, изношенный металл давно несмененных лопастей и винта дал тяжелые аварии во льдах — и все же задание было выполнено. Теперь, когда все трудности уже позади, можно сказать, что они даже сослужили нам службу. Они подчеркнули, что путь проходим даже при таких трудных условиях.

Советское правительство твердо решило в кратчайший срок освоить Северный морской путь. Для этого нужно еще много работы, ряд экспедиций, зимовочных станций, смелых походов. Одолеть это трудное дело мы сможем, только опираясь на понимание, сочувствие и волевую зарядку трудящихся СССР. Пусть же книга т. Шнейдерова явится одновременно одним из отчетов о походе «Сибирякова» и одним из призывов к дальнейшей работе в далекой Арктике.

О. Шмидт

В студеные края

В дальний путь. Москва — Архангельск. Проводы. Ледокольный пароход «Аленсандр Сибиряков». Полярные мореплаватели. Выход в море

Правление Межрабпомфильма помещается в Москве, на углу Тверской и Садовой. На автобусе от моего дома это расстояние можно проехать за пять минут. Таким образом, минут через десять я буду знать, зачем меня туда вызвали.

По роду своей работы — режиссера-постановщика экспедиционных фильмов — мне приходится каждое лето выезжать в самые различные страны. Монголию, Китай, Среднюю Азию, Аравию, Тянь-Шань, Кавказ, Памир я уже пересек в своих экспедициях, пользуясь всеми доступными средствами передвижения: аэропланом, пароходом, верхом и пешком.

В этом году мне предлагали поездки на Шпицберген, в Туву, на ледоколе со Шмидтом в Арктику и снова на Памир.

Куда направляется экспедиция, о которой со мной будут сейчас разговаривать, я еще не знаю.

Производственный сектор Межрабпомфильма. Небольшая комната, три стола. Заведующий производством, поздоровавшись со мной, говорит:

— Правительственный комиссар северных земель, директор Арктического института при ЦИК СССР товарищ Шмидт…

— Отто Юльевич… Я знаю его по экспедиции на Памир в 1928 году.

— …отправляется во главе правительственной экспедиции на ледоколе «Сибиряков» из Архангельска во Владивосток.

— Об этом я тоже знаю.

— …Нам предложено совместно с Союзкино выделить экспедиционную группу. Отто Юльевич указал прямо на тебя. Он, зная тебя по работе на Памире, хочет, чтобы ты возглавлял группу. Экспедиция очень трудная и серьезная. Она пойдет по самым суровым местам Арктики…

— Я готов. Кого вы намечаете в группу?

— …Не исключена возможность зимовки. Думаю, что вы зазимуете наверняка. К этому надо быть готовым. Едешь?

— Я уже сказал, что готов. Когда выходит ледокол из Архангельска?

— Этого я не знаю. Тебе надо отправиться лично к Отто Юльевичу и обо всем договориться. Сам ты должен будешь подобрать группу, и не больше трех человек.

— Есть! Сегодня же все выясню и завтра утром сообщу.

Редакция Большой Советской Энциклопедии. За огромным письменным столом сидит Отто Юльевич Шмидт — главный редактор БСЭ и руководитель нескольких полярных экспедиций, совмещающий в себе ученого-математика, опытного полярника, альпиниста и спортсмена.

Его характерная шевелюра, голубые глаза и окладистая борода хорошо мне знакомы.

Под начальством этого замечательного человека я готов отправиться в любую часть света.

Отто Юльевич не изменился со времени Памирской экспедиции. Лишь в волосах прибавились серебряные нити. Мы здороваемся, и он, улыбаясь, говорит:

— Я пригласил вас, Владимир Адольфович, в мою экспедицию для большой и серьезной работы. В четвертый раз вообще и в первый при Советской власти мы пойдем Северо-восточным проходом. Путь из Атлантического океана в Тихий мы попытаемся пройти в одно лето. Таково задание партии и правительства. Я предупреждаю заранее — в пути все может случиться. Зимовка отнюдь не исключена. Мне нужно сейчас же иметь ваше решение.

— Я уже решил, Отто Юльевич. Я готов!

— А ваша группа?

— Состав группы я вам сообщу через три дня. Со мною, вероятно, поедет мой помощник товарищ Купер, который был в составе экспедиции на Тянь-Шань. Я с ним сработался. Оператор будет из Союзкино. Я его еще не знаю, но подберу такого, за которого смогу поручиться.

— Хорошо. Помните, что не позже 21 июля мы должны выехать из Москвы. Ледокол выйдет из Архангельска 25-го. На месте необходимо быть за два дня до выхода в море.

— Есть!

Вопрос решен. Киногруппа составлена. Нас три человека: я — режиссер и руководитель киночасти экспедиции, мой помощник Я. Д. Купер и оператор из Союз— кино М. А. Трояновский.

С последним я не работал, но познакомился с ним, просмотрев его работы и собрав о нем самые подробные сведения.

Мы едем в серьезную экспедицию, и людей туда нужно брать только проверенных, которые не сдадут в тяжелых условиях в критическую минуту.

До 21 июля осталась всего неделя. За это время надо достать пленку необходимых сортов, аппаратуру, оптику, фотопринадлежности, достать меха и пошить теплую одежду, закончить все дела и приготовиться к отъезду на четыре месяца или, в случае зимовки, на год и четыре месяца.

Легко сказать — достать. Аппаратура на руках, но не такая, какая нужна. Оптика также далеко не укомплектована. Пленки нужных сортов на фабричных складах сразу не достанешь. Дни за днями проходят в беготне. Постепенно в записной книжке, где на четырех страницах выписаны все дела, которые надо провернуть, появляется все больше зачеркнутых строк.

Наконец в четыре часа дня 21-го последние четыре строки зачеркнуты.

Сегодня, в одиннадцать тридцать вечера, скорым с Северного вокзала мы выезжаем в Архангельск. С нами едут Леонид Муханов — секретарь экспедиции, корреспондент «Комсомольской правды» и инженер-подрывник Борис Малер.

Меня нагрузили, помимо работы, литературно-журналистскими обязанностями. Я — корреспондент газет «Кино» и «Вечерняя Москва». По договоренности с «Молодой гвардией» должен написать книгу об экспедиции.

Кончилась московская беготня. Москва, кинофабрика, хлопоты, волнения — все позади. Впереди — Архангельск, море, льды Арктики…

Столица Северного края — Архангельск. Поезд выбрасывает нас у временного деревянного вокзальчика, затерявшегося среди сети переплетенных между собой путей.

Ловкие носильщики быстро перетаскивают наш багаж на берег широченной реки — Северной Двины, несущей свои мутные воды к Белому морю. Вверх и вниз по течению снуют проворные моторки, солидно пыхтят, выбрасывая клубы черного густого дыма, буксиры и, расплескивая лопастями воду, медленно ползут колесные «старики» пароходы, таща за собой бесконечные плоты.

Архангельск живет лесом. Зеленое золото нашей страны здесь перерабатывается в лесные материалы, грузится на пароходы и идет за границу, возвращаясь обратно в виде машин и валюты.

Самый город находится на другом берегу реки. Переезжать ее надо на специальном пароходе. Пароход только что причалил к пристани. Народу на нем так много, что мы решаем ждать следующего рейса. Но не успел еще пароход отойти, как к пристани подошел сильный моторный катер под флагом Совторгфлота. Его прислала нами начальник экспедиции, получив телеграмму о нашем приезде в Архангельск.

Грузимся, занимая своим имуществом все свободное пространство. «Гром», так называется катер, мчит нас вниз по течению, вздымая за собой огромную волну. Нос моторки обрастает двумя валами вспененной воды.

Рулевой все время всматривается вперед и, сворачивая то вправо, то влево, оберегает суденышко от столкновения с бревнами, тихо плывущими вниз по течению. Эти бревна, оторвавшиеся от плотов или отставшие от сплава, представляют собой серьезную опасность при столкновении.

Моторка останавливается у плавучего дока, около которого стоит средних размеров черный однотрубный пароход. Это и есть ледокол «Сибиряков», точнее — пароход ледокольного типа.

Первое впечатление от него неважное. Во-первых, он очень невелик. Во-вторых, сильно загружен и сидит низко. В-третьих, он не кажется таким мощным, как, скажем, ледоколы «Красин» или «Ленин».

«Сибиряков» — судно старой постройки. Вместе о «Седовым» и «Русановым» он был куплен в начале мировой войны в Англии специально для военных перевозок в замерзающие порты.

Сейчас он избран для экспедиции как наиболее экономный по топливу. Для него требуется во много раз меньше угля, чем для мощного «Красина». Кроме того, большое количество команды на мощных ледоколах также неприемлемо в длительной экспедиции, тем более что возможна зимовка.

По прибытии на корабль сразу же идем к Шмидту. Он находится в своей каюте, вернее — в кабинете капитана.

Отто Юльевич знакомит меня с капитаном.

Владимир Иванович Воронин, крупный, коренастый мужчина, из местных поморов, крепко жмет руку и, по— северному окая, заботливо справляется: поместились ли мы в каюте, удобна ли она для нашей работы.

Воронин — колоритная фигура. Сын и внук моряка, он начал свою морскую карьеру мальчиком — зуйком, взятым на промысловый бот для насадки наживы на крючки. Кем только он не был в море: юнгой, коком.

матросом, наконец, штурманом и капитаном. Всю свою жизнь Воронин проплавал в северных морях, заслуженно пользуясь репутацией лучшего ледового капитана нашей страны. Он знает море и любит его, прекрасно знает льды и их повадки. Не знает только аварий. Всегда, при всех обстоятельствах выбирался он из самых тяжелых положений. Уже не в первый раз он идет со Шмидтом. Ходил с ним на Землю Франца-Иосифа, на Северную Землю. Из года в год с неизменным успехом Владимир Иванович ходит на зверобойные промыслы.

Пока мы говорили, в каюте появился новый человек в матерчатой синей блузе с орденом Трудового Красного Знамени. Это Владимир Юльевич Визе, профессор-полярник, руководитель научной части экспедиции. Он внимательно осматривает меня и моих спутников сквозь круглые роговые очки и, поздоровавшись, обращается к Шмидту с вопросом о каких-то приборах.

За ним сейчас же входят один за другим четыре человека тоже с вопросами. Почтальон приносит срочные телеграммы. В каюте становится тесно. Мы сразу окунаемся в знакомую предотъездную суету.

В сопровождении сотрудника экспедиции идем в твиндек — помещение, находящееся под палубой, и, спустившись по трапу в трюм, пройдя мимо ящиков с экспедиционными грузами, попадаем в нижнюю кают— компанию, в которую выходят двери кают работников экспедиции.

На дверях висят номерки кают и листочки с фамилиями. На каюте № 1 значится моя фамилия. Сопровождающий, открывая дверь, поясняет:

— Эта четырехместная каюта предоставлена киночасти. Одна койка оставлена вам для аппаратуры.

Осматриваюсь. Новенькая отделка. Слева и справа по две койки, одна над другой. Шкаф, откидной умывальник. Около коек диванчики и между ними письменный стол с ящиками. На потолке две матовые лампы, над столом — штепсель. Чисто, просторно, уютно.

Выходим на палубу. Около верхней кают-компании встречаем старого знакомого — седого толстяка Петра Новицкого, фотографа экспедиции, за ним еще одного приятеля — Бориса Громова, корреспондента «Известий».

Лихорадочно идет погрузка. 25-го ледокол в море не вышел. Не прилетел самолет. Не прибыли все грузы, не готов «Русанов» — второй ледокол, который должен вместе с нами идти до мыса Челюскин.

От дока мы переправились к городской пристани. День и ночь идет погрузка, заканчиваются последние работы по подготовке судна к отправке. День и ночь на ледоколе кипит жизнь.

Отъезд назначен при любых обстоятельствах на 28-е. Самолет, если не успеет, будет догонять. «Русанов» также должен нагнать нас у Новой Земли или у острова Диксон, где мы будем брать уголь с грузового судна «Вагланд», вышедшего из Мурманска вместе с судами Карской экспедиции.

За день до отхода получаем известие, что летчик Иванов, вылетевший в Архангельск, сел где-то на реку. У самолета сгорел мотор из-за неполадки в подаче масла. Посылаем ему запасной мотор.

Погрузка заканчивается. Последний груз, принимаемый кораблем, — живые быки, коровы, поросята и свиньи — запас свежего мяса. Поросята будут расти и жиреть, питаясь остатками камбуза, и пойдут в пищу в самый последний момент. Поросят прямо на руках передают на палубу, и они, недовольно похрюкивая и скользя копытцами по стальной обшивке, стараются скрыться куда-нибудь в тень.

Быков и коров поднимают лебедкой на стреле и опускают на палубу в загон, построенный матросами на баке. Растопырив ноги, выпучив глаза, поддетые под брюхо широкими лямками, животные плавно проносятся по воздуху и, одурелые, спускаются на палубу, испуганно дрожа.

«Скотный двор» ледокола обеспечит нас не только питанием. Свежее мясо богато витаминами и является верным противоцинготным средством.

Наступает долгожданное 28 июля.

С утра ледокол разукрашен праздничными флагами.

Погода прекрасная. Ярко светит солнце, радующее больше всего нас, кинематографистов. Мы еще со вчерашнего дня приступили к работе, чтобы освободить себя в день отправки от всех мелочей и деталей.

К полудню пристань полна провожающих. Все стоящие у пристани суда, так же как и «Сибиряков», украшены флагами. Прибыли представители местных властей, партийных и профсоюзных организаций. На воде тоже оживление. К ледоколу собрались десятки катеров, моторок и буксиров. Они пойдут провожать «Сибирякова» вниз по течению.

Освод (Общество спасения на водах) вышел в полном составе — несколько двенадцативесельных вельботов с мужскими и женскими командами и с десятком парусных яхт.

С трибуны, открывая прощальный митинг, говорит представитель облисполкома. Трибуна — капитанский мостик пришвартованного к пристани ледокола. Громкими аплодисментами встречают собравшиеся начальника экспедиции Шмидта.

Отто Юльевич говорит о целях и задачах экспедиции, о тех трудностях, которые ждут ее участников, и заканчивает выступление словами о том, что задания партии и правительства будут полностью выполнены.

Крики и аплодисменты сливаются с музыкой двух оркестров.

За Шмидтом говорит Воронин, затем один из матросов, и наконец раздается команда капитана, одетого в полную парадную форму:

— Отдать носовые!

— Малый вперед!

Стихла толпа. Глухо заработали машины — и корабль стал медленно отходить от каменной стены пристани. Крики, приветствия, музыка, шум толпы перекрылись вдруг троекратным прощальным гудком «Сибирякова», и в ответ ему со всех сторон трубы пароходов и буксиров, одеваясь облачками белоснежного пара, ответили протяжным прощальным гудком.

Выбрасывая клубы черного дыма, ледокол развил полный ход и пошел вниз по реке, окруженный множеством юрких моторок и степенных буксиров. С берега замахали руками и шапками. Толпа долго не расходилась, смотря вслед уходящему ледоколу.

Сцену отъезда мы снимали с пристани. Потом, быстро погрузившись на заранее приготовленный быстроходный буксир, пошли вдогонку за ледоколом,

Мы видели, как оставшиеся у пристани пароходы, иностранные и советские, прощались гудками и сигналами с «Сибиряковым», идущим под торжественным флагом в сопровождении своих «адъютантов». Видели, как эти «адъютанты» один за другим, прогудев приветствие, уходили назад. Ушел и наш буксир. Осталась только одна моторка, которая должна была снять с ледокола жен уезжавших и вернуть их в Архангельск.

Крепко пожав руки уезжающим, сходят по трапу наши родные и близкие. Последнее прощание — они издали машут платками с удаляющейся моторки.

Мы идем по широкому разливу реки вдоль низких берегов, мимо лесозаводов, лесов и кустарников.

— Прощайтесь с лесом, его долго не увидим!

Да, мы идем на голый Север. С лесом надо распроститься… Последний речной маяк… Мы вышли в Белое море…

Теперь, когда напряженные дни сборов и сопутствующие им волнения остались позади, можно собраться с мыслями, вспомнить прочитанное о наших бескрайних северных пространствах и людях, впервые отважившихся пуститься в плавания по неведомым суровым морям.

Полярное море — наше основное море. СССР своим «лицом» обращен к Северу, к холодной Арктике. Это обязывает нас освоить Арктику и максимально использовать ее богатства. Северный Ледовитый океан связывает Европейскую часть с Сибирью и Дальним Востоком, с великими просторами Якутии и Чукотки, с Тихим океаном.

Благодаря созданию Волго-Балтийского водного пути получили выход в Северный Ледовитый океан моря Черное, Каспийское и Балтийское. Таким образом, открываются невиданные перспективы для связей северных районов страны с южными и западных с восточными, для совместного использования их природных богатств на благо советских людей.

До самого последнего времени существовало мнение, что полярные моря не могут служить целям регулярного сообщения. Считалось, что они непроходимы без зимовки.

Партия и правительство решили проверить возможность установления сквозного плавания в одну навигацию из Атлантического океана в Тихий, для того чтобы, освоив этот путь, сделать его постоянно судоходным.

Советской власти уже удалось победить льды Карского моря и наладить безопасное регулярное плавание с запада в устья Оби и Енисея. Такой же путь будет проложен в устья Лены, Индигирки, Колымы и на Дальний Восток.

Великий Северный морской путь, прежде именуемый географами Северо-восточным проходом, — это морской путь из Атлантического океана в Тихий. Путь из Европы в Азию.

Попытки овладеть этим путем не новы. В течение многих веков люди стремились отыскать кратчайший проход из Европы в богатые страны Дальнего Востока.

Идея о путешествии из Европы в Азию, в Китай и Индию по северным морям возникла и обсуждалась среди мореплавателей и кораблевладельцев Европы еще в XV веке. При этом господствовало мнение, будто, пройдя северными морями до устья Оби и поднявшись вверх по Оби, можно достичь Китая и Индии. Англичане и голландцы посылали хорошо снаряженные экспедиции, но все они кончались неудачей — их останавливали тяжелые льды Карского моря.

Русские люди начали селиться на Северной Двине в начале XII века. В XVI и XVII веках поморы плавали на Шпицберген, Новую Землю, хорошо знали морской путь из устья Северной Двины к рекам Оби и Тазу — в богатую пушным зверем Мангазею. По свидетельствам исследователей, Мангазея представляла город «с большим населением, развитым ремеслом и оживленной торговлей». Этот крупный торговый центр на севере Сибири, основанный русскими, имел большое значение в развитии мореплавания и в освоении побережья Сибири. Отсюда совершались и походы к устьям Енисея и Лены.

Начиная со второй половины XVII века русские плавали по всему северо-восточному побережью материка.

В 1648 году С. Дежнев, обогнув крайнюю северо-восточную оконечность материка, доказал существование прохода, соединяющего два океана — Северный Ледовитый и Тихий.

В дальнейшем на русских картах стал правильно изображаться весь Северный морской путь со свободным проходом в Тихий океан.

В исследовании побережья Северного Ледовитого океана большое значение имела Великая Северная экспедиция 1733–1743 годов, проведенная под руководством В. Беринга и его первого помощника А. Чирикова. По размаху проделанной работы экспедиция не имеет себе равных. Русскими моряками было описано побережье на многие тысячи километров. Были созданы первые морские карты всего побережья Сибири. Экспедиция вскрыла большие трудности плавания по северо-восточным морям и доказала, что при слабом развитии морской техники того времени они практически невозможны.

В шестидесятые годы XVIII века М. В. Ломоносов вновь поднимает вопрос о возможности плавания полярными морями и освоении Северо-восточного прохода. Он организует первую высокоширотную экспедицию на Шпицберген, которая должна пройти морским путем с запада на восток. Эта экспедиция, руководимая В. Чичаговым, хотя и была неудачной, так как не нашла прохода из Ледовитого океана в Тихий, но собрала важные сведения для науки и практически подтвердила открытый Ломоносовым закон дрейфа льдов с востока на запад.

Обе экспедиции собрали ценный материал для будущих полярных плаваний, но интерес к Северо-восточному проходу несколько упал. Все последующие экспедиции на протяжении более чем ста лет носили частный характер.

В 1878 году известный шведский мореплаватель и ученый А. Э. Норденшельд организовал экспедицию с целью пройти вдоль северного побережья Европы и Азии из Атлантического океана в Тихий и всесторонне исследовать северные берега Сибири и омывающие их воды.

Экспедиция эта была снаряжена при большой поддержке русского купца А. Сибирякова.

Выйдя из Швеции, Норденшельд прошел Карское море, с двумя кораблями достиг устья Лены и, оставив там один из них, на втором — «Веге» — двинулся к Тихому океану.

Не успев дойти до Берингова пролива, Норденшельд вазимовал во льдах и в следующем году, летом, вышел в Тихий океан.

Северо-восточный проход был впервые пройден.

Норденшельд писал в своих мемуарах:

«Могут ли повторяться ежегодно плавания, какое совершила «Вега»? В настоящее время на этот вопрос еще нельзя ответить ни безусловным «да», ни безусловным «нет». Результат нашего опыта можно резюмировать следующим образом.

Морской путь из Атлантического океана в Тихий вдоль северных берегов Сибири часто может быть пройден в течение немногих недель на приспособленном для этого пароходе, с экипажем из опытных моряков. Но в целом этот путь, насколько нам сейчас известен режим льдов у берегов Сибири, едва ли будет иметь действительное значение для торговли».

Вторым прошел Северо-восточный проход, но уже в обратном направлении на двух судах ледокольного типа — «Таймыр» и «Вайгач» — русский мореплаватель Б. Вилькицкий. Выйдя в 1914 году из Берингова пролива, Вилькицкий в 1915 году прибыл в Архангельск. Как и Норденшельд, он зимовал во льдах. Экспедицией были открыты Северная Земля и остров Малый Таймыр. Но эти открытия лишь способствовали утверждению мысли о невозможности регулярной навигации по Северному морскому пути, так как сравнительно узкие проходы между материком и островами всегда забиты льдом.

В третий раз на штурм Северо-восточного прохода отправилась экспедиция Р. Амундсена на судне «Мод». Выйдя из Варде в 1918 году, Амундсен достиг Берингова пролива, зазимовав дважды, и только 21 июля 1920 года вошел в воды Тихого океана.

Великий Северный путь был открыт. Но пройти его оказалось возможным лишь в две навигации, следовательно, транспортное значение пути оставалось под вопросом.

А нашей стране этот путь нужен!

Советское правительство поручило Всесоюзному Арктическому институту, возглавляемому профессором Отто Юльевичем Шмидтом, послать в Арктику ледокол «Сибиряков».

Задание, поставленное перед нашей экспедицией, было просто и четко: пройти Северный морской путь в одну навигацию; исследовать и изучить путь, разведать его для будущих регулярных плаваний.

Итак, мы должны выполнить задание партии и правительства во что бы то ни стало!

И мы его выполним!

Морская жизнь

Полярный круг-морское крещение. Море Баренца. Капитан Виллем Баренц. Люди на «Сибирякове». Новая земля. Маточкин шар. Карское море. Первые льды. Белый медведь — первая охота

Нам надо пройти шесть морей. Первое море — Белое. Чем дальше на восток, тем моря будут неизвестнее и труднее.

Как правило, в Белом море покачивает. Но сегодня тихая погода, и мы идем полным ходом, оставляя за кормой длинный вспененный след. Вертится колесико лага — прибора, отсчитывающего пройденные мили. Километры остались на земле. Наш счет пошел по-морскому — на мили и узлы.

Прошли Зимнегорский маяк. Пересекли полярный круг. Последнее событие прошло незамеченным среди экипажа корабля. Матросы сейчас стали другими. Раньше и в военном и в торговом флоте переход экватора или полярного круга сопровождался обязательной церемонией. На палубе появлялись ряженные чертями люди во главе с самим морским богом или царем, украшенным бородой из пакли, трезубцем и жестяной короной. Новичков «крестили», окуная в холодную воду. Мне вспоминается такая церемония, зафиксированная киноаппаратом во время трагической экспедиции Седова в 1912 году на корабле «Святой Фока», отправившегося в Арктику с целью достижения Северного полюса. Я видел на экране эту незатейливую церемонию, выполняемую с полной серьезностью. Теперь матросы не знают этих старинных традиций и обычаев, и многие из них даже не слыхали о классическом делении судового экипажа на две категории — «рогатых» и «духов». Рогатыми называлась палубная команда — матросы, а духами — машинная и кочегары.

Нашей братии — кинематографистам, журналистам и художникам, едущим на корабле в составе экспедиции, — очень трудно удержаться от какой-нибудь шутки.

Наконец найдены и предлог, и жертва. Предлог — переход полярного круга. Жертва — подрывник Малер, первый раз попавший в море. Собираемся целой компанией, устраиваем импровизированный оркестр из сковородок, ложек, мисок и направляемся в каюту Малера. Он мирно спит. Будим и предлагаем отправиться снами на палубу на предмет «крещения» в море. Малер упирается, но мы его все-таки уговариваем выйти наверх. Приготовлена веревка. Малер уверен, что его сейчас действительно спустят в холодную воду. Он уже и сам готов: доказывая свою храбрость, лезет через реллинги — поручни. Матросы хохочут. На шум появляется Отто Юльевич Шмидт и с совершенно серьезным видом дает распоряжение:

— Спускание за борт отменяю во избежание пропажи нужного нам подрывника. Если Малер настаивает на морском крещении, разрешаю вылить ему ведро за шиворот.

За борт летит ведро на веревке. Морская вода торжественно выливается за воротник храброго Малера. Все довольны, и прежде всего насквозь мокрый и счастливый Малер, ставший отныне полярным и «морским волком»…

Пройдены последние маяки. Позади горло Белого моря. Мы выходим в Северный Ледовитый океан, в море Баренца.

Связь с землей только по радио. Мерно течет корабельная жизнь. Свежий морской ветер и приятное ощущение того, что не надо никуда спешить. Жизнь строго регламентирована. Каждый занят своим делом. Все уже перезнакомились и присмотрелись друг к другу. Многие были раньше знакомы по общей экспедиционной работе, другие не раз участвовали в походах «Седова» со Шмидтом и Ворониным.

Путь держим на Новую Землю — до огромных островов, разделенных узким и глубоким проливом — Маточкиным Шаром. В наш обиход проникают новые, «северные», слова: «шар» — пролив, «губа» — залив, «большая земля» — материк…

На тысячу километров протянулись суровые берега Новой Земли, отделенной проливом Карские Ворота от острова Вайгач. Большую землю и остров Вайгач разделяет Югорский Шар.

По радиосводкам, Карские Ворота и Югорский Шар забиты сейчас льдами, и в Карское море можно пройти только через Маточкин Шар.

Новая Земля изучена нашими исследователями и почти освоена. На ней построены зимовочные станции и радиоустановки. Плавание по Баренцеву морю не представляет никаких затруднений. Но не так давно оно казалось капитанам кораблей таинственным и опасным.

Теми местами, где мы сейчас уверенно идем, руководствуясь точной, не вызывающей сомнений картой, в 1594 году пробирался караван судов голландской арктической экспедиции. В числе судов находился и промысловый бот под начальством капитана Виллема Баренца.

Опасно и трудно было морякам проходить по неизвестным суровым морям, им грозили подводные камни и «сильные морские чудовища, размерами много превышающие быка». Этими чудовищами они считали моржей, попадавшихся в те времена целыми стадами. Отважные моряки пытались охотиться на этих зверей при помощи рогатин и топоров. Но ни одного «чудовища» убить не удалось…

Долго потом среди моряков Запада ходили слухи, что в студеных морях живут чудовища, которые губят корабли. Эти слухи подтверждались русскими, жившими на Севере. Они говорили, что киты и моржи нападают, на корабли, пытающиеся двигаться на север, и топят их. Слухи пускались не без умысла — надо было запугать конкурентов-зверобоев.

Баренц, исследуя море, впоследствии названное его именем, зазимовал во время своей третьей экспедиции в Ледяной Гавани, на северо-восточном берегу Новой Земли, и умер от истощения и болезней. Это был отважный моряк, много сделавший для исследования Севера.

Море Баренца известно непогодами. Но нам везет: погода тихая и солнечная. Стало значительно свежее — чувствуется продвижение на север.

У трубы на спардеке собралась целая компания. Прижавшись к теплому железу трубы, сидят кочегары, матросы и механики, свободные от вахты.

Яша Купер, человек аккуратный, каждый день приходит сюда и выпускает на прогулку нашего петуха, живущего в деревянном ящике. Стараниями Купера ящик превращен в клетку с насестом. Пока петух гуляет, Яша чистит клетку, засыпает новый корм и наполняет чашку водой. Взгромоздившийся на спасательные круги петух развлекает команду.

Ребята подшучивают над Яшей Купером и его питомцем.

Присматриваюсь к матросам, кочегарам, механикам. Замечательные ребята! Все с большой тщательностью были подобраны для похода капитаном Ворониным и местным комитетом водников. Большинство пришли с «Седова». Все бывали на Севере и немало поплавали на ледоколах. Машинист Крючков, председатель судкома, раньше ходил на «Малыгине». Матрос первого класса Адаев, наш секретарь партячейки, последнее время редактировал в Архангельске газету «Моряк Севера»; член парткомитета водников, он просил направить его в экспедицию на «Сибирякове» простым матросом. Виктор Пузанков — ученик мортехникума. Белокурый гигант, «человек в три лошадиные силы», помор из Холмогорья — Гриша Дурасов. Сибиряк, любимец капитана, прекрасный матрос Пашка Сизых. Боцман Загорский, вечно что-нибудь делающий, ремонтирующий или убирающий. Всех не перечислишь. Один к одному — здоровые, веселые, молодые ребята.

О людях на «Сибирякове» можно написать целую книгу. Все вместе — это крепкий, проверенный и боевой коллектив, порознь каждый — колоритная фигура с длиннейшим и интереснейшим послужным списком.

Моряки побывали в большинстве портов мира и поплавали по всем морям. Почти все они неоднократно участвовали в зверобойных промыслах, немало, как говорится, хлебнули соленой морской воды. Тонули, мерзли, голодали. Боролись и побеждали. И, победив, выковались в настоящих моряков…

Интересен и состав ученых. Просматриваю список членов экспедиции. Знакомые имена, не раз встречавшиеся в книгах об Арктике. Все это люди, посвятившие себя работе на суровом фронте социалистического строительства.

В первую голову сам Отто Юльевич Шмидт. Большевик, ученый, исследователь, путешественник. Шмидт родился в 1891 году в простой крестьянской семье. Родом он из Латвии, но детство провел в Могилеве и Киеве.

Будучи студентом Киевского университета, Шмидт проявлял выдающиеся математические способности: публиковал научные работы по алгебре и получал за них награды и золотые медали. Оставленный при университете для подготовки к профессорскому званию, он в годы Февральской революции выступил против реакционного профессорского руководства и пришел к выводу, что никакой прогресс в науке и в просвещении невозможен без прогресса политического.

Молодой ученый, став марксистом, в 1918 году вступил в партию большевиков и смело повел за собой интеллигенцию, решившую отдать силы молодой Советской стране. В. И. Ленин приметил энергичного, горячего ученого и давал ему ответственные поручения. Сочетая государственную деятельность с научной, Шмидт стал профессором математики, читал лекции, активно участвовал в общественной жизни страны. Его назначили членом коллегии Наркомпрода, и он ведал трудными вопросами рабочего снабжения.

По заданию В. И. Ленина Отто Юльевич готовил проект декрета о потребительских коммунах. Был членом коллегии Наркомпроса, заведовал Госиздатом. Учитывая незаурядные математические способности Шмидта, В. И. Ленин привлек молодого ученого к работе в Особой комиссии по Курской магнитной аномалии, и Шмидт дал точные и математически обоснованные прогнозы мест залегания железных руд, впоследствии подтвержденные практически.

В 1923 году Шмидт начал осуществлять идею выпуска Большой Советской Энциклопедии — многотомного, огромного труда, явившегося первым сводом научных знаний, представленных в свете материалистического мировоззрения. Отто Юльевич известен и как ученый в области астрономии и геофизики, он — подлинный ученый-энциклопедист.

Как путешественник-исследователь О. Ю. Шмидт стал популярен после 1928 года, когда он принял участие в первой Памирской высокогорной экспедиции, посланной Академией наук СССР для исследования Памира — высокогорной пустыни Средней Азии.

Отправляясь в эту экспедицию, Шмидт уже не был новичком в горах. Он с детства полюбил экскурсии, путешествия, походы; побывав в горах Кавказа, в Альпах, овладел мастерством альпинистской техники.

Формируя Памирскую экспедицию, начальник ее Н. П. Горбунов и его заместитель по научной части профессор Д. И. Щербаков (ныне академик) с большим трудом собирали специалистов, владевших техникой альпинизма. Таковых тогда было очень мало, особенно среди ученых. Шмидт возглавлял альпинистскую часть похода.

Экспедиция должна была раскрыть загадку белого пятна на картах Памира, никем еще не посещенного и неприступного, произвести его географическое исследование, изучить структуру горных цепей, нанести их на карту. Экспедиция была очень сложной и трудной. Ее базовый лагерь был разбит на высоте около пяти тысяч метров над уровнем моря, среди вечного безмолвия суровых вершин и гигантских ледников.

Некоторые участники экспедиции не выдержали длительного кислородного голодания и были вынуждены спуститься ниже. Но Шмидт смело шел вперед. Впервые был пройден величайший в мире ледник Федченко и установлены его подлинные размеры. При участии Шмидта были совершены рекордные восхождения на вершины шеститысячной высоты.

Памирская экспедиция выдвинула известного математика и крупного государственного деятеля профессора Отто Юльевича Шмидта в ряды выдающихся советских путешественников-исследователей.

И не случайно, когда в 1929 году подыскивалась кандидатура начальника Первой советской высокоширотной арктической экспедиции, перед которой стояла задача — пройти на ледокольном пароходе «Георгий Седов» до Земли Франца-Иосифа, чтобы установить там советский государственный флаг и основать полярную станцию, партия и правительство поручили это Отто Юльевичу Шмидту.

Успешно выполнив порученные ему задания (кстати сказать, норвежская экспедиция в эту же навигацию так и не пробилась сквозь льды к Земле Франца-Иосифа), Шмидт в следующем году возглавил экспедицию на том же судне, совершив плавание в Карское море к западным берегам Северной Земли.

Сейчас Шмидт ведет нашу экспедицию. Эта экспедиция — его подлинное детище. Во время обоих плаваний на «Георгии Седове» он вынашивал идею сквозного прохода Северного морского пути в одну навигацию и уже тогда доказывал возможность и целесообразность организации нашего похода. Партия и правительство нашли в Шмидте мужественного и волевого человека, способного ходить по непроторенным путям, умеющего организовать и возглавить коллектив, идущий на выполнение важной государственной задачи.

Каждый участник экспедиции лично был им подобран и приглашен. Правой рукой Шмидта является его заместитель, руководитель научной части, Владимир Юльевич Визе.

Профессор Владимир Юльевич Визе — спутник Отто Юльевича по двум упомянутым путешествиям в Арктику.

Владимир Юльевич — опытный полярник и путешественник, по возрасту, пожалуй, самый старший из всех участников нашей экспедиции. Он родился в 1886 году. «Лихорадка путешествий» давно уже захватила его и заставила организовать в 1910–1911 годах на собственные средства экспедицию на Кольский полуостров в составе других таких же энтузиастов — молодых ученых.

Путешественники, обследовав Ловозерскую и Хибинскую тундры, сделали немало географических и геологических открытий, положили их на карты и сведения о них занесли в путевые дневники. Спутник Визе, геолог М. А. Павлов, нашел залежи апатитов — ценнейшего сырья, разработка которого впоследствии прославила Хибины на весь мир.

В 1912 году, когда стало известно о подготовке экспедиции Г. Я. Седова к Северному полюсу, участники Лапландской экспедиции Визе и Павлов приложили все силы к тому, чтобы попасть на Север. Седов, оценив работы молодых ученых в тундре, признал их способными к трудному путешествию и включил в экипаж своего судна «Святой Фока». Два года, проведенные в этой столь трагически закончившейся экспедиции, навсегда связали Визе с Арктикой.

Он работал в гидрографическом управлении, плавал на исследовательских судах, вел большую научную работу, выступая с трудами, имеющими важное практическое значение. В 1928 и 1931 годах Визе возглавлял экспедиции на ледоколе «Малыгин».

Интересно отметить, что при изучении дрейфа во льдах судна экспедиции Г. Л. Брусилова в 1913–1914 годах В. Ю. Визе пришел к выводу, что на определенном месте в Карском море есть земля, которая заставляет дрейфующее судно вместе со льдами отклониться в сторону от нормального направления дрейфа. И действительно, экспедиция 1930 года открыла эту землю, носящую теперь имя Визе.

Профессор В. Ю. Визе — крупный ученый, специалист по Арктике, пользующийся авторитетом во всех странах мира. Его труды о прогнозах состояния льдов, о течениях и условиях полярного мореходства заложили основу новой научной дисциплины — науке о ледовых прогнозах, имеющих решающее значение в деле арктической навигации.

В. Ю. Визе горячо поддержал предложение О. Ю. Шмидта о посылке нашей экспедиции вопреки возражениям маловеров и скептиков, суливших ей неудачу.

Не новички в Арктике и другие участники похода. С именем каждого связаны экспедиции, зимовки, открытия, борьба и победы. Все ученые — практики, прошедшие тяжелую школу лишений и трудностей в своей работе.

А. Ф. Лактионов, участник многих полярных экспедиций, руководивший несколькими из них, ученый-гидролог; В. И. Влодавец — геолог, видный исследователь Кольского полуострова, участник открытия апатитов; Л. С. Белопольский — зоолог, специалист по морскому зверю, проделавший несколько путешествий и зимовавший на Чукотке; Л. О. Ретовский — гидробиолог, также участник экспедиций на Север; единственная на корабле женщина— ученый И. Л. Русинова — геофизик, много раз зимовавшая в Арктике в самых тяжелых условиях; спокойный и вдумчивый Я. Я. Гаккель, географ и полярник; экспансивный доктор Л. Ф. Лимчер; ученые В. Н. Дмитриев, Б. П. Брунс и другие. Вместе с моряками они составляют крепкое ядро судового коллектива.

Есть еще журналисты, писатели, художники, фото— киноработники. И здесь нет ни одного случайного человека. Корреспонденты Муханов и Громов уже не в первый раз ходят с Отто Юльевичем в Арктику; фотограф Новицкий — опытнейший хроникер; писатель Семенов, художники Решетников и Канторович, авиамеханик Игнатьев, охотник Чачба — все подобраны по «экспедиционному признаку», все уже не раз бывали в трудных походах. Кино представлено моей группой, специально работавшей по экспедициям в отдаленнейших районах страны, а также за рубежом. Мы только что сдали звуковой фильм, заснятый нами в малоисследованных областях высокогорного Тянь-Шаня, и сейчас готовы снимать следующий.

Радисты Гиршевич и Кренкель — наша связь. Оба они многократно участвовали в арктических походах. Кренкель знаменит тем, что, зимуя на Земле Франца-Иосифа, сумел связаться с радистом экспедиции американца Бэрда, работавшей… у Южного полюса. Кренкель также участвовал в арктическом полете дирижабля «Граф Цеппелин».

Невозможно перечислить все экспедиции и работы, в которых участвовали наши спутники по теперешнему походу. Большинство этих людей кровно связано с Арктикой, с освоением суровых просторов «страны полунощного солнца»…

Высокие и низкорослые, толстяки и тощие, как жердь, шумные весельчаки и угрюмые нелюдимы — все разные, а теперь все они участники экспедиции на ледокольном пароходе «Александр Сибиряков» и составляют одну тесную семью, один дружный коллектив.

Судовая жизнь вошла в нормальную колею. Уже работает библиотека, приведенная в порядок веселым художником комсомольцем Федей Решетниковым. Организуются и скоро начнут работать кружки. На судне немало коммунистов и комсомольцев. Оформлены ячейки, избраны бюро и секретари. Созданы рабочие бригады из ученых и остального персонала для работ по обслуживанию корабля в помощь экипажу. Пассажиров на корабле нет и не будет. Работать будут все — каждый человек на счету.

С полубака доносятся дробные удары судового колокола, отбивающего склянки.

Началась, черт возьми, морская жизнь!

Нет лестницы — есть трап. Нет окошек — есть иллюминаторы. Пиллерсы, реллинги, бимсы, шпангоуты, коки, штурвальные…

У каждой части корабля свое название. Нос делится на бак и полубак, корма — ют. Мы живем в твиндеке. Выше идет палуба. Над ней возвышаются четыре этажа надпалубных помещений. Целый многоэтажный дом путешествует по волнам океана!

На палубе, в «первом этаже», верхняя кают-компания и каюты комсостава. Палубная команда — матросы — живут на носу. Кочегары и машинисты — на корме. Там же находятся столовые. Около помещения кочегаров — баня с душами. На «втором этаже» — каюты капитана и начальника. Над ними — штурманская рубка, помещение рулевого и капитанский мостик.

На вышке, огороженной деревянными поручнями, стоит компас и сорокакратный цейсовский бинокль «пушка».

На передней мачте, высоко над палубой, пристроена бочка. Скоро, как войдем во льды, она превратится в постоянный наблюдательный пункт.

Помещение в твиндеке специально оборудовано для экспедиции. Раньше здесь был обыкновенный трюм. Сейчас он превращен в аккуратные каюты на одного-четырех человек. Нижняя кают-компания, куда выходят двери наших кают, занята двумя длинными столами со скамейками по бокам. У входа — привинченное к полу пианино. У задней стены три больших шкафа с книгами — наша полярная библиотека. Книги самые разнообразные — будет что почитать в случае зимовки.

Основное в корпусе корабля — машинное отделение, кочегарка и три трюма, наполненные до отказа. Носовой трюм забит полуторагодичным запасом продовольствия— на случай зимовки. Центральный трюм и кормовой наполнены отборным углем — питание для нашей машины в две тысячи четыреста лошадиных сил.

— Полундра! Берегись!..

С грохотом из недр кочегарки ползет наверх по железной трубе бадья со шлаком. Вымазанный угольщик, в майке, с голыми мускулистыми руками, в косынке, повязанной вокруг шеи, и в вязаном берете, подхватывает горячую посудину, тащит ее к борту и высыпает в лоток. Шлак уходит на дно, оставляя на поверхности воды грязное пятно.

Внизу, следя за стеклышком водомера и приборами, обливаясь потом, кочегары подбрасывают лопатами уголь в топки котлов. Круглые сутки, днем и ночью, то и дело с грохотом раскрываются пасти котлов, освещая жарким красным пламенем помещение кочегарки. В огневом отсвете мелькают вздувшиеся мышцы, облитые липким потом. Усталые руки вытирают косынками пот с лица, размазывая угольную пыль.

Рядом, за низким переходом между горячими трубами, находится святая святых корабля — машинное отделение. Яркие полуваттные лампы освещают мощные шатуны. Они ходят вверх и вниз, сдержанно грохоча. Степенно ворочается толстый коленчатый вал. Бешено движутся десятки шестеренок, поршней. Витые медные трубки ведут к манометрам и счетчикам. В углу стучит динамо. Огромное помещение уходит ввысь до самого спардека. Внизу, у машины, под кругом судового телеграфа, стоит столик механика с телефоном. Машинисты и механики в синих робах все время что-то смазывают, протирают, чистят. Машины блестят. Снизу вверх зигзагами поднимаются стальные лесенки, ведущие на палубу. В отдельной клетушке — мастерская с токарным станком и тисками.

Звенит судовой телеграф. Стрелка переходит на «стоп». Несколько неуловимо быстрых взмахов руки — машинист выключил какие-то рычаги, и мощные шатуны замирают на месте. Одновременно наверх идет сигнал об исполнении. В машинном отделении сразу становится (тихо. Постукивает лишь динамо.

— Малый вперед!

— Есть малый вперед!

Машины заработали снова. Зачем нужна была остановка машин? Команда не знает. Может быть, кого-нибудь встретили, может, избежали какой-нибудь опасности…

Механизм судовой жизни, заведенный в Архангельске, будет работать бесперебойно до возвращения обратно в родную гавань. Из суток в сутки, из вахты в вахту…

Регулярно днем и ночью, через определенные промежутки времени, корабль останавливается для выполнения работ научной станции. Спускается трал, берутся пробы воды, измеряются температуры на различных глубинах, делаются метеорологические наблюдения. Десятки приборов что-то взвешивают, определяют, устанавливают,

Поход «Сибирякова» органически связан с огромной исследовательской работой. Собранный нашими учеными научный материал даст возможность решить важнейшие вопросы режима льдов, морских и воздушных течений, условий мореплавания в будущем.

Все ближе берега Новой Земли. Эта земля действительно новая. Изучение ее просторов началась только с 1768 года, Первым исследователем, посетившим ее с научными целями, был штурман поруческого ранга Федор Розмыслов. Его экспедиция была снаряжена архангельским купцом с целью «осмотреть в тонкости, нет ли в Новой Земле каких руд и минералов, отличных и неординарных камней, хрусталя и иных каких курьезных вещей, соляных озер и тому подобного и каких особливых ключей и вод, жемчужных раковин, и какие звери и птицы и в тамошних водах морские животные водятся, деревья и травы отменные и неординарные и тому подобных всякого рода любопытства достойных вещей и произращений натуральных».

Экспедиция Розмыслова собрала интересный материал о природе Новой Земли и положила начало ее систематическому изучению.

Много работал над исследованием Новой Земли лейтенант Ф. П. Литке, именем которого назван сейчас ледорез, обслуживающий восточную часть Полярного океана.

Позже Новую Землю изучал прапорщик корпуса флотских штурманов П. К. Пахтусов.

Исследователей Новой Земли было много. Часть их навсегда осталась там, погибнув от голода, цинги, морских катастроф.

При Советской власти изучением Новой Земли занимались советские ученые Р. Л. Самойлович и В. Ю. Визе.

Капитан Воронин смотрит в бинокль 'Пушку'

Пролив Маточкин Шар широким и глубоким рукавом разделяет северный и южный острова Новой Земли. В этом проливе мы должны встретиться с судами Карской экспедиции.

Приближаемся к земле. Вырисовываются черные горы, местами покрытые снегом. Синие дали, заливы. Черные камни и около них белая линия прибоя. Над кораблем носятся чайки и буревестники глупыши. Птицы эти прилетают сюда весной сотнями тысяч, гнездятся здесь, выводят птенцов и осенью улетают на юг.

Вот и Маточкин Шар. Горы расступаются и открывают нам дорогу в спокойное, покрытое мелкой зыбью русло. Дали полны предвечерним туманом и дымкой.

Навстречу по проливу медленно плывут отдельные небольшие льдины. Это первый лед, который нам попадается в пути.

Чуть меняя курс, ледокол направляет свой стальной форштевень прямо в середину льдины. Незаметный толчок, треск — и лед, расколовшись пополам, встав на попа и показав зеленые краски излома, расходится по бортам ледокола.

Вечереет. На берегу видны палатки, моторный ботик деловито спешит куда-то по взморью. Это становище промысловиков, пришедших на лето промышлять зверя и ловить рыбу.

Вдали показываются силуэты неподвижных кораблей. Подходим ближе. Это суда Карской экспедиции, стоящие на якоре. Вот огромная фигура двухтрубного «Ленина» — мощного ледокола, флагмана экспедиции, проводящего суда через льды Карского моря в устья Оби и Енисея.

О. Ю. Шмидт и В. Ю. Визе

Около «Ленина» становимся на якорь. Шмидт с группой товарищей на моторке едет к флагману для переговоров. Выясняется, что суда Карской экспедиции выстаиваются, выжидая более благоприятных ледовых условий в Карском море. Все время самолет экспедиции вылетает на разведку. Сведения неблагоприятные. Впереди много льда, идущего сплошными полями.

Решено, что уголь будем брать у острова Диксон — «по ту сторону» Карского моря. Там же нас нагонит «Русанов», ледокол, идущий под начальством Р. Л. Самойловича.

С рассветом отправляемся дальше. Минуем станцию Маточкин Шар. Мачты, домики, какие-то люди около будок с метеорологическими приборами. Собаки. Туманы. Дым из труб.

Выходим в Карское море — третье море на нашем пути. Завтра, наверное, встретимся со льдами, настоящими полярными льдами, сквозь которые надо будет изо всех сил пробиваться. Начинается Арктика и… экспедиция. Пока все было подготовкой, и лично я чувствовал себя только пассажиром.

Завтра с рассветом начнутся наши «киновахты»: охота за кадрами, льдами, медведями и сюжетами.

Карское море. Долгое время это море считалось непроходимым из-за льдов.

Еще в шестидесятых годах прошлого столетия многие придерживались мнения, высказанного Литке о том, что «морское сообщение с Сибирью принадлежит к числу вещей невозможных».

Но в конце шестидесятых и в семидесятых годах это мнение было опровергнуто норвежскими промышленниками, исходившими Карское море вдоль и поперек. По их следам в 1874 году пошел английский капитан Виггинс, которому удалось достичь Обской губы. Позднее Виггинс одиннадцать раз совершал путешествия на морских и торговых судах в устья Оби и Енисея. И только однажды ему не посчастливилось и пришлось повернуть обратно у острова Колгуева. Но тогда он шел на небольшом парусном корабле.

'Сибиряков' в ледяных полях

Много сделал для освоения Карского моря наш предшественник по плаванию Северным морским путем шведский ученый А. Э. Норденшельд. Он совершил в 1875 и 1876 годах плавания из Швеции до устья Енисея. С 1877 года уже начался вывоз первых грузов с Енисея. Их доставил в Европу построенный в Енисейске небольшой парусный корабль, вышедший под командой капитана Д. И. Шваненберга. «Утренняя заря» — так называлось это судно — сумела достичь Петербурга, обойдя Скандинавию.

Норденшельд тогда телеграфировал русскому промышленнику Сидорову, на средства которого парусник совершил свое плавание:

«Да рассеет «Утренняя заря» мрак, который до сих пор препятствовал верному суждению о судоходстве в Сибирь».

Путешествия Виггинса и Норденшельда способствовали созданию в Карском море торгового пути из Европы в устья Оби и Енисея. Но все последующие экспедиции носили нерегулярный характер и снаряжались отдельными купцами или организациями.

Многолетние исследования Карского моря сделали его южную часть доступной пароходству. В 1930 году Отто Юльевич Шмидт, возглавляя экспедицию на ледоколе «Седов», проник в белое пятно Карского моря и изучил его северо-западную часть, доселе неизвестную. Профессор Самойлович, следующий за нами на «Русанове», также займется подробным изучением Карского моря.

Только при Советской власти путь через Карское море превратился в настоящую транспортную артерию. Карское море, несмотря на свои льды, уже не опасно для торгового мореходства. Море окружено теперь сетью полярных станций. Станции созданы у всех проходов: с юго-запада — у Карских Ворот, у Югорского Шара, в Маточкином Шаре; с северо-запада — на мысе Желания. Есть станции в Марресале, в Усть-Енисейском порту, в Обской губе, на Северной Земле. С этого года появится станция и на Челюскине (ее должна построить группа, руководимая Самойловичем). Куда бы лед «ни сунулся», его выследят, проверят и отыщут способ покорить. За последнее время не было случаев, чтобы суда из-за льдов не могли пройти к месту назначения.

Форштевень ледокола

Советской властью создана специальная организация— Комитет Северного морского пути, которая руководит карскими экспедициями. Каждое лето караваны судов, загруженные различными промышленными товарами, под предводительством флагмана-ледокола и в сопровождении разведчиков-самолетов идут на восток через льды Карского моря к устьям великих рек Сибири — Оби и Енисея.

С верховьев рек навстречу этому каравану движется флотилия речных судов, груженных продуктами богатого Сибирского края.

Две эскадры встречаются и обмениваются товарами. Затем снова одна флотилия возвращается в Европу, другая — к верховьям азиатских рек.

Благодаря карским экспедициям в семистах двадцати пяти километрах от бара Енисея создан новый порт, доступный для океанских пароходов — Игарка. За полярным кругом вырос большой город с многотысячным населением, с лесопильными заводами, совхозами и большим портовым хозяйством.

Перед советским народом сейчас стоит новая цель — освоение морского пути на Лену. Одна из конкретных задач нашей экспедиции — попытаться пройти на Лену с запада и доказать возможность такого плавания. Первым на Лену пришел Норденшельд, доставивший на реку пароход «Лена». Мы зайдем туда вторыми.

Скоро наряду с карскими экспедициями пойдут и ленские. Для огромной Якутии, не имеющей никаких транспортных выходов в большей своей части, это имеет исключительно важное хозяйственное значение. Но об этом дальше. До Лены мы дойдем еще не скоро.

На палубе дежурит Купер. Трояновский заряжает запасные кассеты. Мы готовимся к съемкам, Я дописываю последние строки.

— Лед показался!

Трояновский спешно вытаскивает аппарат. Купер хватает штатив, я — ящик с кассетами, и — вверх по трапу на спардек!

Спешим вдоль палубного коридора к трапу на мостик. Еще два трапа, и мы на самой макушке палубных надстроек, около цейсовской «пушки».

Горизонт в тумане. Над льдами всегда туман. На мостике свежо. Сырой ветер задувает под кожаное пальто. Готовимся к съемке. Ровной полосой от горизонта приближается к нам навстречу кромка льда. Вначале лед идет отдельными льдинами. Между ними черные провалы воды. Дальше они сливаются в одну сплошную массу. Лед грязный, коричневато-серого цвета. Облака и туман садятся на мачты корабля. Начинает падать противный мокрый снег, подхватываемый ветром. Кожа пальто быстро намокает и становится скользкой и липкой.

С мостика слышатся команды капитана:

— Так держать!

— Право руля!

— Так держать!

Толчок. Форштевень ледокола раскалывает первую льдину. Второй толчок — лопнула и спряталась под воду вторая льдина. Толчок, удар, треск, скрежет… Не уменьшая хода, ледокол напирает стальной грудью на льды. Они расступаются, тяжело переворачиваясь в воде. Ледокол идет полным ходом.

— Право руля!

— Так держать!

— Лево руля!

Лавируя между большими льдинами, раскалывая мимоходом маленькие, капитан уверенно ведет корабль. Высшее искусство ледового капитана — умение наиболее ловко избегать встреч со льдами, обходя их, продвигаясь разводьями и полыньями. И только в самом крайнем случае ледокол идет в лобовую атаку на тяжелые льды. Эта атака обычно дорого стоит. Сгорает много угля и портятся корпус и машина корабля…

Мы идем, не уменьшая скорости, несмотря на то что лед довольно тяжелый и обступил нас со всех сторон, закрыв все пространство моря своими полями.

Нужные сцены засняты, и мы, продрогшие и промокшие, спускаемся к себе в каюту. Проклиная туман и снег, Трояновский вытирает и смазывает намокшую аппаратуру. В кают-компании накрывают стол к чаю. Вокруг несмолкаемый скрежет и грохот. Это льдины, расталкиваемые ледоколом, проползают под нашим иллюминатором, задевая железный борт.

В кают-компании много народу. Все уже «налюбовались» Льдинами, иззябли и с нетерпением ждут чая.

За столом начинаются обычные разговоры. Особенно разговорчивы у нас те, кто первый раз в Арктике. От них резко отличаются люди, зимовавшие на Севере. Например, ученый-гидролог Лактионов, кажется, способен неделями не произносить ни одного слова.

Во главе группы говорливых — наш подрывник Малер. Он готов в любую минуту беседовать на любую тему, начиная с постановки профсоюзной работы на Северном полюсе и кончая подрывными работами «во льдах озера Чад» в Центральной Африке.

Голос Малера прерывает грохот распахнутой двери.

Зоолог Белопольский влетает в кают-компанию:

— На льду медведь!

Все вскакивают. Схватив на ходу винтозки и «кинамо» — маленький автоматический киноаппарат, мы мчимся на палубу.

Гурьбой вылетаем на бак. Прямо перед нами в пятнадцати-двадцати метрах на торосистой льдине стоит медведь. Он спокойно смотрит на корабль, задрав кверху голову и вынюхивая воздух. Лед под его ногами окрашен яркой алой кровью. Медведь только что поймал и разорвал нерпу (тюленя).

Малым ходом корабль приближается к зверю. Медведь с любопытством смотрит на черную махину наступающего на него ледокола. Это красивый взрослый зверь. Его шкура выделяется на фоне льда кремоватого цвета пятном. На вытянутой вперед морде четко видны три черных пятнышка — нос и глаза.

Щелкают затворы винтовок.

— Не стрелять! Я скажу, когда можно! Дайте заснять!

Мой крик принимается как обязательная к исполнению команда. Всем известен приказ начальника, воспрещающий стрельбу по зверю, пока он не заснят киногруппой.

— Снимайте скорей, киношники чертовы! — не выдерживает Белопольский.

Трещит киноаппарат. Корабль совсем близко. Медведь, встряхнув головой, поворачивается и не спеша пускается наутек. Кричу, что можно стрелять. Гремят выстрелы. Зверь ранен и падает. Потом поднимается и пытается уйти. Но у него перебита лапа, и он рычит, сидя на льдине. Прошу прекратить стрельбу. Трояновский крутит ручку принесенного из каюты большого аппарата. Сейчас мы заснимем завал зверя. Ледокол подходит совсем близко. Кричу стрелкам, чтобы приготовились.

Завертелась ручка аппарата, и раздались новые выстрелы. Медведь падает и, перевернувшись, сползает в воду. Все кончено.

Ледокол останавливается, приткнувшись корпусом к льдине. Прыгаем на лед с «кинамо». Матросы готовят стрелу для подъема туши. Двое с баграми спускаются на лед, таща за собой стальной трос. Петля обхватывает туловище подтянутого багром зверя. Стучит лебедка, окутывая палубу белым паром. Туша медленно ползет к корпусу корабля и поднимается на стреле вверх. Грозный зверь, царь и повелитель льдов Арктики, тяжелым мешком висит над палубой.

Через час туша уже разделана нашими зоологами и охотником Чачбой. Шкура очищена от сала и повешена для просушки. Сало сдано на камбуз для перетопки и пойдет на смазку наших болотных сапог. Мясо будет к столу. Внутренности с аппетитом пожирают свиньи. Все пошло в дело, даже голова. Она будет исследована впоследствии в Арктическом институте, и из нее сделают череп, который пополнит коллекцию разных типов этого животного.

Ледокол идет дальше. В кают-компании спорят, кто убил медведя. Каждый утверждает, что его выстрел был смертельный. Отто Юльевич приказывает на будущее время разбить стрелков на бригады и установить очередность стрельбы.

К ужину на второе подают жареное мясо. Кто-то пускает слух, что это медвежатина. Я отрицаю. Некоторые с брезгливостью пробуют мясо. Я, горячась, доказываю, что это обыкновенная говядина. После долгих споров все соглашаются со мной, и… оказывается, что это медвежатина. Если бы нам не сказали, никто бы не отличил. К медвежьему мясу почему-то у многих существует предубеждение.

Мне вспомнился рассказ, слышанный от Шмидта.

Случилось так, что во время плавания среди льдов кончились на корабле запасы свежего мяса. А раз его нет — жди со дня на день цинги. Стали готовить медвежатину. Научные работники и часть команды охотно ее ели. Но бригада тамбовских плотников, строивших дом для зимовщиков, категорически отказалась от такого блюда. Никакие уговоры не помогли. Строители заладили одно:

— У нас в Тамбовской губернии белых медведей не едят, и здесь мы есть их не будем…

Пришлось вмешаться самому Шмидту. Он собрал ячейку, произнес речь о необходимости убедить всех есть медвежье мясо. Партийцы стали есть его в «порядке партдисциплины», за ними комсомольцы, потом члены профсоюза и т. д. В итоге все «зарядились» витаминами, и опасность возникновения цинги миновала.

После ужина сейчас же начинается общесудовое собрание, посвященное дню Первого августа. Это — первый день II Международного полярного года, в осуществлении планов которого важнейшую роль сыграет и наша экспедиция. Доклады делают Шмидт и Визе. Они рассказывают о том, как пятьдесят лет назад на одном из международных конгрессов по изучению Арктики австриец К. Вайпрехт, известный полярный исследователь, руководитель австро-венгерской экспедиции, открывший Землю Франца-Иосифа, предложил организовать I Международный полярный год. Двенадцать стран приняли участие в этом предприятии. Первый Международный полярный год дал прекрасные результаты. В Арктике были созданы тринадцать станций и в Антарктике две станции. Одновременно велась широкая всесторонняя исследовательская работа. Правда, слабое развитие метеорологической науки в. те времена не дало возможности полностью использовать полученные материалы.

Сегодня, через пятьдесят лет, начинается II Международный полярный год. От него ждут многого. Девятнадцать государств на предварительных конгрессах и съездах изъявили свое согласие на участие в работах этого года. Но ввиду разразившегося кризиса буржуазные страны отказались от широко задуманных работ, и вся тяжесть их легла на СССР, имеющий наибольшее протяжение северных границ.

Советский Союз в этом году снаряжает экспедиций и создает станций больше, чем все остальные страны мира, вместе взятые.

Изучение Арктики — дело серьезное и нужное. Арктика — лаборатория погоды. Волны холодного воздуха, идущие из Арктики, проникают повсюду. Изучая метеорологические условия Арктики, можно безошибочно предсказать погоду в других местах земного шара, указать на заморозки и засухи, определить время, когда надо сеять и собирать урожай на полях…

С напряженным вниманием прослушиваются доклады. Приняты резолюции. Затем намечаются показатели соцдоговора с «Русановым».

Если бы не скрежет льдов за бортом нашего ледокола да толчки, заставляющие докладчика хвататься за спинку кресла, можно было бы подумать, что мы находимся на общем собрании у себя на фабрике в Москве.

Собрание закончено. Расходимся по каютам.

С каждым днем коллектив нашего корабля сживается все теснее и теснее. Первые дни команда и ученые как-то не имели между собой живой производственной связи. Каждый делал свою работу. Но вот прошли дни, и спайка коллектива стала настоящей и постоянной. Ученые и члены экипажа регулярно выполняют физическую работу в бригадах по уборке трюмов, по разборке запасов продовольствия и снаряжения.

Ударничество и соцсоревнование охватили весь состав экипажа и экспедиции. Участники вахт и бригад соревнуются между собой. Послан по радио вызов на соревнование экспедиции на «Русанове» с четкими показателями по ряду пунктов, касающихся выполнения научных задач, экономии угля, смазочного.

Общая работа, одинаково выполняемая всеми членами экспедиции, объединила коллектив. Матросы и кочегары, комсостав и машинисты в свободное время вместе с научными работниками проводят досуг за книгами, за играми в кают-компании, так же как вместе работают на палубе и в трюмах, на авралах и в бригадах.

Научные работники входят в состав судкома и его различных комиссий.

Все вместе участвуют в корабельной стенгазете и «Ледовитом крокодиле» — родственнике московского журнала, умеющем подмечать слабые и смешные стороны всех членов коллектива.

Дисциплина железная. Слово начальника — закон.

Авторитет Шмидта поистине изумителен. Его решения взвешены и четки. Шмидт, Визе и Воронин — руководящее ядро экспедиции, ее мозг, лучшее, что имеет наше ледовое руководство, ледовая наука, ледовое мореплавание. Партия и правительство выделили в этот поход знатоков и опытнейших организаторов социалистического наступления на Арктику. Весь состав экспедиции это чувствует и понимает.

Мелкие неполадки, размолвки, недоразумения разрешаются руководством немедленно, без затяжек. Шмидт — требовательный начальник и вместе с тем старший товарищ. Только при большом опыте руководства экспедициями, исключительном подборе всех участников похода можно было создать такую атмосферу — строгую в деловом отношении и теплую в товарищеском. Весь коллектив корабля, от начальника до помощника повара и от ученого до веселого художника, — все шестьдесят семь человек живут одной дружной семьей.

Корабль прошел полосу льдов и выходит на чистую воду. Начинает сильно качать. Надо поскорее закрепить вещи в каюте. С полок летят книги и тетради. Вода плещет в графине. Банка со сгущенным молоком, описав кривую, шлепается со стола на пол.

Бедного Купера укачивает. Он укладывается на койку и лежит бледный, с видом мученика.

Часа через два ледокол снова врезается в ледяные поля. На смену качке приходят царапанье и скрежет льдов. Купер оживает и вылезает на палубу.

Серые сумерки. За кормой вдали остается черная полоса чистой воды. Снова идем через льды. Курс взят на остров Диксон.

Капитан лазил в бочку, пристроенную к передней мачте и называемую «вороньим гнездом», и сообщил, что впереди видна чистая вода. Значит, снова покачает…

Остров голодающих медведей

Рация. Поиски исчезнувших промысловиков. «Где не ступала нога человека» — остров голодающих медведей. Свердруп. Медвежья трагедия. Шашлык из белого медведя. Снова на Диксоне

С вечера начало сильно трепать. Разыгрался шторм, Барограф, висящий над столом в капитанской каюте, дал резкий скачок вниз. Уже около семи баллов, а ветер рвет все сильнее и поднимает огромные водяные горы. Махину ледокола переваливает с борта на борт. Вещи, не прикрепленные к полкам, начинают совершать фигурные полеты по каюте. Сидеть в кают-компании или работать у себя в каюте невозможно. Ходить можно, только ловя стены руками. В такую качку лучше всего лечь спать.

Волны свободно гуляют по палубе, иные достигают капитанского мостика. Коров, стоящих на носу и прикрытых брезентом, непрерывно обдает душем ледяной воды. Свиньи забились по углам, и коровам уже не до них. Раньше они поддевали их рогами и не подпускали к себе. Страх перед стихией сбил животных в кучу, они прижались друг к другу. Молодой бычок страдает морской болезнью. Он стоит, опустив морду в кормушку и закрыв глаза. Его широко расставленные задние ноги трясутся мелкой дрожью. Корова, стоящая рядом с ним, все время вылизывает языком его шею и морду.

Рыжий щенок Дик, самовольно явившийся в Архангельске на корабль и без разрешения отправившийся в плавание, жалобно скулит, спрятавшись в угол за ящики. Петух нахохлился, покрепче уцепившись за насест.

Иллюминатор нашей каюты все чаще скрывается под водой. В эти моменты свет в каюте становится призрачно зеленым, и при некотором воображении можно себя чувствовать находящимися под водой. Укладываемся спать…

Утром качка продолжается. Мы подходим к острову Диксон. Капитан меняет курс корабля, и мы входим в архипелаг. Позади остаются «сторожевые» камни — голые утесы, торчащие из воды. Идем сложным фарватером, промеряя глубины, двигаясь малым ходом. Со всех сторон гористые берега, местами покрытые какими-то намеками на зелень. Туман. Моросит мелкий противный дождь — совсем как в Москве глубокой осенью. В такую погоду нечего и думать о съемках. Неприветливо встречает нас полярное лето…

Заходим в бухту. Среди мелких островов становится тише. С грохотом летят в воду якоря. Подойти вплотную к острову мы не можем — не позволяет большая осадка нашего ледокола.

Видна только верхушка радиостанции острова Диксон. Даем гудки, извещая о своем прибытии. На берегу слева появляются какие-то три фигуры и исчезают. Кругом пусто. Шлюпка со станции не идет. Прождав два часа, Шмидт решает сам отправиться на радиостанцию.

Спускаем на воду шлюпку. Желающих ехать много. Шмидт берет с собой только своих помощников, Бориса Громова, меня с Трояновским, Новицкого и Семенова. Лодка нагружена до отказа. С механиками нас десять человек. Моторист дергает пусковой шнур мотора. Оторвавшись от трапа и взяв направление против волны, мы направляемся к берегу.

Каждый скачок на гребень волны обдает нас потоком воды, взвивающейся над носом лодки. Подхватываемая ветром вода, как из брандспойта, обрушивается на сидящих в шлюпке. Через две минуты на нас нет сухого места. Мое кожаное пальто помогает мало, вода врывается за поднятый воротник, холодными струйками бежит по спине, забирается под мышки, стекает по животу и уходит в высокие непромокаемые сапоги. Струйки бегут по лицу, попадают в рот, заставляя отплевываться, так как чувствуется горько-соленый привкус морской воды. Утешаю себя тем, что это подлинная арктическая морская экзотика и что «так надо» в море…

В лодке тоже вода, она перекатывается, ее приходится вычерпывать. Несмотря на невзгоды путешествия, всем весело. Берег уже близок. Отыскав подходящую бухточку, заходим в нее.

Из-за камней невозможно подъехать к берегу. Приходится всем лезть по колено в воду и тащить шлюпку на канате к берегу, чтобы ее не разбило прибоем.

Разминая ноги, поднимаемся по каменистому склону к радиостанции.

На острове полярное лето в разгаре. Болотистая тундровая почва, чавкающая под ногами, покрыта зеленой низкорослой травкой, густо усеянной желтыми, красными и фиолетовыми цветами. Попадаются грибы — поганки и изредка мелкие сыроежки. Какие-то цветы, похожие на каши одуванчики, склонили к земле свои намокшие пуховички. Накрапывает дождь. Даль в туманах.

Шмидт с несколькими спутниками направляется к невысокой каменной гряде, чтобы посмотреть, где радиостанция. Она за холмами, и ее не видно. Мы идем по берегу. Вскоре из-за камней замечаем мачту. Кричу Шмидту, поднимаюсь на камни и вижу, что здания радиостанции находятся на другой стороне залива, обходить который надо километров пять-шесть.

На нашей стороне, против радиостанции, виднеются рыбачьи лодки, бочки и две палатки. Шмидт посылает моториста подогнать к нам моторку. Пока же мы все спускаемся сначала по каменной осыпи, потом по склону, покрытому прошлогодним снегом.

По шаткому мостику из бочек, переложенных досками, проходим к палаткам. Сумрачный парень с ведром в руке объясняет нам, что это становище ловецкой партии, промышляющей морского зверя белуху. Это особый вид морского млекопитающего, нечто вроде гигантского дельфина или карликового кита.

Промысловики начали лов недавно и пока поймали только девять белух, но и это дало двести семьдесят пудов ценного жира и много мяса. Из мяса белухи приготовляют неплохую колбасу и делают консервы. Кругом валяются огромные скелеты, ободранные начисто.

Сейчас в становище почти никого нет — все на работе. Одинокий дежурный с вышки, устроенной на камнях, следит, не появится ли стадо белух. И когда замечает зверя, дает сигнал ловцам.

Ловят белух нехитро. Высматривают зашедшее в залив стадо, заходят с моря на баркасах ему в тыл и начинают выстрелами гнать в глубину залива. Там сетями загоняют зверя на мелкое место, где и колют.

Пока мы осматриваем становище, подходит наша моторка, и мы отправляемся на радиостанцию, или «рацию», выражаясь по-местному.

Идем мимо стоящего на якоре маленького пароходика «Боцман Лайне», названного по имени боцмана, погибшего на нем. Пароходик этот обслуживает фактории Комсеверопути и его комбинаты, перебрасывает людей и перевозит продукты и улов.

Рядом с «Лайне» стоят моторные ловецкие боты «Бурный» и «Буденный». Выходим на берег. Радиостанция состоит из трех зданий. Одно из них занимает сама станция, другое, прежнее помещение радиостанции, перестроено под жилье для зимовщиков и, наконец, третье — общежитие. В столовой общежития очень чисто и даже стоит пианино.

Кроме этих зданий на острове есть хозяйственные постройки. У самого берега высится маяк. На крышах всех зданий поставлены высокие мачты, к которым прикреплены стальные тросы.

Навстречу нам выходит невысокий человек с голубыми глазами — товарищ Матюшкин, прежний начальник радиостанции, уже отбывший зимовку и только что сдавший заведование рацией новому начальнику. Матюшкин показывает нам радиостанцию и знакомит с ее прежним и прибывшим на смену новым составом. Лица полярников покраснели и огрубели от ветров и соленых брызг неспокойного моря.

Время в беседе проходит незаметно. Перед уходом нас просят расписаться в «книге посещений». Прибавляем свои подписи к славным именам на страницах истрепанной тетрадки, хранящейся на станции с момента ее основания. Тут есть подпись Руала Амундсена рядом со многими подписями норвежцев, англичан и немцев, ходивших по полярным морям и побывавших на острове Диксон. Много фамилий русских полярников, в том числе Урванцева, Чухновского.

Распростившись с работниками станции, идем через «поселок» ездовых собак. Это настоящий городок деревянных будочек, на первый взгляд необитаемых. Стоило кому-то из нас посвистеть, как из домиков повыскакивали здоровые остроухие псы, привязанные цепью к своему жилищу. Из соседнего дома на свист выбежала целая свора свободных от работы псов — местного собачьего молодняка.

Пройдя дальше, мы задержались около сетчатой клетки с белым медвежонком, недавно подстреленным на охоте. Его мать, отец и сестра были убиты. Сам он, раненный в нижнюю челюсть, несмотря на сопротивление, был захвачен живьем. Сейчас рана у него гноится, и поэтому медвежонок невесел. Когда псы подбегают к его клетке, он бросается на сетку с рычанием и бьет по ней кривой когтистой лапой.

Чтобы залечить рану, в клетку к нему ставят посудину с раствором марганцевого калия. Медвежонок, должно быть, чувствует целебные свойства марганца, опускает в раствор раненую морду и полощется в нем.

Наконец уселись в лодку. Моторчик загудел. Снова нас обдает холодным душем. Скорее в каюту переодеваться!

Вечером на той же моторке восемь человек отправляются в Чертову бухту, на материк, охотиться на оленей и гусей.

Охотники намерены вернуться часа через четыре. Когда они спускаются по трапу, сверху несутся крики:

— Сообщите, когда выслать баркас за набитыми оленями?

— На завтра мясо повару можно не выдавать — оленину будем есть!

Моторка уходит по направлению к берегу.

Проходит четыре часа, еще четыре часа и еще раз четыре. Охотники не возвращаются. Разыгрывается сильный шторм. В море, говорят, ветер баллов на десять.

Утром Шмидт принимает меры к возвращению пропавших. С берега слышны выстрелы. Выслать гребную шлюпку нельзя — волны слишком велики. Шмидт по радио говорит с островом Диксон и просит направить бот за нашими охотниками.

Мимо нас проходит «Буденный», но почти тотчас же бросает якорь — мотор слаб, идти дальше бот не может. День клонится к вечеру. Шмидт требует высылки «Боцмана Лайне». Обещав выйти через полчаса, «Боцман» выходит через полтора и идет к указанному нами месту. Навстречу ему от берега отделяется какая-то точка — очевидно, наша моторка. Но странно — «Боцман» идет к лодчонке, а она удирает от него. Потом все же они соединяются, и теперь видно в бинокль, как люди с моторки переходят на пароход, а моторка идет за кормой на буксире. Вернее, не идет, а прыгает по волнам, как ореховая скорлупа.

Вскоре «Лайне» пришвартовывается к борту «Сибирякова». Через поручни к нам на палубу лезут промокшие насквозь и измазанные сажей горе-охотники. Но почему их только семь? Где же восьмой?

Восьмого нет. Нет абхазца Коли Чачбы. Все взволнованы. Спрашиваем:

— Что случилось? Что с Чачбой?

Оказывается, он категорически отказался ехать при сильной волне и заявил, что будет сидеть на берегу, пока волна не спадет. Придется снова посылать за ним моторку.

В кают-компании у нас гости с «Боцмана Лайне»: новый начальник рации Крупин, капитан «Боцмана» Гаврилов, директор промкомбината Комсеверопути с помощником и судовой механик.

Мы обогреваем их чаем и коньяком. Журналисты наперебой засыпают вопросами.

Зарубин, директор промкомбината Комсеверопути, восторженно рассказывает о новом полярном городе Игарке:

— Север перерождается… В Игарке мне подарили две гвоздички, выращенные на месте. Я их засушил на память. Там уже поспели огурцы. Капуста растет в грунте… В Усть-Порту — а это еще севернее — в этом году сами заготовляют сено. И сено какое! Роскошь! А раньше сено привозили. Там крольчатник завели, молочную ферму, свинарник с породистыми свиньями.

Час спустя Зарубин поехал за Чачбой и благополучно доставил его на корабль.

Наши охотники в общем оскандалились. Подстрелили лишь две утки да поймали молодого песца. Задержались они из-за шторма — на моторке нельзя было возвращаться. Прождав сутки помощи и видя, что ветер не стихает, они рискнули выйти на моторке. По дороге их подобрал пароход. В общем, все хорошо, что хорошо кончается. Могло кончиться и хуже. Шмидт велел накормить горе-охотников и отложил отругивание их на завтра.

Вечером, когда мы сидели в кают-компании за чаем, к капитану подошел Кренкель с радиограммой. Мы сразу насторожились. Капитан, прочитав, сказал Кренкелю:

— К начальнику, как распорядится.

Через минуту вошел Отто Юльевич. Он уже лег спать, но сейчас же оделся и вышел. Значит, дело серьезное. Оказалось, что в бухте Полынья, в двадцати семи милях от нас, унесло в море восемь рыбаков. Нас просят пойти на розыски.

Начались переговоры по радио. Сообщили, что с Диксона к нам вышла моторка с людьми, которые все расскажут. Через несколько минут в кают-компанию вошли три человека, одетые в полушубки и поверх них в непромокаемые клеенчатые пальто.

Они рассказали, что в одном из становищ бухты разыгралась трагедия, столь обычная для этих мест. Дело было на рыболовной базе. Трое рыбаков на паруснике со снастями возвращались с моря. Их застиг шторм. Спустив паруса, они шли на веслах. На глазах у товарищей их перевернуло волнами. Им на помощь пошел карбас — архангельское рыбачье судно — с пятью рыбаками. Подобрав трех утопающих, карбас пошел к берегу. Но волна разошлась так сильно, что рыбаки не смогли выгрести, и их унесло в море.

Сменяясь от становища к становищу, по берегу бежали люди, чтобы сообщить об этом на Диксон.

Шмидт набрасывает план спасательных работ. «Бурный» и «Буденный» должны искать по берегам, «Боцман Лайне» дальше в море, и, наконец, мы будем искать в открытом море, двигаясь по ветру. Но надежды на спасение рыбаков немного. Прошли уже сутки, как они пропали, а в море сильный туман.

Рыбаки благодарят. Капитан приказывает старшему механику приготовить машину. Через несколько минут выбираются якоря, и мы выходим. Рация Диксон первую четверть каждого часа будет молчать, давая нам возможность по радио координировать свою работу с остальными судами.

Выйдя из-под защиты островов, мы сами становимся игрушкой волн. Нас начинает качать и валить по гребням волн, разбушевавшихся без удержу. Всю ночь шарим по воде. Нигде никаких следов.

Вскоре боты и «Боцман», дав сигнал, что они не могут справиться с волнением, уходят отстаиваться в бухту. Их машины не справляются с силой шторма. Мы до утра бродим по водам и наконец ни с чем возвращаемся к Диксону.

Снова гремят якорные цепи. Как нарочно, сразу стихает ветер, и, прорвав нависшие облака, солнце играет веселыми зайчиками на затихающих водных просторах.

Несколько дней спустя, перед самым отходом «Сибирякова» из бухты Диксона, была получена радиограмма:

«Гибнувшие промысловики найдены. Товарищеская благодарность помощь розыскам наших промысловиков. ГАВРИЛОВ. ЗАРУБИН».

Оказывается, пропавших рыбаков долго носило по морю и наконец вместе со шлюпкой выбросило на пустынный берег. Люди, приезжавшие к нам за помощью, сами нашли их, облазив все побережье.

Я вспоминаю старшего среди приезжавших. Он спокойно говорил о несчастье и стеснялся курить в кают— компании. Это, как я узнал позже, был отец одного из погибавших. Его единственному сыну едва минуло восемнадцать лет. Разговаривая с нами, отец даже не намекнул на то, что среди унесенных морем находится его родной сын.

Люди севера — крепкие люди, как тот ветер, который делает их лица суровыми…

Время бежит. По плану предполагалось, что мы придем к Диксону одновременно с «Русановым». Но его еще нет. По радио нам сообщили, что он уже вышел из Маточкина Шара и идет Карским морем. Наш угольщик, находящийся в числе судов Карской экспедиции, также пробивается к нам.

Но Карское море — капризное море. Один из полярных исследователей метко назвал его «погребом, набитым льдами». Кто знает, может, поля льда передвинутся и загородят дорогу и «Русанову», и угольщику. Первому не так страшно — он все же пройдет, а вот второй может нас подвести. Будет стоять среди льдов, пока их не разведет. Льды коварны. Сегодня они перегородили дорогу сплошными торосистыми полями, сжали корабль и держат. А завтра ветер переменится, льды разойдутся, и снова можно продолжать путь.

Стоим по-прежнему на якоре. Экипаж занят разборкой снастей. Работы на корабле, имеющем большое и сложное хозяйство, всегда достаточно.

Сегодня работой нагружены не только матросы — трудятся все члены экспедиции. Надо разобрать трюмы. Весь состав разбит на три бригады. Первой бригадой командую я, второй — Борис Громов, третьей — доктор Лимчер. Работа несложная. Мы, раскрыв трюмы, вытаскиваем из них ящики с овощами: морковью, картошкой, капустой. В трюме овощи могут испортиться. Их приходится перетаскивать на палубу и расставлять штабелями, чтобы свежий ветер хорошенько продул, изгоняя плесень и гниль. Отдельно складываются мешки с крупой и мукой. Наверх идут ящики с одеждой и снаряжением. Работа кипит. Конвейером из рук в руки передаются ящики. Их тащат по палубе, спускают по трапам и расставляют на спардеке. В трюме душно и тесно.

Чачба, сидя верхом на стреле и напевая заунывную абхазскую песенку, чистит скребком шкуру медведя, соскабливая с нее сало, толстым слоем выстилающее кожу. Часть сала уже перетоплена и пущена на смазку сапог. Хорошая штука — медвежье сало: раза два смажешь сапоги, и они становятся мягкими и непромокаемыми.

Бригады работают на славу. Моей бригаде в качестве добровольца помогает Отто Юльевич. Работу кончаем быстро.

Остаток дня уходит на пальбу из винтовок в цель. Идет пристрелка оружия. Цель — бочонок, брошенный в воду. Первое время большинство стрелков мажет, и пули ложатся кругом бочки в воду. Потом попадания становятся чаще. Звонок на ужин прерывает это шумное занятие.

На другой день приходит «Русанов» и, пройдя вперед, становится на якорь. Наша кают-компания наполняется гостями во главе с начальником экспедиции на «Русанове» профессором Р. Л. Самойловичем, заместителем Отто Юльевича по Арктическому институту.

«Русанов» пойдет с нами до Северной Земли, сменит группу Ушакова, оставив на ее месте новых зимовщиков, После этого «Русанов» займется постройкой зимовочной станции на самой северной оконечности азиатского материка — мысе Челюскин, исследованиями Карского моря и проливов Северной Земли.

Угольщик «Вагланд» задерживается. В нашем распоряжении минимум два дня. Отто Юльевич решает использовать их на поход к острову Свердрупа. Этот остров еще никем не исследован, и его местоположение точно не определено. Оба ледокола одновременно подойдут к острову с двух сторон: с востока «Сибиряков», с запада «Русанов». Попутно ледоколы будут все время вести промеры глубин и регулярно делать научные станции: брать пробы грунта, вести метеорологические наблюдения.

Карты наших северных морей страдают многими погрешностями. Поэтому каждое экспедиционное и даже торговое судно ведет здесь промеры глубин и отмечает их на карте. Глядя на карту, сразу видишь пути, по которым проходили суда. Но это, что называется, «капля в море». Огромные пространства северных вод не изучены и ждут своих исследователей. Сколько неизвестных островов в этих просторах, сколько подводных банок и мелей!

Да и то, что нанесено на карту, не всегда верно. Бывали случаи, когда судно, взяв направление на отмеченный на карте остров, не находило его — он оказывался в десятке километров от указанного места.

Исследование острова Свердрупа будет ценным вкладом в изучение Карского моря.

Вечер. Ледоколы сначала идут рядом. «Русанов» — родной брат «Сибирякова». От нашего «Саши» он немногим отличается: нет выемки носовой части корпуса да ниже палубные надстройки.

Вскоре оба корабля расходятся, и «Русанов» скрывается вдали. К утру должны быть у острова.

Мы еще спали, когда в нашу каюту ворвался Громов с криком:

— Остров показался! Проспите!

Я вскочил, по обыкновению ударившись головой о верхнюю койку, с которой немедленно свесились голые ноги Трояновского.

На одевание и умывание ушло две-три минуты. Мы, как пожарные, должны быть готовы в любую минуту дня и ночи. Аппарат, штатив, кассетник — все наше вооружение — вылетает с нами на палубу.

Вдали в тумане, слева от ледокола, видна полоска земли, как бы висящая в воздухе над горизонтом. Морской мираж — рефракция, особое преломление световых лучей, создает впечатление висящего в воздухе острова. В средние века такие земли считались таинственными и недосягаемыми.

На остров Свердрупа еще не ступала нога человека. Впервые, 18 августа 1893 года, его увидел полярный исследователь Фритьоф Нансен, дрейфовавший во льдах на судне «Фрам». Он назвал этот остров именем своего капитана О. Свердрупа. Затем сам Свердруп проходил в виду этого острова, и, наконец, самолет «Комсеверопуть-3», пролетая мимо, дал набросок земли в форме полумесяца со сходящимися краями. На карту остров нанесен пунктиром — условно.

Где-то западнее, за маревом тумана, так же как и мы, подбирается к острову ледокол «Русанов».

Дробно звенит судовой телеграф. Стоп! С тихим всплеском бултыхается в воду гиря лота, промеряющего глубину.

Второй штурман, Сакс, рыжеусый, маленького роста, в высоких сапогах и форменной фуражке Совторгфлота, тянет веревку лота.

Глубина двадцать метров. Так мы прошли в нескольких десятках метров от каменной банки, заметной по волнению в стороне. Она не обозначена ни на каких картах, но она — гибель для любого судна, напоровшегося на нее с ходу.

Во время волнения, особенно во время шторма, когда банка исключительно опасна, ее приметить никак нельзя. Теперь она найдет свое место на карте. Маленькая точка, обозначенная типографской краской, возможно, спасет не одно судно.

Останавливаемся для исследования.

Гидрохимики, гидробиологи, гидрографы и прочие ученые-специалисты нашей экспедиции возятся вокруг своих приборов. На тросе летит вниз, рассекая воду, какой-то прибор с длинным трубчатым носом. Это трубка Экмана: она с силой врезается в дно и берет пробу грунта.

Рядом достают образцы планктона с разных глубин, бороздят тралом дно, украшая палубу мясистыми звездами, голотуриями — лакомством китайского стола, и какими-то причудливого вида яркими животными, похожими на растения, и растениями, похожими на животных.

Трубка Экмана, вытягиваемая лебедкой, лезет вверх, и Влодавец, работник Арктического института, вымазавшийся грязью, с любовью выкладывает из нее в деревянный ящик длинную колбасу, цветом похожую на ливерную, состоящую из подводного грунта.

— Зеленый ил! — констатирует с удовольствием Влодавец.

— Актиния! — несется с другого борта.

— Морской заяц!

Последнее известие волнует стрелков. Заметил зверя Отто Юльевич. Он первый с винтовкой несется на бак корабля. За ним мчатся стрелок Чачба и несколько страстных охотников, в числе которых самые азартные — доктор Лимчер и писатель Семенов.

Гремят выстрелы. В ныряющего зайца — особый вид крупного тюленя — попасть нелегко, но Семенов уверен, что зайца убил он. Пусть будет так. Проверить это нельзя. Может быть, Семенов и прав — заяц больше не появился.

Снова звонки судового телеграфа, снова тяжкие вздохи машины, шум цепей рулевой машинки, и, осторожно лавируя, лотом прощупывая дно, мы подбираемся к острову, как охотник к дичи.

Остров разворачивается перед нами низкой серой полосой, расползающейся по горизонту все шире и шире. Вот его концы уже сливаются с туманом, он лежит перед нами тусклой, безрадостной лентой, слегка окрашенной светлыми прибрежными песками, заваленными плавником — бревнами, принесенными морскими течениями и ветрами.

— Отдать правый якорь!

Грохочет освобожденная ловким ударом лома цепь, и, вспенивая воду, многотонная груда металла летит вниз. Вцепившись двумя лопастями в дно, она крепко держит нас на месте. Корабль медленно поворачивается носом к ветру.

— Спустить шлюпку!

Шипит пар, дающий жизнь лебедке. Грохочет цепь. Стрела выносит за борт и осторожно, как нянька ребенка, ставит на воду нашу шлюпку с подвесным моторчиком.

Весело попыхивая и прыгая по мелкой волне, шлюпка становится у носа судна. Бросают штормтрап, и, нагруженные приборами, научные сотрудники лезут по висящей неустойчивой лесенке первыми в лодку.

Тем временем стрела кладет на воду моторку «Малютку». Она до отказа наполняется второй группой во главе со Шмидтом. Обе моторки идут к берегу. Где-то с другой стороны острова, наверное, происходит такая же выгрузка исследователей с подошедшего «Русанова».

Берег быстро приближается. Вот уже сквозь воду виден чистый прибрежный песок, исчерченный волнами прибоя. Еще мгновение — и нос шлюпки врезается в отмель.

Бежим на берег. Десятки ног разом ступают там, «где не ступала нога человека». Каждому лестно быть первым на необитаемой земле. Наши следы переплетаются со следами чаек, с мелкими отметинками, оставленными лапками песцов, и углублениями от мохнатых медвежьих лап.

Медведи на острове хозяева. Их следы повсюду. Есть старые, полузанесенные, есть и совсем свежие, с четким рельефом тяжелой ступни и острых когтей.

А вот следы какой-то медвежьей драмы. Песок истоптан и изрыт в борьбе. Далеко тянется глубокий след. Кто-то тащил тяжелую медвежью тушу по песку и покамням. Свежая шкура клоками висит на камнях. Дальше разбросаны обглоданные кости. Очевидно, медведи сожрали медведя. Кругом много медвежьего кала с содержащейся в нем медвежьей шерстью.

Живется здесь медведям, наверное, плохо, если дело дошло до пожирания друг друга. На остров они попали тогда, когда кругом был лед. Бури разогнали лед, и медведи остались на одинокой земле.

Все высадившиеся на берег расходятся группами. У каждой группы свое определенное задание. На всю работу по исследованию острова отпущен один день: вечером мы должны пойти обратно к Диксону. Надо торопиться.

Ученые перетаскивают из шлюпки ящики с приборами, необходимыми для работ. Часть людей строит из плавника опознавательный знак.

Между холмами острова, извиваясь, ползут мокрые полосы песка — долины несуществующих, скрытых под почвой ручьев и речек. Местами подземная влага выступает наружу и превращает пески в жидкую кашу, по которой трудно ходить.

Встречаем доктора, Семенова и Канторовича. Они возвращаются с неудачной охоты. Рассказывают, что видели противоположный берег и около него «Русанова».

Сделав «лейкой» несколько снимков и выпустив немного пуль по камням, идем к берегу. Перезарядив «аймо», снимаем работу географа Гаккеля, определяющего точное местонахождение острова. Он, как и магнитолог Русинова, отсчитывает что-то своим прибором, посматривая на тикающий рядом хронометр.

Побродив по завалу плавника, идем к другой группе. Там сидят наши геологи, едущие на Чукотку, — чета Гармоновых. Около них хлеб, колбаса и сыр. Вместе с продовольствием получаем известие:

— Группа Шмидта встретила медведя, и Чачба застрелил его.

Визе, опираясь на палочку, в сопровождении фотографа Новицкого идет на каменный выступ. Топографы зарисовывают контур острова. Со всех сторон видны люди. Кое-где гремят выстрелы.

Спешно снимаем виды острова, сцены работ научных сотрудников, группы охотников.

Вместе с Трояновским влезаем на вершину холма. С него хорошо виден остров. С одной стороны — безбрежное море, с другой — мертвые, голые холмы, покрытые камнем и кочками с редкими пучками травки.

Изредка среди лишайников попадаются желтые цветы полярного мака. Местами встречаются какие-то зеленые мшистые лепешки, усыпанные белыми цветочками. Яркими, темно-красными пятнами украшают землю карликовые кустики неизвестных нам растений.

Снимаю мой заслуженный карабин, побывавший уже в экспедиции на Тянь-Шане и пострелявший по архарам и киикам.

Полная пятерка патронов в магазине. Встреча с медведем теперь не страшна. Из долины слышится выстрел, и над головой с визгом пролетает пуля. Спускаемся вниз. Трое матросов стреляют в цель. Спрашиваю:

— Шмидта видели?

— Нет.

— А это кто?

Оборачиваемся. Какая-то фигурка бежит по холму.

Фигурка быстро превращается в нашего художника oи библиотекаря, комсомольца Решетникова. Запыхавшись, он скороговоркой произносит:

— Шмидт послал… отыскать вас… Убили медведя… Снимать… скорее… а то обдерут! Где хлеб?.. Будем шашлык жарить…

И, получив ответ, убегает к геологам на берег за хлебом.

Мчимся к Шмидту. Под холмом у туши огромного медведя копошится группа людей. Чачба с ножом орудует над шкурой. Он весь в крови — руки и даже нос обильно измазаны кровью. Шкура сейчас будет содрана.

Заметил медведя Чачба, лежавший среди камней. Увидев Чачбу, медведь стал уходить. Чачба выстрелил и попал. Медведь завертелся, поднялся на задние лапы, потом упал, снова поднялся и стал уходить. Боясь, что медведь уйдет в море, Чачба выстрелил еще раз и убил наповал.

У туши медведя произошла встреча Шмидта и Самойловича. Самойлович подошел с другой стороны острова.

Вскоре медведь превратился в широкую, распластанную по земле шкуру с огромной головой, гору внутренностей и целую кучу мяса и сала.

Согласно правилам научной охоты медведя измерили и, вскрыв желудок, исследовали его содержимое. Там оказалась только трава.

После съемки стали переносить мясо на берег. Десять человек с трудом захватили шкуру и треть туши — лучшие куски.

Шмидт отрезал кусок сырого медвежьего мяса и, пережевывая его, предложил последовать его примеру. В Арктике необходимо как можно больше запасаться витаминами, а в сыром мясе они содержатся в изобилии.

Я последовал примеру Шмидта, за мной — Трояновский. Больше никто не рискнул. Мясо оказалось очень нежным и вкусным.

Шкуру потащили вчетвером. Сначала несли ее на руках, потом, устав, решили волочить по земле, поддерживая голову и передние лапы.

По пути добыча увеличилась поморником, убитым на лету Шмидтом из дробовика. Это единственная птица, которую я видел на острове.

На берегу из плавника разложили костер и, достав шомполы, стали жарить на углях шашлыки.

Примчался Решетников с хлебом. Вернулась «Малютка» с мотористами, появились научные работники, по— видимому, почувствовавшие издали вкусный запах. Пришел биолог Ретовский и притащил сломанную в ложе винтовку, завязанную какими-то тесемками. Оказалось, он сломал ее о голову медведя.

Дело было так. Группа русановцев заметила медведя. Один из русановцев погнался за ним, стреляя на ходу. Он лишь ранил медведя, но расстрелял все патроны. Раненый медведь бежал. Ретовский, попавшийся навстречу, выстрелил и свалил медведя. Но медведь все же не был убит и шевелился. Больше у Ретовского не было патронов, и, боясь, что медведь очухается, он ударил его прикладом по голове. Медведь больше не встал, но винтовка сломалась пополам.

Шашлык готов. Его поделили между присутствующими и стали жарить вторую порцию. Покончив с шашлыком, распили бутылку коньяку и закусили шоколадом, взятым с собой на всякий случай. Банкет удался на славу.

Отдохнув, отправились за остатками медведя. Можно себе представить, сколько было этих остатков, если их с трудом тащили пятнадцать человек!

Мотористы и матросы стали торопить всех на корабль.

— Смотрите, на горизонте гроза. По волнам пошли барашки. Скоро разведет такую волну, что нам не выбраться на моторке.

— Грузи мясо!

Распоряжение Шмидта выполняется в два счета. Корма лодки до отказа заполнена мясом и салом. Лучшая часть мяса пойдет на стол, остальное, в том числе и сало, — на откорм свиней. Шкура водружена на крышу каюты.

Волны и взаправду разыгрались. Они захлестывают через борт. Лодка подскакивает, как пробка. Мотор чихает и отплевывается.

Корабль уже близко. Но воды в лодке все больше и больше. Она заливает мотор. Маховик подхватывает ее и бросает целым каскадом на магнето. Машина вздрагивает в последний раз и останавливается. Нас начинает поворачивать бортом к волне.

— Эй, на корабле, пришлите мотор!

На судне заметили, и через минуту, довольно неприятную в нашем положении, к нам подкатывает «Пента» и берет нас на буксир.

Подходим к борту ледокола. Начинается выгрузка — в первую очередь пассажиров, потом намокшего оружия и имущества и наконец мяса.

Я выхожу последним. На мне «лейка» в чехле и масса фотоприспособлений — тяжесть, значительно увеличивающая мой вес. Лодка кренится на борт. Осторожно пробираюсь по узкой покатой доске. Раз! Нога в новом, мало обношенном сапоге сорвалась и скользнула в воду. Цепляюсь за поручень борта. Вторая нога срывается за первой — и я по пояс в воде, держусь за лодку стараясь не замочить аппаратуры.

Делаю попытку подняться на руках в лодку. Еще хуже — легкая лодка под моим весом начинает крениться и вот-вот черпнет воды и перевернется. Прошу кого-нибудь сверху откренить ее.

По трапу быстро сбегает матрос. Еще мгновение, и лодка опрокинется и накроет меня. Матрос бросается откренивать.

Под дружный смех матросов и кочегаров, отплевываясь и ругаясь, вылезаю на палубу. Я все же доволен — аппараты сухи.

Сипло ревет гудок, возвещая оставшимся на берегу о сборе. Моторка и высланный капитаном вельбот срочно снимают всех с берега. Волна усиливается. Доктор Лимчер обходит каюты и тщательно проверяет, все ли в наличии.

Возвращается последним рейсом вельбот. Проверка показала, что никого на берегу не осталось. Последние из прибывших уже переоделись и рассказывают за столом о своих успехах. Все вымокли, устали, и все веселы. Кончилась «тихая» жизнь на ледоколе. Чем дальше, тем больше всяческих приключений.

Как близки и знакомы стали нам все шумы корабля! Не надо выходить на палубу, чтобы знать, что делается наверху. Вот загремела лебедка на носу, выбирающая якорную цепь. Заработала машина. Звенит судовой телеграф…

— Малый вперед!

Идем обратно к Диксону. Скорей бы пришел «Вагланд» с углем и прилетел Иванов на самолете! Нам дорог сейчас каждый день.

Утром вместе с судами Карской экспедиции наконец причалил наш угольщик «Вагланд» — норвежское судно, зафрахтованное Комсеверопутем. Он до отказа наполнен отборным кардифом.

Борт о борт стоят три корабля: «Сибиряков», «Вагланд» и «Русанов». Идет погрузка угля — угольный аврал, на котором посменно работает вся команда и добровольцы из состава экспедиции. Приходится наверстывать время, потерянное на ожидание «Вагланда».

Грохочут лебедки. Наполненные углем корзины под крик «вира, помалу!» поднимаются вверх, оттягиваются на стреле за борт и под команду «майна!» спускаются на палубу «Сибирякова» и высыпаются в трюм.

Когда средний трюм наполняется доверху, уголь сыплют прямо на палубу горой. Корпус корабля медленно погружается в воду, оседая под тяжестью груза. С другого борта «Вагланда» так же перегружают уголь и на «Русанова».

Молчаливые норвежцы лениво бродят по железной палубе своего судна, что-то подкрашивают, латают кусками железа, ремонтируют.

Попыхивая трубкой, выходит на мостик капитан и снова скрывается в своей каюте.

Воздух наполнен угольной пылью. Она жирным черным слоем ложится на предметы, лезет во все щели, проникает в каюты. Иллюминатор открыть нельзя.

Работа идет весело. Последний уголь засыпается в бункера.

Буфетчик Саша уже готовится мыть кают-компанию твиндека. Скоро выйдем в море.

«Русанов» пойдет с нами к Северной Земле. На его борту смена зимовщиков во главе с новым начальником— Демме-Рябцевой, первой женщиной, возглавляющей полярную зимовку.

Она зашла к нам в каюту попросить магниевые факелы для ночных съемок. Охотно делимся. Я присматриваюсь к зимовщице. Она уже зимовала на Земле Франца-Иосифа. Невысокого роста, крепкая, еще совсем молодая, живые глаза, две косы, немного утрированная развязность. По профессии — биолог. Ей предстоит нелегкая задача — прожить со своими тремя спутниками два года на земле, населенной белыми медведями. Управлять придется страной размером больше Франции и Англии, вместе взятых.

Со всех сторон несутся вести по радио.

Зимовщики Северной сообщают:

«Льдов нет совершенно тчк Срочно дайте время прямой связи тчк Все благополучно сердечный привет ГЕОРГИИ УШАКОВ».

От летчика Иванова получено сообщение, что он вскоре вылетает из Архангельска.

Одновременно с «Русановым» выходим в море. Направляемся к западному берегу Северной Земли, к островам С. С. Каменева*. Чтобы лучше изучить Карское море, решили, что пойдем параллельными путями, на некотором расстоянии друг от друга, попутно выполняя научные станции и промеряя глубины.

* (Архипелаг Седова.)

Наполненный углем, «Сибиряков» низко осел в воду. Длинной линией отмечен сзади след корабля. «Русанов» скрылся за горизонтом. Поднимается свежий ветер. Немного покачивает.

Начальник экспедиции, партийный и комсомольский актив создали в нашем коллективе крепкую дисциплину. Мы сейчас находимся как бы на фронте. Об ослушании или неисполнении приказа не может быть и речи. Каждый знает, что нарушение дисциплины повлечет за собой суровое наказание.

И все же в нашем коллективе оказались два человека, которые никак не могли войти в рамки суровой экспедиционной дисциплины. Первый — повар, склонный к бузотерству и падкий на выпивку, и второй — механик при аэросанях, хороший изобретатель и опытный работник, но невозможный скандалист, сумевший уже переругаться с несколькими товарищами.

Согласно приказу по экспедиции оба члена коллектива списаны на землю на Диксоне. Им выданы деньги и продукты, и они должны будут с судами Карской экспедиции добираться до Игарки и оттуда через Сибирь возвратиться один в Ленинград, другой в Архангельск.

И жалко ребят, и ничего не поделаешь. Им было сделано несколько предупреждений, и официальных, и товарищеских, — не помогло. Теперь Шмидт применил последнее средство — списание на берег. Оба со слезами на глазах умоляли оставить их. За обоих ходили мы просить Шмидта о «помиловании». Шмидт непреклонен. Приказ подписан… Тяжело ребятам, но начальник экспедиции прав — другого пути быть не может. Только железная дисциплина, единство коллектива, полная спайка людей, идущих на большие трудности, могут обеспечить успех нашего похода.

Сколько экспедиций в прошлом кончалось трагически из-за недостаточно крепкой дисциплины!

Неведомая земля

Острова С. С. Каменева. В тумане. Зимовщики северной-группа Ушакова. В обход северной земли с севера. 81 °28' северной широты. Айсберги. Полярный день. В ледяных полях. Аврал. Борьба со льдами. Снова медведи. Вырвались. К устью Лены.

Прошли мимо каких-то неизвестных, не обозначенных на карте скалистых островов, спрятанных в тумане. Это открытие. Новые острова! Новые земли!..

Как просто делаются открытия!

Жаль, что нет времени на остановку и исследование островов. Сообщили координаты «Русанову». На обратном пути он займется изучением и нанесением на карту открытых земель.

Густой туман окутал корабль, скрыв в своих изменчивых волнах очертания земли. Изредка показываются и снова исчезают низкие земляные берега. Своими покатыми, унылыми склонами они едва выступают над водой. Это и есть суровая Северная Земля, самая обширная из островов советского сектора Арктики, лежащих на широте 80°.

Года два назад она была совершенно не обследована и неизвестна. И открыта она совсем недавно — гидрографической экспедицией на судах «Таймыр» и «Вайгач», отправившихся из Владивостока через Берингов пролив по Северному морскому пути. Это было в 1913 году.

«Таймыр» и «Вайгач», двигаясь с востока, 1 сентября достигли мыса Челюскин. Встреченный здесь сплошной лед заставил суда повернуть на север, изыскивая возможность обогнуть непроходимую ледовую полосу,

2 сентября экспедиция увидела на своем пути низменный остров, названный впоследствии Малым Таймыром. Двигаясь дальше на север, корабли встретили айсберги. О наличии в этих местах какой-либо земли не предполагали. И в то же время трудно было поверить в то, что айсберги оторвались от ледников Новой Земли или Земли Франца-Иосифа и принесены сюда течениями с запада.

Айсбергов было замечено много — около двадцати. Двигаясь дальше на север, суда 3 сентября неожиданно встретили землю. Участник экспедиции доктор Старокадомский так рассказывает об этом событии:

«3 сентября, рано утром, справа были замечены очертания берега, на этот раз высокого. Вскоре туман начал подниматься, и шедшие к новым, неизвестным берегам ледоколы увидели широко раскинувшуюся, покрытую изрядно высокими горами землю».

«Вайгач» остановился и занялся астрономическими наблюдениями, а «Таймыр» пошел дальше на север, чтобы нанести берега на карту и определить северную границу земли.

«Вайгач» скоро присоединился к «Таймыру», и они вместе продвинулись до 81° северной широты. Льды не пустили корабли дальше на север, и они повернули снова на юг, не дойдя до северной оконечности земли. Вскоре ледоколы снова достигли невзломанных льдов мыса Челюскин и после долгих попыток пробиться вынуждены были повернуть назад и возвратиться во Владивосток. В этом году Северный морской путь Вилькицким не был пройден.

Два года назад на картах мира Северная Земля была обозначена белым пятном с едва намеченными очертаниями южного и части восточных берегов.

С момента открытия и до 1930 года она оставалась неисследованной. Никто из людей на нее не ступал.

Арктический институт СССР включил в свой план изучение этой земли. Летом 1930 года на ледоколе «Седов» к западным берегам Северной Земли отправилась экспедиция, рассчитывавшая устроить там полярную станцию.

Каменный гурий на мысе Челюскин

Во главе экспедиции стоял наш начальник Отто Юльевич Шмидт. С ним были профессор Визе, Громов, Муханов, Новицкий и другие участники нынешнего похода. Капитаном ледокола был, как и сейчас, Воронин. Большая часть нашего экипажа плавала на «Седове».

На борту ледокола находились также зимовщики той станции, которая должна была строиться на Северной Земле. Это были начальник зимовки Г. А. Ушаков, геолог Н. Н. Урванцев, радист В. В. Ходов и зверобой — охотник С. П. Журавлев. Зимовщики должны были остаться на Северной Земле на два года и проделать большую работу по всестороннему ее изучению. Но к самой земле ледокол не подошел из-за тяжелых льдов.

Продвигаясь к северу, «Седов» 24 августа стал на якорь у группы небольших островов, расположенных в нескольких десятках километров от земли. Эти острова были названы в честь председателя Арктической комиссии при СНК СССР островами С. С. Каменева.

На одном из них — острове Домашнем — была произведена высадка зимовщиков. Для них построили небольшой домик, установили радиостанцию и выгрузили запас продовольствия и топлива.

«Седов» далее сделал попытку продвинуться на север, достиг 80°58′ северной широты, открыл остров, впоследствии названный островом Шмидта, и вернулся, с трудом пробиваясь через льды, в Архангельск.

Съемки на льду

Прошло два года. Мы снова подходим к Северной Земле. «Русанов» доставляет новых зимовщиков на смену группе Ушакова.

Нам везет! Там, где в позапрошлом году «Седов» боролся с тяжелыми льдами, «Сибиряков» идет по чистой воде. Если бы не сплошной туман, мы были бы уже на месте.

Все с нетерпением ждут встречи. Особенно ждут ее те участники нашей экспедиции, которые два года назад дали обязательство Ушакову, Урванцеву, Ходову и Журавлеву, что придут за ними с новой сменой.

Тесное помещение судовой радиорубки битком набито людьми, с затаенным дыханием слушающими разговор по радиотелефону между Шмидтом и Ушаковым.

Шмидт держит в руке маленький рупор микрофона и, поднося его к самому рту, четко говорит:

— Георгий Алексеевич! Георгий Алексеевич! Туман задерживает наше продвижение. Мы идем ощупью, выпустив якорь, чтобы не напороться на мель или камни. Мы скоро будем у вас. Хороша ли слышимость? Отвечайте! Переходим на прием!

Голос Ушакова Отто Юльевич слышал последний раз два года назад.

У борта зажатого льдами корабля

Невольно все взгляды обращаются к черному блину репродуктора «Рекорд», прикрепленному к стене над столом радиста. Искаженный, хриплый голос отвечает:

— Слышно хорошо. Ждем с нетерпением!

— Слышите ли наши гудки? — спрашивает Шмидт.

— Гудки не слышны!

С редкими перерывами протяжно ревет мощный гудок. Его басовитый голос заставляет дрожать до боли барабанные перепонки. Капитан Воронин — опытный полярник — считает, что мы находимся совсем близко от острова. Проклятый туман!

Серые полосы тумана густыми мокрыми облаками бродят вокруг судна, все время меняя свои очертания. Палуба, реллинги, одежда — все влажное, липкое. Изредка на мгновение завесы тумана расходятся в стороны, и тогда справа видна черная земля.

Идем медленно, чуть продвигаясь вперед.

Со всех четырех этажей палубных надстроек десятки глаз стараются пробуравить молочную завесу тумана. Люди облепили спардек, мостик и наблюдательную вышку. Надрывается гудок, исходя молочно-белым паром, сейчас же сливающимся с туманом.

Бинокли, включая сорокакратный цейс «пушку», шарят кругом. Наконец в тихом напряжении ожидания, в перерыве между двумя воплями гудка, раздается сверху крик дежурного штурмана:

— Мачта радиостанции показалась!

Обколка корпуса ледокола

Как ни всматриваюсь, ничего не вижу. Кругом все тот же непроницаемый туман.

— Возьми глубинку-то! — командует капитан.

— Есть глубинка!

С тихим всплеском летит в воду лот, увлекая за собой веревку, украшенную пестрыми тряпочками, отмечающими глубину.

Уже мелко. Сейчас станем на якорь. Свисток капитана, и на полубак к якорной лебедке бегут штурман и боцман.

— Отдать якорь!

— Есть отдать якорь!

Два удара ломом — и, с грохотом разматываясь, якорная цепь падает вниз.

Пока не разойдется туман, ближе не подойдем. «Русанов» только что сообщил, что он попал на мелкое место, идет все время, как и мы, с выпущенным якорем. Сильный туман. Около нас предполагает быть не раньше чем через двадцать четыре часа.

Значит, мы скоро увидим зимовщиков. Шмидт честно выполняет свое обязательство встретить их через два года первым.

По-прежнему ревет гудок. Снова Шмидт спрашивает по телефону:

— Слышите гудок?

И опять тот же ответ:

— Гудка не слышим!

Странно! Туман уменьшился. Уже можно различить близкий берег. Капитан ловко подвел к нему судно, как будто шел по точной карте. Кажется, пустяки добраться до берега на моторке. За бугром, слева, видна макушка радиомачты. Спрашиваю капитана:

— Разрешите на моторке пойти к зимовью, чтобы заснять встречу с зимовщиками?

Капитан категорически отказывает:

— Нельзя. Никого в воду не спущу. В любую минуту может снова накрыть туман. Тогда не сыщешь. Унесет на лодке к черту на рога!

Жалко. Ну что ж, придется подождать. Сегодняшнюю ночь, наверно, никто спать не ляжет. В любой момент ветер может перемениться и разогнать туман. Тогда мы пойдем к станции.

Пока что нас зовут на общесудовое собрание. В кают-компании твиндека полно людей. Накурено. Дым ходит сизыми облаками, как туман над Северной Землей. Собрались все, кроме стоящих на вахте.

Докладчик — Шмидт. Он говорит о целях и задачах нашей экспедиции, снова напоминая о II Международном полярном годе. Все внимательно слушают своего руководителя.

За основным вопросом идут «текущие дела»: тут и работа судкома, и ремонт бани, и решение проблемы недостающих вилок. Одним словом, все, как на обычном собрании на Большой земле.

В момент жаркого спора о нехватке вилок в матросском кубрике вбегает вахтенный матрос:

— С берега шлюпка идет!

Все вскакивают. Председательствующий секретарь партячейки матрос Адаев, схватив в охапку бумаги со стола, на ходу кричит:

— Заседание прерывается на неопределенное время, до прибытия зимовщиков! Следующий вопрос — доклад товарища Ушакова!

Последнюю фразу Адаев уже кричит, взбегая вместе с матросами и учеными по трапу на палубу.

— Смотрите! Смотрите! Едут!

Вдали видна маленькая шлюпка с прицепным мотором. На корме плещется красный флажок. Лодка как бы перепрыгивает с волны на волну, высоко задирая нос.

— Все четверо!

— Гляди, вон на носу, в очках, Ушаков — начальник станции!

— А вот сзади, высокий, Урванцев, геолог!

— Журавлев, здорово!

— Привет самому северному комсомольцу Ходову!

Лодка начинает описывать круг, подходя к ледоколу. Надо иметь острые глаза моряка, чтобы разобрать и различить людей, находящихся в лодке, идущей в тумане.

Все громче доносится захлебывающееся тарахтение прицепного руль-мотора. Спущен парадный трап. Все население ледокола тесной толпой сгрудилось на спардеке. Каждый хочет первым пожать руку отважным зимовщикам, два года не видавшим людей.

Протяжно, торжественно гудит гудок. Подхваченные ветром, мечутся сигнальные флаги, украшающие мачты. Они выброшены для приветствия зимовщиков.

— Встретим наших друзей потеплее, — говорит Отто Юльевич, и громкое «ура» встречает лодку, осторожно подведенную к трапу.

Рыжеусый человек — охотник Журавлев — заботливо вытаскивает из уключин весла и укладывает их на дно. Ушаков выпрыгивает на площадку трапа. За ним идут Урванцев, Ходов и последним хозяйственный Журавлев.

Все люди в черных кожаных пальто и теплых шапках. Они выглядят весело и бодро. Все чисто выбриты. Никаких полярных бород, никаких невероятных костюмов.

Мне почему-то особенно бросаются в глаза желтые краги и ботинки на ногах Ушакова. Вот как он выглядит— джек-лондонский «настоящий человек» Севера — Георгий Алексеевич Ушаков, подлинный герой Советской Арктики.

Среднего роста, лысоватый, с твердым взглядом темных глаз, с подстриженными небольшими усами, он ничем внешне не выделяется из сотен тысяч людей, руководящих работой доменных цехов, совхозов, железных дорог, учреждений…

Амурский казак по происхождению, партизан, боец Красной Армии, коммунист, деревенский избач в подполье, студент университета, сотрудник Госторга во Владивостоке, он добровольно вызвался ехать на неизвестный и далекий остров Врангеля. Это было в 1926 году, когда правительство посылало экспедицию для заселения острова с целью окончательного закрепления его за Страной Советов.

Назначенный начальником острова, Ушаков пробыл на нем три года, проделал огромную работу, построил станцию, укрепил ее, заслужив любовь и уважение со стороны переселенцев, не только русских, но чукчей и эскимосов. Северяне увидели в нем не «чечако» — новичка, а настоящего человека, личным примером увлекающего всех в повседневной суровой жизни и находчивого в тяжелые моменты, которые приходилось переживать первым зимовщикам.

За свою работу Г. А. Ушаков был награжден орденом Трудового Красного Знамени. По возвращении с острова Врангеля Ушаков недолго усидел на Большой земле. Его снова потянуло на Север, и он в 1930 году с тремя товарищами на два года ушел на Северную Землю, чтобы исследовать острова, отвоеванные у Арктики для нужд нашего социалистического строительства.

Его спутники — инженер-геолог Урванцев, радист Ходов и охотник Журавлев — также внешне ничем особенно не отличаются. Урванцев — известный северный геолог. Его имя встречается почти во всех серьезных трудах о Севере.

Ушаков, поднявшись на верхнюю площадку, хотел что-то сказать, но его голос утонул в громовом «ура» сибиряковцев.

Шмидт шагнул навстречу Ушакову. Протянутые руки соединились, и полярники обняли друг друга и поцеловались.

Как только Шмидт отпустил Ушакова, его схватили остальные старые друзья, пожимая руки, обнимая и поздравляя с удачной зимовкой. Шмидт расцеловался и с другими зимовщиками. Скромный Ходов почему-то смутился и покраснел.

На спардеке поднялась дикая толчея. Каждому хотелось сказать хоть несколько слов зимовщикам. Их бы окончательно истерзали, если бы Шмидт не увел их в кают-компанию.

Вся процедура встречи, торжественной в своей простоте, была заснята нами на пленку, несмотря на совершенно невероятные световые условия — в тумане, в двенадцать часов ночи, при тусклом свете незаходящего полярного солнца, скрытого густыми облаками. В нашем съемочном журнале я записал:

«Сцена встречи зимовщиков Северной. Условия съемки: очень пасмурно, время 0 час. 00 мин. 14 августа 1932 года».

Оператор Трояновский побежал проявлять пробы. Надо было проверить результаты столь необычной съемки.

Зимовщики ужинали в кают-компании наверху.

Через полчаса раздался голос Адаева:

— Товарищи! Все в кают-компанию в твиндек! Заседание продолжается. Доклад будут делать Ушаков и Урванцев. После собрания товарищеский чай с нашими гостями.

Трояновский вылезает с пробами из лаборатории. Пробы хорошие. Съемка удалась. Снова идем вниз.

Наш корабль — самая крупная советская станция на широте 80°. Сейчас она пополнилась всем населением Северной Земли.

Рассаживаемся на скамейках, на стульях и прямо на полу. Тесно, и приходится, открыв двери в каютах, располагаться на койках. Пока собирается народ, Шмидт с Ушаковым и Урванцевым рассматривают карту Северной Земли, составленную в Ленинграде по данным, полученным по радио.

— Этот залив показан неправильно. Линия берега идет так, затем сворачивает на восток. Эту карту придется теперь переделывать заново.

Адаев звонит в колокольчик:

— Собрание продолжается!

Полная тишина.

— Слово имеет начальник Северной Земли Георгий Алексеевич Ушаков.

— Просим! Просим!

Аплодисменты.

Говорит Ушаков. Он говорит тихим, спокойным голосом, быстро и четко.

Полная тишина. Слышно каждое слово. Часть стола занята целым пресс-бюро. Спецкоры «Известий», «Комсомольской правды», «Вечерней Москвы» и других газет вооружились огромными блокнотами и решили записывать подробно весь доклад, зная, с каким интересом прочтут на материке каждое слово Ушакова.

Скупые и сжатые фразы рисуют картину огромной героической работы, проделанной за два долгих года зимовщиками, жителями «последних параллелей».

«Двадцать первого августа 1930 года, — начал свой рассказ Ушаков, — «Седов» высадил нас на один из островов С. С. Каменева, в сорока пяти километрах от Северной Земли. Построив нам зимовье и установив радиомачту, экспедиция ушла. Долгое время мы считали, что находимся от Северной Земли километрах в семидесяти…

Кругом все было подо льдом, и разобраться точно, где начинается земля, а где вода, было невозможно. Работу по исследованию территории архипелага мы начали с организации продовольственных депо. Имея их, можно было спокойнее двигаться в глубь страны. Создание депо осложнялось тем, что мы не знали местных условий и не могли предположить, на какие расстояния нам придется продвигаться.

В октябре мы выступили в первую санную разведку на собаках. Пройдя триста километров по берегу Северной Земли, мы достигли мыса, который назвали мысом Серпа и Молота. Наименование закрепили установкой советского флага.

Здесь же мы решили устроить первое депо. Началась полярная ночь. Приходилось работать в полной темноте. Изредка светила луна.

Двигаться на собаках, везущих тяжело нагруженные сани, было очень трудно. Идти вперед приходилось чуть ли не на ощупь. Особенно темно было в середине зимы. Мешала не только темнота, мешал и снег. В феврале из-за сильного снегопада почти совсем не работали. К марту эта работа была выполнена.

Окончив подготовку депо, мы выступили в первую поездку. Двинулись по проливу, разделяющему два огромных острова Северной Земли — Комсомолец и Октябрьской Революции. Прошли по этому проливу двести пятьдесят километров, дав ему название пролив Красной Армии.

Густые туманы ползли над проливом, затрудняя продвижение. Мы шли среди гигантских торосов, навороченных на нашем пути глетчерами острова Комсомолец. Приходилось плутать между ними, часами искать дорогу вперед. Так мы дошли до северной оконечности острова Комсомолец. Дальше пошли на восток, к заливу Матусевича, чтобы достичь мыса Берга и астрономического пункта, установленного ранее гидрографической экспедицией Вилькицкого, обследовавшей восточный берег Северной Земли. На мысе Берга было устроено третье по счету основное депо. Этим закончились подготовительные работы первого года жизни на Северной Земле. Мы вернулись к себе на станцию.

В первый поход ходили я, мой заместитель геолог Урванцев и охотник Журавлев. На станции в совершенном одиночестве оставался радист Ходов.

После передышки, необходимой собакам, мы двинулись снова — я, Урванцев и Журавлев. Ходов, связанный с радио, опять остался один в нашем домике. За тридцать пять дней похода мы обследовали весь северный остров Комсомолец. Здесь нам снова мешали туманы, затрудняя съемки, на которые должна была опираться вся работа. Удачно окончив и этот поход, мы дали двухдневную передышку собакам и ушли исследовать центральный остров Октябрьской Революции.

В походе мы сделали открытие, что залив Шокальского на самом деле не залив, а довольно широкий, возможный для судоходства пролив, отделяющий остров Октябрьской Революции от расположенного южнее острова, названного нами Большевик. Достигнув снова мыса Берга, мы разбились на две группы. В одной были я и Урванцев, вторая состояла только из охотника Журавлева, который отправился за коллекциями, собранными нами и оставленными в условленном месте. Начавшаяся распутица усложнила работу. Мы ее ждали и предвидели, но не думали, что она может принять такой огромный размах. До пролива Шокальского мы добрались благополучно, но дальше идти было очень трудно. Двадцатого июня под снегом появилась вода. Мы буквально начали тонуть вместе с собаками и санями.

Двести пятьдесят километров, которые при хорошей погоде мы прошли бы шутя в десять-пятнадцать дней, отняли у нас целый месяц. По льду, залитому водой, мы плыли, а не шли. Нередко собаки всплывали. Особенно тяжело было у юго-западного берега острова Октябрьской Революции.

Однажды, когда мы шли проливом по грядам торосов, ветер внезапно переменился. Нас окружило водой. С трудом нам удалось пробиться к берегу. Были моменты, когда мы отсиживались на льдах по два, по три дня, окруженные со всех сторон водой, ожидая ее спада. Продукты и корм для собак кончались. Двигаться становилось все труднее. Измученные вконец собаки сбивали себе ноги до того, что наружу показывались кости. Некоторых даже приходилось везти на санях, так как сами они уже не могли двигаться. Если бы собаки сдохли, было бы еще хуже — мы лишились бы своего ездового состава. Мы делились своим пайком с собаками, питаясь маленькими порциями шоколада. Вскоре нам посчастливилось убить нескольких медведей и этим пополнить запас продовольствия, подкормить собак и себя.

Двадцатого июня мы вернулись на станцию. Поездки дали интереснейший материал. Мы собрали большие коллекции. Побывали в таких местах, которые еще никогда не посещал человек, обследовали их и засняли. Особенно интересными оказались материалы по геологии, собранные геологом Урванцевым.

За первый год нашего пребывания на Северной Земле нами сделано тысяча пятьсот километров маршрутной съемки, охватившей площадь в двадцать пять тысяч квадратных километров. Дальнейшее время мы посвятили подготовке ко второй зимовке. Перед нами стояла задача обеспечить собачье стадо кормами. Этого можно было достичь только охотой. Охота около станции была невозможна. Припайный лед долгое время стоял у берегов. Поэтому охотничий лагерь пришлось вынести на пятнадцать километров на запад, к воде, где не было припая. Охота пошла хорошо. Мы успешно били морского зверя и белых медведей. Запасы пополнялись. Все складывалось прекрасно.

Но однажды поднялся сильный шторм. Буря унесла и смыла в море все заготовленное мясо и часть имущества. Мы беспокоились даже за самую станцию — настолько силен был ураган. Снова пришлось заготовлять мясо. Нам повезло — пошла огромными стадами белуха; мы набили ее в достаточном количестве и сделали нужные запасы.

Вторую зиму посвятили обработке материалов первого года работы. О ходе этих исследований мы передавали по радио в Арктический институт. Подготовку к следующему сезону начали в феврале. Первую продовольственную базу устроили на острове Большевик, в трехстах километрах от станции. Кроме этого были созданы и другие опорные пункты.

В одну из поездок нас застигла сильная метель. Пришлось трое суток отсиживаться в промерзшей палатке. Температура скакала от минус семи до минус сорока трех градусов. Рыхлый снег не давал возможности двигаться вперед. Вынуждены были бросить груз и вернуться на базу с тем, чтобы потом снова отправиться за грузом.

Закончив эти работы, мы с Урванцевым вышли по маршруту и в сорок пять дней сделали тысячу двести пятьдесят километров, полностью засняв остров Большевик. В этом маршруте мы проделали всю работу по съемке острова, произвели геологическое обследование, сделали интересные наблюдения над льдами, собрали коллекции. В двух километрах от мыса Неупокоева неожиданно увидали открытую воду. Это было в двадцатых числах апреля — слишком рано для этих мест. Вода доходила до самого мыса Челюскин на материке.

Затем, исследуя южный берег острова Комсомолец, мы открыли новый остров меньшего размера, которому дали имя Пионер. Радист Ходов во время наших разъездов вел все работы и метеонаблюдения на станции, передавал сводки по радио и давал нам сигналы, необходимые для работ.

Вот, товарищи, в кратких словах результаты нашей работы за два года пребывания на Северной Земле. Товарищ Урванцев расскажет о геологической работе и о том, чего я не досказал».

Ушаков сел. Напряженное внимание замершей кают-компании взорвалось бешеными аплодисментами, стихшими мгновенно, как только встал Урванцев.

Спутник Ушакова во всех его работах, высокий, худощавый человек, вытер платком пенсне и медленно начал говорить — продолжая и дополняя рассказ Ушакова.

«Изучение Северной Земли — сложная задача. Выполненная работа дает обширный материал для знакомства с этой страной.

Первое, что было сделано нами, — произведена съемка всего архипелага Северной Земли с составлением карт в масштабе семь с половиной километров в сантиметре и в иных масштабах. Составлены другие специальные карты. Второе — детально изучено геологическое строение земли. Составлены геологический разрез и геологическая карта. Третье — установлено семнадцать опорных астрономических пунктов, причем пятнадцать из них сверены по радио. Определены элементы земного магнетизма. Найдены магнитные аномалии. Кроме геологических работ произведен сбор ботанико-зоологических коллекций, дающих полное представление о флоре и фауне всего архипелага. Проведены наблюдения над льдами, приливами и отливами, аэрологические и прочие наблюдения. Общие результаты работ в области геологии и полезных ископаемых дали интереснейший материал.

Геологическое строение Северной Земли, — заканчивает Урванцев, — чрезвычайно сложно и проливает свет на геологическое строение северной части Таймырского полуострова. Пробы, собранные в большом количестве, мы не могли сами анализировать из-за отсутствия специальной лаборатории. Они будут изучены в центре и дадут новые важнейшие данные. Земля таит огромнейшие запасы руды, по-видимому, доступные для разработки. При известных условиях здесь может быть создана горнодобывающая промышленность, которая даст широкие возможности развития, нашему Северу. На этом, товарищи, я заканчиваю свое сообщение».

Снова аплодисменты прокатываются грохотом по низкому помещению кают-компании.

Наперебой сыплются вопросы:

— Сколько всего прошли километров?

— Были ли больные?

— Как поддерживалась радиосвязь?

— Верно ли, что вами за два года убито сто семь белых медведей?

— Были ли случаи обмораживания?

Ушаков и Урванцев у стола президиума отвечают на вопросы. Порядок собрания нарушен — все столпились у стола и обступили зимовщиков.

С заключительным словом после перерыва выступил Шмидт. Он говорил немного, но в его словах сказались теплота и внимание, с которыми он сам и все мы относимся к этой скромной четверке, проделавшей поистине героическую работу по освоению советского Севера.

Собрание закрывается. Все встаем. Под аккомпанемент пианино поем «Интернационал», пусть немного нескладно, но торжественно и искренне. Буфетчики тащат в кают-компанию огромные медные чайники. Начинается товарищеский чай, на котором отсутствуют только корреспонденты. Они сочиняют многословные телеграммы, которые сегодня же полетят по эфиру на приемные антенны Большой земли.

Ночь проходит, но никто не думает о сне.

Один из зимовщиков, став на полчаса лоцманом, осторожно вводит ледокол в бухту. Туман развеялся, и станция видна как на ладони.

Высокий каменистый берег острова круто обрывается в море, а в одном месте, несколько выступая из воды, становится низким и плоским. Кое-где он покрыт бурым, смешанным с галькой старым льдом.

Ледокол бросает якорь, и сразу между ним и берегом создается подобие регулярного «дачного» сообщения. Все время взад и вперед бегают две моторки, перевозя людей и выгружая бидоны с бензином для будущей самолетной базы.

Начинает светать. Киногруппа съезжает на берег.

Навстречу нам молча, без обычного лая, мчится целая свора мохнатых, широколобых и толстомордых псов самой свирепой наружности. Невольно ожидаем нападения. Кто знает, как примут непрошеных гостей хранители берега? Псы налетают на нас стаей, бросаются и… лезут лапами на грудь, царапая кожаные пальто.

Псы ласково трутся о наши ноги, сопровождая нас к станции. Они рычат и повизгивают. Северные собаки редко лают.

Подходим к домику. Дорогу нам преграждают груды мяса и кучи сала. Это туши морских зайцев, набитых для прокорма собак. Среди туш бродят сытые псы: они в отпуске, на отдыхе. Тут же горы пустых консервных банок, разломанные ящики.

Деревянный домик украшен флюгером. Над домиком высится мачта радио. Вторая мачта, замеченная штурманом в тумане, установлена на каменном барьере наверху. В стороне будка — метеорологическая станция. Отдельно — крохотное сооружение для наблюдений над земным магнетизмом. Около «главного дома», за дощатым забором — сарайчики для имущества. Главнейшая часть имущества — ящики с консервами и продуктами — стоит горой у входа. Запоры здесь не нужны, хотя воры и существуют. Полярные воры — белые медведи. Они нередко разворовывают склады. Но это обычно бывает зимой.

История Арктики знает не один случай, когда медведи ломали ящики и пожирали продукты. Один такой вор был найден мертвым около ящика с чаем. Вскрытие туши показало, что желудок «бандита» был плотно набит чаем.

На деревянных козлах развешены пять медвежьих шкур — трофеи последней охоты. Шкуры с номерами 103–107. Остальные уже упакованы в тюки. Рядом с медвежьими шкурами сушится какая-то совершенно невероятной толщины кожа. Это шкура моржа, ее с трудом пробивает пуля трехлинейки.

Около радиомачты сидит довольно большой медвежонок, привязанный на длинную веревку. При нашем приближении медвежонок, со злобным рычанием посматривая на нас маленькими злыми глазками, натягивает веревку и погружается в воду.

Входим в помещение станции. Сначала темные сени. На полу, свернувшись пушистыми клубочками, спят семеро щенят. При нашем появлении они лениво поднимают сонные морды и неуклюже валятся обратно, не обращая внимания на «чужих».

У стены лежат ящики с патронами, собачья сбруя, какие-то приборы и меховая зимняя одежда. Из сеней переходим в крохотную кухоньку с огромной печью. Здесь вкусно пахнет свежеиспеченным хлебом. Стол чисто вымыт и выскоблен ножом. Легкая деревянная перегородка отделяет кухню от радиорубки. Радиорубка такая, что в ней едва повернется один человек. Все помещение занято приборами, оплетено проводами — тут и передатчик радиотелеграфа, и радиотелефон, и пеленгатор.

Наконец попадаем в последнюю, «самую большую» комнату. Это и столовая, и гостиная, и кабинет, и спальня. К стенам прикреплены две двухъярусные корабельные койки. Как раз на четверых — в гости сюда никто не придет.

Два деревянных стола — один обеденный и один исполняющий обязанности письменного. На обеденном — краюха хлеба, пустые консервные банки, плитка шоколада. На письменном — ворох бумаги, книги, чернильный прибор. Книги заполняют полки у стены, лежат на подоконнике и вылезают из ящика, спрятанного под столом. Тут и классики, и научная литература, и беллетристика. На корешках номерки, как в настоящей библиотеке. Бросаются в глаза своими ровными переплетами сочинения Ленина, Маркса, Энгельса.

По стенам развешано оружие и большие охотничьи ножи. Вдоль печки тянется планка, на которой обычно просушивается одежда. Сейчас на ней висят широкие пояса с ножами — непременный аксессуар полярного костюма.

Пол чисто выметен. У печки лежит большой пес, который сразу встает и рычит, как только в дверь влезают пушистые шарики щенков. По-видимому, на его обязанности лежит воспитание молодняка. Он не должен впускать щенят в жилое помещение во избежание загрязнения пола.

Странным диссонансом в суровой обстановке жилища кажется матовый абажур потолочной электрической лампы.

— Разве у вас есть электричество?

Вопрос задан не столько из любопытства, сколько из удивления. Ясно что электричество есть, раз висит лампа. Не для красоты же она!

Журавлев поясняет:

— Да, своя станция. Она дает ток для радио и для освещения. Во время полярной ночи работаем со всеми удобствами.

В дверь вваливается свора псов. Они ластятся к Журавлеву, с любовью похлопывающему их по толстым шеям. Спрашиваю:

— В помещение псам вход разрешен? Блох не боитесь?

Журавлев живо ко мне оборачивается. Он возмущен.

— Блох? Руку готов дать на отсечение тому, кто найдет у моих собак хоть одну блоху!

Псы ласково вынюхивают наши кожаные костюмы, аппетитно пахнущие медвежьим салом. Журавлев демонстрирует нам свой молодняк — собак, родившихся на Северной Земле. Каждый из псов, и старых и молодых, имеет свое имя. Характер каждого известен. Привычки, работоспособность — все изучено.

За два часа пребывания на острове полностью заснимаем все, что нами намечено по плану. Потом на моторке мчимся к кораблю и приступаем к съемкам с участием зимовщиков. По нашему сценарию нам надо заснять зимовщиков и на корабле, и на берегу.

Покончив со съемками на ледоколе и собрав группу желающих, которых оказывается достаточное количество, снова едем на берег и работаем подряд несколько часов. Нам везет — выгрузка бензина несколько затянулась, и это дает нам возможность, не комкая, снять все, что надо.

«Русанов» до сих пор блуждает где-то в тумане и никак не может добраться до станции. Шмидт говорит, что решено не ждать его и уходить, как только кончится выгрузка. Выход намечен в пять часов.

Дальше мы пойдем на восток, к Берингову проливу, новым, неизвестным еще путем. Решено обойти Северную Землю с севера.

Пролив, отделяющий материк от Северной Земли, более или менее известен — им проходили и Норденшельд, и Вилькицкий, и Амундсен. Пролив Красной Армии, разделяющий острова Северной Земли, будет изучен коллективом «Русанова» под руководством профессора Р. Л. Самойловича.

Остается третий, неизведанный путь — обход земли с севера. Кто знает, может быть, при известных условиях, когда первый и второй проливы будут забиты тяжелыми льдами, кораблям, идущим Северным морским путем, придется обходить землю с севера. Наша задача открыть и исследовать этот путь. Проходим ли он и не заперт ли вековыми льдами, упершимися вплотную в скалистый берег?

Все это покажет будущее. Плохо, что наш самолет не догнал нас у зимовья Ушакова. Теперь уже поздно. Дальше он нас не догонит. Шмидт, оставляя бензин на станции, дал распоряжение: в случае если самолет прилетит туда, направить его обратно на Большую землю. Лететь за нами вдогонку невозможно. Неизвестно, в какие льды мы попадем и найдутся ли места, пригодные для посадки самолета. Жаль! Экспедиция лишилась ледового разведчика. Для кино это тоже плохо: у нас выпадает несколько эффектнейших съемок с воздуха.

— Айсберг! Айсберг!

Федя Решетников выступает в роли экскурсовода, представляющего новые достопримечательности Арктики. Его крик собирает многих желающих полюбоваться ледяной горой, медленно плывущей навстречу нашему кораблю. Аппарат наготове. Такой кадр пропустить нельзя.

Слева от ледокола, вылезая из туманной дымки, идет навстречу огромная ледяная глыба. Она высока, площадью превышает наш ледокол раз в пятьдесят. Снизу глыба подточена волнами и изрезана глубокими зелеными пещерами.

Быстро бегу на мостик и прошу капитана подойти к айсбергу как можно ближе, чтобы мы могли заснять эту махину наиболее внушительной. Владимир Иванович машет на меня рукой и, вытирая усы, ничего не отвечает. Смысл жеста понятен: что вы, с ума сошли, что ли?

Айсберг — штука предательская. Возвышаясь на одну седьмую над водой и скрывая под ней основание в шесть раз большее, он, как говорится, «держится на честном слове». Подточенный водой, разрушающийся под влиянием ветров и течений, он в любой момент может выйти из состояния равновесия, перевернуться в воде, разбиться на части и шутя утопить то судно, которое осмелится приблизиться к нему на небольшое расстояние.

Бывали случаи, когда для выведения айсберга из' неустойчивого равновесия достаточно было колебания воздуха от выстрела.

Нам хочется во что бы то ни стало заснять айсберг в одном кадре с ледоколом. Иначе на экране не будет никакого впечатления.

Бегу к Шмидту. Прошу его помочь. Надо спустить шлюпку и разрешить нам заснять с воды айсберг и на его фоне ледокол.

Отто Юльевич приказывает спустить шлюпку и вместе с нами садится в нее. Приходится трижды обойти айсберг на моторке, для того чтобы подробно заснять его и поймать на пленку тот момент, когда из-за ледяной глыбы появится наш «Сибиряков», кажущийся рядом с айсбергом детским корабликом.

Двигаемся дальше. За первым айсбергом, вызвавшим восторг всех зрителей, идут второй, третий, десятый…

Где их родина? Их фабрикуют, вероятно, ледники Северной Земли или острова Шмидта. Он уже показался на горизонте в виде огромного белоснежного гриба, торчащего из воды своей шапкой. В 1930 году экспедиция на «Седове» открыла этот остров. Мы сейчас проходим между ним и берегом Северной Земли. Времени на его обследование нет. Это будет делом будущих экспедиций.

— Обидно вам, Отто Юльевич, — шутят Брунс и Ретовский, — неуютная земля вашим именем названа. То ли дело, открыли бы остров где-нибудь в тропиках, с пальмами, бананами… А здесь что? Сплошной лед и населения никакого. Разве что морж заглянет на минутку.

Отто Юльевич качает головой:

— Да, что поделаешь, не повезло…

Меняются вахты, бьют склянки, все новые и новые островки заносятся в судовой журнал.

81°28′ северной широты…

Стоп!

Дальше на север двигаться нельзя. Мы уперлись в пак — толстый, многолетний лед. Никакой ледокол в мире не сможет сокрушить эту высокую стену старого желтого льда, круто обрывающуюся прямо в воду. Пак протянулся четкой линией, уходящей на восток, за горизонт. Нам ничего не остается, как свернуть направо и двигаться вдоль кромки на восток, огибая Северную Землю. Путь на север закрыт.

15 августа… Впервые в истории мореплавания корабль с севера огибает Северную Землю. Остается позади суровая вершина каменистого, покрытого льдами мыса — самой северной точки Северной Земли.

Идем вдоль кромки на восток. Обойдя Северную Землю, поворачиваем на юг. Мы вошли в новое море — море Лаптевых, наше четвертое море.

Чистая вода кончилась как-то незаметно. Начали попадаться отдельные льдинки, за ними маленькие поля, и вот мы идем уже через крупный битый лед, выбирая разводья и полыньи.

С каждой вахтой лед становится все гуще и гуще и начинает заметно тормозить движение. Уже не раз и не два ледокол застревал среди льдин и ему приходилось ударять по перемычкам, чтобы их разрушить и двигаться вперед.

Капитан хмурится. Впереди светлое «ледяное» небо. Признак плохой — предстоит упорная борьба со льдами. Льды все плотнее. Все чаще попадаются сплошные ледяные поля и все меньше разводий. Начинаем по-настоящему воевать со льдом.

Сегодня снова после большого перерыва встретили медведей. Нам удалось подойти совсем близко к медведице с довольно крупным медвежонком. Съемка прошла удачно. Самку убили. Малыша взяли живьем.

В неволе медвежонок нашел себе новую мамашу. Этой «мамашей» оказался механик Игнатьев. Часами просиживает он у клетки и скармливает мишке весь свой паек сгущенного молока. Медведю вкус сладкого молока пришелся по душе. Он с удовольствием облизывает палку, обмакнутую в банке с молоком, и тихо урчит. Потом повезем мишку в зоопарк. Это самый северный медведь, которого удалось взять живьем.

Вторые сутки бьемся со льдами. Кругом ни одной полыньи.

Полярное лето в разгаре. Здесь это ощущается только по не заходящему ни на минуту солнцу — днем и ночью одинаково светло. Солнце, катящееся к закату, вместо того чтобы зайти и спрятаться за горизонт, вдруг останавливается и, описав некоторую дугу, снова идет на подъем.

Первое время к этому явлению трудно привыкнуть. Солнечные лучи пробиваются в иллюминатор и мешают спать, вызывая раздражение. Мы ходим, зеваем, но никак не можем заставить себя уснуть. Все выработанные организмом привычки пошли насмарку. И хочется спать и не хочется. Приляжешь, вздремнешь и встаешь снова — не спится. Представление о времени исчезло.

День от ночи мы отличаем только едой. Если кормят — значит, день, если не кормят — ночь.

Еще больше путаницы вносят часы. Двигаясь на восток и проходя один за другим разные пояса времени, мы должны были в каждом поясе регулярно переставлять стрелки своих часов. Конечно, все забывали это делать, и сейчас у всех они идут по-разному.

Судовые хронометры показывают точное время, но они хранятся в штурманской, и сверять по ним часы канительно. Но нам еще не так плохо, как нашему петуху. Бедняга привык регулярно по утрам встречать восход солнца. А сейчас солнце не заходит и не восходит. Петух кукарекает с горя каждые полчаса. Матросы над ним издеваются: сажают его в темный трюм и потом сразу открывают люк. Увидев луч света, петух начинает неистово петь, доставляя всем огромное удовольствие.

Круглые сутки палуба полна народу. Мы впервые в настоящих льдах, и все свободные от вахт и работ часами стоят на носу, наблюдая, как форштевень крошит льды.

Лед грохочет, и разговаривать друг с другом приходится сильно повышая голос, почти крича.

Когда ледокол раскалывает и подминает под себя льдины, нередко вместе с фонтаном воды на лед вылетает сайка — мелкая рыбешка. Крупная здесь, на Севере, не водится совсем. Эту рыбешку стараются подцепить сачком наши биологи. Уже несколько штук таких рыбок сидят в банке со спиртом в лаборатории.

Сегодня на редкость хорошая погода. До восьми часов вечера было пасмурно, временами шел дождь. Сейчас небо безоблачно и чисто. Вдали на горизонте оно зеленовато-голубого оттенка, переходящего выше в чистую лазурь жаркого июльского дня средней полосы России.

Солнце ярко светит, находясь невысоко над горизонтом. Тень от ледокола ползет по льдам длинными синими мазками. Льды раскрашены всеми цветами радуги.

Справа Северная Земля. К ней вплотную подходит ледяное поле. Вдали виден белый мертвый берег, украшенный обрывками ледяных стен. Спрятав вершины в облаках, стоят покрытые снегами горы.

Ледяное поле, среди которого мы остановились, кажется беспредельным. Нет никаких намеков на разводья или трещины. Вся ледяная поверхность крепко спаяна в один массив более метра толщиной. Моряки считают этот лед десятибалльным, то есть льдом максимальной непроходимости. Это значит, что из десяти частей площади все десять заняты льдом и воды совсем нет.

Все время с мостика долетает крик:

— Прибавь пару!

И с новой силой из широкой трубы вырываются клубы густого черного дыма. Кочегары работают, не отрываясь от топок ни на секунду. О том, чтобы выскочить на воздух, выкурить папиросу, не может быть и речи.

Наверху, на мостике, капитан, не смыкая глаз, не зная отдыха, отыскивает способ выбраться из льдов.

Вахтенный штурман непрерывно всматривается в даль, ища глазами какой-нибудь намек на трещину или полынью.

— Полный назад. Прямо руля!

— Есть прямо руля!

Ледокол, вздрагивая, начинает ползти назад. Винт бешено крутится, создавая за кормой целый водоворот, бросающий и сталкивающий разбитые льдины.

— Стоп!

— Полный вперед!

Вздрагивая, ледокол на мгновение застывает, останавливается и, медленно набирая скорость, начинает двигаться вперед. Ход все увеличивается. Сомкнувшиеся было расколотые льдины со звоном и скрежетом расступаются перед кораблем, и он с размаху напирает на нетронутое ледяное поле. Стальной форштевень мягко врезается в лед, давит, крошит и распарывает его.

Но лед крепок. 2400 сил не хватает, и форштевень, не справляясь со льдом, начинает вылезать на его поверхность. Лед сразу продавливается. Около кромки он податлив, но дальше оказывается крепче. Снова стоим. Нос ледокола вылезает на поверхность поля. Видно, как иссякают его силы. Замер. Давит всем своим весом. Лед не поддается. Ледокол начинает со скрежетом сползать назад.

— Стоп!

— Полный назад!

И борьба начинается снова. Каждый такой удар ледокола, каждый его рывок продвигает корабль на полкорпуса или на три четверти вперед. Уголь сжигается без всякой нормы. Только бы пробиться. Только бы не затерло. Это слово «затерло» все время висит в воздухе.

Каждую минуту лед может сжать судно и захватить его в свои крепкие холодные объятия. Корабль станет беспомощной игрушкой ледяной стихии и накрепко вмерзнет в ледяные поля.

— Аврал! Все на лед, обкалывать! Затерло!

Так и есть. Нас затерло.

Надо вылезать вниз обкалывать пешнями лед вокруг ледокола, растаскивать льдины баграми, отпихивать шестами и освобождать ледокол от напирающих льдов.

Аврал — общая работа, обязательная для всего состава экипажа и членов экспедиции.

Тотчас же по этой команде, поднявшей всех на ноги, мы выскакиваем на палубу. С борта выставлен трап на лед. Матросы выкинули шесты, багры и пешни. Ледокол плотно засел. Лед крепко обнял стальную обшивку корабля. Только за кормой, где изо всех сил крутящийся винт ни на секунду не прекращает водоворота, видно месиво искрошенного льда.

Начинается обколка. Сколько есть пешней — все вооружаются ими. Пешни — стальные квадратные ломы, с деревянными ручками. Вдоль корпуса ледокола выдалбливается узкая полоса льда. Затем мы шестами и баграми подхватываем льдины и выпихиваем их по узкому каналу к корме ледокола.

Так продолжается до тех пор, пока борт ледокола не освобождается ото льда. Машина дает полный задний ход, и ледокол выползает из ловушки. Все работавшие бросаются на него, словно пираты «доброго старого времени», берущие богатого купца на абордаж.

Вымокшие, мы расходимся по каютам и укладываемся спать.

Я смотрю в иллюминатор. Ледокол идет по ледяному полю. Если не обращать внимания на круглую форму стекла, то впечатление создается такое, как будто едешь зимой в поезде по снежному полю. Иллюзию поддерживают вздрагивание судна, стук машины и покачивание каюты. Засыпаю.

Кто-то тормошит меня за плечо. Это Адаев — секретарь судовой партячейки.

— Товарищ Шнейдеров, проснись! Аврал! Опять затерло! Всех на обколку льда!

Снова все на палубе. Снова на лед с пешнями в руках…

Обкололи. Ледокол освобожден. Идем досыпать. И так не раз и не два…

День и ночь сменяются вахты. День и ночь, не прерывая ни на секунду напряженной борьбы, ледокол бьется со льдом.

Капитан уже не раз лазил в «воронье гнездо» — высматривать окрестности. Наконец все услышали радостную весть:

— Впереди на горизонте открытая вода!

Ее даже с верхушки мостика не видно. Но все знают своего капитана — он не ошибется.

Сначала с мостика, потом и с палубы стала заметна полоска воды. Кромка льда упирается в нее под самым горизонтом. И по кромке, как сторожевые грозные чудовища, ровной цепью, от края до края, стоят огромные айсберги. Они как бы сторожат выход на чистую воду. Я их насчитываю, стоящих одного за другим, восемь штук.

С каждым часом мы приближаемся к ним все ближе и ближе. Они уже отчетливо видны. За ними вода. А вода — это быстрое продвижение вперед по нашему маршруту, это возможность своевременного выхода в Берингов пролив и избавление от зимовки, которая едва ли кого прельщает. Кому может нравиться сидеть среди льдов в темноте полярной ночи при температуре минус шестьдесят градусов и томиться в течение двенадцати долгих месяцев в стальном брюхе корабля, рискуя все время быть раздавленным льдом?

…Электричество и отопление выключены. Горят керосиновые лампы. Две железные печурки «буржуйки» топятся каменным углем, отравляя воздух. Все каюты выломаны, население корабля сведено в одно помещение — в трюм. Темно, тесно, холодно… Так представляется мне зимовка.

Лед все тяжелее. Все чаще авралы и обколки. Наконец сидим настолько плотно, что Шмидт решает попытаться подорвать лед аммоналом.

На лед спускаются ящики с аммоналом. Их распаковывают, достают свертки, похожие на толстые свечи, завернутые в промасленную розовую бумагу. Малер — наш подрывник, носится с сумкой, в которую запиханы мотки бикфордова шнура и капсюли, начиненные гремучей ртутью. Бросив обколку, мы начинаем недалеко от судна долбить лунки во льду и закладываем в них заряды.

— Расходись!

Все бегут в сторону. Малер носится от заряда к заряду, поджигая тлеющим запальником шнуры. Через минуту один за другим грохочут взрывы и вверх летят куски льда. Но заряд оказался мал. Лед даже не лопнул около лунок.

Доза увеличивается. Взрывы грохочут все сильнее и сильнее, сотрясая корпус судна и заставляя вздрагивать массивы льда. Осколки взлетают столбом все выше и выше, взвиваются над мачтами и валятся сверху на корабль.

— Ура!

Корпус судна осел, и набравшая силы машина вырвала ледокол из зажима. Шмидт приказывает начать более сильные взрывы на пути судна, чтобы заставить лед растрескаться.

Эта работа — эксперимент. Подрыв льда аммоналом применяется впервые. Дозы аммонала увеличены. Вот уже заложен фугас в двадцать пять килограммов.

— Ложись!

Подрывная команда, состоящая из добровольцев, отбежала далеко в сторону, залегла на льдах. Корабль отошел назад по вырубленному им каналу. Виден дымок фитиля.

Грохот взрыва — и в небо летит гигантский столб воды и льда, вдвое превышающий высоту корабля. Понизу стелется желтый дым. На месте взрыва — огромная воронка, заполненная месивом искрошенного льда. Сверху валятся закинутые силой взрыва осколки.

Лед не дал трещин. Поле не тронуто…

Один за другим раздаются взрывы. Сотни килограммов мощного взрывчатого вещества взлетают на воздух и отдают весь запас своей конденсированной энергии на раскачку льдов. Но льды по-прежнему безмолвны и неподвижны. Огромные полыньи, созданные взрывами, — небольшая помощь.

Ледокол опять долбит форштевнем лед, пробиваясь к кромке, столь близкой и столь трудно достижимой. Сколько времени еще надо биться, чтобы добраться до воды? Сутки, двое, трое?.. Никто не знает.

Снимаем работу ледокола во всех видах, со всех точек. Последнее, что осталось заснять, — это «наход» ледокола на аппарат. Мы хотим показать зрителю, как под давлением форштевня раскалывается и лопается лед. Для этого мы становимся с аппаратом перед ледоколом, идущим по льду. Ледокол держит курс прямо на объектив аппарата. Он все ближе и ближе. Его нос занимает уже весь кадр. Он продавливает под собой лед, выпихивая в стороны огромные, становящиеся на попа льдины. Вот он уже своим форштевнем напирает прямо на нас и находится в трех, в двух метрах от аппарата…

— Марк, крути! Я слежу за ледоколом и льдом!

Трояновский крутит ручку аппарата. Я стою рядом, охраняя его на случай катастрофы. Купер работает маленьким ручным аппаратом.

Ледокол выдыхается. Он едва-едва идет на нас, заторможенный льдом. Дойдет или нет?

Если дойдет, то надо бежать, пока он не подмял нас. Если не дойдет, то продавит ли он тот лед, на котором мы стоим?

Не дошел. Остановился в двух метрах. Лед ломается. Под ногами образовались трещины. Уходить или доснять до конца? Надо доснять — кадр замечательный.

Вот из-подо льда бьет во все щели вода. Она заливает ножки штатива, доходит нам до колен. Бежать? Или заснять, как ледокол отступает обратно? Конечно заснять. Если лед начнет раскалываться окончательно, мы успеем выскочить на крепкое место.

Снимаем.

Ледокол медленно начинает отходить назад. Давление уменьшается. Треснувший лед постепенно расходится. Одна нога у меня на одной льдине, другая на второй. Трояновский стоит на третьей, а две ножки штатива на четвертой. Теперь надо бежать. И мы бежим, пока лед не разошелся окончательно. Мы вымокли, но интересный кадр все же засняли.

Подбегаем к ледоколу, грузим наше имущество. Я чувствую себя «старым морским волком». Прямо со льда прыгаю на борт. Цепляюсь руками за него, повисая над колотым льдом, и без всякой посторонней помощи влезаю под дружный смех матросов.

Только поднялись на корабль, как голос с мостика:

— Слева у айсберга медведи!

Черт возьми! Жалко, что нельзя поохотиться. Во-первых, надо быть на корабле и продолжать съемки; во-вторых, все мы разбиты на охотничьи команды, которые выходят на медведя по очереди, и нашей команде стрелять только в седьмую очередь. Первая команда уже отстрелялась, сейчас очередь второй.

Слежу с мостика, как черные фигурки охотников разбегаются по белому полю льдов. Вот они уже далеко. Каждому хочется быть первым и заработать шкуру арктического белого медведя. Вот виден и медведь. А вон в стороне и второй. К обоим крадутся черные фигурки. Вот желтое пятнышко — медведь идет прямо на людей. Остановился. Фигурки ложатся. Едва доносятся выстрелы. Желтое пятнышко начинает удаляться. Еще выстрелы. Желтое пятнышко осталось на месте, и к нему бегут черные фигурки. Что со вторым медведем — неизвестно.

Наконец прибегает один из охотников и требует нарты. Значит, сейчас привезут медведя. Спрашиваю:

— А как второй? Убили?

— Убили!

Здорово! Сразу двух медведей!

Охотники возвращаются усталые, но сияющие. Первого медведя убил моряк Шишкин. Это второй по счету медведь, убитый им. Другого убил Муханов. Спрашиваю его:

— Как было дело? Расскажи.

Тот охотно рассказывает:

— Ну мы, значит, идем. Увидали медведя. Он нас не заметил. Сидит над проталиной во льду и, видно, ждет, пока вынырнет нерпа. Так он может без движения целые сутки сидеть. Стали мы подходить ближе. Смотрим — вытащил нерпу, ловко так подхватил ее когтями, когда она вынырнула подышать. Сожрал и пошел в сторону.

Стали мы высовываться из-за льдин и руками, как ластами, помахивать. Медведь подумал, что это тоже нерпы, и направился к нам. Стал подходить ближе. Тут подуло ветром от ледокола. Наверное, кочегары бросили сало в котел, как мы их просили, чтобы приманить медведя. Это для него такая же приманка, как гудок. Очень часто медведь идет на гудок ледокола, желая узнать, что это за неслыханный звук. В общем, наш медведь учуял запах и свернул в сторону ледокола. Стал уходить от нас. Тут его и застрелили.

Мы основательно засели во льдах. Хотя кромка льда и видна, все же третий день не можем до нее добраться. Старший механик ходит с сокрушенным видом.

— Чертов лед! Мы уже слопали двести пятьдесят тонн угля. Если так будет дальше, то без захода на Тикси не дойдем до Чукотки.

Тикси — наша угольная база в устье Лены. Там для нас должно быть заготовлено двести пятьдесят тонн угля, спущенного вниз по Лене на пароходе. Но заход туда крайне невыгоден — он нам не по пути.

Лед пошел как будто рыхлее. И все же мы продвигаемся вперед едва-едва и никак не можем выйти на воду. А что еще ждет нас на воде? Насколько широка эта полоса свободной воды? Не таятся ли за ней новые ледяные поля и проходимы ли они?

Постоянная напряженная борьба со льдом отнимает у нас все внимание, и никто не отдает себе отчета в грандиозности того факта, что мы впервые в истории арктических экспедиций проходим с севера недоступную Северную Землю. Мы сами не чувствуем значительности проделанной работы. У нас исчезло представление о масштабе. А те, кто по телеграммам следит за нашим маршрутом и наносит на карту наш путь, наверное, призадумаются, когда рука с карандашом отмечает 81°28′ северной широты.

А кромка с каждым часом приближается все ближе и ближе. Капитан, измеряя шагами мостик, бросает отрывочные фразы:

— Так все заклепки растеряем: в док становиться придется.

— Право руля! Бей по старому руслу! Полный вперед! — передает судовой телеграф. Штурвальный исполняет команды.

Ледокол упорно долбит лед…

Ура! Еще пять-шесть ударов, и мы выйдем на чистую воду. Все поднялись со льда на ледокол. Первый, второй… четвертый, пятый удар… еще один напор — и мы на воде.

Со всех сил ледокол бросается на последнюю перемычку и… застревает. Сидим. Ни взад, ни вперед. Предательская ловушка побежденного, но не сдавшегося врага.

— Все на лед!

В ход снова пошли пешни, шесты, багры. Никакого результата! Огромные льдины налезли одна на другую и не поддаются.

— Пустить в ход аммонал!

Быстро выдолблены пять лунок у самого корпуса судна. Зажжены фитили, все прячутся за прикрытия.

Глухо грохочут взрывы, сотрясая судно и засыпая палубу осколками льда. Ледокол дрогнул и пополз назад. Освободились!

Последний разгон, ледокол бьет перемычку. Вздрагивая, судно налезает на лед. Лед расступается, лопается с треском и скрежетом. Оседая вниз, судно победно выходит на чистую воду.

Справа виден пролив Шокальского. Мы идем полным ходом к югу.

Снова путь преграждают льды. Но это уже не сплошной массив, а свободно плавающие льдины. Мелочь бьем с ходу, большие льдины обходим. Капитан часами сидит в «вороньем гнезде», выбирая путь среди лабиринта льдин.

Опять мы врезались в ледяную перемычку. Она должна расколоться. Но она не колется! Нос судна прошел наполовину и осел. Мы идем назад, и льдина движется вместе с нами. Ну, ладно же, капитан с тобой расправится по-другому!

— Лево руля! Полный вперед!

Ледокол вместе со льдиной поворачивает в сторону и, набрав ходу, с размаху краем льдины бьет другую, большего размера. Вторая разбивается на мелкие куски, осколки выскакивают вверх и, крутясь, оседают в воду. Хорошо сказать — «осколки»! В каждом таком «осколке» много десятков тонн льда.

Наша льдина не раскололась даже от этого страшного удара. Она только выскочила из-под форштевня и отошла в сторону.

Двенадцать часов ночи. Солнце в желтых облаках невысоко висит над горизонтом. Полный штиль — ветра абсолютно нет. Вода как зеркало. Она покрыта салом — тонкой корочкой свежего льда. От ледокола бегут круглые, без ряби и гребней, легкие валы-волны.

Вдали виден медведь, тихо дежурящий над лункой в ожидании нерпы. Мы его не трогаем — сейчас нет времени. Он спокойно посматривает в нашу сторону, не двигаясь с места.

Спать не хочется. Шмидт ходит по палубе. Капитан сидит в своем «вороньем гнезде». Вспоминаю подпись под дружеским шаржем из судовой стенгазеты, изображающим капитана в бочке на мачте:

«Воронину всего милее его «воронино гнездо».

Так он будет сидеть наверху или ходить по мостику, не смыкая глаз, пока мы не выйдем из льдов. По шагам капитана команда знает о состоянии судна.

— Что, ходит? — спрашивает кочегар товарища, вышедшего покурить.

— Ходит!

— Значит, положение еще напряженное. Есть опасность.

— Ходит?

— Нет, пошел к себе в каюту.

— Ну, значит, все в порядке. Из опасности вышли. Можно будет отдохнуть.

Нам удалось хорошо заснять манеру капитана ходить в тревожные моменты. Установив аппарат на площадке над капитанским мостиком, мы незаметно снимали капитана. Он нервно ходил тяжелой походкой взад и вперед, посматривал в бинокль «пушку» и беспокойно вытирал усы и глаза носовым платком.

Ни на секунду не останавливается жизнь корабля. Сменяются вахты палубных матросов, вахты механиков, машинистов и кочегаров. Так же как матросы и кочегары, как штурманы, сменяющие друг друга в рубке, как радисты, круглые сутки сидящие у наушников, — так же работают и ученые, разбитые на смены. Непрерывно дежурят метеорологи, записывающие силу и направление ветра, температуру воздуха, показания барометра и целой серии сложных приборов и инструментов. Каждый час гидрологи берут с разных глубин воду, определяют ее температуру батометром, спускают за борт свои сетки и тралы. Ночи напролет просиживают биологи и гидрохимики в своих каютах-лабораториях, проверяя электропроводность воды, соленость, химический состав и живые организмы, ее населяющие. Пухнут папки записей и вычислений. Накапливается богатейший материал, по которому потом, будущей зимой, в тиши научных кабинетов в Ленинграде и Москве будут делаться выводы, имеющие огромное значение для изучения течений, условий мореплавания, рыбного промысла…

День и ночь постукивает на дне корабля эхолот — прибор, определяющий глубины, по которым мы проходим. Берутся пробы грунта, выбрасываются за борт деревянные буйки со спрятанными внутри записками, по которым будут определяться течения.

Мы все так же идем среди разводий, и все так же кругом льды без края и конца. Не хочется уходить с палубы, так красиво кругом. Лед, отражая солнце, выглядит опалами, переливающимися разными красками спектра.

На стене кают-компании висит бюллетень — содержание переговоров Отто Юльевича с Самойловичем по телефону.

С «Русановым» мы больше не встретимся. Он остался в проливе Шокальского, который нам еще виден с палубы в виде широкого разрыва между двумя цепями невысоких гор.

Посмотрим, кто раньше будет у конечного пункта путешествия: мы во Владивостоке или «Русанов» в Архангельске.

22 августа. Продолжаем бороться со льдами. Борьба идет с переменным успехом. Пока перевес на нашей стороне. Кругом, сколько видит глаз, сплошной торосистый лед. Его окраска все время меняется: то он голубой, то синий, то зеленый, то буро-грязный, как бы засыпанный песком.

До сих пор тайна этих расцветок неизвестна. Ученые знают, что розоватая, бурая или даже красная расцветки зависят от действия каких-то бактерий, поселяющихся на льду. Но синева или зелень льда пока не разгаданы… Почему рядом стоят два тороса — один густо-синий, другой ярко-зеленый? Кто их раскрасил, какие сложные процессы природы придали им эти тона?

Все время идут совещания между Шмидтом и капитаном, дни и ночи проводящим на мостике. Уголь расходуется. Запасы его уменьшаются с каждым днем. Ледокол все выше поднимается над водой. Хватит ли угля до Берингова пролива? Каковы впереди будут льды? Выйдем ли мы на чистую воду? Или снова упремся в тяжелые поля?

Обсуждаются варианты: можно ли свернуть на запад и пробиться к мысу Челюскин, чтобы взять часть угля у «Русанова».

Это сложно. Русановцы могут сами попасть в тяжелое положение, если ледовые условия переменятся и Карское море сильно забьет льдами.

Пойти в бухту Тикси, к устью Лены? Там должен быть для нас уголь. Но на наши телеграммы ответа нет. Возможно, там угля не окажется совсем или будет настолько мало, что мы на этот переход истратим угля столько же, сколько там возьмем. Как быть?

Пока идем, держа путь на восток, насколько позволяют льды. От захода на Челюскин окончательно отказались.

Льды то сжимают и затирают ледокол, заставляя нас обкалывать и взрывать перемычки, то с трудом пропускают по редким разводьям. Вперед идем медленно.

Вчера мы целые сутки были зажаты льдами и дрейфовали с ними по их воле. Этому предшествовала борьба из последних сил — обколка и взрывы. Ничто не помогло. Капитан, видя беспомощность судна, отдал приказ вытравить пар.

Белым пушистым облаком с шумом ушла в небо сила ледокола. Машина затихла. Мы отдались воле льдов, ветра и течения. Жечь дальше уголь было бы бессмысленно. Надо было ждать.

Ждать! Ожидание в восьмидесяти градусах северной широты не может способствовать хорошему настроению. Хотя все подготовились к зимовке, но все-таки надеялись проскочить. Знали, что Шмидт — «везучий», а Воронин— лучший ледовый капитан. Но сегодня зимовка посмотрела на нас в упор своими холодными глазами.

А если льды сожмут и раздавят судно? Ведь мы не легонький норвежский бот, который под давлением льда вылезает на его поверхность. Нас можно хорошим нажимом раздавить, как орех…

Кое-кто из комсостава и команды хорошо помнит, как их на ледоколах жало во льдах. Лед, напирая, налезает на судно сплошной стеной, ломает поручни, валится на палубу, оставляя свободными только трубу да мачты.

Закладка ледового якоря

Корпус трещит, шпангоуты гнутся, лопаются, судно дает течь, а если течь будет такой, что машины не смогут откачивать воду, так, значит, вылезай скорей на леди торопись вытащить побольше продуктов и имущества — судно неминуемо затонет. Хорошенькие перспективы!

Начинаются неизбежные разговоры:

— Ну как? Зазимовали?

— Как будто!

— Надо спросить капитана, какие виды на освобождение.

Проходящий мимо штурман объяснил, что к моряку с такими вопросами лучше не обращаться.

— Ясно, откуда он может знать? Как льдам заблагорассудится? Черт их знает!

— Да…

Из другой группы, собравшейся у карты, на которой синей чертой отмечен путь ледокола, доносится голос Ретовского — научного работника Арктического института.

— Отсюда путь с дрейфующими льдами один — на север. Течение идет к полюсу и, не доходя до него, сворачивает на запад. Возьмите путь «Фрама»…

«Фрам» с его дрейфом у всех на устах.

Но на «Фраме» был всего десяток людей — экипаж и научные работники, а нас без малого семьдесят человек. Такого количества зимовщиков в этих широтах еще не бывало.

Как-то люди себя покажут во время долгой полярной зимы? Все ли выдержат? Команда у нас лихая. Большинство научных работников имеют немалый полярный и зимовочный стаж. Что же, на худой конец перезимуем, хотя и жалко терять целый год…

Путешествие по плавучим льдам

На палубе делать нечего. Туман спустился на лед, скрыв своей пеленой горизонт и далекие берега Северной Земли. Иногда накрапывает дождь. Это хорошо. Дождь — серьезный и сильный противник льдов — наш союзник, то есть союзник экспедиции и враг кинематографистов. Мы рады ему как члены экспедиции и проклинаем как киноработники.

В кают-компании вечеринка, поем самодельные частушки под аккомпанемент пианино, разбитого неумелыми игроками. Сидим почти до пяти часов утра. Не спится… Наконец все расходятся по каютам. Укладываемся и мы.

Утром просыпаюсь и первым делом бросаюсь к иллюминатору. Что такое? Судно трясется, машины работают. В иллюминаторе плавно проплывают торосы. Мы идем… Медленно, но все-таки движемся вперед.

Узнаём, что под утро капитан решил снова попробовать счастья. Подняли пары, и ледокол двинулся. Двинулся и пошел. То ли произошла передвижка льдов, то ли помог аммонал, поколебал крепость перемычки, то ли дождь размыл местами спайки, но льды поддались, раздвинулись, и мы идем вперед.

Вот уже четвертые сутки мы медленно двигаемся. На горизонте льды. Погода пасмурная, туманы, дождь.

Мы идем морем Лаптевых, к Берингову проливу, к Чукотке. Впереди у нас огромный пустынный участок пути мимо Новосибирских островов и острова Врангеля.

Аврал. Руль вышел на поверхность воды

По радио получили вести с «Русанова». Радисты поймали две телеграммы, отправленные Самойловичем С. С. Каменеву — председателю Арктической комиссии Совнаркома. Самойлович сообщает:

«22 августа в 4 часа «Русанов» бросил якорь у мыса Челюскин. Льда нет. Выехали на берег выбрать место для самой северной научной базы и радиостанции Евразии. Местом станции избрали правый берег реки, у знака, поставленного в 1919 году Свердрупом, участником экспедиции Амундсена на «Мод». В знаке высотой в два человеческих роста нашел две записки. Одна, написанная по-английски собственноручно Амундсеном, гласит:

«Экспедиция на «Мод».

Норвежская полярная экспедиция — экспедиция на «Мод» — прошла этот мыс Челюскин сентября 9, 1918 г., но была остановлена льдами четыре дня спустя у мыса Мод 77°32′6» норд 105°40′ ост от Гринвича и принуждена была там зимовать. Подробности нашей экспедиции можно найти в главной квартире на восток от острова Локвуда, 24 мили от этого мыса на зюйд-ост 40-компасный. Все благополучно.

РУАЛ АМУНДСЕН,

гавань Мод, 1 мая 1919 г.»

Письмо Свердрупа написано карандашом по-английски:

«Экспедиция «Мод». Мая 6 и 7.

Кнудсен и Свердруп измерили теодолитом высоту солнца. Предварительное вычисление дало широту 77°43′3» норд.

Мыс Челюскин. Мая 7. 1919.

СВЕРДРУП».

В память Амундсена и в честь Свердрупа дали троекратный залп из винтовок. Шторм с зюйд-веста продолжается. Начинаем разгрузку.

САМОЙЛОВИЧ».

И вторая:

«Приступили к выполнению второго задания экспедиции. 22-го утром подошли к мысу Челюскин чистой водой. Ударными темпами идет выгрузка. Около знака Руала Амундсена строится дом, радиостанция. Спешим, ибо место стоянки судна неудобно, так как открыто для ветров.

САМОЙЛОВИЧ».

Молчание материка прекратилось. Шмидт получил радиотелеграмму от С. С. Каменева, в которой он поздравляет экспедицию с успешным выполнением первого задания правительства — достижением Северной Земли и встречей с зимовщиками, выражает надежду, что и дальнейшие работы будут столь же успешны.

Кроме деловых телеграмм, радисты приняли сегодня целую серию телеграмм личных. Гиршевич и Кренкель обходили все каюты и каждому вручали листок со скупыми, но несущими много радости словами.

24 августа. В два часа ночи вышли из льдов на чистую воду. Положение все такое же неопределенное. Куда идем — точно неизвестно. Спрашиваю Шмидта:

— Куда идем, Отто Юльевич?

Он пожимает плечами:

— Не знаю. Идем пока по направлению к Тикси. Все равно, иначе лед не пускает. Пытаемся установить связь с Тикси и с Якутском. Если уголь на Тикси будет, пойдем туда, если нет — пойдем прямо на восток.

— А с Евгеновым удалось связаться?

Евгенов — начальник экспедиции на ледоколе «Литке».

Одновременно с нашим выходом из Архангельска из Владивостока через Берингов пролив к устью Колымы двинулся караван судов с грузом и людьми, направляющимися на работу в Заполярье. Целая эскадра океанских пароходов под руководством ледореза «Литке» должна пробиться через полярные льды в Колыму. Вместе с пароходами идут буксиры и баржи.

Осмотр места поломки

С верховьев Лены спустится экспедиция, названная Колымско-Индигирской, в ее составе несколько речных колесных пароходов и барж.

Проведя пароходы на Колыму, «Литке» в сопровождении буксиров должен пойти дальше на запад, до бухты Тикси, взять там речные пароходы и доставить их в устье Индигирки и Колымы, Этим будет заложена основа судоходства на огромных, но совершенно неосвоенных из-за отсутствия транспорта реках Восточной Сибири.

Отто Юльевич рассказывает:

— С Евгеновым связи нет, хотя мы поймали его телеграмму, направленную в Якутск. Он сообщил, что ледовые условия в этом году настолько тяжелые, что он готов повернуть обратно, не добравшись даже до Колымы. Он едва пробивается к ней. Уже одно из его судов попорчено. От захода в Тикси он категорически отказывается и сообщает, что из Колымы пойдет обратно.

— Я слышал, что, может быть, мы, если зайдем в Тикси, проведем с собою суда на Колыму?

Новая лопасть

— Это возможно. Все покажет будущее. Пароход «Совет» идет для смены зимовщиков на остров Врангеля. Люди зимовали там два года. В прошлом году их должны были сменить. Посланная шхуна «Чукотка» погибла — ее раздавили льды. Зимовщики остались на третий год. Сейчас «Совет» сообщает, что стоит в непроходимых льдах в виду острова и пробиться не может. Есть опасение, что зимовщикам придется оставаться на четвертый год. Они просят выслать из Петропавловска самолет, чтобы взять одного тяжелобольного и снабдить их огнеприпасами и еще кое-какими грузами. В частности, им необходима соль.

— А мы на Врангеля зайдем?

— Посмотрим. Ничего, повторяю, сказать сейчас нельзя,

Наша каюта недалеко от кормы. Во время хода хорошо слышно, как стучит вал винта. К этому шуму мы привыкли и не замечаем его. Но в последнее время что— то изменилось. Вал не идет плавно, ритм стука нарушен. Особенно резко это чувствуется на полном ходу. Весь корабль дрожит, как в лихорадке. Спрашиваю нескольких механиков и штурманов:

— Почему неровный стук у вала?

Установка новой лопасти

Отворачиваются. Неохотно отвечают:

— Немножко разладился подшипник или в машине что-нибудь… Пустяки!

По выражению лиц видно, что не так. Надо проверить. Громов просит судовой журнал у капитана. Читать его журналистам разрешается всегда. Вдруг капитан заявляет:

— Нельзя. Уж простите, нельзя. Знаете — документ. Нельзя всем давать…

— Владимир Иванович, я же всегда из него делал выписки.

— Ну уж, простите, нельзя.

Паруса и 'воронье гнездо'

Повернулся и ушел.

В судовом журнале мы нашли следующую запись:

«Замечена неисправность в гребном винте. По-видимому, поломана лопасть».

Эта запись сделана принявшим вахту старшим штурманом Хлебниковым еще во льдах.

Значит, наши опасения оказались правильными. У нас серьезная поломка, которую вполне естественно скрывают от экипажа и членов экспедиции во избежание ненужных разговоров.

Следующая запись в судовом журнале подтверждает предположение и точно говорит об установленном факте утери лопасти.

Ничего. У нас их было четыре — теперь стало три. Дойдем на трех. Жалко только, машина растреплется.

25 августа. Поднялся сильный ветер. Шторм. Качает.

Посуда на столе ездит от края к краю. С полок все

валится. Волны плещут на палубу, захлестывая даже мостик. Иллюминаторы плотно задраены, и вода гуляет высоко поверх них. Качает крепко.

Вечером стало известно, что мы повернули на юг, направляемся к бухте Тикси. Это решение вынесено окончательно, после того как выяснилось, что Евгенов не пойдет туда. Попробуем разыскать уголь. Может быть, возьмем его с ленских судов.

Туман, низкие мокрые облака…

'Сибиряков' под парусами

26 августа. Приятное известие. Двести пятьдесят тонн угля, запасенного для нас, лежит в бухте Тикси. Нам навстречу выйдет пароход «Лена», пришедший по реке с верховья, для провода нас среди мелей. Уголь на барже. Кроме того, есть еще двести тонн, угля для Евгенова, которым тоже можно воспользоваться.

Шмидт не вылезает из радиорубки. Все время воют моторы рации. Идут переговоры.

Шторм продолжается.

Идем малым ходом. Стемнело. Мы ведь на «юге», а здесь уже нет незаходящего солнца, летних полярных ночей. Утром войдем в бухту Тикси.

Бухта Тикси

Колымско-индигирская экспедиция. Постройка станции. Зимовщики Тикси. Погрузка угля. Велосипеды. Ляховские острова. Встреча с «Пионером». Медвежьи острова. Устье Колымы. Экспедиция «Литке». Первые холода. Дальше на восток.

Мы уже у материка — вблизи бухты Тикси, рядом с дельтой великой сибирской реки Лены.

Идем ощупью, проверяя фарватер лотом. В любой момент здесь можно сесть на мель. Лена несет в океан массу ила и песка, которые, отлагаясь, образуют опасные мели.

Устье Лены до сих пор еще не исследовано надлежащим образом и представляет собой гигантский лабиринт рукавов и водных протоков. Наша задача — пройти в бухту Тикси, стать около строящейся зимовочной станции Арктического института и принять уголь, заготовленный для нас. Этот уголь взят с местной якутской разработки, находящейся прямо на берегу реки, выше по течению.

— Смотри, смотри, «Лена»!

Вдали яркой звездочкой, вспыхивающей на поверхности черной бушующей воды, показывается идущий нам навстречу пароход «Лена», Он будет нашим лоцманом при входе в бухту.

Все вылезают из кают на палубу. Огоньки приближаются. Вырисовываются очертания маленького пароходика забавной куцей формы, характерной для пароходов прошлого столетия. Труба маленькая, тоненькая, похожая на сигарный окурок, яростно изрыгает столбы черного дыма. Суденышко прыгает по волнам, продвигаясь вперед довольно быстро и уверенно.

«Лена» — первый пароход, пришедший сюда пятьдесят с лишним лет назад. Она входила в состав экспедиции Норденшельда, флагманским судном которой был зверобойный пароход «Вега». В море Лаптезых «Лена» отделилась от «Веги» и, войдя 1 сентября в Быковскую протоку устья реки, прибыла 21 сентября 1878 года в Якутск.

До «Лены» ни один пароход в Якутск с моря не приходил. Несколько раз ремонтировавшийся, с новой машиной, этот пароход здесь самый крупный. Каждое лето судно делает регулярные рейсы от Якутска вниз к устью и обратно.

Наш приход к устью Лены имеет огромное хозяйственное значение. Мы выполнили еще одно из заданий партии — доказали, что приход в Лену на ледоколе с запада вполне возможен.

Теперь колоссальная Якутская республика с ее неисчислимыми богатствами будет иметь регулярную связь с другими республиками Советского Союза. По нашему пути пойдут караваны судов, проводимы ледоколами, как идут сейчас караваны карских экспедиций.

Описав круг, «Лена» идет борт о борт с нами. Каким смешным и беспомощным кажется нам этот пароход, так похожий на один из московских речных трамваев.

Наш сравнительно небольшой «Сибиряков» выглядит гигантом по сравнению с этой посудиной. Как-то будет выглядеть «Лена», когда сюда придут грандиозные морские транспорты и такие ледоколы, как «Ленин», «Красин»? Любой из них сможет поднять «Лену» к себе на палубу на грузовых стрелах.

На палубе «Лены» десятка полтора людей. У штурвала два человека в меховых шапках. Бронзовые лица, раскосые глаза, выдающиеся скулы. Это якуты. Один из них до последнего времени был капитаном «Лены». Он плавал на этом пароходе бессменно с 1900 года, начав службу простым матросом и дойдя до должности капитана. Сейчас товарищ Богатырев получил новое назначение — на Колыму, для организации там судоходства.

Люди на палубе «Лены» машут руками и кричат:

— Да здравствуют герои полярники. Ура!..

Мы, пришедшие сюда на невиданном «огромном» ледоколе, кажемся ленцам, по-видимому, большими героями.

С борта «Сибирякова» несется ответное приветствие и дружное «ура».

Нам, вооруженным современной ледокольной техникой, кажется непостижимым, как эта скорлупа могла пробраться под руководством Норденшельда с запада, мимо мыса Челюскин в эти воды. Мы проникаемся уважением к этому славному выносливому суденышку.

Оба парохода останавливаются. «Лена» спускает шлюпку. Заполненная людьми шлюпка подходит к борту «Сибирякова».

По штормтрапу люди взбираются на палубу. В верхней кают-компании уже накрыт стол. Начинаются оживленные разговоры. Угощаем гостей завтраком.

Среди прибывших есть зимовщики строящейся здесь полярной станции во главе с Фрейбергом и Войцеховским, руководителями экспедиции Наркомвода, и представители команды «Лены».

Незаметно наступает рассвет. Впереди, поблескивая уже потускневшим в рассветной мгле кормовым фонарем, идет «Лена», за ней в кильватер «Сибиряков». Мы пробираемся по глубокому заливу, мимо торчащих из воды голых черных утесов — «караульных камней», в бухту Тикси.

Кругом развернулась панорама окутанных облаками и утренними туманами синих гор. Грядами, одна задругой, они обступили залив с трех сторон, оставляя свободным только выход в океан.

Погода начинает улучшаться. Задул норд-ост, разорвал пелену сплошных серых облаков и погнал их за горы. Восток озарился ярким огнем восходящего солнца.

Черные и голые горы неожиданно перекрасились в радостный зеленый цвет.

До берега еще далеко, но мы бросаем якорь. Мелко. Дальше не двинемся. «Лена» пойдет к берегу и приведет на буксире баржи с углем. Погрузка будет происходить здесь…

В борьбе со льдами полярных морей караван «Литке» настолько задержался, что операция по проводке судов из Лены в Колыму срывается.

Евгенов, опытный полярник, телеграфно известил, что эту часть задания он выполнить не может. План работ этого года, намеченный для освоения Колымы и Индигирки, находится под угрозой.

О. Ю. Шмидт решил пойти на помощь ледорезу «Литке», и сейчас решается вопрос: поведем ли мы эти речные пароходы на буксире до Колымы.

Возвращать их обратно — значит, погубить затраченные средства и труд и на год затормозить работу на Колыме.

Сейчас у берегов Лены стоит несколько плоскодонных колесных пароходов и тяжелых груженых барж. На самом большом из них — «Пропагандисте» — штаб Колымско-Индигирской экспедиции. Помимо команды на судах находится много рабочих с семьями, едущих на постоянное жительство на Колыму.

Перебрались на «Лену». Лазим по пароходу, осматривая его во всех деталях. Четко выстукивает машина. Якорь, шлюпка, штурвал — все кажется прочно слаженными детскими игрушками.

На берегу высятся поленницы плавника. Это запас топлива для колесных пароходов, работающих на дровах. Плавник — даровое и удобное топливо. Его выносит здесь тысячами бревен.

«Пропагандист» стоит у самого берега. Плоскодонный с красными большими колесами, он напоминает наши волжские пассажирские суда.

Нас ведут на пароход, водят по палубам, кают-компании и коридорам.

Всюду, как на большой узловой станции, оживление. С чайниками и кастрюлями в руках проходят какие-то женщины, бегают дети. Около якоря мирно сидят две серые пушистые кошки. На палубе много рабочих: грузчиков, приисковиков, плотников. Они бродят, группами сидят на скамейках и ждут решения своей судьбы. Они уже знают, что есть проект вести пароходы на буксире «Сибирякова» до Колымы.

Интереснейший типаж — в особенности приисковики. Я первый раз в жизни вижу такие наряды: широченные, запорожского типа шаровары, высокие сапоги «гармошкой», широкие матерчатые красные пояса и на голове картуз или соломенная шляпа, похожая на украинскую панаму. Приисковики едут с Алдана на постоянную работу на Индигирку и Колыму.

Через полчаса на палубе «Пропагандиста» состоится митинг, посвященный приходу нашего ледокола. До митинга спускаемся побродить по берегу.

Под ногами каменная осыпь. Она подходит к гальке, нанесенной прибоем. Выше болотистая сырая почва, украшенная плешинами каменных площадок. Болото покрыто зеленой травкой, мхом и лишайниками. Местами попадаются красные пуговки брусники, кое-где встречаются сыроежки или даже настоящий подосиновик. Это «полярный лес».

Я наклоняюсь и с корнем вырываю березу, уже украшенную сережками, покрытыми пыльцой. Полярная карликовая береза стелется по земле и не поднимается выше травы нашей среднерусской полосы. Все вырванное с корнем дерево помещается на ладони руки, немного выходя за длину пальцев.

Вот и Семенов сорвал себе березу. У него она побольше — величиной в развернутый лист бумаги. Это уже совсем взрослое дерево. Нахожу такие же карликовые ивы. Берем их с собой в каюты на память.

Снова поднимаемся на палубу «Пропагандиста». Там человек полтораста народу. Митинг проходит быстро, по-деловому.

Муханов — секретарь экспедиции — приветствует собравшихся от имени сибиряковцев. Он сообщает, что рабочие и команды пароходов еще до нашего приезда постановили оказать полное содействие «Сибирякову» и бесплатно перегрузить уголь с барж в трюмы ледокола.

Засняв несколько сцен митинга и пообедав в кают-компании, мы садимся на «Лену», уже взявшую на буксир баржу с углем. Баржа полна народу. Это грузчики— добровольцы, желающие помочь экспедиции. Баржу подводят к самому борту ледокола и начинают перегрузку. Скинув куртки, надев на спину лямки, грузчики двойной шеренгой, непрерывным конвейером таскают уголь.

Здесь существует свой особый метод носки. Уголь насыпается в ящики. Эти ящики ставятся на лямки и потом сваливаются в трюм. Работа идет быстро. Грузчики все как на подбор здоровые, статные ребята. Трюм баржи быстро опорожняется. Взамен угля на баржу идут бочки с бензином, аэросани и продовольствие для зимовщиков станции, строящейся в глубине бухты Тикси.

Эта станция — первые шаги к освоению якутского побережья. Недалеко то время, когда здесь возникнет такой же полярный порт, как в Игарке.

На другой день отправляемся на станцию. Идем на моторке с прицепленной к ней шлюпкой с «Сибирякова». С нами едет человек пятнадцать, чтобы помочь зимовщикам в работе по строительству станции. На берегу нас встречает начальник станции Фрейберг. Он в морской фуражке, в белом ветрозащитном костюме, с откинутым на спину капюшоном.

Фрейберг показывает нам «свои» владения. Хорошее место он выбрал для станции. В глубине залива, на обрывистом берегу торчат мачты радио. Строятся два дома. Один только начат — стоит голый каркас. Второй достраивается.

Кругом строительные материалы — лес, кирпич, железо. Работа кипит. До осени осталось немного. В стороне лагерь зимовщиков, еще не переселившихся в дома; вместо кухни — костер.

Молодая миловидная женщина в лыжных шароварах жарит на сковородке рыбу. Вокруг сидят псы на цепях, привязанных к вбитым в землю кольям. Они умиленно облизываются и переминаются с ноги на ногу.

Со скрипом мимо нас проезжает телега. Черный бычок запряжен в деревянный ящик, поставленный на самодельные колеса. Хитроумные зимовщики заставили взятого на мясо бычка перевозить строительные материалы. Бычок упрямится. Его приходится подгонять палкой и тащить за веревку, подвязанную вокруг шеи.

При нашем приближении псы заливаются неистовым лаем. Работник якут покрикивает на них. Они смолкают.

В стороне, на лужайке, десятка полтора белых и серых оленей. Мы подходим ближе. Олени не трогаются с места. Их ветвистые рога покрыты шершавой, похожей на замшу кожей. У некоторых кожа начинает слезать, оголяя кость рогов и повисая длинными тесемками.

— Наша ездовая сила, — говорит Фрейберг. — Хотите прокатиться?

Желающие находятся. Сотрудник станции приносит крохотное седло с подпругами и пристраивает его на оленя. Для того чтобы продемонстрировать нам высшую школу оленьей езды, первым отправляется якут — работник станции. В руках у него длинный шест. Он сидит верхом, поджав ноги, упираясь шестом в землю, и понукает оленя. Немного поупрямившись, животное размашистым шагом бежит по лужайке. Часть оленей выезжена, другая не годится еще для езды. Фрейберг объясняет, что большая часть стада заготовлена на мясо для зимовщиков.

Подговорив сотрудника станции заседлать невыезженного оленя, предлагаем только что подошедшему Решетникову прокатиться. Аппарат наготове. Оленя обступают со всех сторон и держат за рога. Решетников усаживается. Все разбегаются. Олень полминуты стоит на месте, испуганно крутит головой, потом сразу всеми четырьмя ногами подпрыгивает — и Решетников летит кувырком на мокрую траву к общему удовольствию всех собравшихся.

Пока на корабле идет перегрузка угля, помогаем достраивать станцию. Мы уже снабдили ее аэросанями, запасом горючего и оставили механика на зимовку. На аэросанях зимой работники станции будут производить обследование дельты Лены и сообщаться с селением Булун, находящимся выше по течению.

Наша группа разбилась на две части. Одна переносит доски с берега к постройке, другая, выстроившаяся длинной шеренгой, перекидывает кирпич.

Хозяева-зимовщики настойчиво приглашают нас пообедать. Стол накрыт в недостроенном помещении станции. Это первый обед зимовщиков под крышей.

Нас кормят рыбой собственного улова — муксуном и стерлядью, вкусно приготовленными женой Фрейберга на костре. Фрейберг здесь со всей семьей — с женой и двумя ребятами.

Пообедав, снова беремся за работу.

Вскоре приходит «Лена», привозит новых работников и забирает нас на «Сибирякова».

Отто Юльевич ходит по палубе, покусывая бороду, — признак того, что он обдумывает какой-то вопрос. До сих пор не решено еще окончательно, идут с нами речные пароходы или нет. Шмидт настаивает на проводке судов. Он дал срок — к трем часам ночи сегодня, 29-го, дать точный ответ.

Капитаны речников колеблются. Дело в том, что операция проводки речных пароходов открытым морем, где нередки штормы, дело опасное и серьезное. Если бы пришел «Литке» и привел с собой буксиры, то речники могли бы идти под самым берегом и в случае бури скрыться в какую-нибудь тихую бухту. На буксире «Сибирякова» в бухту не зайдешь. Ледокол из-за большой осадки близко к берегу подойти не может. Вот почему капитаны колеблются. Но Шмидт считает, что суда должны пойти — этого требуют интересы строительства на Колыме.

30 августа. Сегодня уходим из Тикси. По настояниям Шмидта решено, что с нами на буксире пойдут колесные пароходы «Якут» и «Партизан». «Пропагандист», как более старое судно, с баржами и всеми пассажирами вместе с «Леной» уходят обратно в Якутск. Рисковать жизнью всех людей, конечно, нельзя. Предсказания метеорологов о погоде довольно благоприятные.

Уходим рано утром. Провожающая нас «Лена» остается за кормой. Тотчас обнаруживается, что состав нашей экспедиции пополнился не только несколькими «оформленными» пассажирами, взятыми для переброски на Колыму, но и случайными лицами. Из трюма и уборных извлекают нескольких человек, забравшихся туда с целью во что бы то ни стало попасть на Колыму. Этих «энтузиастов» приходится ссаживать на вызванную Шмидтом «Лену».

Снова прощаемся и уходим в море. И опять, уже в открытом море, матросы находят в трюме спрятавшихся за ящики двух новых «попутчиков». Хочешь не хочешь, придется везти их на Колыму. Это хорошие ребята — якутские грузчики, заявившие в свое оправдание, что им «страшно обидно» возвращаться домой, так и не добравшись до Колымы. Матросы устраивают их у себя в кубрике и кормят обедом.

Колесные пароходы, или, как их называют наши матросы, «велосипеды», прикреплены к длинному стальному тросу и идут кильватером за нами. Под «Якутом» хлопают колеса. «Партизан», с которого колеса сняты, переваливается с борта на борт, как жирный селезень.

Капитан все время на мостике. Он чувствует, какая ответственность лежит на нем: и «Якут», и «Партизан» никогда на своем веку не ходили на глубине большей, чем можно достать шестом.

К счастью, погода пока благоприятствует. Тихо. Тепло. Синее небо безоблачно. Так же, судя по всем данным, будет и завтра. Мы идем к Ляховским островам, входящим в группу Новосибирских. На одном из них находится зимовочная станция, которую мы должны снабдить по пути продовольствием.

31 августа. Вторые сутки идем морем. Тихая погода. Никаких происшествий.

Грузчики помогают матросам убирать палубу. В кают-компании стало тесно. Обедаем в две смены вместе с нашими временными пассажирами-якутами, едущими в Колыму.

Мы беседуем с якутами о переспективах регулярного морского сообщения по океану и судоходства по Лене, Колыме и Индигирке.

Сейчас во всей северной части Якутии единственный способ сообщения — олени и собаки. Десятки тысяч рабочих дней уходят на медленные и трудные переезды. Одна из наших спутниц — пожилая якутка, местная активистка — рассказывает, как она была на съезде в Якутске. Ее путешествие продолжалось шесть месяцев. На самом съезде она пробыла недели полторы.

Судоходство по океану и рекам сразу открывает широкие возможности. За пароходами пойдут автомобили, аэросани, самолеты. Сейчас без доставки горючего для баз, без необходимого материала обслуживать этот далекий край они не могут.

Ночью, войдя в широкий пролив Дмитрия Лаптева, подходим к группе Новосибирских островов и бросаем якорь у южного берега Большого Ляховского острова. Вдали на берегу видна научная станция, основанная в 1928 году Академией наук СССР.

К нам подходит моторная шхуна «Пионер». Это судно экспедиции Ландина, отправившейся в 1931 году из Владивостока для обследования побережья, составления карт и прокладки трассы для будущих воздушных путей.

Группа эта, снаряженная Управлением гражданского воздушного флота, вышла вначале на моторных лодках японского типа «кавасаки» и успела проделать большую работу по изучению берегов. Перезимовав на Колыме, она сменила кавасаки на принадлежавшую раньше американцам моторно-парусную шхуну «Пионер» и, продолжая исследования, дошла до Новосибирских островов. Дальше люди пойдут по берегу до устья Лены и вернутся обратно через Якутск. Самого Ландина нет. Он болен, и работа продолжается уже без него.

Странно устроен мир, и, в общем, он, конечно, тесен. Здесь, во льдах океана, нахожу знакомого. Это один из участников экспедиции.

Ландинская группа доставляет первого настоящего пациента нашему доктору, а то он все время обижался, что никто из нас не хочет по-серьезному лечиться. Теперь в его распоряжении капитан «Пионера» с ранением руки. Во время одной из поездок ружье нечаянно разрядилось, и дробь попала в плечо товарищу Кириллову, Доморощенным способом из раны были извлечены дробь и куски полушубка. Настоящая медицинская помощь — помощь хирурга — могла быть оказана только где-нибудь на материке. Сейчас доктор Лимчер занимается «ремонтом» Кириллова, который возвратится с нами во Владивосток. Лимчер доволен. Кириллов тоже.

Люди ландинской группы — настоящие морские волки. Это обросшие бородой, молодые, здоровые ребята в засаленных куртках.

Груз для научной станции переваливается на шлюпки, которые на буксире «Пионера» пойдут к берегу. Несколько человек из нашей экспедиции едут помогать зимовщикам и возвращаются на корабль, таща обломки бивня мамонта, в обилии валяющиеся среди плавника на берегу озера. Станция занимается заготовкой этого археологического материала.

1 сентября. Утром уходим дальше. Погода как по заказу. Солнце шпарит вовсю. Прямо не Арктика, а Крым. Однако по ночам на темной синеве неба начинают бродить лучи и завесы северного сияния, пока еще бледного и едва заметного. Это, как их называют здесь, сполохи. Они сигнализируют о скором наступлении зимы. Зима в этом году предполагается ранняя, и небесные сигналы предупреждают о скорых морозах.

Велосипеды расплескивая мелкую волну, весело идут за нами.

По радио удалось связаться с «Литке». Он проходит последние ледяные границы, которые, по данным воздушной разведки, находятся около мыса Биллингса, на траверзе острова Врангеля.

«Литке» со своим караваном будет нас ждать у Медвежьих островов, против устья Колымы. Мы сдадим ему велосипеды, пассажиров и пойдем дальше.

Евгенов по радио благодарит Шмидта за помощь и сообщает, что связи с материком не имеет. Наши радисты тоже, как ни бьются, установить связь с землей не могут. Мы находимся буквально в зоне молчания, не знаем, что делается на материке, и не можем ничего сообщить о себе. По этому поводу страшно волнуются журналисты. Их трагедия началась еще у Северной Земли.

2 сентября. Идем полным ходом. Начинается заключительный этап похода. Вскоре будем брать последнюю крепость Арктики, перегон Колыма — Берингов пролив. Времени в нашем распоряжении осталось немного.

Льдов пока не видно, но они близко.

Тихая солнечная погода избаловала нас. Верить этому «бабьему лету» Арктики нельзя. Сегодня уже пасмурно. Солнце скрылось за тучами, и сразу стало холодно и сыро.

Сумерки начинаются все раньше и раньше, а ночи становятся длиннее и чернее. В каютах пахнет сыростью. Просим Матвея Матвеевича — старшего механика — пустить пар в батареи отопления. Начинаем приспосабливать меховые подкладки к нашим кожаным пальто.

Вот и пятое море — Восточно-Сибирское. Последний, решающий этап нашего путешествия. Капитаны, полярники и ученые-гидрологи, ведущие из года в год наблюдения над льдами, пришли к заключению, что распределение льдов на западе и востоке Ледовитого океана имеет определенную связь. Если на западе льды слабы — значит, они сосредоточены на востоке. Если на востоке свободно — льды сильны на западе. Теперь мы замечаем, что в этом году льды на западе были слабы. Значит, на востоке мы должны ждать суровых ледовых препятствий, с которыми придется основательно бороться.

Но это еще впереди. Пока мы идем чистой водой, изредка встречая отдельные разрозненные льдины, наводящие панику на наших велосипедах, смешно прыгающих за кормой «Сибирякова».

Конечно, положение у капитанов этих речных посудин незавидное. Достаточно напороться на одну хорошую льдину, и она разрежет деревянное судно пополам. Вот только что была «ледовая потеха». Мы встретили несколько льдин. Штурман стал их осторожно обходить. Капитан первого велосипеда, не рассмотрев нашего маневра, поднял тревогу.

На палубу выскочили все матросы велосипедов, вооружились шестами и приготовились распихивать встречные льды, забыв, что это не тонкие льдины Лены, которые можно при желании оттолкнуть шестом. Наши матросы, видя суету на буксируемых судах, от хохота падали на палубу. Видя, что «Сибиряков» благополучно обошел встречные льдины, на велосипедах успокоились.

Состояние людей, находящихся сейчас на колесных речных пароходах, понятно. Даже металлический пароход обычного типа, не рассчитанный на борьбу со льдами, при малейшем сжатии льдов погибает.

Еще многим памятна судьба пароходов «Обь» и «Енисей», пошедших ко дну при первой встрече со льдами. Они были быстро раздавлены. Рапорт командира одного из этих судов, доложившего начальству о том, что «при соприкосновении со льдом пароходы затонули», звучит ныне печальным анекдотом.

Проходим небольшой айсберг — стамуху. Ледяная глыба, занесенная морскими течениями, неподвижно сидит на мели. Море тихое, но велосипеды — плоскодонки, их здорово болтает.

Велосипеды тормозят наше движение, а сейчас каждые сутки для нас имеют значение. С каждым днем становится все холоднее и холоднее. Идет полярная зима с сильными ветрами, туманами, с долгими темными ночами…

На палубе без теплой верхней одежды стоять невозможно. Ветер пронизывает до костей. Изредка падает редкий мокрый снежок. Небо в серых, мрачных облаках. Горизонт в туманах. Температура воды упала на градус.

Вот он — конец полярной осени. «По расписанию» 15 сентября можно считать началом зимы. Надо торопиться…

Гуси длинными вереницами летят в теплые края.

Из тумана все чаще выплывают цепочки разрозненных льдин, разбитых торосов, заставляя нас сбавлять и без того малый ход и осторожно лавировать, теряя драгоценное время.

3 сентября. Проходим Медвежьи острова, оставляя их по правому борту. Минуем остров Столбик, уставленный каменными столбами, кажущимися отметинами каких-то доисторических великанов.

Острова в снегу, голые и неприветливые. Трудно представить себе, что когда-то, в доисторические времена, здесь было тепло и среди древовидных папоротников бродили мохнатые гигантские мамонты, ломая хрупкие стволы закрученными длинными бивнями. На память от мамонтов остались бивни, хорошо сохранившиеся в вечно мерзлой почве. Осколок бивня, лежащий передо мной на столе, наводит на размышления о существовавших когда-то джунглях Севера.

Темнеет. Мы уже против устья Колымы. Завтра утром увидим владивостокские суда. Вдали, в темноте, мелькают огоньки головного ледокола. Становимся на якорь.

Вечером в кают-компании одна тема разговора: пройдем или нет. Начинается самое серьезное испытание. Что-то нам скажут моряки с владивостокских судов! Выйдя летом в плавание, они только сейчас достигли Колымы. Обратно им, по-видимому, не вернуться, и придется здесь зимовать. Пробьемся ли мы в тот короткий срок, что у нас остался? Идем мы все-таки на старом, изношенном, отслужившем свой век корабле.

Вечера тянутся однообразно. Все книги нашей библиотеки уже прочитаны. Все темы для разговоров исчерпаны. Один день похож на другой…

4 сентября. Светает. Погода проясняется. Вчерашний туман и низкие серые облака исчезли. Солнце встает, освещая неспокойное море и отдельные полоски разорванных облаков, вытянувшихся длинными тесемками на ярком небе.

В нескольких милях между нами и берегом стоит целая флотилия судов. Огромные морские многоэтажные транспорты, лесовозы, баржи и буксиры стоят на якоре около своего флагмана — красавца ледореза «Литке».

Я насчитываю больше десятка судов. Никогда северное море не видало такого скопления.

Четко стуча мотором, идет на нас, оторвавшись от эскадры, моторно-парусная шхуна с надписью: «Темп», Владивосток». Ее сопровождает буксир.

Все население нашего ледокола толпится на палубе. Сверху, с мостика, несется крик капитана:

— Спустить парадный трап!

От шхуны отделяется шлюпка, и через минуту по трапу поднимается на палубу несколько человек. Впереди плотный, коренастый в морской форме Евгенов, известный исследователь Арктики, начальник Северо-восточной полярной экспедиции. За ним — ученый-гидролог Гаккен и корреспондент «Известий» Макс Зингер.

В кают-компании над картой Евгенов рассказывает историю своего похода. Карандаши наших корреспондентов быстро набрасывают строки и цифры в своих блокнотах.

Эскадра благополучно прошла по водам Тихого океана, но у мыса Дежнева застряла в тяжелых льдах. Пробивались в восьмибалльном льду. Ведя за собой суда, ледорез «Литке» пытался достичь мыса Северного*, но льды разбили эскадру на отдельные единицы, их сжимало и дрейфом выносило обратно к Дежневу.

* (Ныне мыс Шмидта.)

Опытные полярники, не раз зимовавшие в Ледовитом океане, заговорили о необходимости поворота назад, предрекая несомненную гибель всем речным судам.

Выброшенные в Берингов пролив, суда снова двинулись на приступ Полярного моря, оставив под защитой берега, в надежном месте, две тяжелые баржи, неудобные для проводки у мыса Северного.

По пути встретили пароходы «Колыму» и «Лейтенанта Шмидта», зимовавших в Полярном море и израсходовавших все запасы угля. Моряки «Лейтенанта

Шмидта» жгли муку, обливая ее минеральным маслом, для того чтобы пробиться на соединение с экспедицией «Литке». Эскадра помогла этим пароходам, снабдив их углем и пресной водой. Спасенные от второй зимовки, «Шмидт» и «Колыма» пошли на восток, Эскадра направилась к Колыме.

Несмотря на трудности, поход экспедиции надо считать удачным — ни одно судно не погибло во льдах.

На борту «Литке» находится самолет Красинского. Он неоднократно вылетал в ледовые разведки, выискивая свободный путь для кораблей.

Борьба со льдами все же даром экспедиции не обошлась. Суда нуждаются в большом ремонте. У некоторых пробиты корпуса, появились течи. Есть и другие повреждения.

Рука Евгенова набрасывает на карте границы льдов.

— Наиболее сильны они от мыса Биллингса до Дежнева.

Указания и опыт Северо-восточной экспедиции для нас очень ценны. По мнению Евгенова, все зависит от ветров.

— Сейчас ветры благоприятствуют и отгоняют льды к северу, но если они переменятся, то льды прижмет к берегу, и проход будет невозможен.

В то время как идет совещание над картой, наши велосипеды неуклюже разворачиваются и, выбрав причальный канат, на буксире торопятся к берегу, направляясь к устью реки.

Засняв встречу с «Литке», вместе со Шмидтом и Евгеновым отправляемся на ледорез.

В просторной кают-компании знакомимся с персоналом экспедиции. Среди капитанов, штурманов и ученых, составляющих штаб экспедиции, находится высокий пожилой человек без одной руки, с белоснежной бородой. Это доктор Старокадомский, ветеран Арктики, вместе с Евгеновым участвовавший в штурме Северо-восточного прохода гидрографической экспедицией 1914–1915 годов на судах «Таймыр» и «Вайгач».

Итак, у устья Колымы встретились два корабля: один пришедший из Архангельска, другой — из Владивостока. Запад протянул руку Востоку. С двух флангов, с двух крайних точек, совместными усилиями лучших исследователей Арктики ведется атака на полярные области.

Наша встреча у пустынных берегов Колымы открывает новую эру в жизни советского Севера. Мы уже доказали возможность прохода к устью Лены с запада. С востока к Колыме подошла целая эскадра судов с тысячами тонн грузов, машин, оборудования, сотнями специалистов и рабочих, для того чтобы в кратчайший срок разбудить дремлющий веками край, богатый пушниной и полезными ископаемыми.

Люди с «Литке» передают нам письма с просьбой сдать их на почту во Владивостоке.

Команда «Литке» снабжает нас запасами свежего лука и чеснока на случай заболевания цингой.

Снова, как в Архангельске, на все лады трубят гудки пароходов, прощаясь с нами. Поднимаются приветственные флаги. Мы уходим на восток.

Облаками, точно тяжелым одеялом, накрылся весь небосклон. Эти облака, как экран перед фонарем, отражают на себе то, что лежит под ними. Ясно видно, где вода, а где льды.

У нас на материке такие облака — признак непогоды. Здесь они радуют взгляд капитана, отражая темную свободную воду. А вон вдали, на горизонте, небо светится чистой серебристой полосой, предвещая льды. Светлое небо — ледяное небо, говорят полярные капитаны.

Все чаще и чаще попадаются разрозненные льды. Они плывут грядами, одна за другой, разделенные узкими полосками воды. Вот они уже сплошной массой идут нам навстречу. Волнение прекратилось. Начинается ледокольная работа.

Катастрофа

В тяжелых льдах. Остров Врангеля и неудачи «совета». Борьба за время. На поврежденных лопастях. Катастрофа. Без лопастей. Решение Шмидта. Ремонт ледокола во льдах. Угольный аврал. Дифферент на нос. Смена лопастей среди дрейфующих льдов. Обратная перегрузка. Снова на восток. На новых лопастях

5 сентября. Прошли остров Айон — место второй зимовки Амундсена на судне «Мод» — и мыс Шелагский. Подходим к зоне тяжелых льдов. Это старые, разломанные бурями льды большой толщины и крепости. Идем вперед, осторожно расталкивая и раздвигая огромные торосы. Обтекая корпус ледокола, они все время попадают под винт, заставляя весь корабль содрогаться от ударов. Моментами корабль бьет винтом лед, но лед не колется. Здесь лед другой. Торосы достигают своими вершинами палубы, их основания уходят вниз, под воду, массивами в шесть раз большей величины.

Ночью в темноте был слышен сильный удар лопастями об лед, в результате которого тряска корпуса увеличилась. Есть подозрения на повреждение еще одной Лопасти. Плохое начало для входа в тяжелые льды.

Вечером подсчитывали в кают-компании по карте: если будем двигаться так, как сейчас, и все будет благополучно и нас нигде не затрет, то через десять дней мы будем в Беринговом проливе. А там чистая вода до самого Владивостока.

Удалось установить радиосвязь с каким-то краболовным судном, работающим в Охотском море. От него узнали, что «Совет» не смог подойти к острову Врангеля. Он несколько раз к нему приближался, но его сжимало льдами и дрейфом выносило обратно. Сейчас его отнесло к острову Геральда. Так как зимовщики Врангеля находятся там без смены уже три года, то операции по их снятию и замене новыми произведет самолет. Самолетом же на остров завезут огнеприпасы, соль и все остальное, самое необходимое.

Очень интересна судьба «Совета». Он попал в «заколдованный арктический круг». Этот круг образуется своеобразным течением, существующим между Беринговым проливом и островом Врангеля. Течение идет по кругообразной линии. Пароходы, пробивающиеся к Врангелю, как правило, подходят к острову довольно близко. Здесь их затирает и со льдами относит обратно на восток к острову Геральда, где сжатие прекращается, льды расходятся и корабль освобождается. Судно снова идет на приступ, приближается к острову зачастую так, что он виден невооруженным глазом. Но снова льды сжимаются, и корабль опять отбрасывается обратно.

У нас положение с морскими течениями более благоприятное. От мыса Сердце-Камень начинается береговое течение по направлению к Берингову проливу. Если бы нам удалось войти в него, то этим течением нас вынесло бы в Тихий океан. Теперь все дело в направлении ветров. Нам страшны сейчас ветры северные и северо-восточные. Они с океана могут нагнать столько льдов, что эти льды, загородив дорогу, прижмут нас к берегу.

6 сентября. Кругом лед. По правому борту виден берег. Мы от него отделены широкой полосой льда. Как будто кто-то вспахал гигантским плугом ледяное поле, в беспорядке нагромоздив глыбы одну на другую. Льды белоснежные перемешались со старыми — грязными и бурыми. Корабль, напрягая все силы, пробирается по редким разводьям и полыньям, раздвигая форштевнем глыбы. Иногда он упирается в целые массивы. Приходится вертеться на месте, отступать, бить лед и с трудом завоевывать каждый метр пути.

Двигаться вперед все труднее и труднее. Раздвинутые или расколотые ледоколом глыбы смыкаются сейчас же за кормой, ворочаются в воде и все время попадают под винт.

Лед оглушительно грохочет, царапаясь по борту ледокола. Корпус в отдельных местах проминается, и шпангоуты трещат, когда корабль, втиснувшись между двумя торосами, пробивается вперед. Заклепки не выдерживают и летят.

В иллюминатор видно, как мимо проползают ледяные стены. Работать из-за грохота и тряски совершенно невозможно. Капитан нервничает. Он не вылезает из «вороньего гнезда». Вчера он простоял на вахте восемнадцать часов, просидев пять из них в бочке, осматривая льды и выискивая наиболее доступный путь. Остальное время он прошагал взад и вперед по верхнему мостику, не останавливаясь ни на минуту. Это плохой признак, давно известный всему экипажу.

Как-то сразу создалась атмосфера борьбы и опасности. То и дело стучат лопасти об лед, сотрясая корпус корабля. Все время вахтенные проверяют уровень воды в балластах и трюмах. Судно раскачивается и дрожит. Особенно трясутся нос и корма. От тряски расшатываются заклепки, начинает просачиваться вода, которую приходится откачивать.

Все чаще прибегаем к помощи аммонала. Если раньше его применяли только для подрыва отдельных перемычек, то теперь он становится чуть ли не постоянным средством, без которого невозможно движение вперед. Уже все научились работать в роли заправских подрывников — бродят вокруг ледокола по торосам, принимая сверху, с бортов, ящики с аммоналом, бикфордов шнур и капсюли. Часть людей впереди по курсу корабля долбит пешнями лунки. Другие подтаскивают на нартах ящики с аммоналом, снаряжают заряды, стараясь спустить их под лед, чтобы давлением на воду усилить эффект взрыва. Заряды идут большие — двадцать пять килограммов за раз. Меньшими ничего не сделаешь.

Раздается сигнал: «Расходись!» Грохочет взрыв.

Разворачиваются огромные глыбы. Долго сверху сыплются взлетевшие в высоту осколки льда. Надо беречься и следить за ними, чтоб не угодили в голову. Это верная смерть. От места взрыва расходятся во все стороны трещины.

Люди опять бегут вперед долбить отверстия для новых зарядов. Ледокол наступает на растрескавшийся лед. Он врезается в трещины, колет, бьет, давит и медленно движется вперед.

Не всегда удается продолбить дыру до воды. Приходится делать взрыв раз и другой и потом уже в образовавшейся воронке долбить лунку для основного взрыва. Местами пробиться так и не удается и приходится искать другой участок, более легкий.

Но все же прок от взрывов большой — лед поддается и колется. Он здесь лопается с большей силой, чем лед Северной Земли. Там он был «вязким», здесь он «колкий», по. определению нашего подрывника Малера.

Особенно эффектен взрыв, происходящий недалеко от полыньи. Нередко через минуту, а то и две после взрыва в близлежащей полынье вдруг начинается «извержение». Из полыньи с шумом выбрасываются огромные глыбы льда и, сталкиваясь, раскалываются и выплескивают воду.

С утра до вечера продолжается работа. Едкий, похожий на сухую горчицу порошок аммонала пристает к рукам, щиплет глаза. Работа идет конвейером. Одни раскупоривают ящики, другие долбят лунки, третьи готовят заряды, связывая пачки веревками и опуская груз под лед.

С наступлением темноты люди отдыхают и ледокол замирает на месте. В таких льдах ночью двигаться вперед слишком опасно, можно искалечить и погубить корабль.

Капитана с трудом уговаривают поужинать и идти спать. Он сидит над картами и изучает каждый миллиметр их поверхности. Удивляешься, сколько знаний и опыта требуется для того, чтобы вести корабль среди льдов. Надо «чувствовать» лед, уметь определять его «убойность». Необходимо знать место, куда ударить, и рассчитать, с какой силой ударить, чтоб не застрять и не покалечить корабль. Все время начальник экспедиции совещается с капитаном и В. Ю. Визе. Каждый шаг взвешивается и «семь раз отмеривается». Четко и слаженно работает весь коллектив судна.

Каждый человек на своем месте. Не прерываясь ни на минуту, круглые сутки идут научные вахты и наблюдения, дающие огромный материал, который составит позднее основу трудов о Северном морском пути.

Постоянно берутся пробы грунта, воды. День и ночь работают лаборатории. Ночные стоянки ученые используют для того, чтобы работать на чувствительных приборах, на которых днем нельзя работать из-за тряски.

7 сентября. Полярный день в наших широтах кончился 30 июля. Начался он 15 мая и продолжался семьдесят семь суток. Сейчас заметно уменьшились дни, а ночи стали длиннее. Так будет до 20 ноября. 20 ноября ненадолго выглянет солнце и, зайдя за горизонт, скроется на шестьдесят четыре дня, по 22 января. Наступит холодная полярная ночь с вьюгами, буранами и семидесятиградусными морозами.

До наступления полярной ночи осталось всего два месяца. Удастся ли нам выбраться из льдов?

Мы находимся сейчас недалеко от острова Врангеля.

Возможно, мы попытаемся к нему подойти. «Совет» просит нашей помощи. В борьбе со льдами он повредил машину, и теперь не имеет никакой возможности подойти к острову Врангеля.

На судне едет группа зимовщиков на смену врангелевцам и находится большой запас продуктов и огнеприпасов.

История острова Врангеля, который будет иметь большое значение в будущем как база для трансарктических воздушных путей, довольно коротка.

В 1914 году на нем спасся экипаж корабля «Карлук» экспедиции Стефансона. Моряки, после того как их корабль был раздавлен льдами в восьмидесяти километрах от острова, перебрались на него по льдам. Руководил походом полярный капитан Р. Бартлетт, известный как сподвижник Пири.

Через несколько месяцев невольные зимовщики были спасены специальной экспедицией, прибывшей по указанию Бартлетта, который вместе с одним эскимосом на собаках пробрался на материк, в Америку.

В 1921 году английская компания Стефансона высадила на остров группу зимовщиков. Эта высадка носила характер оккупации и, по-видимому, делалась с целью закрепления острова за англичанами. Судьба этой группы плачевна: из нее выжил только один человек — эскимоска, взятая в группу в качестве кухарки. Все остальные погибли. Причиной их гибели было отсутствие необходимых запасов продовольствия. После этого Стефансон высадил на острове новую группу зимовщиков. Эта группа была снята в 1924 году советским ледоколом «Красный Октябрь» экспедиции Давыдова, поднявшим на острове советский флаг. Официально заселен он только с 1926 года, с момента создания на нем зимовочной станции группой Ушакова, прибывшей на остров вместе с несколькими семьями чукчей и эскимосов.

Сейчас там уже довольно крупное поселение, которым руководит начальник острова А. И. Минеев, доставленный в 1929 году ледорезом «Литке». С этого года на острове действует своя радиостанция, которая держит регулярную связь с материком и рацией Уэлена на мысе Дежнева.

На острове успешно ведется охота. Много зверя: моржей, белых медведей, песцов, а летом — птицы. Нередко один охотник в день может набить до двухсот штук гусей. Остров невелик. Его размеры — свыше семи тысяч квадратных километров, причем две трети поверхности — голые скалы и горы, превышающие тысячу метров над уровнем моря (гора Советская 1100 м). Зимовочная станция расположена в бухте Роджерса, на южной стороне острова, и состоит из жилого дома, радиостанции, бани и двух амбаров. Эскимосы и чукчи живут в ярангах и расселены по всему острову. Они приехали добровольно из бухты Провидения и с мыса Чаплина, с Чукотки — из мест, наиболее бедных зверем.

Поселенцы были бедняками, имели ломаный баркас и несколько дрянных ружьишек. При Ушакове они уже хозяйственно окрепли и стали жить зажиточно. Свою охотничью продукцию теперь сдают в местный кооператив, расплачивающийся с ними деньгами и натурой — продуктами. Совсем недавно на острове организован охотничий колхоз. Население острова заметно увеличивается и за счет естественного прироста, и за счет добровольных переселенцев. В частности, на «Совете» много чукчей, отправляющихся с семьями на остров на постоянное жительство.

8 сентября. Тусклое утро не радует. Выпавший перед рассветом снег запорошил всю палубу и выбелил защищенные от ветра углы и закоулки. Он лежит в складках брезентов, закрывающих трюмы, в чехлах машин и лебедок, за всеми выступами.

Медленно двигаемся вперед. Все время гремят взрывы, ставшие обычными. Лед все крепче и крепче сжимает корабль в своих объятиях. На глазах он поддается разрушительному действию льдов. Срезаются заклепки, сдирается краска, расшатываются крепления. Особенно чувствуется повреждение лопастей. Все щели и швы разошлись. С палубы через потолок каюты просачивается вода и бежит по стенкам медленными ржавыми струйками.

День проходит без особых приключений в упорном движении вперед.

Одно сегодня замечательно — мы перевалили из восточного в западное полушарие. Географическое событие случайно совпало с днем рождения помощника начальника экспедиции И. Копусова. Он нечаянно проговорился, а мы рады случаю «подкатиться» к Отто Юльевичу с просьбой разрешить устроить вечеринку. Отто Юльевич, наш корабельный папаша, охотно дает разрешение, к страшному неудовольствию завхоза. В силу своей завхозовской скаредности он всегда против выдачи «вкусных» продуктов, а без них вечеринка не получится.

Торжество начинается в девять часов.

На стене висят два плаката. Один изображает нашего «Сашу Сибирякова», стоящего на грани двух полушарий— половиной в одном, половиной в другом. На втором плакате изображен Ваня Копусов — новорожденный — в окружении его друзей и начальства. Писатели и журналисты оглашают приветственное письмо, выдержанное в стиле средневековых корсарских посланий. Концертная часть начинается исполнением серьезной музыки на пианино, специально настроенном географом Гаккелем. Выступает Владимир Юльевич Визе. Затем идет менее серьезная музыка в исполнении Бориса Громова и совсем несерьезная музыка при участии доморощенного джаза, составленного из самых невероятных инструментов. Джаз дополняет хор. И музыканты, и певцы достаточно оригинальны: в кожаных костюмах, в болотных сапогах, обросшие бородами. Кают-компания дрожит от рева басовитых глоток сибиряковцев, весело распевающих самодельные частушки, сочиненные коллективом твиндека. В заключение — чечетка и лезгинка, исполненные Мухановым и Чачбой.

Стол сервирован на славу. Здесь и сладости, и орехи, и красное вино.

В третьем часу ночи Шмидт отдает приказ расходиться спать — завтра надо работать.

На прощание киночасть устроила фейерверк.

Марк Трояновский с одним матросом заранее слазили на лед и расставили магниевые факелы. Когда я объявил о фейерверке, все вышли на палубу. Факелы зажгли, и огромные торосы, обступившие корабль, засветились всеми цветами радуги — синим, красным, фиолетовым, желтым… Заблистали и заиграли бриллиантами осколки льда и кристаллики свежего снега. Страшными провалами стали казаться полыньи и трещины. Ветер подхватил яркие искры и клубы белого дыма. Среди пламени по льдам прыгали черные фигуры людей с факелами в руках.

Минуты через три огни погасли, и тьма сразу охватила корабль. Все торопливо разошлись по каютам.

На ледоколе стало тихо.

Завтра будем проходить мыс Северный.

Огромные черные скалы, засыпанные снегом. Кругом непроходимые торосы. Только по самому берегу тянется узкая полоска воды, заполненная битым льдом. Надо или оставаться и ждать, пока льды немного разойдутся, или попытаться пройти под самым берегом.

Последний маневр очень опасен, но не менее опасно ждать изменения ледовой ситуации. Может подуть северный ветер, и лед выдавит нас на берег. Тогда корабль, наверное, погибнет.

Шмидт и капитан решают сделать попытку пройти под скалами. Корабль берет направление прямо на камни. Медленным ходом подбираемся к каменной громаде. Уже до берега осталось всего метров пятьдесят. Дальше подходить опасно — надо промерить глубины и обследовать путь. Выносится на стреле за борт и опускается на полынью шлюпка.

Штурман Хлебников с двумя матросами, взяв лот, отправляются на разведку. Много раз бросают лот и выкрикивают цифры.

Под самым берегом глубины малы. Пройти нельзя. Надо держаться ближе к льдам.

Начинаются маневры. Ледокол все время вертится, двигаясь носом и кормой во все стороны, обкалывая льды и стараясь пробиться в нужном направлении. Лед огромной толщины. Кругом много стамух. Эти стамухи мешают ледяным полям расходиться под давлением ледокола. Колоть лед невозможно, он слишком толст.

На льдины спускаются подрывные команды. Все на аврале. Лед засыпан снегом, надо ступать очень осторожно, чтобы не попасть на тонкий слой или не провалиться в трещину. Кто-то уже искупался. Сапоги полны воды. Вот химик Брунс нырнул по плечи в воду, но благополучно вылез.

Там, где корабль не может развернуться силой своего винта, применяется иное средство — ледовые якоря. Стальным тросом охватывается большой торос — стамуха. Трос закрепляется пешнями и начинает выбираться лебедкой. Лебедки работают на корме и на носу. Регулировкой тросов достигается нужное положение корабля.

Паром от лебедок окутана палуба. Вода кипит под кормой, вспененная лопастями. Под самым носом ледокола грохочут взрывы, дробящие ледяные перемычки и открывающие дорогу вперед.

Что-то затрещало на палубе у кормы, и видно, как все матросы разлетаются в стороны, словно воробьи, вспугнутые брошенным камнем. Авария. Одна из кормовых лебедок не выдержала напряжения и слетела с места. Вал согнут, станина сломана. Пострадавших нет. Работа продолжается на другой лебедке.

Ледокол медленно разворачивается.

До берега близко. На спущенной на воду моторке Шмидт в сопровождении двух журналистов отправляется к берегу. Здесь, за скалами, должна быть фактория Госторга и несколько яранг чукчей. Надо выяснить, где находится самолет одной из научно-исследовательских экспедиций Комсеверопути, и попытаться разузнать сведения о состоянии льдов.

Пока ледокол ворочается среди торосов, Шмидт возвращается обратно. Самолет был здесь. Он благополучно закончил операцию по смене людей на острове Врангеля. «Совет» пробиться не смог. Самолет, выполнив возложенную на него задачу, вывез даже меха, заготовленные зимовщиками. Передав их на «Совет», он улетел на восток, к Анадырю. Сведения о льдах неутешительны. Туман ничего не позволяет рассмотреть с вершины скал.

На берегу унылая картина. Здания фактории из волнистого железа. Несколько яранг чукчей. Чукчи жалуются на плохую охоту: из-за льдов моржи не подходят к берегу. Поселенцам грозит голодовка. Хорошо еще, что фактория достаточно снабжена продуктами и всегда может помочь. На фактории один человек — уполномоченный.

Долго длится борьба со льдами. Наконец капитан дает команду:

— На борт!

Корабль, медленно выбираясь из раскрошенных взрывами льдов, продвигается мимо мыса Северного. Если бы сейчас начались передвижки льда, нас неминуемо посадило бы на камни и придавило к берегу. Мыс Северный, мрачный Рыркарпий, как зовут его чукчи, остается за кормой.

Выходим на небольшую полынью и держимся дальше от берега, насколько позволяет кромка.

9 сентября. Продолжаем идти вдоль берега. Все те же голые скалы, неприветливые и холодные. Изредка в бинокль видны яранги чукчей.

Льды все так же тяжелы, и корабль отдает все силы на преодоление их.

Погода тихая. Временами проглядывает солнце.

К вечеру все облака, сворачиваясь как бы в трубку, уходят за горизонт и открывают чистое небо и ослепительно яркое медно-красное солнце, садящееся за синие торосы. Смена красок продолжается до самой темноты. Белые ледяные поля постепенно синеют. Яркая синева сменяется нежно-фиолетовыми тонами.

Оставшиеся у линии горизонта облака вспыхивают ярким пламенем заката. Проходит полчаса, и краски быстро исчезают. Загораются звезды.

Между звездами, мерцая, начинает играть, похожее на слабые лучи исполинских прожекторов, северное сияние. Надо торопиться — наступает зима.

Нам бы только выбиться к мысу Сердце-Камень, От него начинается береговое, попутное нам течение.

Впереди Колючинская губа, где зимовал первый корабль, прошедший Северный морской путь — «Вега» Норденшельда. Сегодня 9-е. У нас еще есть некоторый запас времени. «Вега» стала на зимовку во второй половине сентября 1878 года в каких-нибудь двухстах двадцати километрах от Берингова пролива.

Но погода в Арктике изменчива, и зима может наступить раньше. Ударят холода, и лед остановится, смерзаясь в сплошные торосистые поля.

Надо торопиться. Чувствуют это и ученые, и капитан. Он нервничает и подолгу не сходит с мостика.

10 сентября. Вчерашний закат оправдал старую морскую поговорку нашего капитана: «Если солнце красно к вечеру, моряку бояться нечего» — погода сегодня тихая. Ветра совсем нет. Нет и тумана.

Мы выходим к Колючинской губе. Уже показался остров Колючин, возвышающийся черным камнем среди безбрежного океана льдов.

Несмотря на то что льды очень тяжелы и ледокол едва-едва пробивается вперед, настроение благодаря хорошему солнечному дню бодрое и веселое. Да и двигаться вперед как-то легче — идем без подрывных работ.

О. Ю. Шмидт в бухте Тикси

Капитан все время на мостике и меняет его только на свое излюбленное «воронье гнездо». Взад и вперед по палубе ходит в своей неизменной зеленой кепке и потертой нерпичьей куртке Отто Юльевич, совещаясь на ходу с Визе. Мимо них быстрой походкой проходит доктор Лимчер. Он регулярно совершает по палубе свой утренний моцион.

Чем дальше мы движемся на восток, тем богаче становится научный материал экспедиции. Непрерывно работают лаборатории. Уже тысячи проб воды взяты гидрохимиками; гидробиологи наполнили сотни банок и пузырьков планктоном и всевозможной морской живностью. Образцы грунта морского дна уложены в десятки ящиков, спущенных в трюм. Метеорологи своими таблицами и схемами исчертили не один журнал. Все работы обобщаются и суммируются заведующим научной частью профессором Визе. Материал становится богатейшим и единственным в своем роде. Он дает картину всего побережья Ледовитого океана, зафиксированную в один сезон.

Параллельно с научным багажом увеличивается багаж художественный: Семенов, Громов, Муханов и я пишем дневники, которые составят основу будущих книг о походе; альбомы Решетникова и Канторовича пополняются все новыми зарисовками; ящики киногруппы берегут тысячи метров заснятого материала.

Сегодня на палубе оживленно и весело. Около теплой трубы расселись научные сотрудники, матросы и кочегары, свободные от вахты. Иллюминаторы в каютах открыты, из кают-компании изредка доносятся звуки терзаемого чьими-то неопытными пальцами пианино.

День проходит незаметно. Киногруппа провела ряд удачных съемок, много фотографий сделал Новицкий. Художники сидят с альбомами у реллингов, набрасывая эскизы полярных просторов. Капитан только что спустился со своего «вороньего гнезда» и сообщил Шмидту, что впереди по курсу корабля видна вода, вероятно, большая полынья, к которой было бы очень хорошо пробиться засветло. Это позволило бы нам осторожно двигаться по ней ночью.

Напрягая все силы, ледокол расталкивает сплошные нагромождения льдов и хотя медленно, но все-таки движется.

Вечереет. Небо затянуло грядами перистых облаков. Солнце садится за ледяные поля раскаленным огромным шаром. В зареве облака. Синева льдов исчезла, и они заиграли алым светом.

Никогда мы еще не наблюдали таких красок. И небо, и бесконечные льды горели одинаковым кровавым огнем заката. Все, кто был в каютах, внизу, вылезли посмотреть на это изумительное зрелище.

— Попробуй нарисуй! — говорит матрос Паша Сизых художнику Канторовичу, застывшему у борта со своим альбомом в руке.

— Нарисуй, нарисуй… Если и нарисуешь — никто не поверит! Разве льды красные бывают?..

Солнце село. Потухли краски. Льды снова стали синими. Начала сгущаться темнота. Только несколько человек остались на палубе. Шмидт ушел в свою каюту. Капитан зашел в штурманское помещение. На корабле загорелись огни. Скоро придется стать на ночевку, так и не выбившись на полынью. Подхожу к трапу, спускаюсь в твиндек.

О. Ю. Шмидт и В. Ю. Визе у посла Л. А. Трояновского в Японии

Вдруг один за другим два страшных удара потрясают корпус корабля. Как будто ледокол с ходу налетел на подводные камни. Грохот, треск и… тишина. Работавшая хотя и с перебоями, но изо всех сил, машина вдруг начинает затихать. Прерывистый звонок судового телеграфа:

— Стоп!..

Машина выключена. Тишина… Полная тишина… Все замерло…

— Что это?

— Катастрофа?

— Что случилось?

Ледокол стоит на месте. Кругом льды и темнота.

Капитан, всегда такой спокойный, скатывается вниз по трапу и бежит к корме. Застегивая на ходу куртку, туда же бежит начальник экспедиции. На корме уже несколько человек сгрудились у реллингов.

Слышны команды:

— Подать люстру!

— Выбросить штормтрап!

За борт летит штормтрап — веревочная лестница с деревянными ступеньками.

Матросы протягивают шнур и зажигают люстру — металлический рефлектор с лампами. Люстра спускается под корму. Через реллинги лезет по штормтрапу старший штурман Ю. К. Хлебников. Ему сверху подают багор. Он спускается на самую последнюю ступеньку, распластывается над водой, перемешанной с осколками льда, и шарит багром в темноте.

Киногруппа: В. А. Шнейдеров, Я. Д. Купер, М. А. Трояновский

Люстра скупо высвечивает куски льдин и черные провалы разводий.

— Дать еще люстру!

— Сизых, спуститься с люстрой на лед!

Матрос быстро, как кошка, лезет через борт и, спустившись по трапу, прыгает на плавающую под кормой льдину. Ему сверху спускают вторую люстру. Свет направляется под корму.

Хлебников висит над самой водой. Углы его пиджака задевают за нее, но он, не замечая, силится что-то достать или прощупать багром под водой у самой кормы. Все молчат. Тихо. Какая-то тревожная, гнетущая тишина.

— Юрий Константинович, видно что-нибудь? — разрывая тишину, раздается сверху голос капитана.

— Ничего не могу разобрать. Поверните винт.

— Повернуть винт!

— Есть повернуть винт!

Медленно начинает работать поворотная машина. Вода под кормой чуть плещется.

— Ну что?

— Лопасти нет!

Поворотная машина продолжает работать. Люди наверху замерли, свесившись за борт.

— Вторая?

— Сломана наполовину!

— Третья?

Матвей Матвеевич Матвеев, старший механик, нервно сжимает руки. Он шевелит губами, что-то говорит про себя. Капитан обеими руками ухватился за реллинги. Шмидт нервно пощипывает бороду. Матросы замерли. В полной тишине слышно, как булькает вода, тихо постукивает поворотная машина и изредка со звоном падает где-то льдинка.

Хлебников, совсем подтянувшись под корму и весь уже мокрый, силится достать багром лопасти.

— От третьей остался небольшой обрубок.

Глухие слова, долетающие снизу, падают как приговор: срыв похода, зимовка…

— Четвертая?

Снова тишина, и снова томительное ожидание. И наконец ответ:

— Четвертой совсем нет.

Капитан махнул рукой и, как-то согнувшись, пошел с кормы. Не говоря ни слова, ушли Шмидт и Визе. Поднялся наверх Хлебников. Тихо звякнула подтянутая люстра. Матросы зашептались.

Корма опустела.

Через минуту в кают-компании и в твиндеке все знали о происшедшем. Каждый воспринимал событие по-своему. Сразу рухнули все намеченные планы. Близкий конец экспедиции ушел в неизвестность… Зимовать на аварийном корабле в незащищенном месте?!

Во всех углах идут сдержанные разговоры. Зазвенел телеграф, и заработала машина. Все встрепенулись. В чем дело? Несколько человек выскочили наверх.

Оказалось, капитан пробует, не удастся ли работать' обломками лопастей и продвигать ледокол хотя бы самым малым ходом. Ни с места. Машина включается и выключается. Безрезультатно.

Наверху у начальника идет совещание. Внизу у всех подавленное состояние.

— Товарищи!

Все разом оборачиваются, В дверях стоит Федя Решетников.

— Кому в Берингов пролив — вылезайте, Ледокол неисправен, дальше не пойдет.

Все невольно смеются. Федя ухитряется шутить даже в самую тяжелую минуту.

Еще не успевает стихнуть оживление, как дверь в твиндек распахивается, и, нагибая голову, входит Отто Юльевич. Все встают. Сейчас будет известно решение совещания.

— Собрать всех сюда! Спящих разбудить!

Шмидт говорит четко, холодно. Его серые глаза, ставшие сразу строгими, осматривают собравшихся, Все стоят, ожидая приказа начальника.

— Товарищи! Большинству из вас уже известно, что случилось. Произошла авария. Положение чрезвычайно серьезное. Ударами об лед сломаны лопасти гребного винта. Обследование показало, что у нас от винта остались: одна пол-лопасть, вторая сохранилась только на одну треть, а две другие утеряны целиком. Двигаться вперед корабль не может. Попытка работать остатками лопастей показала, что о движении среди льдов не может быть и речи.

Мы находимся на самом тяжелом участке нашего пути, — продолжает говорить Отто Юльевич. Вокруг нас труднопроходимые льды. Ни на какую помощь со стороны мы рассчитывать не можем.

Сейчас у нас было совещание, на котором решено, — Шмидт обводит глазами стоящих перед ним людей, — сменить обломки лопастей на новые, запасные, имеющиеся на корабле. Работа эта трудная и сложная. Практика мореплавания знает случаи смены лопастей в плавании, но это совершалось или с помощью водолазов или специальных сооружений и всегда в надежной, защищенной бухте.

Нам предстоит сменить лопасти среди дрейфующих льдов, постоянно нажимающих на корабль. Погода сейчас благоприятствует. Необходимо проделать огромную работу, для того чтобы дать возможность механикам подойти к винту. Надо дать дифферент на нос — затопить нос корабля и задрать корму на шесть с лишним метров, чтобы обломки лопастей вышли на поверхность воды. Для этого весь полуторагодичный запас продовольствия, весь запас угля и остальные грузы придется перетащить с кормы и середины корабля на нос. Мы подсчитали, что одна перегрузка угля, если ее поручить бригаде грузчиков, работающей нормально, займет около двух недель. Этот срок недопустим.

Надо всем немедленно взяться за ударную работу. Весь состав экспедиции вместе с командой должен приложить все силы к тому, чтобы провести перегрузку в кратчайший срок. Мы сами отремонтируем корабль и выйдем в Берингов пролив в эту навигацию…

Все рванулись вперед.

— Аврал!

— Все будут работать как один!

— Сейчас же начинаем!

— Давай свет на палубу!

Шмидт поднял руку.

— Я знал, что ни у кого сомнений не будет… Сейчас… — Шмидт посмотрел на часы, — без десяти минут двенадцать. Ровно в двенадцать начинается аврал. Весь состав экспедиции разбивается на две бригады. Бригадиры… Шмидт снова обводит глазами ряды стоящих. Из рядов подсказывают:

— Громов! Лимчер!

— Первый — Громов, второй — Лимчер. Работа идет круглые сутки. Бригады работают по двенадцать часов в две смены. В первую очередь разгрузим трюмы и весь запас продовольствия перебросим на палубу, где будут построены деревянные клетки. После этого весь уголь из кормового трюма будет выброшен на нос, в трюм № 1.

Надо торопиться. Погода может перемениться каждую минуту. Могут начаться передвижки льдов, которые сорвут нашу работу. Дорог каждый час. Все теперь зависит от нашей организованности и слаженности в работе… Ровно в двенадцать выходит первая смена, — заканчивает Шмидт.

— Первая смена, готовься!

Бригадир Борис Громов, специальный корреспондент «Известий», обегает каюты и предупреждает своих работников. Все и так уже готовятся. Надевают рабочие ватные костюмы. Шеи завертывают полотенцами, чтобы уголь не попадал за шиворот. Достают рукавицы, шапки и высокие сапоги.

Буфетчик Саша несет ужин, чтобы идущие на работу могли наскоро подкрепиться.

Вторая смена идет спать. Через шесть часов ей заступать.

Ровно в полночь, вместе со звоном четко отбиваемых вахтенным матросом склянок, начинается аврал.

Аврал. Боевая тревога! Всех наверх!

Наша бригада приступает к работе. С носового трюма быстро стаскивается брезент и разбираются тяжелые щиты, прикрывающие его сверху.

Качаясь под дуновением свежего ветра, висят многоламповые электрические люстры, бросающие яркие снопы света на скользкую стальную палубу, запорошенную снегом. Шипя, вырывается белый пар из трубопроводов лебедок, принимая причудливые формы в лучах электрического света.

Люди рассыпались по всему кораблю. На корме разбирается штабель из досок зимовочного запаса. Широкие тесины протаскиваются через всю палубу и доставляются на самый нос ледокола, на полубак. Здесь несколько человек, вооруженные молотками, гвоздями и веревками, связывают и сколачивают из досок подобие огромной клетки, которая будет заполнена грузами из трюма № 1.

Начинают грохотать лебедки. В черную пасть трюма лезут люди, скрываются в ней, как в пропасти. Извиваясь змеей, уходит вниз стальной трос.

— Вира! — несется команда штурмана, руководящего работой.

Лебедчик включает рычаг, дает пар, и зубчатые колеса лебедки, вращая барабан, наматывают туго натянувшийся трос. Над палубой поднимаются огромные ящики, бочки, мешки, корзины.

Как только груз достигает положенного места — специально устроенного помоста, к нему бросаются люди, скидывают строп — кольцо из проволоки — и, взваливая ящики и мешки на спины, тащат их к крутому железному трапу, ведущему на полубак. Помогая друг другу, грузчики втаскивают грузы наверх и укладывают правильным штабелем внутри клетки, выстроенной уже на полубаке. Гора грузов растет, занимая весь полубак. Вот уже нет места. Около клетки расстилаются брезенты и на них выкладываются последние грузы трюма № 1 — мешки с мукой и сахаром.

Начинает светать. С продовольственными грузами покончено. Переходим на уголь. Теперь раскрывается трюм № 3, находящийся у самой кормы. Снова грохочут лебедки. Половина людей спущена вниз, на уголь. Они лопатами в пыльной темноте насыпают уголь в большие брезентовые мешки, обшитые веревками, с петлями для захвата на углах. Мешки по четыре шгуки поднимаются лебедкой на палубу.

Мешок с углем весит около восьмидесяти килограммов. Надо научиться взваливать его на плечи и тащить через всю палубу к трюму № 1. Нести мешок на спине, а не на плечах, как это делают грузчики, невозможно. Быстро наломаешь себе поясницу и растратишь силу. Брать на плечи мешок с непривычки трудно и неудобно.

Работают все без исключения: матросы, кочегары, ученые, журналисты, художники… Различить, кто кочегар и кто ученый, невозможно. Все одинаково черны от угольной пыли, все в одинаковой прозодежде.

Грохочут лебедки. Связки мешков вылетают на палубу. Один за другим подходят к помосту люди, подхватывают мешок и, согнувшись, быстрым шагом, почти бегом спешат со своей тяжелой ношей по узкому коридору спардека. Дальше самое трудное — надо спуститься с грузом на бак по крутым деревянным сходням, запорошенным снегом. Ноги скользят. Приходится напрягаться изо всех сил. Не все одинаково здоровы и сильны. Многим очень и очень трудно. Норма грузчика — пятьдесят килограммов. Мы таскаем по восьмидесяти. Надо всеми силами ускорить работу. Мешки с углем сваливаются на настил носового трюма и специальным приемщиком опоражниваются. Уголь ссыпается вниз. Пустой мешок летит на палубу. Он схватывается принесшим уголь и доставляется бегом обратно на корму,

— Полундра! Берегись!

Пустые мешки летят вниз, в трюм, снова насыпаются и непрерывным конвейером подаются наверх. Вереница людей, согнувшихся под тяжестью мешков, спешит: на нос и обратно на корму.

Ни минуты, ни секунды простоя. Один подгоняет другого.

После пятидесяти минут работы — небольшой перерыв для отдыха и перекура.

Уже светло. Солнце встало, и люстры погашены. Наступает шесть часов утра, и вторая бригада выходит на смену первой.

Спускаемся в твиндек, наскоро моемся, пьем кофе и заваливаемся спать, для того чтобы в полдень снова выйти на работу.

Мытье и еда отнимают в общем за два раза час времени. На сон остается пять часов.

11 сентября. Бригады сменяют друг друга с точностью хронометра. Несмотря на усталость, все втягиваются в работу. Все ударники. Каждый работающий в бригаде старается обогнать другого. Между бригадами завязывается социалистическое соревнование. Тяжелый труд стал делом чести и доблести. Если вторая бригада за смену делала сто двадцать шесть подъемов, то первая ее перекрывает и дает сто пятьдесят два.

Темпы растут, люди меняются с насыпки на носку, с носки на насыпку. Работа идет без перебоев.

Из трюма несутся крики:

— Не задерживай! Подавай мешки!

— Полундра!

Во второй бригаде был случай, характеризующий подлинно коммунистическое отношение к труду. Один из работавших к концу смены «сдал» и таскал мешки, шатаясь и едва не роняя их. Спускаясь по сходням в самом трудном месте, он упал вместе с мешком на железную палубу. Ему помогли, и он пошел дальше. Подумали, что просто поскользнулся. Следующий раз он снова упал на том же месте. На это обратил внимание бригадир, доктор Лимчер, и, видя, что работавшему не под силу, послал его на другую работу — на насыпку мешков. Работавший категорически отказался, заявив, что он еще может работать. Когда бригадир стал ему приказывать, то он… заплакал и просил оставить на работе по переноске, так как ему стыдно не справляться с работой. Спор прекратился сигналом к смене. Следующую вахту этот человек снова таскал уголь, категорически отказываясь от более легкой работы.

Спина у всех разодрана в кровь. Осколки каменного угля, острые и колючие, попадают из мешков за шиворот и растирают кожу до крови. Не помогает даже надевание на голову мешков по примеру профессиональных грузчиков. На черных лицах видны только белки глаз и зубы.

Дифферент на нос уже чувствуется, но палуба имеет еще небольшой наклон.

Под кормой строятся деревянные леса. На них будет вестись работа по смене лопастей.

День и ночь, не переставая, стучат лебедки. Корабль заметно накренился на нос. Последний уголь собирается со дна трюма. Он смешан с водой и черной жижей течет по рабочим костюмам, пропитывая их насквозь. Вся палуба и палубные надстройки черны от угля.

Из трюма извлечены новые, запасные лопасти. Они лежат на палубе, огромные и несокрушимые на вид. Для каждой потребовалось полторы тонны лучшей хромоникелевой стали. Трудно себе представить, что такие же махины, двигавшие наш корабль тысячи километров и сокрушавшие ледяные глыбы, сломаны до основания и покоятся где-то на дне океана.

Механики возятся у лопастей, подготавливая их к установке. Судорожно взвизгивая, электрическая дрель сверлит вверху лопасти. Через дыру продевается стальной болт, к которому крепится трос. На нем лопасть поднимут лебедкой, спустят за борт и подведут к корме.

Леса уже готовы. Они представляют собой деревянный настил, подвешенный на канатах под кормой. Для удобства работы под корму подведено несколько льдин, удерживаемых на месте глубоко воткнутой пешней, к которой привязан конец.

С кормы вниз спущена длинная лестница-стремянка и сброшен штормтрап. Для ночной работы подготовлены люстры. Сквозь воду уже видна ступица с обломками лопастей. Нос ледокола глубоко ушел в воду. Вот-вот вода ворвется на бак. Корма задрана почти на шесть метров. На палубе резко чувствуется уклон к носу. Уголь весь перенесен, остается перетащить остатки тяжелых грузов или залить водой палубу бака. Якорные ящики залиты.

— Прекратить перегрузку!

Довольно. Капитан, произведя подсчеты, установил, что больше перегружать нельзя: дальнейший дифферент на нос угрожает кораблю опасностью перевернуться, в случае если подует ветер и дрейфующие льды начнут сжиматься и передвигаться.

Плоскобрюхий, бескилевой ледокол сейчас потерял всякую устойчивость, и угроза перевернуться в данный момент для нас очень реальна.

Ступица, на которой сидят остатки лопастей, покрыта водой более чем на полметра. Придется работать под водой, температура которой минус один градус. Соленая вода, как известно, замерзает при более низких температурах, чем пресная.

Одетые в брезентовые костюмы, механики и машинисты спускаются на леса. Начинается работа по снятию старых лопастей, вернее, их обломков. Каждая из четырех лопастей имеет в своем основании огромное кольцо, снабженное отверстиями для болтов. Болты, держащие лопасти, завинчены тяжелыми медными гайками, закрепленными стопорами и залитыми цементом.

Первая задача — отбить окаменевший цемент. Тяжелой кувалдой под водой наносятся удары по зубилу. Держать и направлять его приходится, лежа на помосте по плечо в ледяной воде.

Каждые три минуты меняются люди. С онемевшими руками они лезут по трапу наверх, оттираясь спиртом, отогреваются и снова спускаются вниз для работы.

Руки ломит, кожа покрывается нарывами, но люди не сдаются. Изредка кто-нибудь запустит соленое морское ругательство, чтобы «отвести душу», и снова ложится на помост, упорно продолжая начатую работу.

Работа идет без перерыва круглые сутки. Одна за другой ценой многочасовых усилий вынимаются вросшие в ступицу гайки и обломки лопастей на поверхность. Они лебедкой вытаскиваются на палубу. Пускать их на дно жалко, они еще послужат на заводе, куда будут сданы по возвращении из рейса.

Подробно фиксируем на пленку все этапы этой по истине героической работы. Снимаем и ночную работу при свете магниевых факелов. Шмидт, Воронин и старший механик Матвеев все время на месте работ. Когда Шмидт спит, не знаю. Видно, что он измучен и устал. Воронин все время сам руководит, работой, помогая механикам.

Обломки сняты. Они рядышком лежат на палубе. От лопастей остались только одни основания. Лопасть, сломанную наполовину, менять не будем. Слишком дорого время.

Новые лопасти по очереди подаются на тросе за борт, вдоль корпуса ледокола, и подводятся к ступице. Цепными талями, прикрепленными к корме, они ставятся на место и крепятся гайками. Тяжелая даже для работы в доке процедура здесь осложняется постоянным движением льдов под кормой, грозящим уничтожить леса.

То и дело слышится:

— Полундра! Аврал! Выбирай концы!

Все тянут канаты, на которых держатся леса. Их надо поднять вверх, чтобы пропустить особо настойчивую торосистую льдину.

Работа идет, но идут и дни. Становится все холоднее. Редкие полыньи стали затягиваться молодым льдом. Сегодня 14 сентября. Надо торопиться.

Стали пошаливать и льды. Они все сильнее напирают на корабль и все чаще грозят сорвать и разрушить леса. Лихорадочно идет работа по установке лопастей.

Но вот поставлена последняя лопасть, инструмент убран, леса разобраны. Начинается обратная перегрузка с носа на корму.

Сейчас работать еще трудней. Не потому, что все устали, а из-за того, что грузы приходится таскать вверх по наклонной палубе. Тяжело, но работа идет скоро. Все готовы приложить последние силы, чтобы скорее дать возможность кораблю двинуться вперед.

Снова соревнуются бригады. Растут цифры подъемов: первая дает 175, вторая перекрывает — 180, первая не сдается — 192, вторая снова перекрывает — 200, первая ставит рекорд — 210 подъемов.

Двести десять подъемов! В подъеме четыре мешка. В мешке в среднем восемьдесят килограммов. Значит, за смену, за шесть часов, бригада переносит шестьдесят семь тонн грузов, то есть по десять с лишним тонн в час.

На переноске угля стоят восемь человек. В час на человека приходится семнадцать «рейсов» с мешком от трюма № 1 через весь корабль к трюму № 3 и обратно с пустым мешком. Эту операцию надо проделать меньше чем в четыре минуты.

Темпы действительно невиданные, рекордные.

Корма заметно осела. Перо руля скрылось под водой. Капитан решает двигаться вперед — дорог каждый час. Утренние заморозки все сильнее дают себя чувствовать. Льдины смерзаются. На наших глазах происходит образование страшных торосов полярных морей.

Короткий гудок. Звонок телеграфа. Содрогается корпус корабля, и, толкая льды, он начинает двигаться вперед.

— Пошли!

Троекратное «ура» оглашает корабль. Мы снова идем вперед. Наш «Саша» с прежней силой крушит лед и стальной грудью форштевня подминает его под себя.

Сегодня 16 сентября. Катастрофа случилась десятого. Мы потеряли целую неделю — огромный срок для нашего похода.

Перегрузка угля продолжается на ходу. К тяжести работы присоединились новые трудности. Корабль ведет ледокольную работу. Толчки и удары вдвое затрудняют переноску.

В моменты, когда должен произойти удар, капитан кричит сверху, со своего мостика:

— Полундра!

Люди, несущие мешки, на том месте, где их застиг крик, останавливаются и готовятся к толчку. Удар… И люди спешат дальше. Все чаще падения с мешками при толчках, и все меньше угля в трюме.

С углем покончено. Начинается перегрузка продовольствия с полубака в трюм № 1, предварительно вычищенный от угля и застланный брезентом. На ходу корма оседает все ниже и ниже, занимая нормальное положение.

Аврал по перегрузке кончается. На нем, как и раньше, работали все без исключения, Визе и Русинова вдвоем по очереди провели все научные вахты и делали наблюдения — научная работа не была прервана. Там, где в нормальных условиях работали три-четыре человека, должен был справляться один, работая по шестнадцать-двадцать часов в сутки.

Все измучены, устали, и все довольны. Мы победили, корабль снова идет вперед, к близкой и желанной цели — к чистой воде Берингова пролива.

Колючинская губа остается позади. Миновали место зимовки Норденшельда. В радиорубке побледневший и измученный Отто Юльевич, закрыв глаза и откинувшись на спинку дивана, ожидает вызова по радиотелефону с «Совета», идущего к Берингову проливу.

Радист Гиршевич включает телефон, подносит микрофон ко рту, кричит и свистит для пробы.

— Перехожу на прием! Перехожу на прием! Говорите, говорите!

Все напряженно ждут. «Совет» отвечает. Говорит Дуплицкий, лучший ледовый капитан Владивостока.

Непрерывно трещат разряды, мешая слушать. Наушники не улучшают положения. Приходится переходить на телеграф.

Дуплицкий сообщает, что ему не удалось пробиться к острову Врангеля и забросить туда твердое и жидкое топливо. Не смог он передать на станцию и радистов. Остров остается без медицинской помощи. Самолетом взяты восемь зимовщиков и ценная пушнина. Машина «Совета» настолько повреждена, что Дуплицкий сомневается в возможности двигаться по Тихому океану без буксира. Надеется на нашу помощь. Сообщает ледовую ситуацию. Поражен беспримерной работой по установке лопастей во льду. Считает ее сверхчеловеческой, желает успеха. Связь с владивостокскими судами, находящимися у Колымы, также поддерживается, но с большим трудом и перебоями. Слышимость очень плохая. Спрашиваю Шмидта:

— Как у них дела?

— По-видимому, хуже, чем у нас, в смысле возвращения в этом году во Владивосток. Евгенов просит меня забрать с собой самолеты с Чукотки. Он предполагает, что суда зазимуют около Колымы. Сам бы «Литке» прошел, но караван ему в оставшийся срок не провести. Зимовать же в открытом море рискованно.

Двенадцать часов ночи.

Гудит мотор радиостанции. В эфир летят вести о нашей победе, о смене лопастей, о том, что мы продолжаем двигаться вперед, вырвавшись из ледовой ловушки.

Уже несколько дней мы не имели связи с материком. Я представляю себе, как в Москве беспокоились, читая газетные сообщения о нашей аварии.

Директор кинофабрики, наверное, сказал:

— Зазимуют! Надо в промфинплане отметить, что выпуск картины «Поход «Сибирякова» откладывается на год.

А мы все-таки не зимуем. Мы не имеем права зимовать ни при каких обстоятельствах. Мы должны выполнить задание партии и правительства — пройти в одну навигацию Северный морской путь, и мы пройдем!

Но льды вовсе не хотят сдаваться. Они снова грохочут, давят на стальную обшивку корабля и грозят ее смять. Круглое стекло иллюминатора то и дело загораживается торосами. Ледокол часто заклинивается между ними. Видно, как вдавливается корпус. Трещит деревянная обшивка. С непрекращающимся скрежетом бьют лопасти об лед. Эти удары кажутся ударами по нервам. Каждый резкий толчок заставляет настораживаться и ждать плохого. Кто знает, как будут служить новые лопасти и надолго ли их хватит… Кругом тяжелый торосистый лед. Разводья и полыньи попадаются очень редко.

Отдыхают люди, измученные непосильной работой на аврале. До сих пор не все еще смогли соскоблить с себя угольную пыль, въевшуюся в кожу. Подживают разодранные в кровь спины. Многие ходят скрюченные, не в силах разогнуться. У всех болят от перенапряжения икры и поясница.

Сегодня закончили укладку продовольственного запаса в трюме № 1. Вот где — в самом носу — по-настоящему чувствуется борьба ледокола с ледяными препятствиями. Каждый удар об лед отдается с силой падающего на наковальню мощного парового молота. Дрожат все заклепки. Сквозь стыки стальных листов просачивается вода. Ящики и мешки, сложенные штабелем и еще не укрепленные, того и гляди свалятся прямо на голову.

В кают-компании мы подводим итоги аврала — получается, что в среднем каждый перетащил на спине пять тысяч пудов угля и продовольствия. Хорошая цифра…

Вечер. Темнеет. Лежу одетым на койке в каюте. Дремота. Из машинного отделения несется ровный, баюкающий гул. В кают-компании тихо — все расползлись по койкам в ожидании ужина.

Толчок. Резкий удар. Звон телеграфа. Взволнованные крики из машины. Топот бегущих ног.

Вскакиваю.

— Что случилось? Авария? Лопасти?

— Да, авария. Сломан опорный подшипник гребного вала.

Все столпились вокруг старшего механика.

Поломка серьезная.

Механики пускают на пробу машину и снова выключают ее. Вал ходит взад и вперед на два с половиной сантиметра. Надо срочно ремонтировать. Двигаться нельзя. Опорный подшипник принимает на себя всю силу, создаваемую движением корабля, и распределяет ее на весь корпус. Авария тяжелая, но исправимая.

Всю ночь работают механики, ставят распорки и закрепы. Непрерывно стучат молотки и раздаются голоса в машине. К утру ремонт, закончен, и ледокол снова готов к движению вперед.

Борьба со льдами

Новая авария — потеря гребного винта. Безвыходное положение. По течению. В дрейфующих льдах. Мыс Сердце-камень. Обратный дрейф. Задержка якорями. От берега на север

17 сентября. Несчастья, как говорится, следуют всегда одно за другим. Отремонтировав подшипник и выйдя снова в путь, мы сегодня повредили одну из новых лопастей. Опять корабль трясется мелкой дрожью, стучит винтом, как в лихорадке.

Визе шутит:

— По теории вероятностей, в таких льдах новых лопастей нам должно хватить не более как дня на два.

Запасных лопастей больше нет, да и сменить не успели бы — вот-вот ударят морозы.

Матвей Матвеевич, старший механик, грустно улыбаясь, утешает:

— На море есть поверье: больше трех аварий в рейс на судне не бывает. Аварийная программа выполнена: первая авария — потеря старых лопастей, вторая— поломка подшипника, третья — повреждение новой лопасти. Теперь хватит.

18 сентября. Пошли на рассвете. Я просыпаюсь с первыми толчками. Стараюсь уснуть и не могу. Моим спутникам тоже, по-видимому, не спится. Надо мной ворочается Трояновский. Напротив кашляет Купер. Чьи— то шаги слышатся в кают-компании. В иллюминатор сквозь зеленую толстую занавеску проглядывает мутный рассвет.

Машина работает тяжело. Дрожат стены каюты. Каждую минуту кажется, что снова сломаются лопасти.

Звенит судовой телеграф. Стоп. Смолкает машина…

Минуты кажутся часами…

Пошли…

Заворачиваюсь с головой в одеяло, стараюсь заснуть. Опять тихо. Почему так долго не двигаемся? Что случилось?

Но вот звенит телеграф, пыхтит машина, и начинают свою песню льды. Сразу становится легче… Пронесло…

Около пяти утра. До утренней побудки еще три часа.

Вдруг два страшных удара потрясают корабль. Один за другим… Как будто две мины взорвались над кормой. Бешено работает машина, набирая с воем обороты.

Стоп. Машина выключена. Над головами по палубе пробегают к корме люди.

С грохотом хлопает железная дверь из машинного, и через кают-компанию бегут к трапу механики. Вскакиваю. Сверху свешивается голова Марка. Купер сидит на койке.

— Слыхал?.. Сломались лопасти?..

Тишина… Бежать наверх? Ждать?

Срывая крючок, распахивая дверь, к нам в каюту врывается полуодетый Громов:

— Ребята! Все новые лопасти к чертовой матери…

Борис в кожаной куртке, накинутой на рубаху, встрепанный со сна, стоит в пролете двери. Все молчат. Сокрушенно взмахнув обеими руками, он поворачивается и бежит на палубу.

На корме повторяется та же история, что разыгралась ночью десятого. Так же, сжимая руками холодное железо реллингов, стоят люди на корме. Так же торосы стискивают корпус корабля. Так же старший штурман Хлебников по штормтрапу лезет под корму и веслом старается прощупать повреждение.

Все ждут приговора. Никто не чувствует холода утренника. Люди в одних рубашках, в наскоро накинутых кожанках, в незашнурованных ботинках на босу ногу…

Десятки глаз вопросительно впиваются в воду под кормой…

Снизу несется ответ:

— Ничего нет… Ни лопастей… Ни ступицы… Все пропало.

Чудовищная авария! Весь гребной винт, вместе с новыми лопастями и ступицей, ушел на дно. Новые лопасти выдержали — не выдержал старый вал. Полуметровой толщины, сделанный из лучшей стали, он сломался у самой кормы, как деревянная палка.

Ни о каком ремонте не может быть и речи. Даже если бы у нас был запасной вал со ступицей, ничего сделать уже нельзя. Мы беспомощны. Вал можно менять только в доке.

«Сибиряков» уже не ледокол, даже не пароход. Это обыкновенная баржа, и находимся мы в полном распоряжении ветров, течений и льдов. Куда нас понесет, туда мы и пойдем.

А ведь мы были так близко к цели, к выходу в Берингов пролив. Ведь до мыса Дежнева оставалось всего девяносто миль. Каких-нибудь двенадцать часов хода по чистой воде. Двое суток борьбы со льдами, и мы были бы в Тихом океане.

В тридцати милях виден в тумане мыс Сердце-Камень. От него к Берингову проливу идет довольно сильное течение. Если бы только пробиться к нему и не сесть по дороге на камни или мель! Ведь и здесь есть течение, правда медленное, но все же благоприятное для нас. В Берингове нас кто-нибудь возьмет на буксир…

Новые лопасти все-таки сослужили нам службу. Они вытащили нас в течение. Сейчас идет подсчет скорости нашего движения. Медленно, но все же мы двигаемся в нужном направлении.

Первая растерянность от катастрофы прошла. Все взвешено, проверено, уточнено. Мы плывем вместе со льдами на восток, приближаясь к Сердцу-Камень. Ход приличный — три четверти мили в час утром и миля с лишним сейчас. Это совсем неплохо!

Все развеселились. Идем теперь на «барже ледокольного типа с паровым отоплением».

Шмидт все время ведет переговоры по радио. Не переставая воют моторы, и стучит ключ передатчика.

«Совет» уже в Уэлене, оставляет своих пассажиров на берегу и снабжает их продовольствием. Завтра он будет стоять в часовой готовности к выходу нам навстречу, чтобы взять нас на буксир, как только мы выйдем на чистую воду.

Капитан Дуплицкий сообщает, что хоть его корабль и калека и не имеет заднего хода, все же он готов оказать нам посильную помощь. Но это может быть осуществлено только на чистой воде.

Оставшийся у Колымы мощный «Литке» легко мог бы вывести нас в Берингов пролив, но он слишком далеко и не может оставить своего каравана. Сейчас там идет выгрузка, а когда она кончится, идти к нам на помощь будет поздно. Или мы выйдем с дрейфом на чистую воду в Берингов пролив, или вмерзнем в лед, и нас понесет куда-нибудь к черту на рога.

Кроме «Совета» и «Литке» есть еще рыболовные тральщики — небольшие суда с машинами сил в шестьсот, промышляющие в Анадырском заливе. Их можно вызвать по радио, но в лед они, конечно, сунуться не могут — их раздавит. Они окажут нам помощь только на чистой воде… если мы до нее доберемся.

Идем милях в десяти от берега. На невысоких черных, местами уже заснеженных берегах хорошо видны яранги чукчей. Мы проходим самую населенную часть Чукотского полуострова. Видели байдару, прошедшую у берега под парусом. Если бы не лед, чукчи обязательно явились бы к нам с визитом.

Настроение у всех бодрое. Никто не унывает, хотя зимовка более чем вероятна.

Если в течение пяти суток мы не пройдем мыса Сердце-Камень и нас не подхватит течение, мы сели. Придется гасить котлы, чтобы не жечь даром уголь, вводить зимний паек и начинать утепляться на зиму.

Ночь… Темно… Завывает мотор радио.

В эфир несутся точки и тире, рассказывая о нашем положении.

Наверное, в Москве среди друзей поднимается паника. «Отремонтировались — пошли, и снова авария. Ну, на этот раз крышка — зазимуют!»

Точки и тире несутся в эфир во всех комбинациях, кроме одной — SOS. Этой комбинации от нас эфир не дождется.

Больше всех угнетен аварией капитан. Владимир Иванович сразу как-то осунулся, ходит мрачный и ни с кем не разговаривает. Ему, водившему десятки раз суда через льды и гордящемуся отсутствием аварий, нелегко перенести цепь катастроф, свалившихся на ледокол. Шмидт старается подбодрить его.

19 сентября. Медленно-медленно приближаемся к Сердцу-Камень. Теперь мы идем и днем, и ночью. Дрейф развивается благополучно. Тихо на корабле. Не шумят машины, не слышно скрежета льдов.

Туман то скрывает, то, поднявшись, показывает нам очертания каменного горба мыса Сердце-Камень. Ветра почти нет. Погода чаще пасмурная. Полыньи покрылись тонким ледком — салом. Проткнув курносой мордой молодой лед, совсем близко от корабля высовывается нерпа, смотрит на нас круглыми собачьими глазами и, подышав, снова уходит в воду.

Берег недалеко. Все время вахтенный матрос бросает лот и промеривает глубины. Они невелики. В кают-компании Владимир Юльевич играет на пианино увертюру из «Князя Игоря». Его сменяет Ретовский, отличающийся удивительной способностью любую вещь, даже мазурку, играть, как лирический романс.

Семенов в своей каюте занят выделыванием из Мамонтова клыка, подобранного на Большом Ляховском острове, каких-то шпилек и рукояток для ножей.

Все стараются как-нибудь убить время, тянущееся удивительно долго. То и дело вылезают на палубу посмотреть, насколько мы приблизились к Сердцу-Камень.

Чистой воды нигде не видно. Кругом до горизонта — сплошной ледяной покров. Несмотря на аварии, мы все-таки выполним задание партии и правительства — пройдем Великий Северный морской путь в одну навигацию!

По-видимому, наша авария — результат изношенности металла лопастей и вала. Ведь много лет эти лопасти били лед. Возможно, что металл «устал», как говорят металлурги, переродился и стал хрупким. На ледоколе новой конструкции, имеющем не один винт, этого случиться не могло.

Наши аварии показали, что для льдов Восточно-Сибирского моря нужен тип ледокола, имеющего винт, расположенный под кормой значительно глубже, чем у «Саши».

По нашим следам пойдут суда, вооруженные нашим опытом. На берегах Чукотки возникнут новые зимовочные станции с радиоустановками. Они будут давать ледовые сводки. Течения будут исследованы и изучены. Мы, по выражению Визе, сейчас представляем своеобразный буй, пущенный на воду для изучения берегового течения. Это для нас, конечно, не лестно, но для науки и мореходства пойдет на пользу. Будем надеяться, что этот «буй» не застрянет где-нибудь по дороге и не вмерзнет в лед. Хорошо еще, что от мыса Сердце-Камень на восток, лед становится поздно.

Среди членов экипажа немногие знают это море. Только боцман Загорский несколько лет назад ходил здесь и даже зимовал где-то в этих краях, да снятый нами со шхуны «Пионер» капитан Кириллов знает местные условия. Сейчас к Кириллову все обращаются за справками.

Белопольский, зимовавший в районе Анадыря, пока не пользуется успехом. До него может дойти очередь позднее, когда возникнет вопрос о зимовке где-нибудь у берегов Анадыря.

Берег совсем близко, но подобраться к нему нелегко. Вплотную к берегу лед не подходит, он все время находится в движении.

Мыс Сердце-Камень все ближе и ближе. Сейчас он четко виден во всех деталях.

Туман поднялся. Облака сидят на макушке каменной горы, возвышающейся над мысом. Сегодня ночью или завтра днем мы должны пройти мимо него. За ним будем двигаться быстрее.

20 сентября. Дрейф развивается благоприятнее, чем предполагалось. С запада или северо-запада все время дует хороший, попутный ветер, подгоняя льды, влекущие наш корабль.

До Берингова пролива теперь осталось каких-нибудь восемьдесят миль. Погода прекрасная. Свежий ветер. Холодно. Разводья местами замерзли, полыньи обросли молодым ледком. Лужи на палубе застыли. С облитых водой лодок свисают сверкающие на солнце сосульки.

Надеваем ветрозащитные костюмы. Это комбинезоны. Они сделаны из оболочки аэростата и состоят из широкой блузы с капюшоном и штанов. Надеваются поверх обыкновенной одежды и хорошо предохраняют от ветра.

Нас все время крутит. Корабль то одним бортом, то другим поворачивается к берегу. Мы идем вперед то носом, то кормой, то бортом. Наш путь, если его рассмотреть на карте, состоит из бесчисленных петель, зигзагов, спиралей, вензелей.

Подходим к мысу Сердце-Камень. Геолог Влодавец нервничает. Он мечтал побродить с молотком в руках по уступам мыса, похожего сверху на каменное сердце, и изучить геологическую структуру этого никем еще не обследованного куска земли.

Нас несет прямо на массив с далеко выходящим в море мысом, изрезанным острыми скалами.

Капитан боится, что нас выдавит на берег и посадит на скалы. Всю ночь идет наблюдение, и все готовы к авралу. В любой момент мы можем сесть на банку — подводную каменную гряду, и тогда — прощай, ледокол! Среди дрейфующих льдов его можно будет считать погибшим.

Капитан, не смыкая глаз, шагает по мостику. Все мы чувствуем себя прекрасно, все идет хорошо, мы идем к Берингову проливу, но бедный Воронин не находит себе места. Это его первая авария, и ему предстоит пользоваться чужой помощью. До сих пор, за все время его многолетней морской практики, из всяких бед и трудностей он выбирался самостоятельно и сам спасал свое судно.

Теперь же мы от Берингова пролива должны будем двигаться по Тихому океану до Владивостока на буксире. С этим капитану трудно примириться.

Мыс Сердце-Камень миновали благополучно. Не удалось Влодавецу побывать на этой земле. Остановиться мы не смогли. Перебраться с ледокола на берег тоже нельзя, так как между дрейфующими льдами и прибрежными камнями тянется полоса воды, не проходимая без каяка или байдары.

В кают-компании уже строятся планы на будущее. До Владивостока ледокол отремонтировать нигде невозможно. В Петропавловске на Камчатке судостроительных верфей и доков нет.

Владивостокская верфь, вероятно, занята своей плановой работой. Возможно, что мы будем отбуксированы в Хакодате или Нагасаки, в одну из первоклассных японских верфей. Сменив гребной винт, вернемся во Владивосток в полной исправности, для того чтобы дать ледоколу возможность двинуться обратно в Архангельск и участвовать в зимней зверобойной кампании, которая ежегодно приносит нашей стране большой валютный доход.

Почти весь сегодняшний день провели на льду, снимая нужные нам для картины сцены.

Удивительно, как быстро человек приспосабливается ко всему. Какие-нибудь два месяца как мы находимся в плавании, около месяца в общей сложности мы во льдах, а уже все, даже впервые попавшие в Арктику, приучились прыгать с одной льдины на другую, перебираться с багром или шестом по мелкобитому льду, прыгать с тороса на торос и переплывать на льдинах разводья. Глаз наметался и сам взвешивает устойчивость льдины и соразмеривает прыжок.

Дрейфуя в одном направлении, торосы и поля все время крутятся на воде, меняют место. Их то сталкивает и сжимает, то разводит. Одна льдина налезает на другую, торосы раскалываются, переворачиваются. Ледяные поля лопаются, из-под них на поверхность воды выскакивают новые глыбы.

Полярное море живет своей особенной жизнью. Из полыней и разводий выглядывают нерпы. Матросы посвистывают, и нерпы удивленно прислушиваются.

Охотник Чачба с багром и винтовкой прыгает по льдинам, стараясь добраться до нерпы. Он прекрасный стрелок, и убить нерпу для него ничего не стоит. Гораздо труднее вытащить ее из воды.

Зоолог Белопольский из ремней и обрубка дерева, утыканного острыми крючками, сделал охотничий эскимосский прибор, которым местные жители вытаскивают зверя из воды.

Убив нерпу, Чачба сейчас же старается вытащить ее этим самым «чукотским лассо».

Трал, спущенный под лед нашими учеными, вытаскивает на палубу прозрачных креветок, крабов и массу всякой цветистой подводной живности.

Бессильный и беспомощный ледокол крутится и, безвольно отдаваясь течению, дрейфует вместе со льдом. Моментами кажется, что он стоит на месте, иногда вдруг начинает быстро, так что это сразу заметно, двигаться вперед. Находясь на льду, надо все время следить за кораблем, и в тот момент, когда он вдруг срывается вперед, бросать работу и, нагрузившись тяжелой камерой со штативом, прыгать по льдинам, пускаясь в погоню за ним.

Отставать нельзя. Лодку здесь не спустишь и ледокол не остановишь. Капитан нас всех об этом предупредил, и мы знаем, что если кому придется отстать от ледокола, то надо будет на свой страх и риск выбираться по льду на берег и либо зимовать у чукчей, либо пешком идти к Уэлену.

Нам с аппаратурой, конечно, это сделать невозможно. Поэтому мы все время начеку и следим за разводьями. В крайнем случае можно будет устроиться на небольшой льдине и, отпихиваясь баграми, «догонять» ледокол. Так уже несколько раз было, правда, на небольшом расстоянии.

Сегодня утром мы расположились на большой льдине и начали снимать штурмана Маркова с двумя матросами, путешествовавших по торосам в поисках пресной воды.

Пресная вода на корабле кончилась. Несколько цистерн засолилось. В них, вероятно, проникла морская вода. В пище это еще не так заметно, но чай и кофе стали отвратительными на вкус.

На льдинах есть талые лужи, наполненные пресной водой, затянутые сверху коркой льда. Если Марков найдет хорошую воду, то льдину подтянут к борту ледокола лебедкой и воду перекачают шлангами.

Ледокол стоит сейчас кормой на восток, упираясь носом в большую льдину, с которой мы снимаем.

К нам по трапу спускается Отто Юльевич. В разгар съемок раздается крик Лимчера:

— Берегись, ледокол отходит!

Действительно, ледокол, вдруг повинуясь какому-то подводному течению, рванулся вперед кормой, отдаляясь от нас. Полоса воды между нами и ледоколом становится все шире и шире. Бросаем работу и, обегая полыньи, прыгаем с одной качающейся льдины на другую, бежим вдогонку за ледоколом. Несколько раз искупавшись, с наполненными водой сапогами, бешено работая баграми и шестами, плывем к ледоколу на льдине.

С борта ледокола сброшен для нас трап. С другой стороны спешит Чачба, таща за собою небольшую нерпу, которую ему удалось подстрелить и с трудом вытащить из воды.

Проходит каких-нибудь пять минут, и ледокол снова стоит на месте, сжатый со всех сторон льдами. Спускаемся на лед и продолжаем прерванную работу.

К вечеру ветер стихает, и наше продвижение становится еще более медленным. Если бы ветер не ослабел, то, по расчетам наших штурманов, через два дня мы были бы уже у ворот в Тихий океан.

Береговое течение, которое нас несет, огибая Чукотку, сворачивает прямо в Берингов пролив. Правда, у другого берега пролива идет встречное течение, которое сворачивает на север и несет льды прямо к Северному полюсу. Будем надеяться, что мы в него не попадем…

Сегодня решено устроить вечер. Это необходимо для того, чтобы воодушевить и еще теснее сплотить всех перед окончанием нашего похода, подбодрить капитана, угнетенного аварией.

Завхозу уже дано распоряжение на отпуск продуктов. Добровольцы приготовляют столы; художники рисуют шаржи. Все веселы и уверены в успешном окончании экспедиции. А ведь только несколько дней назад обсуждался вопрос об экономии угля, о выключении котлов и переходе на «камельковое» отопление, о разборке кают и оборудовании общего помещения, об уменьшении существующих норм питания и раздаче спальных мешков.

Быстро проходит парадный ужин. Поет хор, играет доморощенный оркестр, выступают отдельные исполнители — кто во что горазд. Забываешь, что находишься в Северном Ледовитом океане, на беспомощном, неуправляемом ледоколе, вдали от берега, от культурных центров. Все уверены, что завтра мы увидим мыс Дежнева, а еще через день выйдем из льдов.

Расходимся только под утро, когда туманный восток начинает светлеть. Ледокол засыпает…

Не слышно ритмичного шума мощной машины. Тихо постукивает динамо, да воет мотор радиостанции — радисты кого-то вызывают.

В воздухе тихо. Сильный туман. Движения льдов не разберешь, пеленговаться не на что — все кругом как в молоке. Скорее бы рассвет, чтобы узнать, насколько нам удалось продвинуться вперед к цели.

21 сентября. Упорно держится туман. Берегов совсем не видно.

К полудню туман начал рассеиваться. Далекий берег обрисовывается расплывчатыми контурами. Стали появляться черные горы и знакомые выступы мыса.

Что это? Где мы находимся?

— Смотрите, смотрите, ведь это Инкигур!

Верно, мы вернулись обратно к мысу Инкигур, уже пройденному вчера. Вдали виден Сердце-Камень, вчера скрывшийся было из виду.

Все встревожены.

Дрейф льдов изменился, и нас несет обратно. Все, что мы продрейфовали на восток за ночь, пошло насмарку. С большей скоростью, чем мы двигались по течению, льды тащат нас против течения.

Визе все время ведет какие-то подсчеты, сверяет радиосводки. Наконец готово объяснение изменению дрейфа. Можно предположить, что сильный ветер в районе Аляски нагнал много воды и льдов с востока на запад. Их мощный напор надавил на массив дрейфующих льдов нашего района, перебил слабое береговое течение и понес нас вместе со льдами обратно. Если так будет продолжаться долго, может выйти скверная история. Надо сопротивляться. Надо всеми силами удержаться на месте, стараясь не выбиться из течения, выжидая новой перемены дрейфа.

— Отдать якорь!

Якорь уходит на дно. Якорная цепь натягивается, как струна. На нее напирают тысячи тонн торосов и ледяных полей. Цепь дрожит. Эта дрожь, отдающаяся на всем корпусе корабля, означает, что якорь ползет по дну, не задерживая корабль на месте. Льды напирают на канат, грозя оборвать стальную цепь…

С вытравленным якорем нас тащит назад все же медленнее. Штурманы дежурят на баке, то подбирая, то вытравливая якорную цепь, стараясь освободить корпус судна от напирающих льдов.

Каждые две-три минуты стучит лебедка якорной машины. На палубу вызваны подрывники. Когда большое ледяное поле напирает на корабль, капитан отдает команду:

— Подорвать лед!

Идут часы. Гремят взрывы. Стучит лебедка. Люди работают, не останавливаясь ни на минуту, сменяя друг друга в непрерывной борьбе со льдами.

Радио приносит новое известие. Рыболовный тральщик «Уссуриец» подошел к Уэлену и забрал с «Совета» запасы продовольствия и уголь.

Калека «Совет» пойдет во Владивосток, попутно выполняя все наши поручения. Он заберет самолет Красинского и геологов в бухте Провидения.

Тральщик «Уссуриец» будет выжидать благоприятных условий и искать подхода к нам около Уэлена, если нас не вытащит дрейфом к Берингову проливу. Сводки о состоянии льдов в Беринговом проливе весьма неутешительны. Пролив забит тяжелыми девятибалльными льдами.

С большим трудом удалось наконец связаться и с «Литке». Начальник экспедиции Евгенов, оказывается, ничего о нашем положении не знает. Он сообщает, что все суда своего каравана поведет в Чаунскую губу, где поставит их на зимовку. С транспортом «Сучан» он думает пойти во Владивосток, выйдя в обратный путь числа 23-го — 25-го. Таким образом, в тылу мы имеем на всякий случай сильную помощь, если… если только не стукнет зима. Тогда сам «Литке», несмотря на его машины, не сумеет пробиться и зазимует. А зима уже на носу»

Все время на юг летят стаи птиц, прощаясь с севером. Это предвестие морозов. И так уже температура три градуса ниже нуля. Полыньи и разводья почти все замерзли.

Снова со всей остротой встал вопрос о зимовке. Снова начались подсчеты, за сколько времени можно пешком дойти до Уэлена. Кое-кто поговаривает о том, что ледокол не выдержит зимнего сжатия льдов — его раздавит.

Кто-то подсчитал, что квадратный километр льда давит с силой в миллион тонн. На нас же напирают десятки квадратных километров.

Темнеет. Ночью приносят с палубы приятное известие — дрейф в обратную сторону как будто прекратился и хотя очень медленно, но мы снова движемся на восток.

Якорь выбран, и вместе со льдами, вплотную окружающими нас, мы идем по течению, одновременно отдаляясь от берега.

22 сентября. Медленно дрейфуем на восток. По подсчетам Визе, течение имеет скорость четыре десятых мили в час, то есть при самых благоприятных условиях, без противного ветра и обратного дрейфа, в сутки мы сделаем немногим более девяти миль.

До Уэлена осталось сейчас миль пятьдесят, при нашем ходе — это пять-шесть суток пути. Лед движется на восток только при благоприятном ветре или при скорости ветра противного не более десяти метров в секунду. При большей скорости течение становится бессильным, и лед начинает двигаться обратно, по ветру.

Ветер сейчас у нас неблагоприятный, но, к счастью, слабый — два метра в секунду.

Незаметно для глаз мы ползем на восток.

Хуже всего вынужденное безделье. Все работы прекратились. Надо спокойно ждать. На палубе холодно, в каютах скучно. Кто играет в шахматы или в шашки, кто читает. Каждого приходящего с палубы спрашивают:

— Ну, как дела?

Тот машет рукой:

— Все на том же месте.

24 сентября. Ветер изменился. Дует норд-ост. Вместе со льдами нас опять несет обратно, мимо Инкигура, отдаляя одновременно от берега. Холодно. Все полыньи и разводья полностью затянуты молодым, но уже довольно крепким льдом. Скоро можно будет по нему ходить и не бояться провалиться. Берега не видно. Густой туман. Падает снег, засыпая крупными хлопьями палубу и снасти. Он забивается во все расщелины, тая только около машин и теплых паропроводов.

На корабле тихо. Не стучит даже якорный канат. Сегодня к полудню выяснилась безнадежность этой борьбы, и капитан в час дня приказал выбрать якорь. Мы опять отдались воле ветра. Другого выхода нет. Если ветер не переменится и дрейф не остановится, то за ночь мы неминуемо вернемся на траверз мыса Сердце-Камень.

Настроение ухудшается. Зимовка почти обеспечена. На «Литке» нам рассчитывать нечего. Он сам зазимует. Если так будет продолжаться, нас может загнать далеко на север.

На берег теперь тоже не вылезешь. Вдоль берегов лед еще долго будет взламываться, его не перебежишь, а когда замерзнет, то нас унесет черт знает куда. На берегу много поселений чукчей, и до Уэлена нетрудно было бы добраться, но это возможно только зимой, с санями.

В кают-компании тепло. Несмотря на ворчание старшего механика, мы плотно закрываем двери, ведущие в трюм, и ходим теперь на палубу через машинное отделение.

Забрав опустевший чайник, буфетчик Саша уходит в камбуз, сталкиваясь в дверях с Мухановым. У Муханова в руках листок бумаги, который он вывешивает на стене. Последние известия — телеграммы Наркомвода и «Литке».

— Прочитай вслух!

Чаепитие прервано. Все внимательно слушают:

«Радио с «Латке»

«Срочная «Сибиряков».

ШМИДТУ, ВОРОНИНУ.

Горячо, искренне сочувствуем вашей неудаче на пороге завершения исторического перехода.

Если «Литке» удастся благополучно выйти Ледовитый океан, несомненно рады будем помочь вам. Сообщите, в каком расстоянии от Инкигура, какой глубине, какой ледовой обстановке находитесь. Имеем по-прежнему штормовую погоду. Вне зависимости выгрузки предполагаем 23-го, 24-го выйти судами обратно до возможного предела, случае неудачи попытаемся пробиться одним «Литке». Просим ежедневно информировать вашем положении. Имеете ли связь центром?

Искренний привет. ЕВГЕНОВ».

Вторая телеграмма от Наркомвода:

«Радиоцентр. Хабаровск. «Сибиряков».

ШМИДТУ.

Ледоколу «Литке», пароходу «Совет» дано приказание оказать вам помощь. Информируйте положение».

И наконец две запоздалые телеграммы от Гончарова, принятые 23 сентября.

«Молния капитану «Сибирякова».

Если имеете возможность, окажите содействие пароходу «Совет», находящемуся около острова Врангеля. Снеситесь с ним радио, выясните положение совместно капитаном «Совета», самолетом Комсеверопути».

«Молния капитану «Сибирякова».

Получили «Совета» известие: «Сибиряков» потерял гребной винт. Имеете нет запасной, можете сменить сами. Если нуждаетесь бункеровке, свяжитесь «Советом», находящемся Уэлене. Результат молнируйте».

Все переменилось. Десять дней тому назад «Совет» терпел аварию и рассчитывал на нашу помощь. Сейчас искалеченный «Совет» вышел на чистую воду и идет вдоль берегов Тихого океана, мы же, беспомощные, крутимся во льдах.

Незаметно началась подготовка к зиме. Снова идут разговоры о предстоящей разборке кают, утеплении твиндека и переводе всех в одно помещение. Молчит судовой телеграф.

Вахтенный штурман в шубе мрачно всматривается в темную даль. На заснеженной палубе пусто. Воет машина радио. Изредка пробежит с телеграммой в руке радист или прошмыгнет вахтенный матрос, закутанный в шарф, в надвинутой на нос шапке.

Тихо поскуливает пес Таймыр, полученный нами в подарок с «Пионера» на Новосибирских островах. Он болен и, наверное, сдохнет. Хандрит и песик Муханова Пушоня.

Крысиный молодняк пищит и возится где-то за стенами. Скучно и тоскливо, но киснуть нельзя. Зимовать так зимовать, на то и шли.

С мыслью о зимовке все свыклись. Больше огорчает, что не удалось выполнить задание — пройти Северный морской путь в одну навигацию. Зазимовали все-таки!

Я беспокоюсь за нашу кинематографическую пленку. Она может завуалироваться и испортиться, если пролежит год без проявки. Если мы станем на зимовку и нас не занесет очень далеко на север, нужно попытаться как-нибудь переправить ее на берег, а оттуда на «Уссурийце» доставить во Владивосток и дальше в Москву.

Есть другая возможность: если «Литке» будет проходить мимо нас и не сможет взять нас на буксир, постараться перебросить на него весь заснятый материал. Все-таки в будущем году он раньше нас будет на Большой земле.

Холодно. Сыро. Отопление поддерживается только, чтобы не замерзли трубы.

25 сентября. Положение ухудшается. Мы все время дрейфуем не только на запад, но и на север. Туман держится весь день. Только на один момент он рассеялся и позволил рассмотреть, что нас отнесло очень далеко и земли совсем не видно. Лед немного разрядился, и мы всеми силами сопротивляемся дрейфу. Снова выброшен якорь, и каждые полчаса грохочут взрывы, от которых корабль вздрагивает.

Взрывы расшатывают корпус судна, отбивают заклепки и создают течи. Вахтенные матросы все время выкачивают воду из трюмов. Обнаруженные течи сейчас же заливаются цементом. Взрывы приходится делать у самого корабля. Мы к ним привыкли так, что никто не уходит с палубы под прикрытие, все смотрят вверх, наблюдая за полетом ледяных осколков.

С ветрами и льдом творится что-то невероятное. Визе разводит руками. Он ничего не может понять — ветер в одну сторону, льды в другую. По метеорологическим наблюдениям и радиосводкам, ветер должен перемениться.

Вчера мы были в самом центре циклона, а сегодня дует норд-ост, он то раздвигает льды, то снова сжимает их вокруг корабля.

С «Литке» второй день нет никакой связи.

Единственно, кто, пожалуй, доволен нашей аварией, — это Визе. Для изучения течений и ледовых дрейфов обычно применяются разного вида буйки — огромные деревянные яйца со вделанными внутри трубками, в которые заключаются записки о месте отправления и обратного возвращения. Такие буйки сброшены нами в воду и на лед по всему нашему пути. В связи с тем, что мы отданы воле течения и ветров, Визе сам может точно регистрировать все малейшие отклонения и собирать ценные научные наблюдения.

Вечером захожу к Отто Юльевичу. В полумраке освещенной тусклым светом каюты в своей нерпичьей куртке и старой зеленой кепке сидит Отто Юльевич, устало откинувшись в угол.

— Можно?

— Войдите!

Шмидт приподнялся и зажег свет. Ярко вспыхнувшая лампа осветила беспорядок на столе: горы изорванных и исписанных телеграфных бланков, листы бумаги, исчерченные математическими формулами, пепельницу с кучей окурков…

— Что скажете, Владимир Адольфович?

— Отто Юльевич, я пришел поговорить с вами о нашем теперешнем положении. Какие виды и перспективы? Нас может загнать дальше на север. Вот я и решил узнать, что мы будем делать в случае зимовки?

Шмидт объясняет:

— В общих чертах перспективы вам известны. Я полагаю, что ни «Уссуриец», ни «Литке» нам реальной помощи не окажут. «Уссуриец» с его шестьюстами пятьюдесятью силами бить льды не может. Он к нам подойдет, только если льды разведет или мы выйдем за кромку льда. «Литке» так далеко, что если он и сможет к нам подойти, то будет слишком поздно. Здесь уже будут морозы и лед смерзнется в сплошную массу. Конечно, если бы «Литке» вышел немедленно, то он бы еще смог успеть. Но ведь на его ответственности целый караван судов, и пока он не поставит их в надежное место, не имеет права выйти к нам на помощь. Было бы преступлением спасать нас, рискуя десятком судов и сотнями людей.

— Значит…

— Нам придется рассчитывать на изменение ветра, течений и собственные мероприятия, чтобы иметь возможность выбраться к Дежневу.

— А если начнутся морозы и мы зазимуем?

— Тогда реализуем тот план, который у меня в проекте. Имейте в виду, что эти сведения я вам сообщаю по секрету и их пока оглашать нельзя.

План Шмидта состоял в следующем. На корабле останется минимальное количество людей. Несколько научных работников, которых может интересовать зимовка, и четырнадцать человек команды — минимум, необходимый для обслуживания и сохранения корабля. Остальные будут переброшены на берег. С Уэленом уже договорились по радио — в нужный момент будут мобилизованы ездовые собаки и команды для вывоза людей. Люди, прибывшие в Уэлен, смогут отправиться на «Уссурийце» во Владивосток, а если бухта замерзнет, зазимуют в поселке. Продовольствие, предназначенное для зимовщиков острова Врангеля, было оставлено «Советом» в Уэлене. Участники похода смогут им воспользоваться. Наиболее слабых доставит самолет Красинского, который сейчас разобран, но может быть в течение недели смонтирован. Самолетом полетят Новицкий, буфетчик Саша и двое геологов, едущих зимовать на Чукотку.

— А вы сами, Отто Юльевич, пойдете на берег или останетесь на корабле?

— Конечно остаюсь!

Последняя фраза была сказана резким тоном, совершенно необычным для начальника, всегда такого мягкого и корректного.

Он как-то выпрямился. Лицо стало суровым, а глаза жесткими. Таким я знал Шмидта только в опасные моменты на горных высотах неисследованного Памира в 1928 году. Здесь, на корабле, я увидал его таким в первый раз. Мне не надо было задавать глупый вопрос. Ясно, что начальник экспедиции, как и капитан, сойдут с корабля последними.

Шмидт продолжает говорить:

— В случае высадки на берег все будут разбиты на две бригады. Во главе бригад я назначу вас и Громова. Вас как альпиниста и человека, уже руководившего экспедициями, а Громова как спортсмена и хорошего ходока. Сейчас я уже распорядился о принятии мер к изготовлению нарт, брезентовых лодок и рюкзаков. Как только будет окончательно решено, что мы стали на зимовку, так все будет пущено в работу. — Отто Юльевич помолчал, а потом сказал:

'Сибиряков' и 'Уссуриец' в бухте Глубокой

— Но возможно, что мы еще выберемся… Визе, как и я, надеется, что ветры переменятся — для этого есть некоторые данные — и нас понесет к берегу, где мы войдем в нужное нам течение. Если кто будет спрашивать, что я вам говорил, скажите, что сейчас разрабатываются мероприятия к выходу из создавшегося положения и надо спокойно ждать, как развернутся события. Ни к чему вызывать лишние разговоры и беспокойство. Понятно?

— Есть. Все понятно! Разрешите только выяснить еще одно. Меня волнует вопрос: как быть с нашей пленкой и аппаратурой? Без них нам нельзя уходить на берег. Если вы настаиваете на том, что наша группа тоже должна высаживаться, то мы можем уходить, только взяв с собой аппаратуру и заснятую пленку, иначе вся наша работа может погибнуть.

Отто Юльевич улыбается.

— Этот вопрос, пожалуй, наиболее сложный. Тащить на руках или нартах ваш груз невозможно… Посмотрим.

— Отто Юльевич, учтите решение нашей группы. Если нам не удастся вывезти пленку и аппаратуру, то мы просим оставить всех нас на корабле на зимовку или хотя бы меня и Трояновского. Купера я снабжу «кинамо» и двумя коробками пленки и вместе со всеми отправлю на берег.

— Там видно будет… Скажите в твиндеке, что завтра на общем собрании я сделаю сообщение о нашем положении и перспективах.

— Есть!

Тральщик 'Уссуриец' у берегов Камчатки

26 сентября. Без перемен. За ночь нас отнесло еще дальше. Утром, как только рассвело, стали тормозить движение. Снова до вечера, до темноты, шипит пар, грохочет якорная лебедка. И никаких перемен.

В штурманской рубке каждый день откладывают на карте наш путь ломаными, петляющими линиями.

Все, что мы наверстали благодаря дрейфу, окончательно потеряно для нас, и скоро мы вернемся на место нашей второй аварии.

Положение начинает казаться безнадежным. Все ходят сумрачные и, пожалуй, злые. Сжав зубы, сдерживаются, но у некоторых тревога проскальзывает в голосе, во взгляде, в поведении.

Один мрачно лежит на койке и вздыхает, посматривая в мутный глазок иллюминатора, другой слоняется взад и вперед по кают-компании, то и дело подходя к карте и высматривая участок Сердце-Камень — Уэлен.

В коридоре твиндека меня останавливает один из товарищей:

— Слушайте, Шнейдеров, что вы там говорили о возможности высадки на берег? Что, есть какое-нибудь решение?

— Нет… Просто так собрались несколько человек в каюте Ретовского и прикидывали, какие у нас могут быть перспективы, если лед окончательно станет и мы зазимуем.

— Это все разговоры. Почему же никто из вас не примет мер к действительному разрешению вопроса? Ведь нас относит от берега. Несколько дней назад была возможность легко переправиться на землю и разместиться по ярангам у чукчей. Потом, когда установился бы санный путь, можно было бы на собаках перебраться в Уэлен и оттуда в бухту Провидения. Сейчас мы гораздо дальше от берега. Что ждет нас — неизвестно. Такое промедление недопустимо. Надо переговорить со Шмидтом и просить его принять экстренные меры. Ведь зимовка на аварийном корабле грозит многим…

Говорящий явно нервничает. Мне знакомо состояние человека, которого «прорвало». Я нередко видел, как в трудные моменты самые храбрые люди неожиданно на какой-то отрезок времени вдруг «сдавали». Это реакция на постоянное «одергивание» нервов, на долгое напряжение воли.

Человек волнуется. Прервать его нельзя. Он должен «выговориться»… Трусов и паникеров в нашем составе нет, но многим теперешнее испытание дается очень и очень трудно. Все прекрасно отдают себе отчет в том, что ждет нас. Мы можем зазимовать. Помощи ждать неоткуда. Всем памятны судьбы кораблей, унесенных льдами и раздавленных сжатиями. Миллионы тонн льдов напирают на наш корабль, потерявший всякую возможность управления и маневрирования.

В лучшем случае, если нас не раздавит, зимний дрейф потащит нас далеко на север на три-четыре года. Продовольствия у нас года на полтора. Никакой ледокол к нам пробиться не сможет. Самолет также не спустится на торосы, где нет ни одной полыньи. В общем, есть отчего тревожиться. И эта тревога отражается на людях, на их настроении, на их поведении. Команда и часть ученых, зимовавших уже в Арктике, держится крепко, но отдельные люди, впервые столкнувшиеся с зимовкой, воспринимают ее тяжело.

Отто Юльевич знает, что среди отдельных членов экспедиции есть недовольство тем, что он не дает распоряжения «Литке» выйти на помощь «Сибирякову». Он также знает, что «Литке» мог бы, будучи вызванным сейчас же после нашей второй аварии, пробиться к нам и вывести корабль на чистую воду. И вместе с тем Шмидт понимает, что вызывать ледорез он не должен, так как судьба каравана «Литке» в данный момент для нашей страны важнее. «Литке» сможет выйти к нам на помощь, только заведя все свои суда на зимовку в защищенное место. Но тогда будет поздно.

Шмидт ставил вопрос о нашем положении в партийной организации, в судовом комитете. Весь партийный и комсомольский актив видит обстановку и полностью одобряет решения начальника.

И вот, несмотря на то что некоторые из наших спутников с трудом переносят создавшееся положение, они все же продолжают работать. Судя по тому, как они вскакивают с коек на крик «аврал, всех наверх», как работают на льду, закладывая взрывчатку, как выполняют все другие поручения на корабле, видно, что их настроение — только временное ослабление нервов…

На вечер назначено собрание. Повестка дня: «Результаты аварии, премирование ударников и сообщение начальника экспедиции о нашем положении».

Собралась полная кают-компания. Не было только стоящих на вахте матросов, кочегаров и дежурного штурмана. Открыл собрание Шмидт.

«Первое, что было предпринято мною после аварии, — это сообщение о происшедшем правительству и судам, плавающим в арктических водах.

В восточной части советского сектора Арктики в этом году тяжелые ледовые условия. Пароход «Совет» в течение месяца пробивался к острову Врангеля и, несмотря на все усилия, не смог пробиться, хотя и подошел так близко, что его видели находящиеся там зимовщики. Каждый раз, когда он приближался к Врангелю, его подхватывало, сжимало дрейфующими льдами и относило к острову Геральда. Лишь самолетом удалось забросить необходимые продукты и сменить людей. Радиста и врача высадить так и не пришлось.

В дрейфующих льдах «Совет» был настолько поврежден, что его машина смогла давать не более сорока оборотов в минуту. Опытный полярный капитан Дуплицкий просил меня пойти на помощь «Совету». Несмотря на наши трудности, я сообщил ему, что, если такая возможность представится, мы сделаем все, что от нас зависит. Не сумев пробиться к Врангелю, «Совет» пошел на юг, на соединение с нами, но это ему также не удалось, и он направился в Уэлен.

Семнадцатого сентября мы повредили новую лопасть. Я сообщил «Совету», чтобы он не ждал помощи от нас. Восемнадцатого мы потеряли винт целиком. Теперь положение резко изменилось. Я задержал «Совет» в Уэлене. Он готов оказать нам помощь при буксировании по чистой воде.

После аварии я разослал телеграммы в Москву, Владивосток и на Камчатку. Была установлена связь с находящимся в Анадырской губе рыболовецким тральщиком «Уссуриец». Капитан судна Кострубов немедленно сообщил о своем выходе в Берингов пролив нам на помощь. «Уссуриец» — новое, крепкое судно с машиной в шестьсот пятьдесят сил. «Совет» имеет всего шестьсот сил. На нем много пассажиров, женщин и детей. Он сам едва сможет добраться до Владивостока. По приходе в Уэлен «Уссуриец» принял с «Совета» полуторагодичный запас продовольствия, заменил часть людей своей команды на более опытных из команды «Совета», нагрузился до отказа углем и через час сообщил нам о своей готовности выйти в море.

В это время лед в Уэлене достиг восьми баллов. «Уссуриец», как неледокольное судно, в тяжелых льдах пройти не смог. Его оттеснило к островам Диомида. Там он сейчас стоит наготове.

Мы рассчитали, что дрейфом по предполагаемому постоянному течению, идущему от Сердца-Камень к Берингову проливу, нас вынесет навстречу «Уссурийцу» и, войдя в Тихий океан, то есть закончив Северный морской путь, мы пойдем на буксире «Уссурийца» во Владивосток. Но… дрейф изменился, и нас понесло обратно, а потом дальше на север.

В тылу у нас, на северо-западе, находится другое судно. Это мощный ледорез «Литке», проводящий Колымскую экспедицию. Ему также была отправлена телеграмма, но из-за плохой связи ответа долго не было. Наконец был получен известный уже вам ответ. Я послал ему снова сообщение, пока ответа нет, хотя наши радисты прилагают все усилия к установлению связи.

Тем временем из Москвы пришло распоряжение «Литке» и другим судам об оказании нам помощи. Это распоряжение все собравшиеся читали. «Литке» — конечно, мощное судно, и, если бы оно находилось близко, ему ничего бы не стоило вытащить нас. Но у «Литке» есть свои серьезнейшие задачи. Он ведет на зимовку в Чаунскую губу, за сто пятьдесят миль на восток от Колымы, несколько судов, и, пока он их не поставит в спокойное место, он к нам на помощь выйти не сможет, и мы не имеем никакого права, спасая себя, оставлять в опасности других. Правда, два его судна уже в Чаунской губе. С остальными он, вероятно, вышел на восток. Но когда он попадет к нам, неизвестно. Очень возможно, что он не пробьется и зазимует.

По данным профессора Визе, на основании сведений, получаемых нами с Чукотки из Уэлена и с Аляски из Нома, есть предположение, что противный нам ветер имеет тенденцию к переходу в благоприятный для нас. Если это предсказание осуществится, то дрейф переменится, и нас понесет в нужном направлении.

Этой ночью мы ждем вестей с «Литке». Посмотрим, что он телеграфирует… Если предпринятые мероприятия не помогут, будем искать других путей. Они уже разрабатываются…

Сейчас мы перейдем к подведению итогов аврала. Правда, результат аврала — смена лопастей — сведен на нет аварией, последовавшей восемнадцатого сентября, все же новые лопасти сделали свое дело. Они вытащили нас из мертвых льдов около острова Колючина в полосу дрейфующих льдов.

Нам уже советовали бросить «Сибирякова». Проходящий за кромкой льдов Дуплицкий предложил мне выслать на помощь вельботы и снять всех людей. Я ответил: «Мы «Сибирякова» бросать не собираемся». И ответ Дуплицкого был таким, как следовало ожидать от полярного капитана: «Я знаю, что у вас за люди».

За Шмидтом выступают секретарь партячейки, председатель судкома, председатель штаба соцсоревнования и ударничества и секретарь ячейки комсомола.

Потом оглашается список лучших ударников аврала, представленных к премии и награжденных почетными грамотами «за круглосуточную работу», «за руководство», «за сверхударные темпы».

Официальная часть окончена. Начинается товарищеская вечеринка, проходящая весело, несмотря на подавленное настроение, в котором находились весь день.

Ночью приходят сведения. «Уссуриец» вышел на север от Дежнева к кромке льда. От нее до горизонта чистая вода. Пошел вперед, кромка свернула на восток, уперся в непроходимые льды и вернулся к месту своей стоянки у Дежнева. «Литке» сообщил, что вышел со всеми судами в Чаунскую губу. У острова Айон его зажало льдами. Но все же один пароход проскочил в губу и стал на зимовку под защитой островов. Другой дрейфует к северу. «Литке» с остальными застрял в тяжелых льдах. Мороз шесть градусов. «Литке» работал пятью котлами — пробиться не смог. Решили выжидать.

Наш дрейф усилился, и нас несет в самую невыгодную сторону, вдаль от земли. Все сведения неутешительны. Посмотрим, что будет завтра…

27 сентября. Предсказывания Визе сбываются. Ветер начинает переходить на вест. Надолго ли? Капитан отдал приказ приготовить паруса.

Паруса! Хорошо сказать! Железные мачты предназначены только для грузовых стрел, антенны и сигнальных флагов. Теперь они должны быть переоборудованы для подъема парусов. Паруса готовят из больших, почерневших от угля брезентов, закрывающих трюмы. Собраны все брезентовые полотнища и мелкие паруса спасательных шлюпок.

Матросы под руководством штурманов и боцмана налаживают паруса и шкоты. В восемь утра, когда ветер определился, последовал приказ: «Поставить паруса!».

Черные паруса

«Пиратский» корабль. Два течения. «Мертвое кольцо». Вперед на лебедках, тросах и ледовых якорях. Аммонал. К чистой воде. Мыс Дежнева — Берингов пролив. Тральщик «Уссуриец». Последняя льдина. Выход в тихий океан

— Поставить паруса!

«Баржа ледокольного типа» превратилась в сказочный фрегат, идущий под черными парусами пиратов.

В носовой части подняты два больших брезента. Перед ними что-то вроде кливеров из связанных вместе парусов спасательной шлюпки. На грот-мачте — самый большой парус из брезента, растянутого на стрелах. Над носовым парусом сверху надставка, пародирующая топсель. Ловкий матрос Паша Сизых лезет по вантам на макушку мачты, под клотик, и крепит самый верхний парус, кем-то в шутку названный «бом-брам-пашка-кливер». На корме на второй мачте также появляется брезентовый парус. Наш корабль не слушается руля. Для того чтобы направить его в разводье, надо маневрировать только подъемом и спуском парусов.

С переменой ветра изменился и дрейф льдов, и их стало разводить. Все весело работают. Все улыбаются. Смешно: ледокол-парусник. Ветер надувает паруса. Мы идем вперед.

Медленно, чертовски медленно, но все-таки мы идем вперед, обгоняя льды. Мы ускорили движение вдвое против дрейфующих льдов. Вместе с дрейфом мы делаем в час одну-две мили — около трех километров. Сейчас это кажется огромной скоростью.

Льды все время меняют свое положение. Часто отдельные перемычки и целые ледяные поля преграждают нам дорогу. И когда корабль, бессильный разбить преграду, упирается форштевнем в лед, мы теряем ход. С мостика несется команда:

— Спуститься на лед! Давай аммонал!

Сейчас на карту поставлено все. Мы знаем, что каждый такой мощный взрыв отражается на всем корпусе ледокола. Знаем, что течь у нас увеличивается, заклепки летят и мы подвергаем себя большому риску, но другого пути нет — надо пробиваться во что бы то ни стало.

Не всегда подорванное поле расходится настолько, чтобы пропустить корабль. Силы ветра не хватает, чтобы раздвинуть тяжелые льды. Тогда в ход пускаются дополнительные средства. С борта на лед лезут люди, тянут за собой длинный стальной трос с прикрепленным на конце небольшим якорем. Якорь выносится далеко вперед, крепится за торос. Начинается работа лебедками. Вытягивая трос, работая попеременно то носовой, то кормовой лебедками, корабль с трудом протискивается между полями.

Все на работе. Люди выбиваются из сил. Руки окровавлены, но корабль двигается вперед. От перемычки к перемычке, от разводья к разводью…

Сумерки. Прошли снова Инкигур. От Дежнева к нам навстречу пробивается «Уссуриец». Проходя вдоль берега по разводьям, ему удалось достичь мыса Инцова. «Литке» стоит на прежнем месте, зажатый льдами.

В восемь часов вечера темно. Паруса спущены, идем в дрейфе. Под парусами двигаться в темноте опасно. Можно вклиниться между большими полями и так засесть, что не выберешься.

Настроение у всех бодрое. Появилось больше надежд на будущее. Нет той беспомощности, которая, казалось, обрекала нас на неизбежную зимовку. Несмотря на перемену ветра, наши шансы на выход из льдов все еще очень слабые.

Ветер вдруг стихает. Что если он переменится и понесет нас обратно? «Уссуриец» находится всего в нескольких десятках миль.

28 сентября. Ветра почти нет. Льды дрейфуют на север. Паруса не поднимали.

Регулярно идут переговоры по радиотелефону с «Ус— сурийцем». Он сообщает, что сейчас находится около мыса Уникын, на одном меридиане с нами.

Получены сведения и от «Литке». Лед у него немного разрядился. Мороз сильный. Один из пароходов, проводимых им, потерял перо руля и управляться сам не может.

После проводки судов в Чаунскую губу «Литке» пойдет на обколку вмерзшего в лед парохода, дрейфующего на север. Потом потащит его на место стоянки. Не хватает угля. Телеграмма кончается грустно — «Литке» сомневается, сможет ли он пойти к нам и оказать помощь. Значит… «Литке» надо списать в расход при подсчете сил, которые могут помочь нам во льдах. А на «Литке» ведь было больше всего надежды…

Температура воздуха заметно падает. До самой ночи дрейфовали, зажатые льдом, прилагая все усилия, чтобы вырваться. Все время раздаются взрывы. Рвем большие заряды по курсу ледокола и маленькие прямо под самым форштевнем, чтобы разбросать скопившиеся глыбы. Две лебедки — носовая и кормовая — грохочут без остановки. Люди все время на льду.

Паруса лежат на палубе грудами брезента. Нас дрейфом влечет на север, вдаль от берега.

Снова говорим с «Уссурийцем». Он в семи-двенадцати милях от мыса Уникын, милях в двадцати пяти от нас.

Если бы не лед, то через несколько часов мы шли бы уже на буксире… Даже лед нам теперь не так страшен, как мороз. Из-за мороза пятьдесят четыре года назад в этот же день стал на зимовку на своей «Веге» Норденшельд. Может быть, и нас неожиданно хватит мороз, и мы замерзнем, как и он.

Наступает ночь, и работы на льду прекращаются. Мы стоим во льдах недалеко от полыньи, к которой пробивались весь день. Где-то поблизости стал на ледовый якорь, прицепившись к большой льдине, «Уссуриец». Скоро с ним будем вести разговор в целях выяснения точного местоположения обоих судов.

В кают-компании идет разговор о сигнальных ракетах, которых у нас нет. Вношу предложение:

— Забравшись в бочку, мы можем зажечь там пачку наших осветительных магниевых факелов. Если предупредить об этом по телефону «Уссурийца» и там будут следить за огнем, то, может быть…

Большинство поддерживает, остальные протестуют, доказывая, что ничего не будет видно. Я утверждаю, что на пятнадцать миль наши факелы, зажженные на мачте, будут видны.

Иду к Шмидту и капитану с предложением. После обсуждения оно принимается. «Уссуриец» извещен по радиотелефону:

— Через пять минут будут зажжены факелы. Следите. Если не заметите, то через две минуты после первых будут зажжены вторые факелы.

Капитан командует:

— Давайте факелы!

Трояновский и Решетников, закутавшись потеплее, со связками факелов лезут вверх. Темно. Облака покрыли все небо — нет ни одной звездочки.

— Как, готовы?

— Есть! Факелы готовы!

— «Уссуриец», следите, сейчас зажигаем!

— Зажигай!

Высоко над головами вспыхивает ослепительное белое пламя. Оно пышет из бочки в сторону, рассыпая вниз искры. Бочка, кусок мачты, ванты ярко освещены. Кругом чернильный мрак.

По телефону из репродуктора слышен голос:

— Видели, видели! Сейчас в ответ пустим сигнальные ракеты. Следите!

Все впились глазами в черный горизонт. Проходит несколько секунд, и вдали справа взлетают вверх и тонут во мраке две искорки. Это ракеты «Уссурийца».

В штурманской и радиорубке идут переговоры и определение. Установлено — «Уссуриец» в тринадцати милях от нас. Всего в тринадцати милях! Где-то он будет завтра?

29 сентября. Утро приносит неприятные известия. «Уссурийца» сильным дрейфом за ночь отнесло на двадцать девять миль. Он сейчас недалеко от Уэлена. Вся его работа предыдущих дней уничтожена в одну ночь.

Мы продвинулись только на четыре мили к югу и немного к западу. «Уссуриец» встретил полосу тяжелого льда, и его несет к берегам Аляски. Эти берега, как выразился кто-то из его команды, «приближаются к кораблю с кинематографической скоростью».

«Уссуриец» сообщил, что приступает к взрыву полосы льда аммоналом. По подсчету, лед в десять баллов. Кругом снег и туман, так же как и у нас.

Мороз — одиннадцать градусов. От «Литке» те же сведения. Продолжает вводить суда в Чаунскую губу.

Визе ходит веселый. Он, сделав свои выкладки в результате наблюдений над нашим дрейфом, пришел к выводам, имеющим огромное значение для судоходства в этом районе Арктики.

Он установил, что в направлении от Сердца-Камень к востоку параллельно идут два течения. Одно ближе к берегу, другое мористее, то есть дальше от берега.

Первое течение идет по берегу и сворачивает в Берингов пролив. Этим течением мы шли от Сердца-Камень к Инкигуру.

Второе течение идет сначала параллельно с первым, потом заворачивает и, огибая остров Врангеля, уходит далеко на север. Между струями этих течений есть «мертвое кольцо», такое место, где льды ходят почти по правильному круговому течению.

Мы шли первым течением. Обратный дрейф и ветры вышибли нас из этого довольно слабенького течения и чуть не втащили во второе течение. Нас бы унесло на север. Ветры, к счастью, переменились, и с помощью парусов мы попали в мертвое кольцо, по которому и крутимся.

Наше спасение сейчас только в хорошем ветре. Если мы вылезем из кольца и попадем в береговое течение, то выйдем в Берингов пролив. Если нет, то крутиться нам на месте черт знает сколько времени. Все теперь зависит от благоприятного ветра.

Ветер, к счастью, усиливается. Дует чистый норд. Снова подняты паруса. Пошли со скоростью одной мили в час не считая дрейфа. Обгоняем льдины. Идем вперед.

К середине дня выясняется, что из мертвого кольца мы вышли. Помогли ветер, паруса и разреженный лед. Место, где стоял вчера вечером «Уссуриец», мы прошли. Он теперь в пяти милях от Дежнева, в десятибалльном льду. Проходим мимо мыса Инцова. До «Уссурийца» от нас миль пятнадцать-двадцать. Я только что спустился отогреваться с мостика вниз. Прибегает Купер.

— Трояновский и Чачба остались позади на льдине. Сейчас за ними будут спускать шлюпку. Идем по широкой полынье.

Вот это здорово! Сейчас можно будет снять корабль под парусами с воды. Мчусь к Шмидту. Он на мостике. Рядом капитан. Прошу разрешения:

— Разрешите нам отправиться на шлюпке за оставшимися на льду и заснять корабль под парусами на ходу.

— Ни в коем случае. Шлюпку нельзя перегружать.

— Мы сядем на весла вместо матросов.

— Нельзя.

— Это единственный случай снять корабль под парусами с воды на ходу.

— Нельзя. Вы не поспеете — шлюпку уже спускают.

Человек двадцать тянут шлюпку к фальшборту, поднимают и кидают в воду. Шлюпка падает кормой вниз и уходит под воду. Начинают вычерпывать ведрами воду. Все стрелы заняты под паруса, и другого способа спуска шлюпки нет. Останавливать корабль нельзя. Он собьется с пути, и тогда прощай, вся проделанная за день работа! Его потом не развернешь в нужном направлении.

Мы мчимся за аппаратурой и через минуту стоим у шлюпки с аппаратом и штативом. Матросы лезут в лодку. Кричу капитану:

— Владимир Иванович, разрешите нам ехать! Мы готовы!

Он машет рукой:

— Поезжайте, разрешаю. Ну что сделаешь с этими киношниками? Они готовы из-за своих кадров поставить корабль на зимовку…

Вместе с матросами Адаевым и Голубиным, оторвавшись от корабля, идем против ветра к далеким льдинам, на которых чернеют две человеческие фигурки. Наваливаемся на весла. На руле Голубин, на веслах Адаев и я. По чистой воде нетрудно. Но вот на нас наплывает полоса нилоса — молодого льда, весла застревают, лед приходится пробивать. Мы идем на «шлюпке ледокольного типа». Кое-как добираемся до льда и берем на борт Марка и Чачбу. Пока поворачиваем, кричу Марку:

— Снимай с ходу! Издали корабль в парусах, сдвижения!

Марк быстро устанавливает штатив, прикрепляет аппарат и крутит. По ветру, подняв на багре маленький парус и помогая веслами, мы быстро догоняем корабль.

С кормы бросают веревочный трап. Надо лезть наверх. Но соблазн велик, хочется поснимать еще.

Снимаем под кормой, как корабль идет по молодому льду. Сквозь воду видно белое пятно обломанного вала. Корабль носом налезает на небольшую льдину и тормозит ход. Воспользовавшись этой задержкой, наваливаемся на весла и мчимся к большой льдине, идущей перед кораблем, на расстоянии десяти-пятнадцати корпусов.

Быстро выскакиваем на лед, ставим аппарат и снимаем корабль, идущий прямо на нас с надутыми, устремленными вперед парусами.

Потом прыгаем в шлюпку и маневрируем на воде во всех направлениях, пока корабль не равняется снами и мы можем зацепиться за трап. Все, что надо, снято полностью.

С кормы бросают веревку и на ней вытягивают аппарат, штатив и кассетник. Потом лезем сами. Шлюпку переводят к носу и общими усилиями вытаскивают наверх.

Итак, мы теперь имеем замечательные кадры о фрегате «Александр Сибиряков», бывшей «баржи ледокольного типа с паровым отоплением».

Только что кончили эту работу, как мою бригаду вызывают на хозработу — переборку лука и чеснока, которые начали портиться. Из кинематографистов превращаемся в огородников. Ничего не поделаешь! На корабле всему научишься.

Темнеет. Много разводий. Идем под парусами, моментами даже расталкивая льдины. Терять нам нечего.

С такого хода при столкновении со льдом кораблю ничего не будет. Матросы острят:

— Теперь не страшно — лопастей не обломаем.

И посматривают вверх на паруса.

Да, этих «лопастей» нам не обломать. Только бы ветер не переменился. В темноте сталкиваемся со льдинами. Отскакиваем назад и снова идем напролом. Для нас важно одно — скорее приблизиться к Берингову, попасть как можно ближе к берегу. Ветер — штука изменчивая. По последним данным, мы вошли уже в то течение, которое вчера отбросило «Уссурийца» на двадцать девять миль назад.

Сейчас получили распоряжение капитана быть наготове с факелами. Опять будем сигнализировать «Уссурийцу». Мы очень довольны: кино своей техникой помогает экспедиции в трудный момент.

Все люди в разгоне. Многие работают на парусах. Хорошо еще, что в воздухе заметно потеплело и новый лед не образуется.

30 сентября. Близок локоть, да не укусишь! Окутанный туманами, накрытый сверху шапкой тяжелых облаков, маячит перед глазами мыс Дежнева, самый восточный конец материка Евразии.

Он открылся нашим глазам в семь часов утра, выйдя из пелены сплошного тумана. До него всего двенадцать миль, час с лишним хода кораблю по чистой воде. А каким недостижимым он нам кажется!

Дрейф всего полмили в час. Нас уже видели в Уэлене в бинокль. Об этом сообщили радисты.

«Уссуриец», зажатый льдом в бухте Дежнева, не может выйти нам навстречу. От вчерашнего разреженного льда нет и помину — кругом снова тяжелый лед, сжимающий корабль со всех сторон. Ветер пока держится хороший — чистый норд.

Так проходит весь день. Только к ночи дрейф усиливается до полторы мили в час в нужном нам направлении. Ветер тоже усиливается.

1 октября. Мы уже в семи-восьми милях от Дежнева. Погода переменная — облачная, временами проглядывает солнце. Слева показалась кромка льда. На северо-востоке видна черная полоса чистой воды, уходящей за горизонт. В бинокль видно, как по ней гуляют значительные волны с барашками.

Дрейф у нас ничтожный — почти стоим на месте. С «Уссурийца» сведения неважные — его снесло к островам Диомида, расположенным посредине Берингова пролива, между советской Чукоткой и американской Аляской. Островов два: один принадлежит СССР, а второй, меньший, — Америке.

Паруса спущены. Мы зажаты тяжелыми льдами.

С Дежнева сообщают, что в проливе лед пошел обратно по направлению к Ледовитому океану. Это тревожит. Дрейф может измениться, и нас потянет обратно.

Днем лед немного разводит. Снова поднимаем паруса, стараемся выйти на чистую воду. До кромки всего полторы мили, и прямо перед нами полоса разреженного льда. Если сумеем в нее проскочить и нас не зажмет огромными полями, наступающими со всех сторон, то под парусом пойдем прямо на восток, к Аляске, где нас подберет «Уссуриец».

Правда, это мероприятие до известной степени рискованно. Кромка, резко очерченная льдами, обозначает, что из Берингова к северу идет сильное течение, которое отжимает льды и не пускает их дальше в море.

Но это все же полбеды. У нас есть паруса, и мы сможем двигаться против этого течения на восток или юго-восток. Только бы выйти из льдов!

«Уссуриец» телеграфирует, что вырвался на чистую воду, идет к нам на соединение. Находится в пятнадцати милях от нас.

Ветер свежеет. Поднимаем все паруса, какие только у нас есть. Под самый клотик, на макушку мачты, поднят «бом-брам-пашка-кливер».

Капитан носится по мостику. Нервы его сейчас натянуты так же, как шкоты парусов под свежим нордом. Маневрировать судном-инвалидом нелегко. Матросы сбиваются с ног. Руки у многих изодраны в кровь. Холодный ветер покрыл блестящей корой льда палубу и шкоты. То и дело раздается:

— Спустить грот!

— Поднять грот!

— Спустить кливера!

— Подобрать шкоты кливеров!

— Право руля!

— Есть право руля!

Наш «фрегат» стал даже слушаться руля. Кромка совсем близка. Хочется выйти на чистую воду раньше, чем подойдет «Уссуриец». Если мы выйдем на параллель Берингова сами — значит, мы самостоятельно закончили Северный морской путь и впервые в истории Арктики прошли его в одну навигацию. Нам хочется самим, без посторонней помощи, выйти на чистую воду. Мы уже у самого Дежнева, у самой кромки…

С наблюдательного мостика сверху крик:

— Показался «Уссуриец»!

Вдали на горизонте в бинокль видна на воде черная точка, то появляющаяся, то исчезающая.

Кромка так близка! Несколько десятков льдин отделяет нас от нее. Ах дьявольщина! Как назло, огромная льдина насела на форштевень и тормозит наше движение.

Капитан нервничает…

Неужели не выскочим? Слева заходит на нас огромное поле, грозящее соединиться с таким же, напирающим с правого борта. Капитан не выдерживает:

— Какого черта не бьете льдину!

— Отдать якорь! Разбить ее!

Грохочет якорный канат. Льдина сильна. Якорь с цепью лежит на ней беспомощной грудой.

— Подать трос! Взять льдину на кормовую лебедку. Вытащить из-под носа!

Проворные матросы прямо с борта прыгают на лед. Подается трос с кормы, охватывается петлей торос, начинает работать лебедка. Льдина поддается и медленно ползет назад.

— Поднять грот!

Черный парус ползет вверх, надуваясь под свежим ветром.

— Право руля!

Корабль рванулся вперед. Перед ним узенький проход. Проскочим или нет?

Впереди уже без бинокля виден идущий навстречу тральщик. Из его трубы вырываются клубы черного дыма. Он тоже торопится к нам навстречу.

Расталкивая последние льдины, «Сибиряков» выходит на воду. Крутится ручка аппарата, снимая этот исторический момент.

Вот последние льдины, шурша по бортам ледокола, ползут назад. Вот они у середины корпуса, вот идут дальше. Ура! Они за кормой. Мы на чистой воде. Мы в Берингове, мы у Дежнева.

Бегут люди с винтовками и выстраиваются на полубаке в ряд.

— Начальнику экспедиции Шмидту — ура!

— Ура-а-а-а-а!

Гремит залп из двадцати винтовок.

— Капитану Воронину — ура!

— Ура-а-а-а-а!

Залп.

Итак, 1 октября 1932 года в четырнадцать часов тридцать минут «Сибиряков» вышел в Берингов пролив. Северный морской путь впервые в истории пройден в одну навигацию. Задание партии и правительства выполнено!

«Уссуриец» совсем близко. Его отчетливо видно. Можно прочесть надпись белым по черному: «Уссуриец», Владивосток».

Кромка осталась далеко позади. Мы идем под парусами навстречу «Уссурийцу». Капитан тянет шнур, и троекратный густой бас гудка рвется навстречу тральщику.

— Спустить паруса!

Черные брезенты бессильно падают вниз. Корабль, покачиваясь на волнах, останавливается.

В двух сотнях метров от нас «Уссуриец» круто сворачивает влево, выкидывает приветственные сигнальные флаги и, описав ровную дугу, ловким маневром подходит к нам с правого борта, ошвартовываясь рядом с нами.

Прямо против нашего мостика — мостик «Уссурийца». Сбоку на нем его номер — РТ 310. К нам на борт поднимаются капитан Кострубов и Красинский. Вместе со Шмидтом они уходят к нему в каюту.

Мы все смотрим на стоящее рядом с нами судно. Оно выглядит прекрасно. Новое, чистое, блестящее. «Уссуриец» недавно отстроен и спущен на воду. До выхода к нам он занимался ловом трески в Анадырской губе, и сейчас его трюмы заполнены уловом. Он по размерам — две трети «Сибирякова» в длину, но много ниже. Ход — десять узлов. Теперь он тысячи километров будет тащить нас на буксире по Тихому океану, через штормы и тайфуны.

Под руководством штурманов наши и его матросы налаживают буксирные тросы и приспосабливают якорный канат, которым мы свяжемся с нашим проводником. Работа кипит. Скоро пойдем по Берингову к Тихому океану, между Чукоткой и Аляской, прощаясь со льдами и Арктикой. Не удалось им захватить нас в плен!

Мы прошли Северный морской путь — это свершившийся факт, но как-то самим не верится. Только день тому назад наше положение казалось безнадежным, а сейчас все уже кончено: мы победили, и зимовки не будет.

В эфир несется рапорт экспедиции. Буквы напечатанного на машинке документа, превращенные в голове радиста в точки и тире, электрическими разрядами выбрасываются в пространство и молниеносно несутся к приемным антеннам далеких городов:

«Настраивайтесь, настраивайтесь! Говорит «Сибиряков»! Говорит «Сибиряков»! Слушайте! Слушайте! Молния!

МОСКВА, ЦК ВКП(б), СОВНАРКОМ.

Экспедиция Арктического института на ледоколе «Сибиряков» целиком выполнила задание правительства, прошла вдоль северных берегов Союза из Белого моря в Тихий океан.

Это третий в истории поход и первый, совершенный в одно лето без зимовки.

Выйдя из Архангельска 28 июля, экспедиция совершила первый обход Северной Земли, достигла устьев Лены и Колымы с запада, что открывает новые большие возможности хозяйственного развития Якутской республики.

Потеряв 10 сентября в тяжелом льду лопасти винта, ударной пятидневной работой сменили их среди льдов, не заходя в порт.

Когда 18 сентября сломался вал и потеряли винт, экспедиция не прекратила работы, а двигалась к цели, пользуясь всеми средствами: морским течением, взрыванием ледовых препятствий, подтягиванием от льдины к льдине на тросах и поднятием самодельных парусов.

Во время дрейфа во льдах собран научный материал, освещающий неясную раньше картину морских течений.

В результате упорной борьбы со стихией 1 октября на парусах вышли на чистую воду, достигнув цели — Берингова пролива.

Трудности были преодолены, и успех завоеван благодаря организованности и энтузиазму всего экипажа ледокола и всех научных работников, благодаря развитию соцсоревнования смен и бригад, давшего рекордные темпы погрузочных работ, и почти поголовному охвату ударничеством.

Во время пути восемь матросов и кочегаров вступили в партию и подано несколько заявлений научных сотрудников.

Свою работу по открытию и исследованию новых морских путей считаем частью великого плана социалистического строительства и под этим знаменем преодолевали преграды.

Начальник экспедиции ШМИДТ Капитан ледокола ВОРОНИН Заведующий научной частью ВИЗЕ Предсудкома машинист КРЮЧКОВ Секретарь ячейки ВКП(б) матрос АДАЕВ».

Пока крепится буксирный канат, составленный из толстого стального троса и прикрепленной к нему якорной цепи, и в цистерны «Сибирякова» перекачивается из недр «Уссурийца» двадцать тонн пресной питьевой воды, собираемся в кают-компании.

Товарищ Кострубов — видавший виды морской волк. Лицо обветренное, красное. Волосы черные, немного вьющиеся. Тихий басистый голос. Все его ответы и распоряжения лаконичны и четки. Видно, хорошо знает свое дело.

Кострубов рассказывает о встрече с «Советом». У того дела неважные. Перекошен вал в самом соединительном фланце. Поэтому скрепляющие болты не выдерживают и срезаются. Их все время приходится менять. Уже порезали на болты все пиллерсы. Стали нагонять трубы на бруски малого диаметра и растачивать. Болты толстые, и их рвет мгновенно. Могут делать не более сорока оборотов. Едва справляются с ветрами у мыса Чаплина. Попали в шторм, еле-еле выгребли. В общем, льды Чукотского моря дорого стоили «Совету», так же как и нам.

Кострубов просит подтвердить «хозяевам», «Восток— рыбе», о том, что он по нашему вызову вышел в Берингов, так как еще никто из них о его походе не знает.

Сейчас мы выйдем на буксире по Берингову проливу на юг. От Дежнева до Петропавловска нам ходу тысяча триста шестьдесят миль. Скорость наша пять-шесть миль в час. Значит, с заходом в бухты до Петропавловска на Камчатке проплывем не менее двух недель. А заходить мы должны: высадка геологоразведчиков, перегрузка угля, прием пресной воды…

Стемнело. Работы по буксировке закончены. Кострубов уходит к себе. «Уссуриец» немедленно двигается вперед и тонет во тьме ночи. Его присутствие выдается только тремя сигнальными огнями. Буксирного каната не видно — он висит огромной дугой, уходя под воду.

Кажется, что мы сами, самостоятельно, двигаемся вперед, следуя в кильватере за «Уссурийцем».

Идем на юг.

Льды пройдены. Впереди просторы Тихого океана. Тихого? Октябрь. Осень. Время тайфунов и штормов. «Уссурийцу» с его шестьюстами пятьюдесятью силами нелегко будет тащить нас на буксире даже в спокойную погоду. Как-то мы пойдем при противном ветре по волнам океана?

На палубе тихо. Машина молчит. Вода плещет о борта корабля.

Идем на юг.

На буксире вдоль побережья Тихого океана

Чукотка. Бухта провидения. Земля коряков. Первая зелень. К берегам Камчатки. Петропавловск. Правительственная телеграмма

В пять часов утра проходим мимо острова Крузенштерна — меньшего из островов Диомида, принадлежащего США. Мы проходим по американским водам, между виднеющейся вдали Аляской и скалистыми берегами острова.

К западу берег и пролив забиты льдами. К Дежневу подойти нельзя. Идем к бухте Лаврентия. На острове видны домики эскимосов.

В бухту Лаврентия зайти невозможно — все забито льдом. Идем дальше на юг — в бухту Провидения, самую южную бухту Чукотки.

Море тихо. Тепло. Справа видны залитые солнцем заснеженные горы Чукотского полуострова. Из-за «Уссурийца» взлетают сотни птиц, отдыхающих на воде. Тут и бакланы, и утки, и чайки, и десятки других видов. С мостика раздается крик:

— Киты!

Вот они, вымирающие великаны северных морей. Один, два, три, пять, семь… Еще, еще… Со всех сторон корабля над поверхностью тихой зеркальной воды взлетают белые облачка водяной пыли. Они похожи на дымки выстрелов из невидимого окопа. Мы подходим ближе. Теперь видно, как после каждого выброса воды кит выходит на поверхность, показывая огромную мокрую тушу, покрытую толстой морщинистой кожей. Иногда он вскидывает раздвоенный хвост и тут же исчезает под водой.

Стадо проходит мимо нас и скрывается вдали.

3 октября. По-прежнему тихо. В воздухе плюс два градуса. Около корабля шныряют косатки. Матросы моют палубу и заодно поливают из брандспойта медведя, удовлетворенно урчащего в своей тесной клетке и подставляющего то один, то другой бок под струю холодной воды.

Близко берег, изрезанный фьордами. Высокие горы в свежем снегу. Проходим мыс Чаплина и вскоре входим в узкую бухту Провидения.

«Уссуриец» осторожно ведет нас по зеркальному коридору, мимо песчаной косы и заводит в бухту Эмма*, к тому месту, где на берегу видны яранги и несколько деревянных домиков.

* (Ныне бухта Комсомольская.)

Становимся на якорь. «Уссуриец» подходит вплотную к нашему борту. С берега, тихо пофыркивая, спешит баркас. На руле видна фигура в кожаной куртке и в фуражке с зеленым верхом. Это пограничник.

4 октября. Начинаем выгрузку имущества группы геологов, которых мы оставляем на зимовку в Чукотке.

Ночью разыгрался шторм. Выгрузку пришлось приостановить до утра. Вельбот, нагруженный доверху, отправить на берег не удалось, так как его чуть не захлестнуло волной. Штурман отдал приказ срочно разгрузить его. В этот момент набежавшая волна залила лодку, и она погрузилась до бортов в воду. Ящики всплыли, и их унесло ветром в море. Едва-едва спасли имущество чукотчиков. Четыре ящика с меховыми вещами были найдены только на другой день на песчаной косе, куда их выкинуло прибоем.

Выгрузка продолжалась целый день.

5 октября. Снова в море. От бухты Провидения идем мимо мыса Наварина к бухте Глубокой. Это уже не Чукотка— это земля коряков. В Глубокой будем брать пресную воду и уголь для «Уссурийца».

Нас основательно треплет. Ветер свежеет и разводит порядочную волну. Некоторых уже укачивает.

7 октября. Разыгрывается сильный шторм. Волны налетают на борт и катятся по палубе. Они то взлетают вверх, как огромные водяные горы, то проваливаются вниз глубокими пропастями. Настоящее океанское волнение!

Стальная громада ледокола кренится до сорока градусов. Стоять с аппаратом на палубе почти невозможно. Того и гляди, что перебросит за борт.

Купер лежит на койке в припадке сильнейшей морской болезни. Трояновского я вытаскиваю на съемки, и он работает между приступами болезненной рвоты. Я кое-как еще держусь, но тоже мутит.

Балансируем с аппаратом как можем. В самый разгар съемки вдруг тревожные гудки.

Нас внезапно заворачивает в сторону, а «Уссуриец» уходит вперед. Лопнул буксирный трос, не выдержавший напряжения.

«Уссуриец» поворачивает к нам на помощь, выбирая трос. Оказывается, лопнула толстая якорная цепь, связанная тросом. Как-то удастся теперь снова на этой волне взять нас на буксир?

Несмотря на усилившийся крен, продолжаем снимать. Корабль совсем ложится палубой на волну. Кончилась пленка, мы спешим перезарядить ее.

Но в это время огромный вал так накреняет корабль, что мы вместе с аппаратом летим к реллингам и цепляемся за них. Кассетник с кассетами и пленкой вылетает за борт и исчезает в волнах. Снимать операцию скрепления буксира приходится автоматом «кинамо».

Капитан «Уссурийца» Кострубов проделывает замечательный, но рискованный маневр. Он описывает круг около нас, подходит с наветренного борта к «Сибирякову», идет под самым носом и, удачно лавируя, проходит в десятке метров от форштевня ледокола, удар которого мог разрезать «Уссурийца» пополам.

В тот момент, когда «Уссуриец» проходит кормой у самого носа «Сибирякова», с обоих судов летят по два конца. Ловкие руки матросов хватают их и стравливают до тех пор, пока «Уссуриец» не останавливается на безопасном расстоянии. Тогда конец выбирают и вытаскивают привязанный к нему канат, а по канату и стальной трос. Трос крепят со второй цепью. Дав гудки, «Уссуриец» снова ведет на буксире «Сибирякова».

8 октября. При продолжающемся шторме вошли в бухту Глубокую — глубокий фьорд среди высоких скалистых гор. Нас сразу загородило от ветра, и стало тепло. В воздухе плюс десять градусов. Рядом берег, на нем пожелтевшие кустарники, низкорослая рябина. На камнях многочисленные надписи — воспоминания о стоявших здесь кораблях. Теперь прибавятся еще две надписи — «Сибиряков» и «Уссуриец».

Берег круто падает в воду. С него бьет струя горной речки. К этому источнику будет пристроена бочка, соединенная шлангом с нашими цистернами, и, пока «Уссуриец» будет брать сто двадцать тонн угля, мы сумеем вволю запастись свежей, чистой водой.

С «Литке» пришли известия. Он не смог пробиться ни на восток, ни на север для оказания помощи дрейфующему «Урицкому». Потом Евгенов выслал пешую разведку, которая донесла, что кругом сплошной смерзшийся лед в десять баллов. Никаких просветов и надежд нет.

«Литке» с трудом вернулся в Чаунскую губу и стал на зимовку вместе с остальными судами своего каравана.

Экипаж «Литке» радуется за наш успех. Как нам понятно их теперешнее состояние! В поздравительных телеграммах они ни слова не говорят о себе. Евгенов телеграфирует:

«Срочно — Арктическая «Сибиряков» –

ШМИДТУ

Горячо, сердечно поздравляем. Несказанно рады благополучному выходу вас тяжелого положения. Нас крайне угнетала невозможность оказать вам скорую необходимую помощь. Желаем дальнейшего благополучия,

ЕВГЕНОВ».

Да… Нам приятно получать такие телеграммы, вырвавшись из негостеприимного полуночного океана. Каково-то оставшимся там на зимовку в морозной Чаунской губе, и в особенности «Урицкому», дрейфующему на север? Что там переживает сейчас команда, знающая, что корабль может в любой момент раздавить сжатием льдов. Только сами испытав эти чувства, мы знаем, какое сейчас состояние у команды «Урицкого».

9 октября. Ранним утром часть экипажа сходит на берег. Некоторые идут с ночевкой в горы для обследования местности — геологических разведок и охоты.

Скудная растительность гор — низкорослая ольха, рябина, порыжевший уже папоротник, черника — кажется нам прекрасной после льдов полярных морей.

Как хорошо после трехмесячного пребывания на корабле полежать на земле, побегать, набрать полный рот черники.

На берегу навалена груда выловленной рыбы — форели, горбуши, кеты.

На воде залива, собравшись стаей, отдыхают белые чайки. Над самым зеркалом воды беззвучно проносятся черные утки. Высоко летают бакланы. Шумит горная речка, падая маленькими водопадами со скалы на скалу.

К вечеру все вернулись с добычей. Геолог, с трудом поднимая мешок, говорит что-то о базальтах и роговитах, биологи толкуют о ракообразных, которыми полна бухта. Охотники выгружают дичь. Часть ее пойдет на стол, часть на коллекции.

Под вечер, в сумерках, мы выходим из бухты, направляясь к берегам Камчатки и прощаясь с дикой корякской землей. Только одна наша охотничья группа встретила вдали от бухты трех охотников коряков. Это все население бухты, и то временное. Ближайшее селение у мыса Олюторского — милях в шестидесяти к югу.

12 октября. Тихо. Светит солнце. Снимаем с утра и до заката. Все время получаем приветственные телеграммы, идущие теперь через Петропавловск-Камчатский.

Вот телеграмма от С. С. Каменева:

«Ледокол «Сибиряков»,

ШМИДТУ

Бесконечно рад, что упорной борьбой, с большевистской настойчивостью участники экспедиции и экипаж ледокола «Сибиряков» самостоятельно добились выхода в Тихий океан, на деле доказав возможность завершения Северного морского пути в одну навигацию, несмотря на чудовищно тяжелую аварию. Сердечно приветствую всех, нетерпением жду встречи,

Замнаркомвоенмор КАМЕНЕВ».

15 октября. Мы совсем близко от Петропавловска. Дует противный нам ветер, и мы медленно подбираемся к Авачинской губе, в глубине которой на берегу спокойной бухты, защищенной горами, раскинулся город Петропавловск — столица Камчатки.

Камчатка, такая далекая от Москвы, кажется нам сейчас чуть ли не подмосковным городом.

Ползем на буксире вдоль величественных гористых берегов. Пасмурная погода иногда проясняется, и тогда вдали видны высокие сопки мертвых или временно затихших вулканов. Настроение у всех приподнятое. Телеграф работает не переставая. С материка несутся к нам радостные вести, телеграммы близких, поздравления, приветствия.

Входим в Авачинскую губу. Вечереет. В темноте подходим к самой бухте. Вдали видны огни Петропавловска. С обеих сторон мигают своими круглыми глазами маяки.

Тихо постукивая своим мощным мотором, поблескивая опознавательными огнями, к нам подходит какой-то катер, идет рядом с нами и, пройдя под кормой, уходит молча в сторону. Это, наверное, пограничники, прочитав надпись «Александр Сибиряков», Архангельск», ушли, успокоенные.

У самых ворот в бухту бросаем якорь.

Вечером в нашу кают-компанию спустился Отто Юльевич.

— Собрать всех! Сейчас оглашу правительственную телеграмму, только что принятую нашими радистами.

Через минуту кают-компания полна народу. Все в сборе: члены экспедиции, ученые, матросы, кочегары. Из машинного отделения выглядывают вахтенные механики. Шмидт поднимает руку. Тишина.

— Слушайте правительственную телеграмму:

«Ледокол «Сибиряков» начальнику экспедиции ШМИДТУ, капитану ледокола ВОРОНИНУ

Горячий привет, поздравления участникам экспедиции, успешно разрешившим историческую задачу сквозного плавания по Ледовитому океану в одну навигацию.

Успехи вашей экспедиции, преодолевшей неимоверные трудности, лишний раз доказывают, что нет таких крепостей, которых не могли бы взять большевистская смелость и организованность. Мы входим в ЦИК Союза ССР с ходатайством о награждении орденами Ленина и Трудового Красного Знамени участников экспедиции…»

Последние слова приветствия покрываются криками «ура». Взрывом гремят аплодисменты. Блестят глаза, все кричат до хрипоты. Большей награды, большей по— хвалы никто не мог ожидать. Наше правительство, партия шлют свой привет, высоко оценивая нашу работу.

Никогда на корабле не было такой радости и такого энтузиазма, даже тогда, когда мы вырвались из льдов и вышли на чистую воду, когда палили из винтовок и кричали» ура» на баке ледокола, приветствуя наше освобождение от угроз зимовки и победу над полярным океаном.

16 октября. С рассветом все на ногах. Радостно встречает нас Петропавловск. Входим за «Уссурийцем» в широкую, хорошо защищенную бухту. Впереди на горе раскинул свои домики небольшой город.

На берегу толпа народу. В гавани несколько советских и японских судов. Спускаемся на берег. На единственной улице Петропавловска выстроился почетный караул. Шмидт выступает с речью. Весь город сбегается посмотреть на сибиряковцев. После митинга идем в исполком и прежде всего жадно набрасываемся на местную газету и комплекты «Правды» и «Известий».

После обеда, вечером, в городском клубе торжественное заседание, посвященное нашему приходу.

В это время выясняется дальнейшая судьба похода. Решено, что ледокол на буксире «Уссурийца» пойдет не во Владивосток, а в Японию, вероятнее всего, в порт Хакодате для ремонта. Ремонтироваться во Владивостоке сейчас невозможно, так как ремонт очень сложный, а верфи заняты срочной работой. Необходимые чертежи отправлены из Владивостока в Японию.

В Стране восходящего солнца

Теплое море. Порт Иокогама. Гостеприимная встреча. На волне приветствий и поздравлений. Неожиданное предложение. Родина встречает героев

Итак, решено. Прощай, сверкающая снежными шапками своих вулканов гостеприимная Камчатка, — мы идем на юг, в Страну восходящего солнца, в Японию. Мы почистились, помылись, приготовились к визиту в иностранный порт. Корабль блестит, как только что выпущенный из капитального ремонта, — реллинги заново выкрашены, медные части надраены и ослепительно сверкают на солнце, палубы вымыты, выскоблены добела. На поручнях капитанского мостика укреплена яркая надпись на русском и английском языках: «Александр Сибиряков» — имя, которое облетело весь мир и стало синонимом героизма советских мореплавателей.

Так же все блестит и сверкает на маленьком «Уссурийце», солидно переваливающемся перед нами на широкой океанской волне. Пуповина черного, увешанного водорослями буксирного каната соединяет корабли и будет держать их связанными до самой Иокогамы.

Трудно даже представить себе, что месяц назад оба судна были измяты, ободраны льдами, закопчены и измазаны, как самые старые, неряшливые угольные шаланды.

Мы на большой тихоокеанской дороге. Юг чувствуется во всем. Забортная вода под корабельным душем как парная — мы вошли в воды Куро-Сиво, несущего с юга свои могучие теплые струи. Его скорость достигает двух-трех, местами шести километров в час, а ширина у берегов Японии около пятисот километров.

На горизонте возникают, разрастаются и исчезают черные дымы встречных пароходов. Когда они проходят совсем рядом, толпы пассажиров высыпают на палубы, чтобы посмотреть на редкостное зрелище: маленький рыболовный тральщик тащит на буксире большой морской пароход. Видимо, люди уже знают о сенсационном походе «Сибирякова» и что-то нам кричат, машут руками, приветствуют.

Ночью сворачиваем к берегу и берем курс на залив, в глубине которого прячется главный портовый город Японии — Иокогама. На ее верфях будет ремонтироваться наш израненный льдами ледокол.

Невысокие гористые берега постепенно сжимают горловину глубокого залива. Сменяя друг друга, возникают удивительные картины, хорошо знакомые нам по цветным старинным японским гравюрам и современным ярким рекламным открыткам. Япония удивительно красива и, пожалуй, в своем специфическом пейзаже неповторима. Маленькие, причудливо изогнутые, похожие на итальянские пинии, темно-зеленые сосны с красными стволами лепятся на скалах, украшенных мхом и изумрудными папоротниками. Узенькие, выложенные плитами тропки ведут к чистеньким деревянным домикам, иногда крытым соломой или черепицей, к небольшим живописным виллам.

Кое-где среди мирного идиллического пейзажа вдруг промелькнет беловато-голубой бетон крепостных сооружений, фортов и укреплений с черными провалами амбразур, не слишком тщательно замаскированных зеленью трав. В бухтах и за островками отстаиваются серые громады-военных кораблей — линкоров и крейсеров. Посвистывая звонкими гудками, проносятся юркие моторные лодки и катера, ближе к Иокогаме их становится все больше.

Сужающийся канал вдруг выводит нас к широкой овальной бухте — и перед нами Иокогама, морские ворота Большого Токио. Иокогама раскинулась на десятки километров лесом дымящих заводских труб, коробками доков, бетонными линиями причалов.

У берега и на рейде множество судов под флагами всех стран мира. Иокогама — важный порт на океанских путях, жизнь здесь кипит круглые сутки. Становимся на рейде и мы — в ожидании таможников, полиции и разрешения на вход в порт. Как-то примут нас, пришедших в Иокогаму не подконтрольным морским путем через Цусимский пролив или со стороны океана, а с севера, откуда в Японию корабли еще никогда не приходили?

Ноябрь, но температура воздуха двадцать — двадцать восемь градусов тепла. Ласковый ветерок, пахнущий морем, едва овевает палубу. Зима полярного края осталась позади. Мы на юге, на широте Неаполя, и снова вернулись в лето. От этого плохо только одному нашему спутнику — медвежонку, ставшему уже солидным и достаточно злобным зверем. Матросы то и дело поливают его водою из шланга. Отправляясь в путешествие, мы не рассчитывали, что попадем в Японию, и никаких «парадных» костюмов с собой не брали. Только капитан стоит на мостике в форме; все мы, как ни наряжались, все же не выглядим по-праздничному.

Появляются один за другим катера. Приезжают работники посольства и забирают нас с собой в Токио. Мы мчимся на автомобилях по бесконечной улице, связывающей Иокогаму с Токио. Мост с изображением огромной бутылки, расцвеченной лампочками — рекламой рисовой водки «сакэ», является границей иокогамской и токийской префектур.

Нас приветливо и радушно принимают в посольстве — красивом новом здании квартала Азабу. В большом саду посольства работают садовники — рабочие в синих японских кимоно, украшенных на спине вместо традиционных иероглифов большой эмблемой советской страны — серпом и молотом.

Во время пребывания в Японии мы будем жить в посольстве. Наша киногруппа становится гостями посла — Александра Антоновича Трояновского, родного дяди моего оператора Марка Трояновского. Сибиряковцы острят, что такое совпадение было заранее продумано нами. Но это, конечно, только приятная случайность, кстати сказать, делающая нас недосягаемыми для вездесущих репортеров и назойливых полицейских в штатском.

Все газеты полны сообщений о походе «Сибирякова». Журналисты на ходу берут интервью и печатают их под кричащими заголовками. Результаты нашего путешествия расцениваются весьма высоко. Идут телеграммы со всех стран мира. С большим вниманием к экспедиции относится и Америка. Полностью напечатан во всех газетах текст правительственного приветствия. Две крупнейшие газеты Японии — «Нити-Нити» и «Асахи» — соревнуются в сенсационной подаче материалов о нашей экспедиции.

В огромных залах, вместимостью в две — две с половиной тысячи человек, проходят наши доклады о походе «Сибирякова». Витрины больших магазинов на центральных улицах, выставки и стенды украшены портретами участников экспедиции, фотографиями «Сибирякова». Наши дни расписаны по часам, мы живем, вернее, только ночуем в здании посольства, — все остальное время уходит на доклады, бесчисленные банкеты, визиты и приемы.

В первый же день работники посольства отвезли всех путешественников в большой универсальный магазин. Суровые полярники в кожаных костюмах и пальто, в морских фуражках и сапогах вышли из него элегантными, аккуратно подстриженными европейцами в новых костюмах, белоснежных сорочках и сверкающих ботинках (к досаде журналистов, восторгавшихся нашим походным одеянием).

Географическое общество Японии, клуб журналистов, множество научных и общественных организаций врачей, профессоров, инженеров, артистов наперебой приглашают участников экспедиции на торжественные приемы, банкеты, завтраки. Отто Юльевичу Шмидту достается больше всех. Его борода вызывает бурю восторгов. Чтобы не обидеть всех желающих встретиться с нами, он делит экспедицию на группы. Часто от своего имени Отто Юльевич посылает меня. Я выступаю, делаю общий доклад, занимая время до того момента, когда под гром аплодисментов появляется сам начальник «легендарной советской полярной экспедиции» и заканчивает доклад кратким послесловием. Так Шмидт, буквально по графику, переезжает с места на место, повсюду выступая перед общественностью японской столицы, не скрывающей своих симпатий к русским путешественникам.

Корабль уже введен в док, и ремонт его начался.

Наш медвежонок торжественно помещен в зоопарк Токио, и его вольер украшен красивой иероглифической надписью, свидетельствующей о том, что он является даром экспедиции «Сибирякова».

Кинематографистам, писателям и художникам дана дополнительная работа — мы пишем статьи для японской прессы, художники рисуют. Незаметно проходят две недели. Мы успеваем обработать в японской лаборатории заснятый нами материал и смонтировать небольшой хроникальный фильм, который выпускает на экраны киноотдел газеты «Нити-Нити». Успех этого фильма заставляет конкурирующую с «Нити-Нити» газету «Асахи» обратиться к нам с предложением задержаться на некоторое время в Японии и заснять фильм «Япония глазами советских киноработников». Предложение заманчивое — никогда еще советские киноработники не бывали в Японии и не производили в ней съемок.

Подумав и посоветовавшись по этому поводу, мы даем согласие Торгпредству на заключение договора о съемке фильма. Мы увезем негатив с собой в Москву, смонтируем его там, озвучим и пошлем пять готовых копий газете «Асахи», которая обеспечит нас съемочным материалом и транспортом.

Наступил день, когда мы проводили участников экспедиции в порт Цуругу, на другую сторону острова, где их ждал рейсовый пароход во Владивосток. Наш славный ледокол ремонтировался в одном из доков Иокогамы. Навещая матросов, мы жадно следили за откликами газет, подробно описывавших торжественную встречу покорителей Северного морского пути во Владивостоке и их триумфальное путешествие на транссибирском экспрессе в Москву. Тысячи встречающих, митинги на станциях, приветствия, цветы. Газеты и журналы всего мира восторженно писали о легендарном походе «Сибирякова». В нашей стране и за рубежом люди восхищались отвагой и волей коллектива полярников, возглавляемого ученым-большевиком Отто Юльевичем Шмидтом.

Советское правительство высоко оценило работу экспедиции. За выдающиеся заслуги, проявленные в героическом походе «Сибирякова» через Ледовитый океан в одну навигацию, президиум ЦИК СССР постановил наградить орденом Красного Знамени ледокол «Сибиряков» и орденом Трудового Красного Знамени 35 человек команды ледокола и 25 участников экспедиции. Руководитель и начальник экспедиции профессор О. Ю. Шмидт, его заместитель по научной части профессор Визе и капитан ледокола Воронин были награждены орденом Ленина.

На заседании президиума ЦИК СССР, состоявшемся 17 марта 1933 года под председательством М. И. Калинина, ордена были вручены участникам экспедиции.

Выступившая от имени награжденных участников экспедиции геофизик И. Л. Русинова заявила, что сибиряковцы готовы и впредь весь свой энтузиазм отдать на выполнение новых задач, которые поставит перед ними Страна Советов. Вслед за ней начальник экспедиции О. Ю. Шмидт выразил от имени награжденных полярников горячую благодарность правительству, оценившему их работу по освоению советских полярных окраин.

— Задача освоения наших окраин, — сказал Шмидт, — чрезвычайно велика, и не случайно поэтому то исключительное внимание, которое правительство уделяет ей. Тем более это обязывает советских полярников напрячь все усилия к тому, чтобы окончательно освоить Великий Северный путь через Ледовитый океан и включить северные окраины страны в общее хозяйство Советского Союза.

Поздравляя награжденных от имени президиума ЦИК СССР, Михаил Иванович Калинин сказал:

— В мире есть только одно-единственное государство — СССР, где награда за общественную деятельность и вообще за всякую полезную работу является не столько фактором личного благополучия награжденного, сколько фактором огромного общественного значения… — Поэтому получить награду в Советском Союзе и тем самым выделиться из общей массы работников нашей страны — большое счастье. Награждая, правительство отметило вас перед всеми массами Советского Союза и признало тем самым особое значение вашей работы. Пусть это послужит вам стимулом к новым достижениям!

Бурные аплодисменты, покрывшие слова товарища Калинина, подтвердили готовность всех членов экспедиции в будущем с новыми силами бороться за дело социалистического строительства.

Лозунг партии «Нет таких крепостей, которых не могли бы взять большевистская смелость и организованность» осуществили на своем участке сибиряковцы, доказав, что советские полярники и моряки сделали то, что не под силу было лучшим буржуазным исследователям. В ближайшие годы мы должны полностью включить освоение Северного морского пути в великую социалистическую стройку.

Мертвая, холодная пустыня раскроет свои недра и отдаст стране те богатства, которые веками были недоступны человеку.

Спустя тридцать лет (Толстиков Е. И.)

В истории освоения Северного морского пути было много важных этапов. Но поход ледокольного парохода «А. Сибиряков» в 1932 году занимает особое место. В результате его благополучного окончания доказана возможность плавания по трассе Северного морского пути в одну навигацию.

Во время плавания «А. Сибирякова» были собраны ценные научные материалы. К ним относятся открытие новых островов и обследование ранее неизвестных районов.

Важные сведения получены в результате проведения океанографических работ, в частности при изучении морских течений во время дрейфа судна в Чукотском море.

После похода «А. Сибирякова» встала задача перехода от экспедиционного плавания отдельных судов в Арктике к планомерной перевозке грузов по трассе Северного морского пути. Для этого необходимо было решить ряд организационных и технических задач: построить мощный ледокольный и транспортный флот, создать морские и авиационные порты, радиоцентры и сеть полярных станций, которые несли бы радиослужбу и круглогодично наблюдали бы за гидрометеорологическими процессами в Арктике. Развитие судоходства требовало организации гидрографической службы, которая занялась бы не только изучением арктических морей, но и созданием навигационной обстановки. Все эти задачи не могли быть решены без подготовки и воспитания кадров полярников, способных работать в сложнейших природных условиях.

Учитывая все это, советское правительство и Центральный Комитет партии 17 декабря 1932 года вынесли постановление об организации при Совете Народных комиссаров СССР специального органа — Главного Управления Северного морского пути. Первым начальником Главсевморпути был назначен руководитель похода «А. Сибирякова» О. Ю. Шмидт. Перед Главсевморпутем ставилась задача «…проложить окончательно Северный морской путь от Белого моря до Берингова пролива, оборудовать этот путь, держать его в исправном состоянии и обеспечить безопасность плавания». В дальнейшем задачи конкретизировались и уточнялись. Так, в послевоенном плане восстановления и развития народного хозяйства СССР намечалось «…завершить к 1950 году превращение Северного морского пути в нормально действующую судоходную магистраль».

Созданный под руководством партии и правительства дружный коллектив советских полярников к настоящему времени практически решил поставленные перед ним задачи.

В 1935–1936 годах немногим более десяти транспортных судов доставляли грузы в Арктику, в 1950 году уже несколько сот судов принимало участие в арктической навигации. В настоящее время по трассе Северного морского пути перевозится более миллиона тонн грузов.

Осуществилось и техническое перевооружение ледокольного и транспортного флота.

Были созданы новые транспортные суда, приспособленные к плаванию в тяжелых льдах, например, такие, как «Лена» и «Обь», «Днепрогэс», «Станиславский», имеющие усиленный ледовый класс. В конце 1960 года начали вступать в эксплуатацию новые лесовозы типа «Волголес», обладающие высокой ледопроходимостью. Эти суда должны обеспечивать вывоз из порта Игарки все возрастающего количества леса — «зеленого золота» нашей страны.

В 1960 году на трассу Северного морского пути вышел новый флагман ледокольного флота — атомоход «Ленин». Первенец отечественного судостроения, мощностью в 44 000 лошадиных сил, не имеет себе равных в мире. Появились новые ледоколы «Москва» и «Ленинград» с дизель-электрической машинной установкой.

Менялась и тактика проводки судов через льды. Там, где в 1932 году суда вообще не могли двигаться и, как «А. Сибиряков», лежали в длительном дрейфе, а линейные ледоколы типа «Сибирь» шли со скоростью 2–4 узла, новые мощные ледоколы делают теперь по 10–12 узлов.

Значительно расширяются сроки арктической навигации. 17 июля 1960 года ледокол «Москва» провел через пролив Вилькицкого первые транспортные суда, которые уже 21 июля прибыли в бухты Тикси и Кожевникова. В 1961 году в пролив Вилькицкого суда были направлены в то время, когда ледяной покров еще не вскрылся. Ледоколы пробили канал в неподвижном льду и провели первые суда в море Лаптевых, Значительно раньше прибывают теперь суда и в порт Игарку. Плавание в таких условиях расценивается моряками как наиболее безопасное, тогда как в дрейфующих тяжелых льдах суда подчас подвергаются сжатиям.

Таким образом, за 30 лет арктический флот прошел путь от «А. Сибирякова», под парусами закончившего свой поход по трассе Северного морского пути, до мощного атомохода «Ленин».

Еще больших успехов достигла полярная авиация. Появилось много хорошо оборудованных аэродромов. Вместо фанерных самолетов, которые были в 1932 году в Арктике, теперь летают современные турбовинтовые самолеты ИЛ-18 и АН-10. Если раньше самолет до бухты Тикси добирался месяцами, то теперь этот путь он проделывает за семь часов. Далекая Арктика благодаря авиации стала близкой. За последние годы резко возросли перевозки пассажиров и грузов самолетами. Через арктические авиапорты проложены новые авиационные трассы, связывающие Магадан, Норильск и другие города с Москвой.

Работа полярной авиации является составной частью технологии проводки судов через льды. С самолетов ведется разведка льда, сбрасываются и передаются по фототелеграфу карты ледовой обстановки. В настоящее время почти на всех ледоколах имеются вертолеты, которые являются «глазами» капитана при выборе более безопасного пути.

Следует признать, что советские полярники выполнили большой комплекс работ по оснащению трассы Северного морского пути. Все меньше и меньше белых пятен остается на картах арктических морей.

Огромную работу провели ученые Арктического и Антарктического научно-исследовательского института по комплексному изучению природы Арктики. В институте разработаны и внедрены в практику мореплавания теоретические методы долгосрочных прогнозов погоды и ледовых условий, которые легли в основу планирования перевозок народнохозяйственных грузов по Северному морскому пути.

Начиная с 1937 года, когда под руководством О. Ю. Шмидта была организована первая дрейфующая станция СП-1, возглавляемая И. Д. Папаниным, советские полярники приступили к изучению Центрального полярного бассейна. С 1954 года на дрейфующих льдинах созданы две постоянно действующие научные станции. Ежегодно весной проводятся воздушные высокоширотные экспедиции. В Арктике работают четыре научные обсерватории.

Советский Союз завоевал бесспорный приоритет в исследованиях Арктики. К настоящему времени все радиометцентры и полярные станции в основном оснащены современной аппаратурой. Внедрение новейшего оборудования позволило ввести на линиях радиосвязи прогрессивные методы работы: буквопечатание, радиотелефонию, фототелеграфию и т. п. Повысилось качество обработки результатов наблюдений. На трассе Северного морского пути работает тринадцать бюро погод, которые круглый год обслуживают самолеты, а в летнее время и суда.

Опыт, накопленный полярниками при работе в Арктике, был использован и в другой полярной области — Антарктике.

Строительство зданий и других сооружений в Арктике ведется из несгораемых материалов местного производства. Это позволило резко сократить завоз строительных материалов (лес, глину, кирпич, алебастр, гвозди, паклю).

Известно, что за последние годы на севере Азии обнаружены крупнейшие месторождения золота, олова, железа, угля. На западе Якутии — редкие по запасам залежи алмазов. Здесь есть соль, нефть, слюда, вольфрам, полиметаллические руды и редкие элементы. Наконец, в этих краях огромная «кладовая» леса и пушнины. В связи с освоением этих богатств растут поселки и города Крайнего Севера, повышается культура и благосостояние людей.

В настоящее время Арктика живет полнокровной жизнью. В больших поселках (Тикси, Диксон, Певек и др.) появились райисполкомы, райкомы партии, которые на местах руководят развитием народного хозяйства Крайнего Севера и Арктики.

Так поход «А. Сибирякова» в 1932 году ознаменовал начало транспортного освоения Северного морского пути, а также дальнейшее всестороннее развитие районов Крайнего Севера.

В заключение нам остается рассказать о героической судьбе ледокольного парохода «А. Сибиряков».

В период Великой Отечественной войны труженик Арктики «А. Сибиряков» продолжал ходить на полярные станции.

В 1942 году, 24 августа, «А. Сибиряков» снялся с якоря на Диксоне и взял курс к Северной Земле. На борту находились грузы для снабжения полярных станций и 104 человека, в том числе смена зимовщиков. В полдень 25 августа 1942 года вблизи острова Белуха с «А. Сибирякова» увидели военный корабль. Это был немецкий карманный линкор «Адмирал Шеер». Немцы приказали капитану А. А. Качараве сообщить ледовую обстановку в проливе Вилькицкого и местонахождение советского каравана судов. Ответа с «Сибирякова» не последовало. Тогда с линкора потребовали прекратить работу радиостанции, спустить флаг и сдаться. Раздался предупредительный залп. Но он не испугал сибиряковцев, которые в ответ решили открыть огонь.

В этом бою сибиряковцы проявили героизм, они не дрогнули перед лицом смерти. Однако силы были неравны, и 25 августа в 14 часов 15 минут раненый и горящий «А. Сибиряков» в клубах дыма и пламени погрузился в воду.

Значительная часть сибиряковцев погибла. Небольшая группа была взята немцами в плен.

Экипаж «Сибирякова» показал, что советские моряки и полярники готовы жертвовать собой во имя Родины. Таков был героический конец прославленного судна.

По пути, проложенному в 1932 году сибиряковцами, ныне идут караваны судов, знаменуя собой размах великого коммунистического строительства в нашей стране.

Е. И. Толстиков

Content

Шнейдеров Владимир Адольфович Великим Северным (Поход "Сибирякова")

Великим северным (Поход 'Сибирякова')

Шнейдеров Владимир Адольфович Великим Северным (Поход "Сибирякова")

Предисловие

В студеные края

Морская жизнь

Остров голодающих медведей

Неведомая земля

Бухта Тикси

Катастрофа

Борьба со льдами

Черные паруса

На буксире вдоль побережья Тихого океана

В Стране восходящего солнца

Спустя тридцать лет (Толстиков Е. И.)