Дэвид Гилман

Бог войны

Как всегда, посвящается Сьюзи

David Gilman

Master of War

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Copyright © David Gilman, 2013

© Филонов А. В., перевод на русский язык, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2021

Часть первая

Кровопролитие

1

Рок вместе со своими неизменными спутниками Злосчастьем и Горем постучался в дверь Томаса Блэкстоуна зябким туманным утром дня святого Уильяма[1] 1346 года.

Появление Саймона Чендлера, управляющего поместьем лорда Марлдона и вестника по собственному почину, не сулило свободному человеку на земле его господина плохого. Предупреждение молодому каменщику о выдаче грамоты на арест его брата говорило о благоволении к нему его светлости, отчего управляющий выглядел не столь хищным. Шанс парнишке сбежать от повешения. А за изнасилование и убийство Сары, дочери Малкольма Флоскли из соседней деревни, уж непременно должны повесить.

– Томас! – позвал Чендлер, привязывая лошадь к коновязи. – Где этот тупой ублюдок, твой братец? Томас!

Дом был глубиной в одну комнату, два с чем-то десятка футов в длину, с саманными стенами, изготовленными из глины, смешанной с соломой и навозом, с островерхой кровлей из местного камыша, побуревшей от возраста и поросшей мхом. Сквозь дыру в крыше тянулся дымок. Чендлер, пригнувшись под свесом крыши, заколотил в дверь с железными петлями. Из тумана сбоку от коттеджа появилась фигура.

– Рановато вы, господин Чендлер, – сказал юноша с охапкой дров, настороженно глядя на блюстителя лорда Марлдона. С хорошим делом он бы не пришел – значит, жди беды.

При росте чуток повыше шести футов Томас Блэкстоун, трудившийся подмастерьем в каменоломне с семилетнего возраста, был сложен, как взрослый мужчина, неустанно использующий свое тело для тяжких трудов. Темные волосы обрамляли открытое лицо, а в его карих глазах не было ни намека на подлость. Как и вся его кожа, лицо обветрилось, чуть ли не сравнявшись цветом с его кожаной тужуркой, создавая впечатление, что он куда старше своих шестнадцати лет.

– Я здесь, чтобы предупредить вас. Выдан ордер на арест твоего брата. Люди шерифа уже в пути. Времени у вас в обрез.

Блэкстоун вгляделся в рассеивающийся туман; еще час-другой, и утреннее солнце прогонит его. Прислушался: нет ли топота копыт. Всадники приедут по накатанной колее, и подкованные железом копыта будут звенеть при ударе о ее кремни. Царила полнейшая тишина, не считая утреннего кукареканья. Коттедж расположен далеко за околицей, и будь у Томаса желание, он мог бы отвести брата в лес и дальше в холмы совершенно незаметно.

– С каким обвинением?

– Изнасилование и убийство Сары Флоскли.

У Томаса мучительно заныло под ложечкой, но он даже бровью не повел.

– Он не сделал ничего дурного. Незачем нам убегать. Спасибо вам за предупреждение, – с этими словами Блэкстоун положил нарубленные дрова у передней двери.

– Боже, Томас, я же знаю, его светлость не хочет, чтобы с головы твоего брата хоть волос упал. Ты его опекун, а его светлость всегда был добр к вам обоим со времени смерти вашего отца, но ответственность возложат на вас обоих. Тебя повесят вместе с ним.

– Ваш кузен еще ищет здесь хозяйничать? Ему будет сподручно, коли мы с Ричардом сбежим в холмы, аки тати. Наши десять акров его устроят.

Справедливость обвинения уязвила Чендлера.

– Дурень ты, дурень! От этого лорд Марлдон вас защитить не сможет.

– Его светлость всегда сказывали, что ежели человек невиновен, страшиться ему нечего.

Отвязав поводья от столба, Чендлер забрался в седло.

– Помнишь Генри Дреймана?

Того недолюбливали полдюжины деревень по всему краю. Сущая скотина в свои двадцать с чем-то лет, алчущий побеждать во всем, будь то петушиные бои или игра в кости. Брат Блэкстоуна то и дело побивал его на состязаниях лучников, но на прошлую Пасху Дрейман был унижен дальше некуда, когда Ричард одолел старшего поединщика в борьбе. Потерпев поражение от мальчишки почти на десять лет моложе него, Дрейман поклялся отомстить и теперь как-то исхитрился этого добиться.

– Твой выродок-братец еще до исхода дня будет болтаться на веревке. Он будет реветь от ужаса. Тупой ублюдок.

Шагнув вперед, Блэкстоун без натуги сграбастал поводья коня и скрутил их, стиснув руки Чендлера ремнями до боли. Тот сморщился.

– Я уважаю ваш пост, господин Чендлер. Вы служите его светлости с прилежанием, но я молю вас заверить его, что ни я, ни мой брат не навлекли на его великое имя никакого бесчестья.

Он разжал хватку, и Чендлер повернул коня прочь.

– Дреймана поймали с ее лентами. Ее труп нашли на ниве ее отца. Это ведь туда ты ее водил, а? И твой братец. Господи, да вся окаянная деревня прелюбодействовала с ней, но прежде чем Дреймана вчера повесили, он успел возвести оговор.

Блэкстоун понял, что теперь суда шерифа не избежать. Приговоренный к смерти может обвинить своих врагов для смягчения участи – изобличить в своем преступлении другого, объявив его сообщником. При короле Эдуарде III пытки вне закона, но наделенные властью и полномочиями блюсти закон на местах никогда не чураются прибегать к ним, чтобы выудить признание. Неделя у столба, измаранного его же собственными испражнениями, без крохи еды и капли воды, и побои от рук людей шерифа наконец сломили дух Дреймана и развязали ему язык. С жизнью он уже распростился, но боль и страдания не смогли вытравить из него коварство. Он уйдет с этого света, прихватив с собой еще кое-кого – врага. Того, кто его унизил, чье имя отпечаталось у него на сердце, будто камнерез высек его собственной рукой.

– Цены на шерсть растут, – усмехнулся Чендлер. – Не пройдет и недели, как мой кузен будет пасти овец на твоих пажитях.

И пришпорил коня прочь.

Древесный дым, придавленный туманом, змеился прочь, ища выхода, но втуне. Блэкстоун понял, что покойник таки свершил месть. Цокот копыт неумолимо приближался.

Слишком поздно для бегства.

* * *

Томас еще успел предупредить брата, чтобы тот не сопротивлялся вооруженным людям, пришедшим его арестовать. Отрок издал подобие гортанного стона, подтверждая, что понял. Брат и опекун был единственной опорой и утешением для глухонемого отрока. Для всех остальных он был немногим лучше вьючного животного, извечной мишенью для розыгрышей и издевательств. Кабы не Томас, Ричард Блэкстоун мог употребить свою силу, чтобы ринуться в драку и поубивать мучителей. Громоздкие размеры парнишки и этот громадный квадратный череп, поросший лишь легким пушком, служили подтверждением для всякого в окрестных деревнях, что он и в самом деле ошибка природы. Из-за кривой челюсти на его лице будто вечно красовалась идиотская ухмылка.

Его матери разрезали живот, чтобы извлечь чадо, и через считаные часы она скончалась от потери крови. Громадный новорожденный не издал ни звука и даже не моргнул, когда у него перед носом помахали факелом. Деревенская повитуха, помогавшая Энни Блэкстоун родить это нескладное существо на свет, сказала, что этого безмолвного младенца, шевелящего губами, надобно оставить на ночь на холоде, дабы скончался, и Генри Блэкстоун, терзаемый утратой супруги, согласился. У него на руках и без того уже осталось двухлетнее дитя, а этого чудовищного младенца надо предоставить природе. Той осенью 1332 года с востока дул студеный ветер. Ячмень снова не уродился, засуха задушила землю, а стылый воздух, по ночам оседавший преждевременным инеем, населял изголодавшееся человеческое тело ломотой. К полуночи лунный свет озарил искрящуюся землю. Выйдя на ячменную стерню, отец покинутого ребенка обнаружил, что сын еще жив. Гало вокруг луны мерцало небесным обручальным кольцом небес и земли, и Генри Блэкстоун поднял дитя с холодной земли. Жена научила воина, что нежность не подорвет его силы, а ее любовь отвадила его от военных зверств. Подняв холодное тельце, он прижал его к обнаженной груди, укутав в одеяльце, и подкинул дров в огонь.

Это его дитя. Оно имеет право на жизнь.

* * *

Схватив братьев, люди шерифа повезли их, связанных и скованных кандалами, в задке телеги через деревни и села в рыночный город. Колеса с железными ободьями прогрохотали через изрытую колеями рыночную площадь к городской тюрьме мимо трупа Дреймана, болтающегося на виселице. Вороны уже выклевали ему глаза и местами истерзали плоть до костей, попутно с корнем выдрав язык ненасытными клювами.

Солдаты швырнули братьев в деревянные клетки в самом холодном углу шерифского двора, куда не забирался даже теплый лучик солнца. Отрок почти по-звериному проскулил брату вопрос.

За многие годы Блэкстоун и его отец выработали способ общения с ущербным отпрыском с помощью простых жестов, чтобы успокаивать его и объяснять, что к чему. Куда ему идти, что делать и почему чужаки таращатся, а дети дергают его за рубаху. Местные селяне перестали издеваться над ним, как только насмешки утратили прелесть новизны, а сила отрока и виртуозное владение луком стали очевидны на ярмарках графства. Пусть его и звали деревенским дурачком, но он был их деревенским дурачком и приносил победу. Они жили в лачугах, умирали молодыми от болезней, тяжких трудов и войн, но выродок Ричард Блэкстоун, убогое дитя, наделял их чувством единственного доступного им успеха.

Притом неуклюжий отрок был отнюдь не полоумным; его взор и рассудок были остры, как наконечник бронебойной стрелы. Тот факт, что он был заточен в безмолвии, вовсе не свидетельствовал, что ум его так же убог, как речь и слух. Он неустанно наблюдал за старшим братом и учился на его наставлениях, потому-то и ходил непременно на шаг позади левого плеча Блэкстоуна.

Теперь же он сносил насмешки стражей, просовывавших свои копья сквозь решетку и загнавших его в угол, но он не мог увернуться от человека, помочившегося на него, когда он скорчился, чтобы укрыться от острых наконечников. Он видел, как Томас с искаженным от гнева лицом ухватился за решетку, ощерив зубы.

– Оставьте его в покое, ублюдки! – крикнул Блэкстоун, заработав тычок тупым концом копья.

Впрочем, издеваться над убогим было не так уж и занимательно, так что скоро стражники снова разошлись по своим постам. Поглядев на брата, смердящий мочой отрок понял и выражение страдания на его лице, и его беспомощность. Уродливая челюсть Ричарда приоткрылась в более широкой ухмылке. Все эти перипетии были ему отнюдь не в новинку. Спустив штаны, он c презрением показал тюремщикам голый зад.

Томас Блэкстоун рассмеялся.

* * *

– Ты угодил в выгребную яму, и ни я, ни его светлость почти ничего не можем поделать, чтобы спасти твою шею от петли. Суд заседает сегодня, – сказал латник лорда Марлдона сэр Гилберт Киллбер. – Ты знаешь ничуть не хуже моего, что твой братец тряс гузкой с Сарой Флоскли больше времени, чем большинство всяких прочих во всем окаянном графстве. – Сэр Гилберт остановился перед клетками. – Я здесь, чтобы оказать какое-никакое влияние, но его светлость не станет платить шерифский залог – а вернее сказать, давать взятку – за ваше освобождение, а у вас, осмелюсь предположить, вошь в кармане да блоха на аркане.

Сэр Гилберт подтянул пояс, отодвинув ножны подальше назад, и запахнул свою куртку с подкладом поплотнее, отчего ширина его плеч бросалась в глаза еще больше. Ростом воин почти не уступал Блэкстоуну, но его черты были далеко не так миловидны, как у юноши, даже не будь лицо сэра Гилберта рябым от оспы, своим видом усугубляя его устрашающую репутацию. В свои тридцать шесть лет он славился искусным владением мечом и копьем, и никто на свете не рискнул бы упрекнуть его в том, что он разговаривает с заключенными без разрешения шерифа – какового он и не спрашивал.

– Мой брат невиновен, – тряхнул головой Блэкстоун. – Он не убивал Сару Флоскли, вы и сами знаете, сэр Гилберт.

– Генри Дрейман заявил суду, что твой брат был с ним, когда он убил ее. Господи помилуй, мальчишка! Не будь так чертовски наивен. Он выдал сообщника, вот и все. Правосудие не имеет к справедливости никакого касательства, оно просто ищет кого-нибудь, виновного в преступлении. И неважно, кто это. Его светлость огорчен; нужно заканчивать южную стену, а ты тут гниешь в узилище шерифа, когда мог бы тесать камень. А есть и другие материи, тебя не касающиеся – пока. Ты пробыл здесь уже неделю, и меня оторвали от исполнения долга в другом месте. Ты доставил массу окаянных неудобств.

– Сожалею, сэр Гилберт. Я знаю, что вы собирали ренту для его светлости.

– Отсиживал задницу за столом, но не думай, что я поблагодарю тебя за освобождение меня от сего, равно как и от выслушивания всех и всяческих отговорок под солнцем, отчего это заросшие коростой пейзане вроде тебя не платят то, что должны.

– Я свободный человек, сэр Гилберт. Я сожалею, если доставил неудобства, – Блэкстоун рискнул улыбнуться. Рыцарь был знаком с его отцом, и они с лордом Марлдоном сражались рука об руку на Шотландских войнах.

– Истинно, у тебя будет иная ухмылка на лице, когда веревка затянется у тебя на шее еще до исхода дня. Христос всемилостивый, да твой брат всаживал свою стрелу в мишень столько раз, что и не сочтешь. Насколько часто отец девицы платил лейрвит? – спросил он, имея в виду штраф – некоторые называли его налогом, – взыскиваемый местным владыкой или аббатом с женщин, повинных в прелюбодеянии. – Чтобы натаскать пса, надо задать ему взбучку. Мало он лупил эту сучку. Все окаянное графство знало, что она блудница, а ты и твой брат ей платили.

– Вы можете нам помочь, сэр Гилберт?

– Не знаю, – покачал головой сэр Гилберт. – Изнасилование и убийство. И то, что вы – свободные люди из владений лорда Марлдона, дает его врагам шанс ткнуть пальцем ему в глаз. Иисусе благий, не разорился же он, потеряв доход с потаскушки, а?

– Мой брат побил Дреймана на пасхальной ярмарке. Вот и все тут. Он не заслуживает за такое смерти.

– Ты его опекун, на тебя и возложат ответственность. Тебя я, может, и сумел бы спасти, но не его. Иисусе, они бы кинули его в собачью яму и травили псами, кабы могли. Повешение – еще милосердный исход.

Подошли с полдюжины стражников, не желавших пытать судьбу с дюжим отроком.

– Их требуют, сэр Гилберт, – сказал один из передних.

– Погодите, – полуобернулся сэр Гилберт, – я еще не закончил.

Стражник хотел было что-то сказать, но тут же прикусил язык, когда рыцарь ожег его взглядом. Сэр Гилберт снова сосредоточил внимание на Блэкстоуне.

– Читать умеешь?

– Сэр Гилберт?

– Ты трубил в треклятом ученичестве с семи лет от роду; твой отец платил за него добрые деньжата. Тебя должны были научить читать.

Сколько же письменных слов мог припомнить Блэкстоун? Геометрию он понимал лучше, чем любые письменные разъяснения, но от нее для чтения проку маловато. Чтобы обтесать камень, нужен лишь острый глаз, отвес и пара умелых рук.

– Чуток, – признался он.

– Неужели клирик в школе не научил тебя ничему, когда ты был ребенком?

В сельской школе его научили писать свое имя и несколько букв. Работа была важнее учебы.

Блэкстоун покачал головой.

– Иисусе благий! Какая пустая трата времени. – Сэр Гилберт пнул решетку в сердцах. – Кабы твоя мать была жива, она бы научила тебя чему-нибудь. Помочь тебе я не могу. Я буду говорить за тебя и твоего мычащего братца.

Томас возносил молитвы, чтобы присутствие сэра Гилберта стало знаком надежды, но теперь понял, что ему с братом, скорее всего, доведется задохнуться до смерти, лягая пятками воздух, к потехе толпы, прежде чем солнце поднимется над зубчатой стеной тюрьмы. Кивнув солдатам, рыцарь отступил, и братьев грубо выволокли из клеток, а потом тычками и пинками погнали на турн шерифа – выездной суд графства, разбирающий самые серьезные дела, ради которых судьи приезжают в графство, стремясь очистить долгий ящик от лиходеев, дабы освободить узилища. Милосердие в протоколах суда – вещь диковинная.

Когда братья, пригнувшись, ступили через сводчатый проем двери в залу, они увидели, как двое солдат уводят девочку не старше десяти лет. Один солдат со смехом обернулся к другому:

– Такие мелкие пляшут на конце веревки дольше.

Дитя выглядело ошарашенным, но позволило увести себя к городской площади и разлагающимся останкам человека, еще болтающегося на виселице. Блэкстоун ощутил укол сожаления о ней – куда сильнее, чем о себе с братом.

– Что она натворила? – будто со стороны услышал он собственный вопрос. Повешение – дело достаточно заурядное, хоть они с братом почти и не видели его у себя в деревне, и стражник даже удивился, что он потрудился любопытствовать.

– Украла у своей госпожи кусок кружев, – бросил солдат, подталкивая братьев в зал суда.

* * *

Первая пара минут суда ушла на обычные издевки над братом Блэкстоуна. Дескать, обвиняемый в обличье этой бессвязно урчащей твари – надругательство над добрыми людьми графства, а уж то, что такому опасному зверюге дозволяют свободно разгуливать среди ничего не подозревающей публики, – сущая угроза обществу. Ответственность же за управление сим зверем возложена на Томаса Блэкстоуна. Как мужа наказали бы за поведение его жены, поелику та его раба, так и опекун сей твари отвечает за преступление против Сары Флоскли.

Речь практически свелась к монологу, изобилующему осуждением и оскорблениями, и служила лишь для судебного протокола в качестве резона казни братьев.

Судья оглядел забитую народом залу. Денек намечается хлопотный, выслушать предстоит больше дюжины дел, а после избавления сего городишки от его лиходеев еще ехать в следующее графство.

– Кто-нибудь выскажется в пользу обвиняемого?

Вперед выступил сэр Гилберт.

– Я сэр Гилберт Киллбер, а они свободные люди из села Седли, каковое лежит в пределах имения милорда Ральфа Марлдона. Мне велено уведомить настоящий суд, что означенные являются ценными для его светлости людьми и он не желает видеть, как их карают на основании показаний такого дерьма, как Дрейман.

Судью можно было подкупить или запугать, но лорд Марлдон здесь не властен, чтобы прибегнуть к угрозам, а сэр Гилберт, как всем известно, рыцарь бедный и сохраняет свое положение лишь благодаря верности и воинскому искусству.

– Нет свидетельств в пользу того, что сия тварь непричастна, – заявил судья, зная, что шериф притязал на мзду и получил от ворот поворот, так что нечего уповать на более крупную сумму, которую он запросит за закрытие дела. Подкуп и вымогательства для отправляющих общее право – дело заурядное. Кого ни возьми – судью, бейлифа[2] или тюремщика, – деньги могут спасти жизнь на любом этапе правосудия. Так ли уж редко шериф понуждал приговоренного оговорить врагов самого шерифа, чтобы потом вытянуть у них денежки за спасение их жизней? Сэр Гилберт явился исключительно ради того, чтобы отношение лорда Марлдона к его собственным арендаторам выглядело более благожелательным. Средств на избавление шей заключенных от веревки он не выделил.

– Есть ли справедливое основание для того, чтобы их не повесили? – осведомился судья у сэра Гилберта.

– Вам ведомо о прокламации, предписывающей всякому человеку, владеющему акром или более, зарабатывающему более пяти фунтов в год, обеспечить лучника для кампании, замышляемой королем? – Сэр Гилберт поглядел на Блэкстоуна, вскинувшего голову и уставившегося на рыцаря. Он услыхал об этом впервые. Городской глашатай деревни и села не навещает, и любая письменная прокламация останется нечитанной, коли только ее не растолкует сельский клирик, а священник из Седли отправился на паломничество к папе в Авиньон и, должно быть, сбился с пути у ближайшего борделя в Кале. Неужто сэр Гилберт пускает эту прокламацию в ход как средство их спасения?

– Они свободные люди. Они не присягали на верность его светлости, но милорду нужны латники и лучники, дабы откликнуться на королевскую грамоту, скликающую армию. Томас Блэкстоун – прошедший ученичество каменщик, зарабатывающий пять шиллингов в год. Сие, вкупе с шерстью и урожаями, приносит ему требуемую сумму. Его долг ясен. Его жизнь нужна королю, – заключил сэр Гилберт.

– В округе вдосталь лучников и хобиларов[3], дабы удовлетворить требования короля. Не вижу резона предлагать ему деревенского дурачка, каковой самим уж своим присутствием унизит Его Величество. Если это единственный довод в защиту, в нем отказано.

Но сэр Гилберт не собирался стерпеть, чтобы ему дал окорот бородавчатый толстопузый судья, заплывший жиром от взяток и власти.

– Сей отрок не идиот. Он всю жизнь проработал в каменоломне, силой он превосходит многих взрослых мужчин, а своим искусством лучника он славится на три графства. Король будет польщен, узрев, что его искусство нашло доброе приложение в убиении недругов государства.

Судья нацелил толстый короткий палец на сэра Гилберта. За годы судейства латники немало его допекли. Приохотившись к изнасилованиям и грабежам в кампаниях, зачастую они пускаются на грабежи и убийства и на родине. Будь его воля, перевешал бы всех, какие под руку подвернутся. А сей зело опасен. Зная, что сэр Гилберт славится свирепым норовом и воинским искусством, судья пожалел лишь о том, что под рукой нет какого-нибудь злодеяния, за которое можно было бы обвинить и его.

– Закон гласит о пяти фунтах с одной лишь земли. Дурень ничего не зарабатывает – его содержат аки животину, потребную для работ в каменоломне, как вы признали. Его блуд с девицей хорошо ведом. Он лишается жизни.

Сэр Гилберт поглядел на глухонемого, из-за перекошенной челюсти выглядевшего карикатурным дурачком. Обернув взор на старшего брата, рыцарь покачал головой, видя, что Блэкстоун готов ринуться через весь суд. Сэр Гилберт тихонько сжал его руку и, несмотря на силу юноши, крепко держал его. Меньше всего сэру Гилберту нужно было, чтобы Томаса зарубили насмерть в суде за нападение на сортирного судью.

– Думай! – с напором зашептал он. – Думай, чему учил тебя отец! Он был солдатом, Иисусе милостивый! Лорд Марлдон учил твоего отца, и твой отец должен был учить тебя! Думай о Милости!

Паника из-за нехватки знаний стиснула горло Блэкстоуна. Сэр Гилберт дал ему шанс спасти жизнь.

– Выношу приговор обоим этим людям, – провозгласил судья.

Выдернув руку из хватки сэра Гилберта, Томас крикнул:

– Требую Привилегии духовенства!

Сэр Гилберт улыбнулся. Теперь жизнь Блэкстоуна в его собственных руках.

Монах или священник, обвиненный в преступлении, может спасти свою жизнь, потребовав Привилегии, и образованный человек может ходатайствовать о том же праве. Риск громадный. Если обвиняемый не сможет прочесть строки открытой Библии, положенной перед ним, оспорить казнь невозможно. В случае же оправдания он будет вверен в попечение духовенства и предстанет перед церковным судом. Ходили слухи, что чаще всего суд требовал от обвиняемого прочесть Псалом 51 – Псалом раскаяния[4]. Это единственный шанс Блэкстоуна. Отец порол его ивовой хворостиной, пока не вколотил в него каждый стих слово в слово. Но это было уже больше трех лет назад. Теперь его память уже сбоит.

– Томас Блэкстоун умеет читать. Он имеет право требовать, – заявил сэр Гилберт.

Отклонить требование нельзя.

– Принесите Библию. Где клирик? Где он? – нетерпеливо вопросил судья.

Молодой монах с тонзуркой, в своем черном облачении ставший невидимкой в тени колонн, выступил вперед, держа большую открытую Библию с уголками, защищенными латунными накладками. Предъявил ее судье, поглядевшему на выбранный пассаж и кивнувшему. Подойдя, монах поднял открытую Библию перед Блэкстоуном и замер в ожидании.

Взгляд Блэкстоуна упал на пестрящий буковками пергамент, на затейливую вязь буквицы, заключенную в декоративную раскрашенную гробницу. Ничего узнаваемого. Он умеет читать по-французски, а не латынь. Номер псалма был закрыт грязным пальцем монаха.

Томас воззвал к своей памяти. Мастер-каменщик научил его видеть структуру зданий мысленным взором – преображать числа на чертежах в реальность. Узри это мысленным оком, и оно появится, учил его седовласый мастер с раздробленной ладонью.

Блэкстоун вообразил слова, которые вколотил в него отец. Рассудок стряхнул с себя панику: палец монаха сместился, открыв номер псалма – 51.

– Помилуй мя, Боже, по велицей милости Твоей, и по множеству щедрот Твоих очисти беззаконие мое. Наипаче омый мя от беззакония моего, и от греха моего очисти мя; яко беззаконие мое аз знаю, и грех мой предо мною есть…

Строка за строкой повел он речитатив покаянного сокрушения с такой скоростью, с какой человек читал бы Священное Писание. Потребовалась пара минут, чтобы его притворство сработало. Он был достаточно убедителен, чтобы секретарь суда обернулся к судье, прежде чем внести смертный приговор в протокол суда. Блэкстоун не осмеливался бросить взгляд ни на судью, ни на монаха, глядевшего на него в упор. Понял ли он, что Томас лишь цитирует слова по памяти? После паузы и, как показалось Блэкстоуну, чуть заметной улыбки монах отвел взгляд от него и удалился обратно в тень.

– Старший брат объявляется невиновным и вверяется в попечение монахов обители Святого Эдмунда. Дурака повесить, – сказал судья.

Пока Томас излагал суду псалом 51, сэр Гилберт перебрался поближе к судье; пока слова эхом отдавались в гранитных стенах, его маневр остался почти незамеченным. Сэру Гилберту оставалось лишь податься вперед. И шепот его донес холодную, бесстрастную угрозу:

– Только повесь этого паренька, и я вырежу твою елду из паха и поджарю ее. Ты сожрешь ее перед смертью. Отдай его монахам Святого Эдмунда.

Отступив, он застыл в ожидании.

Кровь отхлынула от лица судьи. Для некоторых убийство – разменная монета, и сэр Гилберт не из тех, кто сыплет пустыми угрозами. Богатства и влияния бедному безземельному рыцарю без насилия не добиться.

Судья не усомнился, что тот не преминет привести угрозу в исполнение. И утер лицо дорогим льняным платком.

– Однако… благо общины выиграет, коли его также вверить в попечение монахов обители Святого Эдмунда, каковые изыщут применение немому и приставят к трудам во имя Господа. Дело закрыто.

Сэр Гилберт вывел братьев Блэкстоун из студеных каменных стен суда. Подняв лицо к солнцу, Ричард издал скрежещущее урчание удовольствия.

– Он чертов осел в человечьем обличье. Твоему отцу следовало дать ему умереть, – проворчал сэр Гилберт, забираясь в седло.

– У вас тоже был этот выбор, сэр Гилберт, – заметил Томас.

– Ага, и проку мне было бы от него? Я привел кляч в уповании, что ты поработаешь мозгами.

Подведя двух вихляющих задами верховых лошадей, монах улыбнулся Блэкстоуну и вручил ему поводья одной из них.

– Славно прочитано, господин Блэкстоун, – улыбнулся он.

Сэр Гилберт развернул своего коня.

– Один с поразительной памятью, другой с поразительной елдой. И то и другое сулит беду, но милорду Марлдону они нужны живые. Я исполнил свой долг. Спасибо тебе, брат Михаил. Передашь ли ты их под мою опеку?

– Передам, сэр Гилберт.

– Тогда деньги обители Святого Эдмунда поступят как обещано.

И пришпорил коня. Томас и Ричард последовали за ним.

Сэр Гилберт направился в поместье лорда Марлдона.

* * *

Дорога вилась между деревьями – непоколебимыми дубами и могучими каштанами. Всадники следовали за плавными изгибами реки, в двух сотнях футов ниже неспешно текущей через поросшую лесом долину. На дальней стороне луга на южных склонах полдюжины человек косили траву; до ездоков доносились шутливые оскорбления, которыми те время от времени перебрасывались. Блэкстоун непроизвольно прикидывал расстояние до них и угол траектории стрелы. Этим инстинктом он был благословен с младых ногтей, когда отец дал ему первый лук. По мере того, как он подрастал, набираясь сил и уменья, лук становился все больше, и совладать с ним становилось все труднее. Отец научил его искусству натягивать тетиву всем телом; чтобы натягивать с силой сто шестьдесят фунтов снова и снова, одной лишь силы рук маловато. Ко времени издания королевской прокламации, под страхом тюремного заключения запрещавшей все игры, увлекающей людей прочь от мишеней, Томас уже унаследовал заветный боевой лук отца. Смертоносное оружие лучника, самая убийственная машина своего века, должна быть на четыре дюйма выше стрелка, и в луке отца добрых шесть футов и четыре дюйма. Блэкстоун первенец, и унаследовать лук – его право. И, как знал отец, он более меткий лучник, чем брат. Отец кротко и пространно втолковывал, что своим искусством младший сын превосходит всех в графстве, кроме Томаса. И все же просил, чтобы при каждом состязании братьев Томас позволял выпустить последнюю победную стрелу Ричарду. Только таким образом глухонемой ребенок мог добиться признания общества. Своим тайным уговором отец и старший сын не поделились ни с кем.

Со времени смерти отца, натягивая пеньковую тетиву на роговые навершия плечей лука и охватывая ладонью четырехдюймовую рукоять спинки, он чувствовал в луке энергию отца. Лук сделан из тиса, с упругой заболонью[5] на спинке и темной, хорошо сжимающейся сердцевиной на животе, обращенном к лучнику. Иногда он мысленно рисовал себе картины сражений, в которых участвовал отец, и пах прошивала дрожь от неуверенности, достало ли бы ему отваги отца в нужный час. И теперь, похоже, он неминуем.

Полоски луговых цветов размежевывали дальние поля, будто строчки стеганого одеяла, уводя взор наблюдателя к последней излучине реки, где над вершинами деревьев виднелись башенки замка лорда Марлдона.

Они больше не торопились, и пейзаж чуть ли не заставил их придержать аллюр коней до неспешного шага. Сэр Гилберт не обмолвился ни словом с той самой поры, как они выехали из города, а Блэкстоун не видел резона затевать праздную беседу. Природная красота окружения затронула что-то в глубине его души – какую-то доброту, что ли, чуть ли не материнскую любовь. Несмотря на тяготы жизни, отец всегда говорил, что они дети Божьи и природа – их утешительница.

Сэр Гилберт поглядел на него, будто уловив его мысли.

– Твоя мать сгубила доброго бойца, – буркнул он. – Высосала из него боевой дух, будто мозг из кости. Он махнул рукой на войну и трудился каждую минуту Божью, только бы быть с ней, а потом – чтобы взрастить тебя и осла после ее кончины.

Он не прозевал вспышку гнева во взгляде Блэкстоуна, но заодно отметил, что юноша владеет собой. Когда братьев пошлют прочь от убежища собственного хутора и окрестных деревень, чужаки будут насмехаться над ними, и Томасу придется оборонять брата, но для этого ему нужна будет холодная голова, потому что насмешники будут доками по части массовых убийств.

Блэкстоун пропустил оскорбление мимо ушей.

– Почему мой отец так поступил?

Фыркнув, сэр Гилберт сплюнул мокроту.

– Потому что любил ее сильнее, чем надлежит мужчине любить женщину.

Дорога перед ними открылась, и впереди показались ворота поместья. Сэр Гилберт пришпорил коня.

Томас уповал, что злосчастье их осталось позади.

Беда же только собиралась обнажить свои заразные когти.

* * *

Миновав громадные сводчатые въездные ворота, они спешились и отдали поводья лошадей конюху. Пройдя через оживленный замковый двор, где слуги постоянно приходили и уходили, сэр Гилберт переговорил с Чендлером, и тот жестом указал на большую залу. Блэкстоун помогал ремонтировать ее стены и мосты лорда Марлдона, но внутри господского дома ни разу не был.

Братья глазели на дубовые балки, загибающиеся кверху, уходя ввысь, к самой верхушке потолка. Стены были увешаны знаменами и гобеленами, а пол из тесаного камня устилал свежесрезанный камыш. Со своего места перед массивным камином, где горели дрова, несмотря на жаркий день снаружи, поднялись два волкодава и полдюжины собак разных пород. Они рычали и лаяли, но сэр Гилберт не обратил на них никакого внимания, и они, пошмыгав носами, успокоились. Лорд Марлдон сидел у огня, закутавшись в плащ, с лицом, изможденным двадцатью годами боли, изредка приглушаемой шикарным красным вином из его владений в Гаскони.

Блэкстоун уважительно склонил голову; брат, замерший на шаг позади, поступил по его примеру. Его светлость несколько мгновений лишь взирал на них, и Томас не мог удержаться, чтобы не уставиться на культю, покоящуюся на подставке с мягкой обивкой. Всем было известно лишь то, что лорд Марлдон бился в Шотландских войнах и боевая секира отрубила ему ногу в коленном суставе. Выжил он только чудом. Увечье не мешало ему разъезжать по имениям, привязав культю к ремням стремени, чтобы не терять равновесия. Раз или два за эти годы Блэкстоун видел, как лорд Марлдон проезжает мимо надела Блэкстоунов и негромко переговаривается с отцом.

– Итак, вы спасли их от палача, сэр Гилберт.

– В конечном итоге он содеял сие сам, мой господин.

Даже будучи вольным человеком, Томас понимал, что у лорда Марлдона довольно власти и влияния на его жизнь. Так что не повредит проявить больше уважения, нежели полагается.

– Господин, это вы спасли наши жизни сегодня. Сэр Гилберт поведал мне, что вы велели моему отцу ценить учение Псалма раскаяния.

– Твой отец был прав, что посвятил себя твоему благоденствию, – рассмеялся лорд Марлдон. – Ты наделен разумом и сообразительностью, да и красоты матери не лишен. Столь миловидному отроку, как ты, не пристало платить женщине за ее удовольствие. Твой отец отлупил бы тебя. Пожалуй, и мне бы следовало – за хлопоты, что ты мне учинил.

– Прошу прощения, милорд. В мои намерения не входило попасть под арест, – отозвался Блэкстоун, а затем, рискуя накликать упрек, добавил: – и я не поплатился, господин.

Лорд Марлдон снова рассмеялся.

– Я скучаю по твоему отцу. Пожалуй, мне бы следовало получше познакомиться с его сыном. – Улыбка уступила место выражению, которое Томас счел за печаль, когда взор господина обратился к его брату. – По крайней мере, с тем, который может меня потешить и ответить, когда к нему обращаются.

Отойдя от огня, сэр Гилберт встал, поглаживая одного из псов, сидевших обок. Блэкстоун бросил на него быстрый взгляд, толком не зная, как ответить на эту реплику, но сэр Гилберт не выказал виду, что юноша обязан отвечать. Томас ощутил, что его испытывают.

– Милорд, мой брат силен и трудится многие часы, так что его безмолвие – к выгоде для его светлости, ибо трудится он, не жалуясь.

– Добрый ответ, но он так буровит меня взглядом, что мне не по себе.

Блэкстоун коснулся плеча брата. Отрок обернулся к нему, и Томас, подняв палец, коснулся чуть ниже собственного глаза и развернул ладонь в успокоительном жесте. Кивнув, отрок застыл недвижно.

– Вы идете на войну, Блэкстоун. Король Эдуард скликает армию. Вербовщики рядов идут по стране, с рыцарями заключают соглашения, а латники и вольные люди должны отправляться послужить своему королю. Людей из моих имений будет школить сэр Гилберт, и вы облачитесь в мои цвета.

Прямолинейность комментария его светлости застала Томаса врасплох. Всему его миру суждено круто перемениться.

– С кем мы будем биться? – с запинкой полюбопытствовал он.

– Кабы ты уделил побольше внимания прокламациям, развешанным шерифом во граде, то прекрасно знал бы. Король и Парламент утверждают, что французы намерены отказать ему в правах на земли во Франции. Война еще не объявлена, но это будут французы. Как всегда.

Блэкстоун знал о слухах, ходивших в последние месяцы, и о том, что люди короля скупают зерно и скот, но мысль о том, что его возьмут и пошлют воевать, ему в голову даже не закрадывалась. Его повседневная жизнь и без того – борьба за выживание.

– Тебе надлежит знать, Блэкстоун, о своем отце. Я дал его семье свою защиту. Это был мой долг перед ним, а о большем он и не просил. Когда топор отрубил мне ногу, он наложил турникет, спасший мне жизнь. Он нес меня в безопасное место много миль. Я был едва в сознании. Это он вылил горящую смолу на обрубок, чтобы запечатать рану. И я любил его за это. Сомневаюсь, что во всем королевстве был более преданный присяжник.

– Он мне не сказывал, – вернулся к Томасу голос.

– Ты не знал, потому что он присягнул хранить молчание. Кабы было ведомо, что я потакаю вашему семейству, сие породило бы куда большее неприятие, нежели уже выказанное против твоего братца.

Сердце Блэкстоуна забилось сильнее, будто в панике, как в тот раз, когда камнелом прибежал сообщить об обвале. В голове зароились ужасающие воспоминания и видения тела отца, раздавленного камнями.

– Он всегда чтил вас, милорд. Он всегда возносил молитвы за ваше благополучие и долгие лета, – ответил Блэкстоун, чувствуя, как бремя лояльности ложится на плечи все тяжелее.

Лорд Марлдон кивнул, и голос его смягчился от искреннего чувства.

– И я чтил его, как никого другого. Я сделал его вольным человеком, и когда король призывал своих ветеранов на войну, я платил за избавление его от сей обязанности. Обеспечив добрую цену за шерсть овец твоего отца, я поспособствовал тому, чтобы он мог заплатить за твое ученичество. Когда же обвал в каменоломне унес его жизнь, я не забыл данного ему обещания и ограждал его сыновей от посягавших на их землю.

Блэкстоун стоял, оглушенный и онемелый, как его безмолвный брат.

– Но теперь ты должен попытать собственную судьбу, Томас. Твой король нуждается в тебе. Моя жизнь на исходе, и я свой долг исполнил. Теперь ты исполни свой.

Томас поглядел на сэра Гилберта снова, и на сей раз тот кивнул. Владыка поместья умирает. И покровительство умрет с ним вместе.

– Мы послужим вам верно, милорд, как служил бы мой отец, – произнес Блэкстоун.

– Только ты, Томас, – покачал головой лорд Марлдон. – От твоего брата на войне проку никакого. Мы пошлем его к монахам, они приставят его к работе и смогут защитить от насмешек.

– Францисканцы пекутся о бессловесных животных, – добавил сэр Гилберт. Томас сграбастал младшего брата за руку, и тот поглядел на него с испугом.

– Он может сражаться. Он лучший лучник в трех графствах.

– И ему четырнадцать лет от роду, Иисусе милостивый, – вставил сэр Гилберт. – Он глух и нем!

Блэкстоун положил ладонь Ричарду на грудь, дабы утолить страх, который прочел в глазах отрока.

– Он слышит не так уж плохо, сэр Гилберт. Господин, он чувствует дрожь барабанного боя и силу труб. Крики и громкие голоса сотрясают воздух. Он трудился бок о бок с отцом и со мной с той поры, как научился ходить. Я не ведаю человека, способного потягаться с ним силой. Его взор острее шила. Он выпускает больше стрел за минуту, чем любой из виденных мной людей, способных натянуть лук.

– Моложе пятнадцати мы на войну не посылаем, – грубо оборвал сэр Гилберт, раздосадованный упорством Блэкстоуна.

– Я его опекун, милорд, как и вы были попечителем моего отца и его сыновей, – он понимал, что аргументы у него на исходе. – Поглядите на него. Неужели он выглядит на свои лета? Ко времени урожая он будет достаточно взрослым. Разве кто-нибудь в этом усомнится?

Лорд Марлдон и его латник на минутку примолкли.

– У него нет усов на лице, – наконец сказал сэр Гилберт.

– И гусиный пушок на голове, – не растерялся Блэкстоун. – Другие примут его, каков он есть. Уж лучше он будет сносить издевки солдат и будет при мне, нежели будет порот монахами за то, что взрыхлил их морковные грядки не так, как им по нраву.

Лорд Марлдон надолго натужно закашлялся. Сэр Гилберт поспешно наполнил кубок вином и поддержал трясущуюся длань господина, помогая поднести чару к губам.

– Иисусе благий! Хотелось бы мне, чтобы мы с твоим отцом могли окончить жизни, как надлежит мужам, нежели быть сокрушенным, как муравей, или сожранным живьем изнутри, – с присвистом просипел старый воин. Он отдышался. – Ждите на дворе. Я приму решение. Господь благослови тебя, Томас Блэкстоун. Всегда помни, кем был твой отец, и чти его память. Ступай.

Блэкстоун почтительно склонил голову, и брат последовал его примеру.

Когда двери за ними закрылись, лорд Марлдон утер с губ кровь вперемешку с вином.

– Чендлер покушается на их землю, и я сомневаюсь, что сумею его остановить. Послать ли отрока вместе с братом?

Сэр Гилберт налил вина и себе.

– Он как вол. Сомневаюсь, что обвал, сгубивший его отца, возымел бы такое же действие на него. И, по-моему, коли его допечь, мало не покажется.

Он сделал изрядный глоток, гадая, нужно ли его господину ведать его мысли о Блэкстоуне. Все едино, выбора нет. Момент предписывает честность.

– Олух лучник будь здоров, но Блэкстоун – лживый говнюк. Я наблюдал за ним с опушки и видел, как он упражняется. Он сам лучший. Он способен выпустить довольно стрел, чтобы перебить небольшую армию.

– Он оберегает брата ценой собственного возвышения, – голос лорда Марлдона прозвучал чуть громче шепота.

– Коли тупое животное будет при нем, то, по крайней мере, перебьет свою добрую долю ничтожных французишек. Я бы дозволил ему идти. Отчего бы и нет? – Он помедлил. – Но Блэкстоун? Пусканием стрел в соломенную мишень его характер отнюдь не определишь. Он даже в подметки собственному отцу не годится. У него нет инстинкта убийцы. Он чурается насилия. Сомневаюсь, что он сподобится прикончить хоть молочного поросенка. В нем есть слабинка. Как та, которой его мать испортила его отца. По-моему, после первого же боя он станет или покойником, или дезертиром. – Он отхлебнул вина.

Лорд Марлдон кивнул. Генри Блэкстоун маловато лупил отрока. В военной бойне сантименты и любовь необходимо усмирять непоколебимой отвагой. Сколько раз он говорил своему присяжнику о кротком нраве отрока? А друг его светлости возражал, что людей благородного звания, помимо искусства войны, поощряют ценить поэзию и всяческие изящества; так почему же тогда простолюдину не обладать теми же достоинствами?

– Делай что можешь. Даже нежнейшее сердце можно обратить к войне, – поведал ему лорд Марлдон. – И коли им суждено погибнуть, пусть сие свершится с гневом в их крови и любовью к королю в их сердцах.

2

Блэкстоун с братом ехал вместе с сэром Гилбертом и сорока другими конными лучниками в цветах лорда Марлдона поверх своих бурых туник. Сюрко[6] с черным ястребом на голубом поле выцвели и поблекли от многих лет службы и оттого, что при стирке прачки имения лупили их о речные камни. На них до сих пор можно было разглядеть бледные рябые пятна – подтеки крови, пролитой в былых сражениях.

На кожаных ремнях лучников висели их колчаны, сплетенные из вощеной холстины для защиты от влаги: стрела с мокрым оперением прямо не полетит. Для жесткости в колчан была вплетена ивовая лоза, чтобы держать стрелы отдельно друг от друга для защиты оперения из гусиных перьев. Помимо колчанов, у лучников были короткие полутораручные мечи, стоившие в местном городке по шесть пенсов – самые дешевые, какие можно было найти. Никакого другого оружия, кроме длинного кинжала и лука, удобно устроенного в кожаном футляре, у них не было. В небольшом кошеле лежала запасная пеньковая тетива, которую Блэкстоун, как отец учил, натер пчелиным воском, чтобы защитить от сырости. Там же лежали тонкие нитки для ремонта оперений, кожаные напалечники для защиты пальцев правой руки и наручь для предплечья левой руки, удерживающей лук. Как и все лучники, на время поездки братья не натягивали тетиву, чтобы снизить напряжение древесины. У каждого была котомка с харчами. Они самые легковооруженные и самые быстрые солдаты на поле боя; платили им шесть пенсов в день – вдвое больше, чем пешим лучникам.

Лорда Марлдона король подрядил поставить сорок конных лучников и дюжину латников, поголовно поступавших под командование сэра Реджинальда Кобэма – ветерана, в свои полвека ничуть не растерявшего сноровку, позволяющую ему выступать во главе воинства.

Флот вторжения стоял на якоре в Портсмуте, и дороги, и без того забитые кавалерией и пехотой, все более и более запруживали обозные телеги. Заканчивался июнь, и из-за жары и пыли продвижение казалось еще медленнее. Блэкстоун еще ни разу в жизни не видел такой уймы людей и такой лихорадочной деятельности. На дороге скопились тысячи человек. Ремесленники, возчики и солдаты пихались с рыцарями, едущими на верховых лошадях попроще, а их дестриэ – могучих боевых жеребцов, чей непредсказуемый темперамент заставлял лягать каждого, кто зайдет сзади, – вели за хозяевами следом их пажи. Между представителями одного ранга то и дело вспыхивали перебранки и проклятия в сердцах, в то время как знать и рыцари надменно пренебрегали людьми низкого звания. Знамена, отмечающие дворян, и рыцарские штандарты трепетали на освежающем ветерке. Блэкстоун знал, что бедным рыцарям вроде сэра Гилберта поднимать вымпелы не дозволяется. Вместо того он демонстрировал свой герб на щите – черный меч, подобный распятию, ошеломительно четко обрисовывающийся на лазурном поле, – и точно такой же на сюрко, чтобы и друзья, и враги могли признать его.

Сэр Гилберт по большей части отмалчивался с момента выезда из замка, где был назначен сбор лучников графства. Томас был знаком с большинством из них по ярмаркам и состязаниям в меткости. Молодые люди, собранные из окрестных сел и деревень, выказывали разное настроение. Большинство были настроены послужить и получить свою плату, гордясь, что лорд снабдил их лошадьми и оружием. Джон Найтингейл был немногим старше Блэкстоуна, и его веселый нрав и россказни о пьянице-отце, матери, рожавшей в год по ребенку, и девицах, с которыми он переспал, развлекали людей в дороге до побережья весь день.

По большей части это были юноши лет восемнадцати-девятнадцати, хотя троим или четверым из латников было порядком за двадцать и довелось сражаться в Низинных странах[7]. Иные юноши дали волю своему хвастливому воодушевлению перед приключениями, ждущими их впереди; ветераны же держались особняком, и сэр Гилберт чаще заговаривал с ними, чем с остальными. Томас чувствовал, что не допущен в круг их братства, но в то же время не разделял утробного восторга остальных юношей, гадая, как защитить брата в неразберихе, которая наверняка последует. Тихие серые будни дома, несмотря на нехватку удобств, давали им своего рода убежище, в которое внешний мир почти не вторгался. Июнь был месяцем сенокоса, двоения пара и стрижки овец. А теперь их жизни глубокой бороздой пропахала война.

В противоположность ему брат ехал совершенно беззаботно. Солнце согревало его, и освежающий юго-западный ветерок овевал лицо. Избавившись от повседневного надрывающего жилы труда в каменоломне, он обрел свободу поездки по меловым холмам, вдыхая эликсир бриза, доносящего дразнящий аромат моря. Его счастливое урчание не вызывало нареканий односельчан, но проезжий рыцарь, хлопнув его по плечу, велел замолчать.

Блэкстоун не знал, как быть. Рыцарь главенствует над ним, и Томас не смеет задирать его, но он чувствовал, что обязан хоть как-то постоять за брата.

– Он не может вас слышать, так что когда вы его бьете, он не понимает, чего вы хотите.

– Тогда, пожалуй, мне надо врезать ему покрепче, чтобы втемяшить потребное разумение. Дабы перестал издавать сие гнусавое хрюканье. Хуже, чем вести свинью на веревке. Но свинья хотя бы служит делу.

Блэкстоун не мог себе позволить настраивать против себя ветерана более высокого звания, и сосущая тревога под ложечкой не дала ему ответить тотчас же. Сэр Гилберт ехал впереди, но обернулся в седле и поглядел на Томаса. Казалось, он ждет, что Блэкстоун осмелится сказать в ответ.

– Его ценность заключается не в глухоте и не в немоте, а в силе его десницы. Он будет весьма сподручен пешему рыцарю, противостоящему тяжелой кавалерии, – помешкав, Блэкстоун уважительно добавил: – Милорд.

Кивнув, сэр Гилберт отвернулся. Должно быть, отец поведал отроку, как английские и валлийские лучники перебили шотландцев, когда рыцари и латники стояли плечом к плечу, будто заурядная инфантерия, в Шотландских войнах, ожидая атаки вражеской кавалерии. Английская армия усвоила урок своих поражений; кровавый опыт научил ее ценить военный лук и стрелы длиною в портняжный ярд с бронебойными шилообразными наконечниками. Именно люди вроде отца Томаса спасали в былых сражениях людей вроде чванливого рыцаря. И им подобные свершат сие снова.

Рыцарь дал коню шенкеля, посылая его вперед.

– Ваши люди едва помнят свое место, Гилберт.

– Я учил их самолично, – отвечал сэр Гилберт.

Осерчавший рыцарь поехал дальше. В этот раз сэр Гилберт высказался за своих людей, постояв за них перед чужаком. Простой урок лидерства. Блэкстоун ощутил всплеск верности обедневшему латнику.

* * *

Когда свет долгого дня начал меркнуть, всадники достигли возвышенности в окрестностях Портсмута. На склонах холмов горели тысячи костров, и ветер подхватывал их дым. Подсвеченная фонарями армада прикорнула под защитой гавани. Томас еще ни разу не видел моря – обширного поля темно-зеленой воды, раскинувшегося до самого горизонта. Последние отблески денницы, отражавшиеся в заливе, показывали черные корпуса сотен кораблей, покачивающихся на волнах. Блэкстоун поравнялся с сэром Гилбертом, остановившим коня.

– Иисусе благий, должно быть, мы отправляемся в Гасконь, – проговорил сэр Гилберт. Томас поглядел на него, не понимая, что это означает. – Это у тебя перед носом, Томас. Должно быть, наш король собирается обезопасить свои земли на юго-западе Франции. Там, наверно, сотен пять кораблей.

Блэкстоун уже мысленно разлиновал гавань, разбив ее на квадраты и определив точные размеры – искусство каменщика, уже ставшее его второй натурой.

– Скорее, восемь сотен, – заявил он, не сообразив, что противоречит сэру Гилберту, обратившему на него пристальный взор.

– Значит, восемь сотен, – подтвердил сэр Гилберт оценку Блэкстоуна, посылая коня вперед, мимо тысяч человек, устраивающихся на ночлег, к одному из знамен среди многих – черно-белому стягу со львом на фоне горностаевого узора с несколькими крестиками на алом поле, принадлежавшему сэру Реджинальду Кобэму.

Перед шатром рыцаря стоял старый оружейник, выбивая своим молотом ровный ритм по нагрудной пластине доспехов на наковальне.

– Господин, как всегда, не дает тебе скучать, Вилфред, – сказал сэр Гилберт оружейнику.

– Истинно, уж таков он, сэр Гилберт. Сколько уж раз я толковал ему, де железо из Уилда, что в Кенте, не такое крепкое, как из Фореста в Дине, но он твердит, что оно ему и так нравится, и не хочет пускаться в лишние траты. Ему дешевле, чтобы я выколачивал его вмятины.

– Куда диковиннее, что хоть кто-то прожил достаточно долго, чтобы приложить клинок к его доспехам. Он внутри?

– Там и есть, – ответил оружейник, возвращаясь к работе. Братья прилегли на истоптанную траву вместе с остальными лучниками из своей команды. От холода с моря к утру они совсем закоченеют, но остудить их дух никакой ветер не в силах. Пока люди лорда Марлдона готовили свою похлебку и ели вяленую рыбу, выданную одним из капитанов сэра Реджинальда, сэр Гилберт жестом велел Блэкстоуну с братом следовать за ним.

– Я должен поговорить с людьми, дабы пресечь возможность, что кто-либо ночью дезертирует. Пообещать, что им заплатят. Предупредить о тех, кто будет сражаться бок о бок с ними.

– Предупредить? – переспросил Томас, поравнявшись с сэром Гилбертом.

– Да, – от дальнейших объяснений тот воздержался.

– Тогда что должны делать мы с братом?

– Ничего. Я хочу, чтобы эти шелудивые увидели, кто вы и с кем вы. Я исполняю распоряжение лорда Марлдона, Блэкстоун, и не смогу нянчиться с вами, когда мы высадимся с кораблей на берег.

Они шагали среди костров, пока не подошли чуть не к самой воде. Обернувшись, сэр Гилберт предстал перед людьми, которым предстояло разделить опасности сражения.

– Я ваш капитан, сэр Гилберт Киллбер. Может, иные из вас знают меня, а кто не знает, пусть спросит соседа.

– Я был с вами в Морле, сэр Гилберт! – раздался голос из группы людей поодаль. – Тогда мы надрали им задницы и вспороли животы!

– Лучник? – окликнул сэр Гилберт невидимого солдата.

– Уилл Лонгдон из Шропшира.

– Я помню тебя, Уилл Лонгдон из Шропшира! Я думал, тебя прикончил сифилис, когда ты дезертировал с той французской шлюхой. Надо ли мне предупредить людей, чтобы не пользовались с тобой одной ложкой в котелке?

Все рассмеялись.

– Ты еще можешь натянуть тетиву или рука твоя ослабела от рукоблудия? – спросил сэр Гилберт.

Снова смех и улюлюканье.

– Еще как могу, сэр Гилберт! Довольно, чтобы еще и сиську французской шлюхи потискать.

– Тогда мы сделаем тебе одолжение, Уилл Лонгдон, и ты ведаешь, что я человек слова.

– Ведаю, сэр.

– Хорошо, ибо то, что я поведаю сейчас, все равно что исходит из уст самого короля. Отвага будет вознаграждена, победа принесет вам не только почести. Ваш господин, сэр Реджинальд Кобэм, не нуждается в приукрашенных россказнях. Нет более доблестного дворянина на поле брани. Он наш командир, мы будем сражаться вместе с войском принца. Мы, граф Нортгемптон, Готфрид д’Аркур, маршал армии и граф Уорик. Мы авангард, братцы! Мы доберемся до французских ублюдков первыми и выкупаемся в их крови!

Хриплый рев ликования.

– И пограбим! – выкрикнул кто-то.

– Это верно! – прокричал сэр Гилберт в ответ. – Французы обожают свои побрякушки и копят деньгу, как ростовщики. Вернувшись по домам, вы будете жить, как короли! Хоть и будете вонять, как блядские дети, рожденные в свинарнике!

Люди смеялись и ликовали. Эль и полный желудок тому способствовали, хотя еда представляла собой немногим больше, чем овес, ячмень или фасоль, сваренные с диким чесноком и травами. Эти питательные и легкие в переноске продукты составляли основную часть рациона. Да еще хлеб для тех, кому он был по карману, и мясо только для знати.

– Рядом со мной стоят двое, – продолжал сэр Гилберт. – Они лучники, и готов побиться об заклад, тут немного сыщется тех, кому под силу натянуть их луки. Сей, – полуобернувшись, он подтянул к себе Блэкстоуна, – Томас Блэкстоун, вооруженный боевым луком своего отца. Он опекун немого, своего брата. – Теперь он потянул вперед Ричарда, так что теперь все трое стояли в свете костров плечом к плечу. Ричард своими габаритами буквально нависал над обоими. – Существо, которое Господь в мудрости своей избрал сносить несовершенство сего творения в безмолвии. Да будет вам ведомо, оные мои присяжники. Посягнувший на них посягает на меня.

Все примолкли. Никто не осклабился и не выкрикнул никакой гадости в адрес неуклюжего отрока с кривой челюстью.

– Тогда решено, и говорить больше нечего. – Рыцарь выждал минутку, прежде чем заговорить снова. – Но еще одно. По ту сторону холма несколько тысяч пикейщиков. Они будут с нами. – Он помолчал, чтобы придать больше весомости словам. – Валлийских пикейщиков.

Раздались оскорбительные выкрики и проклятия.

Сэр Гилберт поднял ладонь, чтобы утихомирить глумливый гомон.

– И мне сказали, что они не желали покидать дом, доколе им не заплатили сполна. Давайте не забывать, что мы англичане. Эти болотные крысы стащат с тебя сапоги так, что и глазом не моргнешь. А коли наклонишься, чтобы снять их, оседлают тебя, как черномордую овцу.

Издевка смягчила враждебность.

– Куда мы отправляемся, сэр Гилберт? – выкрикнул один из солдат.

– Какая разница? – откликнулся сэр Гилберт. – Вам платят за убийство врагов государства. Это как будет угодно вашему королю. Не знаю, братцы, но гляжу, как грузят провиант; вижу сотни мешков зерна и вязанки стрел, каковые говорят мне, что кампания предстоит долгая. Я слыхал, в Гаскони доброе крепкое винцо!

Загрубевший мужчина, стянув свою кожаную шапку, утер пот со скальпа.

– Оно дело доброе, сэр Гилберт, но я бывал в Низинных странах с королем шесть лет тому, и тогда его казна была пуста. Ему пришлось одалживать деньги у местных, чтобы заплатить нам, лучникам; он даже отослал лошадей на родину, дабы откормить. Думаете, на сей раз будет иначе?

– Не слишком тормоши мои чувства к королю, – холодно обронил сэр Гилберт, и тон его голоса вселил страх без малейших усилий. Блэкстоун ощутил угрозу.

Спрашивавший пошел на попятный:

– Я хочу, чтобы мне заплатили за верность, и только. Я пролью кровь, но мне надобно кормить семейство.

Спор, похоже, выдохся. Сэр Гилберт отошел от костра.

– Нам заплатят, – безапелляционно заявил он, – только уж постарайтесь заслужить. Мы им покажем, на что способен англичанин, когда сражается за своего короля! И сколько трофеев он может унести!

– Благослови вас Бог, сэр Гилберт! – крикнул кто-то, и все возликовали.

– И вас тоже, парни, – отвечал рыцарь.

Они отошли на несколько шагов от сгрудившихся людей, и Блэкстоун обернулся к сэру Гилберту.

– Так ради этого сражение? Ради денег?

– А ты ожидал, что ради чести? Благородства?

Правду сказать, Блэкстоун и сам не знал, что предполагал, но чувствовал, что ради восстановления справедливости.

– Что-то вроде того. Король требует того, что принадлежит ему по праву, или мешает французскому королю забрать это.

Остановившись, сэр Гилберт окинул взглядом тысячи костров на склонах холмов.

– Все здесь ради денег. Нам всем нужна плата. Банки рухнули, налоги высоки. Королю нужна война. Мне нужно сражаться и найти дворянина, чтобы потребовать выкуп, и тогда я смогу вернуться на родину богатым. Если ты выживешь, ты вернешься в свою каменоломню, к своим овцам и свиньям, и будешь ждать нового призыва, потому что только войной мы и живем.

– Должна же быть какая-то честь. Мой отец спас лорда Марлдона.

– Истинно, спас, но то дело другое; там люди сражались друг за друга.

– Тогда вы здесь ради этого. Чтобы сражаться за своего короля.

Блэкстоун затронул честь сэра Гилберта. Рыцарь предпочел его проигнорировать.

– Поспите. Мы поднимаемся на борт с рассветом.

И повернул прочь, оставив Томаса озирающим армию. Гомон пятнадцати тысяч голосов уносился к небесам, как жужжание пчел, роящихся летним днем. Он вдруг осознал, как напуган. Как только они высадятся во Франции, убийство станет повседневным делом. Горло стиснула тоска по дому.

– Дорогой Боже, помоги мне быть отважным и прости меня за то, что втянул в это Ричарда. Мне надо было оставить его дома – на муку, но в безопасности, – прошептал он, обратив взор к клубящимся облакам.

И перекрестился, жалея, что нет часовни, чтобы помолиться еще.

«Когда говоришь с Богом, часовня не нужна», – однажды сказал ему отец, но Блэкстоун жаждал оказаться в святилище и царящем там безмолвии, вдали от сутолоки тел, от смрада дерьма и вздымающейся волны насилия, которая скоро его захлестнет.

* * *

Ветер неустанно шелестел и завывал в снастях, заглушая мучительные стоны людей. Бочкообразные корабли английского флота не могли идти в крутой бейдевинд, и крепнущий зюйд-вест с Атлантики продержал их в бурном проливе Те-Солент почти две недели. Люди, стесненные среди перекатывающихся бочонков, продали бы душу хоть богу, хоть дьяволу, только бы избавиться от качки, но пытка все тянулась. Блевотина плескалась по палубам, стекая в трюмы, накатывалась, как сточная жижа, на ноги людей, слишком больных, чтобы двигаться, слишком истерзанных, чтобы придавать этому значение.

Мука мученическая пировала вовсю.

Блэкстоун был едва в состоянии поднять голову, чтобы проблеваться. Все содержимое его желудка давным-давно отправилось кормить рыб. Немощь не затронула лишь одного человека, ходившего среди остальных, относившего их к борту, чтобы их стошнило кровью и желчью, и державшего на ветру, орошавшем их лица брызгами, помогая сдержать следующий позыв на рвоту, выворачивающий кишки. Блэкстоун, такой же беспомощный, как остальные, и слабый, как дитя, видел, как брат, мычащий глухонемой, мало-помалу завоевывает товарищество окружающих.

А затем ветер переменился. Флот последовал за флагманским кораблем короля «Георгий» прочь от берега в Ла-Манш. Томас стоял у фальшборта на ногах, уже привычных к бортовой и килевой качке, с волосами, задубеневшими от соли, как кольчуга. Развернутые корабельные знамена развевались на ветру цветными хвостами. Волнующее зрелище – король-воитель, ведущий свою армию на войну. Сэр Гилберт сплюнул за борт. Он улыбался, глядя в небо и любуясь знаменами. Потом повернулся к Блэкстоуну.

– Мы не пойдем в Гасконь, юнец! Это я тебе говорю! – Лицо его сияло свирепой радостью. – А я-то гадал, почему это Готфрида д’Аркура произвели в маршалы армии.

– Не разумею, сэр Гилберт.

– Тебе платят не за это. Готфрид – нормандский барон, не питающий любви к королю Филиппу. Наш благородный присяжник дает королю Филиппу пощечину. Мы идем в Нормандию.

На следующий день, двенадцатого июля, громадный флот заполонил горизонт, когда головные корабли свернули в залив Сен-Ва-ла-Уг, и малая осадка позволила им сесть на мель почти у самого берега. Сэр Гилберт держал своих людей наготове и теперь вместе с Блэкстоуном у локтя и Ричардом на шаг позади с плеском побрел к берегу во главе десанта. Авангард, состоящий из лучников и безлошадных латников, разразился оглушительным ревом. Томас услышал, что орет вместе с остальными, понукая себя вперед. Вдоль всей береговой черты Блэкстоун видел, должно быть, тысячу лучников, топающих по покрытому рябью мокрому песку к стопятидесятифутовому откосу. Но град вражеских стрел не обрушился им на головы. Он ощутил, как ноги его снова крепнут, а легкие наполняются энергией. Все было таким кристально четким, таким ярким. Каждый корабль был выгравирован на море, и сюрко каждого, даже самое выцветшее, казалось мазком броского цвета. Томас, расплывшись в улыбке от чистой радости всего этого, повернул голову и увидела брата, без малейших усилий вышагивающего на шаг позади. Вскарабкавшись на откос, они увидели с дюжину удирающих что есть духу новобранцев – рыбаков или горожан, Блэкстоун не знал, кто они такие, – но через считаные мгновения в воздухе зашелестела смерть. Не успел Томас даже углядеть в них угрозу, как лучники-ветераны уже натянули тетивы и дали залп.

– Блэкстоун! Там и там! – крикнул сэр Гилберт, указывая места на вершине скалы. – Если смахивает на угрозу, убей.

И отдал ту же команду еще полусотне человек, размещая их на оборонительных позициях.

Николас Брей, командир роты лучников, харкнул в Томаса проклятьем. Крутой подъем дался легким сорокапятилетнего сотника нелегкой ценой.

– Говнюк! Любезная Матерь Божья, Блэкстоун, кто здесь идиот? Ты или осел? Сэр Гилберт тебе череп проломит!

Томасу потребовалась секунда, чтобы сообразить, что не дело таращиться на залив – враг-то у него за спиной. Кровь бросилась ему в лицо, но больше никто его промашки не заметил.

– Оставайся здесь, доколь не будет велено. Двинемся в глубь суши уж скоро.

– А нам дадут лошадей? – поинтересовался Блэкстоун, более всего прочего желая занять себя хоть чем-то.

– После двух недель взаперти на судне лошади будут почище буйнопомешанных выродков, особенно эти окаянные дестриэ. Выскочат из него галопом и будут носиться взад-вперед по сему богом забытому берегу. Можешь вознести благодарственную молитву, что наш государь обдурил французов. Кабы они нас поджидали, мы бы пошли на корм воронам.

Повернувшись, он зашагал вдоль линии занявших оборону лучников, на ходу понося их матерей и благословляя короля. Томас с братом выполнили указание сотника: остались на позиции в ожидании контратаки. Но она не последовала.

В десятке ярдов от них Джон Найтингейл крикнул:

– Я перебью вдвое против вас с Ричардом, вместе взятых, когда их угляжу!

– Если они не углядят тебя первым, – откликнулся Блэкстоун, чувствуя, что старшие ветераны бросают взгляды в их сторону, понимая, что ни один из деревенских парней не разу не был в бою, не считая драк в таверне с людьми бейлифа. Найтингейл возился с ремнем, пробовал лук, проверял стрелы, скрывая свою боязнь.

Один из стариков, оставивший лук ненатянутым, присел на корточки рядом с ним.

– Спусти тетиву, малый. Коли французы решат попытать удачу, нужна всего секунда, чтобы ее вздеть. Сомневаюсь, что мы прольем хоть каплю крови еще пару дней. Твое древко будет благодарно.

Блэкстоун тотчас поступил так же, подтолкнув брата, чтобы последовал его примеру. Ветеран перешел к ним.

– Слушайте своего сотника, парни. Николас – старый солдат и будет беречь ваши жизни, сколько сможет. Просто держите глаза нараспашку, вот и все, о чем вас пока просят.

Блэкстоун кивнул.

– Я Элфред. Я знал твоего отца, – сказал тот Томасу. Голос его не выдал ни намека на чувства. Он и отец Блэкстоуна могли быть друзьями или врагами, но прежде чем Томас успел спросить, тот двинулся дальше вдоль линии, заговаривая со старыми друзьями, мягко наставляя рекрутов. Найтингейл нервно улыбнулся Блэкстоуну, а тот переключил внимание на деревню и местность позади нее – просто на всякий случай.

Часы все шли и шли, корабли прибывали и убывали – их было слишком много, чтобы небольшой заливчик мог вместить все их разом. Томас не представлял, насколько Франция велика, но уж наверняка никакая угроза не может преградить им путь – уж с таким-то флотом и этими тысячами человек.

На береговом плацдарме царил хаос: лошади безудержно носились туда-сюда, а конюхи пытались их собрать; повозки собирали и грузили на них припасы; все нужно было организовать и упорядочить – скот, телеги и припасы, и мало-помалу дело с большим искусством продвигалось. Когда плацдарм почти очистился, Блэкстоун увидел плюмажи дыма на мили в глубь суши – горели города.

– Пехота добралась туда раньше нас. Надо быть, валлийцы, – сказал один из лучников, мочась с края скалы. Лицо, заросшее за время плавания, и коротко подстриженные волосы под кожаной шапкой придавали ему более изможденный вид, чем на самом деле. – Лучше нет красоты, чем поссать на родину французиков. – Завязав тесемки штанов, он подошел ближе к Блэкстоуну. – Я Уилл Лонгдон. Стало быть, ты сынок Генри, а? И немой тоже.

Томас кивнул, не желая отвлекаться на чужака, опустившегося рядом с ними на колено.

– Я его знал. Я был примерно твоих лет, когда мы впервой отправились на север. Даже тогда о нем ходила молва. Он был крутой ублюдок, но приглядывал за юнцами. Во всяком случае, за мной приглядывал будь здоров. – Оглядев козявку, которую только что выковырял из носа, Лонгдон щелчком отшвырнул ее прочь. – Он не с нами?

– Он умер, – ответил Блэкстоун, не желая вдаваться в дальнейшие разъяснения.

Хмыкнув, Лонгдон почесал задницу.

– Ненавижу корабли, – сказал он вместо ответа. – В том-то и беда, что когда надо вторгнуться к французикам, всегда на кораблях. И отчего бы окаянным плотникам не выстроить мост, ума не приложу. И все ж таки мы тут, не утопли или что еще там. Добрый зачин, я думаю.

Блэкстоун хранил молчание. Из-за прирожденного недоверия к чужакам, особенно когда присматривал за братом, он настороженно относился к незваным балагурам.

– Мы тут вроде как легонько побились об заклад. Мы кое с кем из ребят. – Он кивнул назад, на шеренгу лучников, обороняющих вершину утеса. – Поглядеть, сдюжу ли натянуть его лук, вашего отца, поелику сэр Гилберт вроде как ни во что нас не ставит супротив вас двоих, – и продемонстрировал Блэкстоуну в улыбке поломанные бурые зубы, вопросительно приподняв брови.

Угрозы он вроде не представлял, так что Томас, встав, согнул древко, накинул тетиву в желобок рогового навершия и отдал лук чужаку. Тот был ниже Блэкстоуна на добрых пару дюймов и не так широкоплеч, но бочкообразная грудь и мускулистые руки наводили на мысль, что он сравняется с юношей в силе, даже глазом не моргнув. Лонгдон оглядел древесину медового цвета.

– Тис из Италии, помнится, он нам сказывал.

Его ладони любовно огладили дугу боевого лука – куда нежнее, чем он коснулся бы любой из женщин. Легонько на пробу потянул тетиву пальцами, а затем одним стремительным плавным движением согнул торс в дугу, выпрямился, выпячивая грудь и оттягивая тетиву. Напрягая руку, дотянул ее до подбородка, помешкал и отпустил лук с огорченным и неуверенным видом. И протянул лук обратно.

– Может статься, сэр Гилберт таки прав.

Блэкстоун пожал плечами, не желая куражиться над ветераном. Остальные лучники наблюдали.

– А может, он заступается за вас из-за репутации вашего папаши? Твоего и этого тупого быка.

И осклабился. Томас повернулся к нему спиной. Ричард увидел, что надвигается беда, но Блэкстоун взглядом велел ему не встревать.

– Лучники зарабатывают себе уважение, юный Блэкстоун. Оно не достается просто потому, что боевой рыцарь так велел или за папашины заслуги. Его зарабатывают, – повторил Лонгдон с напором.

Пропустить вызов мимо ушей, особенно на глазах у всех этих людей, было невозможно. Выудив из колчана стрелу, Блэкстоун наложил ее и, развернувшись без единого слова, натянул тетиву до уха и пустил стрелу по дуге к вороне, сидевшей на верхней ветке дерева ярдах в 150 с хвостиком. Она каркала еще пару секунд старушечьим голосом, а потом упала от стрелы, прилетевшей на такой скорости, что древко навылет прошило птицу, беззвучно упавшую на головы каких-то пехотинцев.

Лучники загоготали над чертыхающейся инфантерией.

Плюнув на ладонь, Лонгдон протянул ее Блэкстоуну, и тот ответил на пожатие.

– Лучше нам сыскать каких-никаких попов в черных сутанах, чтоб ты посбивал их с насестов. Они каркают куда краше, – с этими словами Лонгдон зашагал к остальным.

При виде этой маленькой победы Ричард улыбнулся и хмыкнул.

Но торжество длилось не более пяти минут. С околицы деревни, широко шагая, появился сэр Гилберт. Блэкстоун хотел было поведать ему о случившемся, но даже рта не успел раскрыть. Сэр Гилберт крепко стукнул его по голове с такой силой, что Томас упал на одно колено.

– Стоять, дерьмо собачье!

Ричард ринулся вперед, но сэр Гилберт внезапно выбросил руку с кинжалом; острие коснулось кожи чуть ниже шеи отрока, не дав ему сделать больше ни шага.

– Еще раз подымешь на меня руку, осел исковерканный, и будешь плясать на конце веревки на том чертовом дереве! – Он крепко пнул Блэкстоуна, заставив растянуться на земле. Клинок даже не дрогнул. – Скажи ему! – потребовал рыцарь.

Томас проделал небольшую пантомиму, понятную юноше, и брат отступил от острия ножа.

– Вставай, – приказал сэр Гилберт, убирая кинжал в ножны. – Думаешь, я предоставил вам защиту, чтобы ты мог продавать себя, как кабацкая шлюха? Ты израсходовал стрелу на окаянную падаль? Я вычту ее из твоего жалованья. – Сэр Гилберт перевел взгляд на остальных лучников. – Кто из вас заставил мальчишку израсходовать добрый снаряд, который мог бы прикончить француза?

Блэкстоун утер с лица струйку крови.

– Это не они, сэр Гилберт. Вы были правы; я показывал им отцовский лук. Моя оплошность.

Сэр Гилберт был отнюдь не дураком и умел читать по лицам.

– Значит, прав я был? Может кто-нибудь натянуть сей лук, кроме сына Генри Блэкстоуна?

– Вряд ли сдюжит, сэр Гилберт, кто попытается, – подал голос из рядов лучников Лонгдон.

– Истинно: если кто попытается. Блэкстоун, – указал сэр Гилберт в направлении пехотинцев под деревом, – отправь брата забрать стрелу, а потом следуйте за мной.

Повернувшись спиной, он направился к деревне. Отправив Ричарда исполнять веление рыцаря, Томас подхватил обе котомки и колчаны. Уилл Лонгдон подстрекнул его на дурацкую тщеславную ошибку, но Блэкстоун усвоил урок, умолчав о его причастности. Он быстро схватывает. Когда Томас проходил мимо, Лонгдон ухмыльнулся ему.

– Ты справился будь здоров!

Блэкстоун уповал лишь, что это правда.

3

Братья молча брели вверх по склону к деревушке Кету в миле от плацдарма. Сэр Гилберт лишь раз высказался по делу, когда они подходили к церкви Святого Вигора.

– Ты вольный человек, и веди себя соответственно. Может, эта мразь и бойцы, но твой отец их затмевает. Ты лучше их. Начинай думать и вести себя как он.

Блэкстоун увидел тяжело вооруженных рыцарей и их свиты, толкущиеся в лихорадочной суматохе. Король высадился в полдень, поведал сэр Гилберт. И теперь, оказавшись на нормандской земле, королевский двор и главное командование собрались услышать из его уст объявление кампании против короля Филиппа VI Французского.

– Это король? – полюбопытствовал Блэкстоун, когда мимо них в толпе прошел один из дворян в доспехах, своим качеством прямо-таки бросавшихся в глаза.

Киллбер отыскал его взглядом.

– Он? Сей павлин? Нет, он Родолфо Барди, королевский банкир. Он тут следит, чтобы деньги не транжирили попусту.

Сэр Гилберт провел их мимо толпы к дверце сбоку церкви.

– Зачехли лук и вели брату не мычать вслух. Он должен остаться у этой двери.

Блэкстоун сделал, как велено. Ричард присел на траву, облокотившись спиной на стену. Томас ощутил укол раскаяния оттого, что покидает брата в одиночестве, но получать очередную выволочку от рыцаря не хотел.

Сэр Гилберт навалился плечом на толстую дубовую дверь. Та со скрипом приотворилась достаточно широко, чтобы протиснуться. Они стояли в холодной тени позади толпящегося собрания рыцарей и командиров. Маленькая церковка была заполнена геральдическими символами роскошных цветов, сверкающих на знаменах, щитах, вымпелах и сюрко. Блэкстоуну еще ни разу не доводилось не то что видеть, но даже вообразить подобного собрания. Негромкий ропот голосов со стороны алтаря доносился слишком неразборчиво, зато Томас видел человека, стоявшего лицом к лордам и баронам.

– Вот твой верховный повелитель, – прошептал сэр Гилберт.

Блэкстоун ощутил всколыхнувшееся в груди волнение: простолюдин лицезрит королевскую церемонию! Королю было за тридцать – примерно столько же, сколько сэру Гилберту, прикинул Блэкстоун, но выглядел он великолепно: высокий, а доспехи и разбитое на четверти сюрко с тремя золотыми львами на алом поле и россыпью лилий на голубом поле еще более подчеркивают его величественную осанку и стать. Это король, готовый к войне. Даже из-за спин толпы в заполненной церкви Блэкстоун разглядел голубизну его глаз и отсвет его светло-русой бороды. Красивый юноша, склонив голову перед королем, преклонил колени и протянул ему меч, держа его как крест. Слов Блэкстоун не слышал, но сэр Гилберт зашептал снова:

– Молодых дворян посвящают в рыцари. Это подымет боевой дух. Заставит их перебить еще больше врагов. – Он улыбнулся. – Рыцарство. Доброе дело для смертоубийства. Вот королевский сын. Одних с тобой лет.

Блэкстоун встал на цыпочки, чтобы поглядеть на церемонию. Юноша был одет в те же цвета, что и король, не считая добавления горизонтальной линии с тремя вертикальными под ней. Король Эдуард возложил ладони на голову юноши. Рыцарство не умерло, оно не может умереть – Томас просто знал это. Голос короля разнесся под сводами. Он повелевал сыну блюсти честь и хранить верность своему сеньору. Слыша эти слова, Блэкстоун понял, что сэр Гилберт просто озлобленный рыцарь, раз не верит в величие дела, за которое выступает король.

Принц Уэльский, ростом превосходящий отца, отступил в сторону. Блэкстоуну почти не верилось, что столь юный отрок может возглавить авангард английской армии, пусть даже его опекунами выступают маршалы армии. Но когда он припомнил собственный возраст, благоговение пошло на убыль. Забота о Ричарде сделала его старше собственных лет.

– Запомни этих дворян, Блэкстоун, и их гербы. Рано или поздно ты будешь сражаться бок о бок с ними, и лучше тебе знать, за кого ты умираешь, помимо меня и твоего короля.

Когда каждый из молодых людей преклонял колени перед своим монархом, сэр Гилберт шептал некоторые из их имен: «Мортимер, де ла Бер, Солсбери, де ла Вар». Потом вперед проковылял хромой дворянин средних лет. Лучи июльского солнца, заглянувшие в западное окно церкви, заиграли на золоте горизонтальных шевронов его красного сюрко. Опустившись на колени, он засвидетельствовал Эдуарду свое почтение.

– Готфрид д’Аркур, – тихонько промолвил сэр Гилберт, когда нормандский барон произнес присягу, признавая Эдуарда королем Франции.

Затем поднятый королевский штандарт развернулся, явив взору львов и лилии.

– Отныне мы на войне, – проговорил сэр Гилберт, увлекая неохотно последовавшего за ним Блэкстоуна к двери.

* * *

Сэр Гилберт исполнял свой долг перед лордом Марлдоном, уповая, что, предоставив Блэкстоуну свою защиту, а потом сурово покарав его, помогает отроку быстро усвоить урок и набраться дерзости, необходимой для того, что ждет впереди.

Взяв два десятка хобиларов – способных оседлать даже волков, судя по виду, – в сопровождении двух десятков лучников, он выехал на юг для рекогносцировки местности. На вылазку сэр Гилберт отобрал ветеранов и полдюжины людей лорда Марлдона. Возглавил их Николас Брей. На полуострове Котантен нормандских войск, верных Филиппу, было негусто, но каждый шаг к реке Сене и Парижу – французской столице – будет взимать с воинства Эдуарда свою дань. Другие подразделения уже ввязывались в короткие стычки, а один из маршалов – граф Уорик – попал в засаду, но сумел пробиться из окружения. Несколько сотен отступающих французских солдат будут изводить армию с флангов неустанными набегами и выпадами.

А теперь Эдуард издал прокламацию из уважения к д’Аркуру и дабы показать, что эти французы – присяжники Эдуарда и ни одно нормандское поместье или город нельзя ни грабить, ни поджигать. Напрасные чаяния, по мнению Николаса Брея и остальных ветеранов. Как же еще армии прокормиться?

Как еще поддержать в людях, получающих ничтожное жалованье, желание сражаться, если не мародерством? Очищать землю огнем и мечом – дело общепринятое. Понимая, что сдержать это обещание король не сможет, сэр Гилберт так им и сказал. Армия выступает дисциплинированной боевой силой против врага, но деревни надлежит грабить и жечь – сие доброе предупреждение врагам его короля. Война – не место для милосердия.

* * *

Блэкстоуна надобно было окрестить кровью. День за днем они ехали на юг, пересекая остров. Деревни были покинуты жителями; некоторые уже спалили фуражиры, а оставшиеся предавали огню люди сэра Гилберта, посылая французскому королю весть, что английская армия наступает. С каждым прошедшим днем досада, что они до сих пор не схлестнулись с врагом, делала норов сэра Гилберта еще сквернее обычного. Как и все дворяне и рыцари, он вожделел упоения битвы и славы и богатств, которые она сулит. Черепашья поступь обоза задержала главные силы Эдуарда далеко позади авангарда. И благодарение Господу за это, дал им знать сэр Гилберт. Им надо унести свои задницы с этой удушающей местности, пока французский король не привел свои войска и не запер их тут спиной к морю. Если авангард принца Уэльского числом в четыре тысячи воинов сможет пробить дорогу через города Сен-Ло и Кан, то дальше дорога ведет в Париж. Сэр Гилберт знал этот край. Ему уже доводилось орошать французскую почву вражьей кровью – вот почему он повел разведывательный отряд рябых от оспы, пьяных головорезов-лучников через богом забытый ландшафт, где его не может донимать никто, кроме насмешливых ворон. И говорил лучникам об этом – что ни день.

Блэкстоун даже не представлял, где находится. Названия поселений ничего ему не говорили – как, впрочем, и большинству остальных. Зато он твердо знал, что ожидание неведомого страшит его. Они огибали болота, продвигаясь по узким колеям между высокими живыми изгородями. Эти бокажи[8] – ландшафт крайне опасный, вынуждавший всех ехать, тесно сгрудившись. В паре миль впереди рельеф постепенно повышался к западу, а потом разворачивался в более открытые луга. Горящие веси остались далеко позади, а блуждающие валлийские копейщики и английская пехота так далеко на юг еще не добрались.

Тревогу поднял Ричард. Его гортанный выкрик заставил сэра Гилберта вскинуться и развернуться в седле, чтобы задать отроку взбучку, но тут он увидел, что тот объясняет Блэкстоуну увиденное. И задержал всадников.

– Он видел какого-то человека в полумиле, протискивающегося в кусты изгороди, – истолковал Блэкстоун его жестикуляцию.

– Крестьянина? – уточнил сэр Гилберт.

– В кольчуге, – мотнул головой Томас.

– Скажи ему, что коли он ошибся, – поглядел сэр Гилберт на брата Блэкстоуна, – я велю его выпороть. Мне нужно двигаться быстрее.

– При всем моем уважении, сэр Гилберт, мертвым вы будете двигаться медленнее некуда, – возразил Томас. – Коли он говорит, что видел человека в кольчуге, стало быть, его он и видел.

Не прошло и нескольких минут, как сэр Гилберт раздал приказания касательно атаки. Блэкстоун и лучники спешились, вскарабкались на высокий обрыв и протиснулись сквозь живую изгородь. Тропа впереди виляла влево, и изгородь повторяла ее извилистый путь. Засада французских войск должна быть за этим поворотом, и лучники смогут скрытно выйти на позицию для стрельбы, полускрытые высокими луговыми травами и осушительной канавой.

– Моя жизнь в ваших руках, – сказал сэр Гилберт Брею и лучникам, прежде чем те поспешили прочь, заранее натянув тетиву на луки.

Первым двинулся Элфред, пригибаясь на бегу в поисках наилучшей позиции – места, которое позволит убивать врага без страха, что их стрелы попадут в сэра Гилберта и его всадников. Они слышали, как те продолжают свой путь по тропе, чтобы заставить засаду раскрыться.

По беззвучному приказу Брея дюжина лучников развернулась в линию в ярде друг от друга, наложила стрелы и замерли в ожидании. Неподвижность дает охотнику преимущество перед жертвой, но тени в живой изгороди, теперь в двух сотнях ярдов от них, беспокойно ерзали, готовясь к нападению и тем самым выдавая свое местонахождение. В памяти Блэкстоуна всплыло воспоминание о людях, трудившихся по ту сторону долины в имении лорда Марлдона. Теперь эта праздная игра ума стала убийственной реальностью.

Блэкстоун увидел руку в рукавице, поднявшуюся из зелени, чтобы вот-вот послать солдат в атаку. Поднял лук, и остальные все как один последовали его примеру. Оперение из гусиных перьев с шипением прошило воздух, и стрелы в ярд длиной опередили засаду на считаные мгновения. Лучники даже с такого расстояния расслышали звук плоти, раздираемой стальными наконечниками стрел.

Вопли раненых врагов потонули в боевых кличах людей сэра Гилберта. Металл лязгал о металл, вопли множились, лошади ржали, из изгороди выскочили с полдюжины человек, опрометью бросившись к опушке леса в пятистах ярдах дальше – на расстоянии, которого не одолеть ни одному человеку, если он бежит на глазах у английского лучника. Пеньковые тетивы выпустили еще град стрел, и беспомощные люди повалились, большинство с двумя снарядами, пробившими кости, хрящи и жизненно важные органы. Те, кто не умер мгновенно, истекут кровью до смерти за считаные минуты от увечащих, смертоносных попаданий. Сражение на тропе еще продолжалось. Блэкстоун покинул укрытие, инстинктивно сорвавшись на бег. Дух у него занимался от волнения, смешанного со страхом, но его гнала вперед сфокусированная уверенность, что надо найти более выгодную стрелковую позицию. Если сэр Гилберт двинется дальше по тропе, то и он, и его люди подвергнутся опасности попасть под выстрелы своих же лучников. Что-то промелькнуло мимо его лица, и один из англичан вскрикнул от удара арбалетного болта в грудь: стеганая куртка лучника оказалась недостаточной защитой от прямого попадания.

– На колени! – гаркнул Брей. Из гущи кустов ежевики вылетело еще полдюжины болтов, пролетев у них над головами; дальность сократилась до сотни ярдов. Арбалетчики расположились между кустами и изгородью, вне поля зрения атакующих сзади. Даже не отметив этого на уровне сознания, Блэкстоун и остальные поправили угол своих луков и выпустили сосредоточенную тучу стрел в гущу ежевичника. Вражеские вопли боли быстро оборвались: древко, врезающееся в тело с силой кувалды, повергает большинство в бездыханное от боли оцепенение. Не считая страдальческих стонов раненых, схватка закончилась – все убийства заняли меньше десяти минут.

Томас и остальные осторожно двинулись вперед.

– Брей! Элфред! Блэкстоун! – донесся голос сэра Гилберта из-за живой изгороди.

– Есть! – откликнулись Элфред и Брей.

– Да, здесь, сэр Гилберт, – услышал Блэкстоун собственный ответ, уставившись на старика – французского рыцаря, подымавшего кулак в рукавице, чтобы захлопнуть западню. Стрела Томаса вошла ему через ключицу в грудь и вышла из паха, пробив кольчугу, будто ветхую ночную сорочку. Он лежал на спине, с телом, оцепеневшим в конвульсиях шока, а там и смерти. Кровь из разинутого рта уже привлекла кучу хлопотливо жужжавших мух. Его гербовая накидка светло-зеленого яблочного цвета с яркой синей ласточкой потемнела от расплывающейся кляксы. Блэкстоун не мог отвести глаз от застывшего мертвого взора.

Двое из солдат сэра Гилберта прорубили изгородь, а затем в брешь протиснулся сам сэр Гилберт. Губы его расплылись в ухмылке, сюрко и ноги были забрызганы кровью.

– Мы прикончили не меньше дюжины, – блаженно вымолвил он. – Один из твоих? – поинтересовался он, проследив за взглядом Томаса. Блэкстоун кивнул.

– Что ж, перо тебе в шляпу, малый. Ты первым убил рыцаря. Нищеброда; у него небось и взять-то нечего, но, хвала Господу, будет еще уйма других. Во Франции величайший сонм рыцарей на свете. Надо воздать им должное, бойцы они блистательные. Хоть и не столь блистательные с ярдом английского ясеня в кишках, а? – Хохотнув, он коснулся плеча Блэкстоуна. – Добрая работа, парень.

Умирающий обгадился, и запах нечистот и обильно пролитой крови смешивались в тошнотворный смрад.

Блэкстоун отвернулся, и его стошнило.

Окружающие загоготали.

– Первый раз самый трудный, парень. Привыкай. Больших красот в сражении ты не узришь, – заметил сэр Гилберт. Поднес флягу к губам и немного прополоскал рот вином, прежде чем выплюнуть. Потом отстегнул ножны убитого рыцаря и оглядел иззубренный клинок. – Меч старый, старше его самого, но баланс хороший, – вложив оружие в ножны, сэр Гилберт швырнул его Блэкстоуну. – Военный трофей. Получше твоей ублюдочной зубочистки. Приторочь к седлу, но коли будешь им биться, избавься от ножен. Треклятые ножны не годятся человеку на земле с мечом в руке, запнешься о них – и ты труп.

Хобилары быстро разделались с ранеными в кустах изгороди.

– Тут пятнадцать, не менее, бьюсь об заклад, – заявил сэр Гилберт. – Мы кого-нибудь потеряли?

– Аттвуда, – ответил Брей, спуская тетиву. – Там, в поле.

– Что ж, сделка убыточная. Английский лучник за это отребье, – молвил сэр Гилберт.

– Похороним его, сэр Гилберт? – осведомился Элфред.

– Некогда. Лисы и вороны позаботятся о его костях. Он был христианином?

– Не сказывал, – ответил Брей.

– Тогда пусть Бог и разберется. Заберите его оружие.

Кивнув, Элфред повернулся к павшему лучнику. Один из раненых нападавших с застрявшей в пояснице стрелой пытался уползти по траве луга, бормоча какие-то слова, казавшиеся Блэкстоуну жалобными, хотя ни одного из них он понять не мог. Сэр Гилберт поднял громоздкий арбалет, а потом отшвырнул прочь.

– Генуэзские арбалетчики. Лучшие на свете, но нынче недостаточно хороши. Филипп купил себе наемников. Коли нашлось полдюжины аж здесь, то уж не сомневайтесь, между нами и Парижем сыщется еще несколько тысяч. Положи конец страданиям этого человека, Блэкстоун, и соберите стрелы, которые еще могут сгодиться. Давайте трогаться, – скомандовал сэр Гилберт, снова выезжая на тропу. Солдаты последовали за ним.

Перерезав горло очередному раненому, Брей повернулся и поглядел на Томаса.

– Валяй, малый, нельзя же позволить бедному ублюдку вот так подыхать. Пусти в дело нож. И поживей. Все равно что прирезать свинью. А визгу будет куда меньше.

Блэкстоун ощутил, как ужас снова стеснил ему грудь. Сделал пару неуверенных шагов к ползущему человеку, чувствуя рукоятку ножа в ладони, хотя и не помнил, как достал его. Замешкался. Казалось, раненый жалобно нашептывает молитву Богу или его матери. Томасу нужно было всего лишь наклониться, захватить волосы горстью, откинув его голову назад, и полоснуть лезвием поперек горла.

Его рука тряслась. Рука, без устали помававшая молотом камнетеса час за часом, способная натянуть могучий боевой лук, не поднималась, чтобы перерезать горло человеку. Она трепетала, как тело девственницы перед первым познанием любви. Кто-то оттолкнул его в сторону, ступил вперед, наклонился и быстрым, решительным движением убил раненого.

Ричард вытер клинок ножа, обнял Блэкстоуна за плечи и повернул брата к дороге.

* * *

Они проехали еще десяток миль без приключений. Найтингейл стрекотал, как мартышка на шесте, убежденный, что перебил в засаде больше врагов, чем даже ветераны. Он выпустил дюжину стрел и все выспрашивал у остальных, видели ли они, как его мишени упали. Ветераны не обращали на него ни малейшего внимания, местные парни спорили с ним, пока Брей не прикрикнул, чтобы они заткнулись, а то сэр Гилберт заставит их ехать всю ночь, чтобы найти себе другую французскую чуму для истребления. Смертоубийство – работа изнурительная, и теперь им требовались вода и мягкий сеновал. За час до угасания последнего луча денницы на западе они пришли к брошенной деревне. Должно быть, жители видели на горизонте дым других горящих селений, и французские солдаты велели им уходить на юг, к Сен-Ло и Кану. Они унесли с собой все, что могли, но несколько кур, которыми можно было поживиться, еще бегали по дворам.

Сэр Гилберт и солдаты поставили лошадей в стойла, выставили часового и отправились искать место для ночлега. Ни в одной лачуге ничего стоящего не было. Лучники, предпочитая держаться собственной компанией, устроились на сеновале у околицы, где аромат свежего сена напомнил Блэкстоуну о доме. Джон Уэстон, отправившись на поиски продовольствия, обнаружил укрытую под сеном клеть с яблоками. И нашел брошенные селянами глиняные кувшины с сидром.

– Ладно, парни, вот плод земли сей. Мы должны поддержать свои силы ради сэра Гилберта, как я разумею, – сказал он, передавая кувшины одобрительно хмыкающим товарищам. – Это мы придержим для себя. Нет нужды извещать об этом задастых кавалеристов.

Ко времени, когда сумерки оттеснили день прочь, лучники Брея поели и с комфортом устроились на сеновале. Байки Найтингейла смешили лучников, а его собственные эскапады с деревенскими девушками сеяли сомнение в подобных мужских доблестях. Найтингейл относил это на счет материнского молока и искусства отца в браконьерской добыче оленины.

Ричард внимательно наблюдал за Элфредом, который показывал ему, как отремонтировать и очистить стрелы, использованные в засаде. На каждом этапе работы старик кряхтел, словно так будет Ричарду понятнее. На худой конец, подумал Блэкстоун, лучники признали его брата своим.

Себе сэр Гилберт взял лучший дом в деревне, как и был вправе, но прежде чем принять свою долю жареной курятины и яиц, обошел своих подчиненных.

Блэкстоун ел, устроившись в сторонке от остальных, а его брат чистил бронебойные наконечники между смачными укусами курятины, не обращая внимания на жир, стекающий по подбородку.

Присев на корточки, сэр Гилберт потрогал лезвие меча старого рыцаря.

– Тебе нужен клинок поострее. Попроси кого-нибудь из хобиларов наточить его.

– Я могу и сам, сэр Гилберт.

– Значит, можешь. Тогда и должен. Придет время, когда стрел окажется недостаточно и придется схватиться с врагом. Элфред и Николас сказали, что ты сегодня справился на славу. Николас сообщил, что это ты бросился вперед.

Блэкстоун развел руками, не желая, чтобы его выделяли из числа остальных лучников.

– Я слышал, как вы сражаетесь. Понял, что дали им бой.

Кивнув, сэр Гилберт вонзил меч в землю.

– Мы могли попасть под ваши стрелы, кабы вы не поменяли позицию. Соображаешь.

Блэкстоун почувствовал облегчение оттого, что командир не помянул о раненом и не пустился в дальнейшие расспросы. Но заодно понял, что тон сэра Гилберта изменился, что убийство повысило его статус в глазах рыцаря.

– А нам известно, что за людей мы убили сегодня? – поинтересовался Блэкстоун.

– Я как-то не успел завести с ними приятельских отношений, – улыбнулся сэр Гилберт, поднося к губам глиняный кувшин. Крепкий нормандский напиток прокатился по горлу огнем. – Лазутчики доносят, что тут пять сотен или около того человек под началом сэра Робера Бертрана, он же владыка де Брикебек. Это был один из его разъездов. Он старый враг д’Аркура. Его воинство слишком малочисленно, чтобы противостоять тысячам Эдуарда, но он попытается замедлить наше продвижение нападениями и засадами или сжигая мосты через крупные реки до той поры, когда до нас доберется армия Филиппа.

– А когда будет сражение? – не унимался Блэкстоун.

– Когда наш король найдет доброе место для их убиения. – Вернув кувшин, он отыскал взглядом Николаса Брея. – Выставь караул, Николас. Выступаем перед рассветом, так что побереги это дьявольское пойло до следующего вечера.

– Я собирался употребить его, дабы отчистить ржавчину со своего старого меча, сэр Гилберт.

– Сие не ржавчина, старый ты подслеповатый ублюдок, это засохшая французская кровь, – возразил тот.

– Ну надо же, должно быть, я перебил их больше, нежели думал. А теперь крепкого вам сна на постели, сэр Гилберт, и держите свой клинок покрепче, – откликнулся Николас, и этот грубый намек вызвал дружный взрыв смеха.

– Помоги Бог шлюхам, когда ты и Уилл Лонгдон кладете монету в их ладонь, – парировал сэр Гилберт.

– В их ладонь ляжет не только это, – подхватил Уилл Лонгдон.

– Беда в том, Уилл, – дружелюбно пнул его сэр Гилберт, – что шлюхи будут давать тебе сдачу с твоей монеты.

– Это потому, что им стыдно брать деньги с человека, который доставляет им столько удовольствия.

Окружающие загоготали, позволив сэру Гилберту вернуться к своим латникам.

– Найтингейл, довольно пить, – нацелил палец Николас Брей. Незачем лишаться сна ветерану. – Приготовься заступить в караул.

* * *

Всех сморил тяжелый сон. Путешествие по морю, трудная поездка верхом и засада взяли свою дань – как и забродивший сидр, способный дочиста объесть до самых костей крысу, свалившуюся в чан.

Найтингейл чувствовал себя несправедливо обиженным за то, что караульным поставили его, но треволнения дневной резни еще бурлили в крови, и он понимал, что вряд ли уснул бы, даже если бы остался среди спящих. Когда они вернутся к необстрелянным лучникам, дожидающимся на берегу, он уж порасскажет об атаке. За эль в таверне заплатят те, кто еще не сталкивался с опасностью. Молодым парням нужны советы лучников-ветеранов – и теперь он в их числе. Ветеран-лучник.

Распахнув камзол, он выудил украдкой вынесенный глиняный кувшин.

В ранний предрассветный час к амбару подкралась группа людей – не солдат, а вилланов[9], возмущенных предательством некоторых из нормандских баронов. Оружия для сражения с англичанами у них не было, но они не желали уступать, не попытавшись убить хотя бы нескольких захватчиков. Они следили, спрятавшись в саду неподалеку, как всадники и лучники обшаривают и захватывают их дома. Они не думали, что англичане так напьются, но к исходу ночи эта догадка наконец снизошла на них. Ветерок им способствовал, и они оказались с подветренной стороны от лошадей. Крестьяне не осмеливались пробраться слишком далеко в деревню из страха поднять на ноги лучше вооруженных кавалеристов, спавших поближе к своим коням во дворе усадьбы.

Селяне увидели, что двери амбара уже закрыты, на посту стоит лишь один человек и англичане внутри пребывают в неколебимой уверенности, что маловероятное вооруженное нападение могут запросто отразить кавалеристы и лучники, размещение которых в деревне превращалось в естественную западню для любых атакующих сил. Но эти селяне были вооружены только своей ненавистью к англичанам и предателю Готфриду д’Аркуру. Они помялись на месте. Кому из них достанет отваги подкрасться к часовому и заставить его умолкнуть? И застряли на этом вопросе – ввязаться в стычку не осмеливался ни один. А потом ответ пришел сам собой. Караульный поднялся на ноги с места, где сидел, прислонившись спиной к доскам амбара, и сделал несколько неуверенных шагов вперед, оставив лук у стены. Крестьяне переглянулись. Лучник был юн. И пьян.

Через несколько ярдов юноша остановился, и послышалось ровное журчание струи мочи, разбивающейся о землю. Один из крестьян, прихвативший в качестве оружия мотыгу, набравшись храбрости, шагнул из тьмы и с широким замахом ударил древком с металлическим наконечником лучника по голове. Юноша рухнул.

Ободренные этим успехом, вилланы тихонько подкатили к дверям амбара воз с сеном, чтобы никто из находящихся внутри не смог выбраться, и навалили сухое до хруста сено по всей его длине. Остальное доделают высокие сухие кусты и трава вокруг старого здания. Без единого звука они разлили сало перед главной дверью. Чиркнули огнивом, и ко времени, когда они скрылись под сенью леса, летняя трава и сухая, как порох, древесина уже полыхали вовсю.

Блэкстоун был погружен в глубокий сон. Он вытесал и уложил краеугольный камень для большой залы лорда Марлдона. Церемонию укладки посетили король и его сын, Эдуард Вудсток. Хвалебные речи превозносили мастерство камнетеса, суля ему богатство и вступление в гильдию каменщиков. Потом последовали большой пир и турнир. На вертеле жарился целый бык, скворча и истекая жиром. Дым ел глаза.

Он забарахтался, пробуждаясь. Густой удушающий дым заполнял амбар, и огонь жадно лизал стены. Где-то вдали за треском горящего дерева слышались людские крики и ржание лошадей. Он почти ослеп от едких слез, каждый вздох обжигал горло и легкие, повергнув его на четвереньки в корчах кашля. Натянув куртку на голову, он принялся шарить вслепую в поисках брата, но вместо того наткнулся на собственный лук в чехле. И принялся тыкать им в сено вокруг, как слепой нищий, пока не нащупал тело. Протянув руку, ощупал лицо. Заросший щетиной подбородок поведал, что это не Ричард, но он все равно пинал человека снова и снова, пока тот не проснулся. Страх быстро протрезвил его, и он поднялся, цепляясь за Томаса.

– Остальные! – крикнул ему Блэкстоун из-под своего подобия клобука. – Остальные!

Второй опустился на колени, натянув куртку на голову, как Блэкстоун, и начал шарить ладонями вокруг себя. Занявшийся пожар громадным рывком устремился к крыше. Жар скоро погубит их, если только постройка не рухнет прежде. Пробираясь на карачках, Томас нащупал кривое лицо брата и попытался поднять его, но отрок был чересчур массивен даже для Блэкстоуна. Его ладонь наткнулась на глиняный кувшин, и Томас плеснул жидкость брату в рот. Захлебнувшись, тот сел, пытаясь отдышаться. Блэкстоун тряхнул его, и отрок протянул руки, цепляясь за палочку-выручалочку, которой стал его брат.

Три человека сослепу набрели на них. На миг скучились, ища пути к спасению. В углу амбара стояла сельская телега, скрытая дымом. Огонь уже разбегался по ней, жадно набросившись на сало, которым были смазаны ее оси. Блэкстоун молча указал – заговорить значило вдохнуть раздирающий легкие дым. Телега казалась их единственным шансом. Если удастся толкнуть ее с достаточной силой сквозь пылающие деревянные стены, они смогут вырваться. Тлеющая солома кружила в воздухе, тяга огня засасывала ее с пола искрами, а с крыши, готовой вот-вот рухнуть, сыпались горящие щепки. Врата пекла уже разверзлись.

Они навалились на телегу всем своим весом, но, несмотря на силу лучников, телега даже не тронулась с места. Они отступили под укрытие ее широких дубовых досок. Блэкстоун прикрыл рот ладонью, пытаясь набрать воздуха в грудь.

– Там! – крикнул он, перекрывая рев пламени. – Тот угол! – и указал. Огонь полыхал повсюду, но один угол горел медленнее. – Его чинили! Это свежая древесина. Самое слабое место!

Времени у них не осталось. Он подбежал к обшивке угла, чувствуя, как шкворчат волосы и жар опаляет лицо, и врезался в нее плечом. Свежеспиленная, медленнее горящая древесина подалась на дюйм-другой. Повторил попытку, и на сей раз и брат врезался в доски своей массой. Древесина почти треснула. Двое других принялись пинками отшибать доски, и когда Ричард навалился плечом на самую разболтанную, та подалась.

Они сквозь пламя вылетели в ночь. Спотыкаясь и взахлеб ловя воздух ртами, тащили друг друга вперед, но потом вдруг, лишившись сил, снова повалились, сотрясаемые рвотными спазмами от дыма, с застланными слезами взорами. К ним бросились люди; сэр Гилберт схватил Блэкстоуна за одну руку, конник за другую, солдаты поступили так же с остальными уцелевшими и потащили их под защиту деревьев. Двое солдат прибежали от желоба с ведрами, окатив задыхающихся, дымящихся людей водой. Амбар рухнул, послав высоко во тьму огненный шар искр.

Блэкстоун лежал ничком. Когда взор его прояснился, перед глазами появились красные звезды, вкрапленные в небесную твердь и, мерцая, засасывающие души погибших. К груди он прижимал, как бесценный военный трофей, отцовский боевой лук. Кожаный чехол был опален, но оружие не пострадало. Чтобы остаться в живых, ему нужно везение, и в его душе глубоко укоренилось суеверное убеждение, что пока боевой лук останется в его распоряжении, удача будет оберегать его. Когда занялся рассвет, закопченные люди уставились на дымящийся амбар. Останки их товарищей невозможно было отличить от обугленной древесины. Уцелевшие жадно пили, пытаясь унять саднящую боль в горле.

– Сэр Гилберт! – позвал один из хобиларов.

Все обернулись туда, куда он указал. Джон Найтингейл на четвереньках выползал из кустов. Его волосы слиплись от засохшей крови, и он облевал землю и свой камзол. Усевшись на корточки, он тупо уставился на могильник, где совсем недавно его товарищи смеялись, чувствуя себя в полной безопасности.

Сэр Гилберт стремительно зашагал к нему, пока двое из его людей вздернули Найтингейла на ноги. Юноша сморщился.

– Воды, сэр Гилберт, воды. Если можно, – прохрипел он пересохшим ртом, чувствуя кислый привкус.

Сэр Гилберт схватил юношу за подбородок. Вонь блевоты и затхлого сидра подтвердили то, что он и так уже знал. Один из хобиларов, подняв глиняную бутыль, перевернул ее кверху дном. Изнутри не выкатилось ни капли.

– Дайте ему воды! – распорядился сэр Гилберт и повернулся к выжившим. – Этого человека поставили часовым?

Все, кроме брата Блэкстоуна, не способного услышать вопроса, отвели глаза.

Сэра Гилберта такой ответ не устроил.

– Брей выставил этого человека? – сграбастав Уилла Лонгдона за грудки, настоятельно вопросил он. Выбора у Лонгдона не было. Он кивнул.

Оттолкнув его, сэр Гилберт обернулся к Найтингейлу, отчаянно хлебавшему воду из бурдюка. Сэр Гилберт выхватил его.

– Где твой лук и колчан? Где твой окаянный меч, говно свинячье? И твой нож? – От грозного тона рыцаря кровь стыла в жилах. Блэкстоун чувствовал, что вот-вот случится что-то ужасное, наверно, даже ужаснее, чем уничтожение амбара.

– Найди веревку, – приказал Томас одному из своих людей. Сердце Блэкстоуна грохотало от собственного бессилия.

Найтингейл замямлил. Его одурманенный мозг до сих пор не мог постичь случившегося.

– Сэр Гилберт, не знаю. Я отошел поссать. Виноват, – пролепетал Найтингейл.

– Четырнадцать лучников мертвы, и господин Брей в их числе. Король ценит своих стрелков. Они – золото его короны. И они погибли, потому что ты никак не мог насосаться, будто подсосный поросенок у маткиной титьки. Люди пришли и забрали твое оружие. Люди пришли и перебили моих лучников! Из-за твоего небрежения!

Один из хобиларов завязал веревку и перекинул ее через толстый сук каштана. Двое других поволокли Найтингейла к ней. Юноша отбивался.

– Сэр Гилберт! Я вас молю! – Он почти вырвался. Страх протрезвил его рассудок, умножив силу его мышц лучника. Один из хобиларов двинул его по затылку, и так же внезапно, как начал отбиваться, он смирился с неизбежным.

– Я сожалею, – крикнул он пятерым лучникам, не тронувшимся с места. – Я сожалею, парни. Простите меня.

Ему быстро связали руки. Не было никакой церемонии. Просто двое хобиларов потянули за веревку, вздернув лягающегося, задыхающегося юношу в воздух.

Сэр Гилберт отвернулся.

– Ведите лошадей!

Блэкстоун не мог отвести взгляда от распухающего лица. Вздувшийся язык Найтингейла побагровел до синевы, из глаз потекла кровь, ноги отчаянно лягались, хоть и не так сильно, как мгновения назад.

Когда кавалькада проехала мимо него через пару минут, первая ворона уже села.

* * *

Никаких молитв по усопшим не произносили, да они и не требовались. За ушедших могут помолиться армейские священники, для того их и держат. Профессиональные солдаты лишь сплюнут, проклиная дьявола, поклянутся отомстить врагу и вознесут собственные молитвы благодарности, что еще живы, – а после поделят добычу погибшего товарища между собой. Чтобы выследить селян, ушло все утро. Те бежали на фоне горизонта по гребню, соединяющему два угла леса, и их силуэты видны были на целые мили.

Всадники, пустившиеся в погоню, окружили их. Крестьянин, прихвативший лук и колчан Найтингейла, попытался выстрелить, но смог натянуть лук лишь до половины, и от полетевшей стрелы было нехитро увернуться. Крестьян охватили страх и паника. Они залепетали по-французски, залившись слезами. Сэр Гилберт и двое его латников, спешившись, извлекли мечи из ножен. Никто не проронил ни слова. Гнев и месть подняли их мечи, и Блэкстоун увидел, как рыцарь и его люди крошат тела французов своими боевыми мечами.

Остался один. Он в мольбе преклонил колени перед сэром Гилбертом. Блэкстоун увидел, как его командир указал герб на своей накидке, назвал крестьянину свое имя – и велел ему бежать. Поначалу тот замешкался, но стоило сэру Гилберту поднять меч, как он исполнил приказание.

Предостережение побежит, как пламя в амбаре.

Англичане идут, и кровопролитие возглавляет сэр Гилберт Киллбер.

4

Сэр Гилберт и его люди вернулись в авангард армии Эдуарда, неуклонно наступавшей по полуострову Котантен, оставляя за собой выжженную полосу шириной в семь миль. Блэкстоун смотрел, как лавина движется через холмы, будто прожорливая гусеница, поглощая все на своем пути.

Как только авангард встал лагерем на ночлег, сэр Гилберт доложился Готфриду д’Аркуру и сэру Реджинальду Кобэму. Старый рыцарь с коротко остриженными седыми волосами был солдатом, спавшим в доспехах и делившим лишения с простым людом. Когда грянет бой, Кобэм возглавит нападение, а маршал армии – драчливый Уильям де Богун, граф Нортгемптон – будет криками ободрять рыцаря, бившегося с ним бок о бок уже не один год. Как раз упоение схватки и поражения врага и двигало такими людьми, как они и сэр Гилберт Киллбер.

– Сопротивления не будет, – отрапортовал сэр Гилберт. – Мы не ждем ничего, кроме единичных атак вроде той засады.

– Мы уже покинули полуостров. Надо ударить на восток и атаковать Кан, – сказал сэр Реджинальд. – Сей град торчит, как чирей на заднице. Его нужно вскрыть.

Граф Нортгемптон процарапал кинжалом две черты на земле.

– Это главное препятствие на нашем пути к Парижу; король это знает. Там надо сойтись для битвы, прежде чем можно будет двинуться дальше. Надо переправиться через Сену, а потом Сомму, и там дьявол возьмет нас в оборот. Оставлять у себя тысячи Бертрана за спиной мы не можем. Скорее на Кан, пока он не укрепил город еще больше.

– Сначала Сен-Ло, – вставил д’Аркур.

– Готфрид, нет смысла. Все мы знаем о твоей вражде с Бертраном, но у него довольно разума, чтобы сообразить, что город не удержать против нас, – возразил Нортгемптон.

– Если он там, я хочу насадить башку ублюдка на кол. Там зарезали троих моих друзей. Их черепа на воротах. Они были нормандскими рыцарями, присягнувшими на верность Эдуарду. Он жаждет мести ничуть не меньше меня. Сен-Ло, говорю я, а уж потом Кан, – упорствовал д’Аркур.

– Что ж, град богатый, – поглядел на графа сэр Реджинальд. – Там можно поживиться вином и тканями.

– Но это замедлит наступление! – не уступал Нортгемптон. – Этого-то Бертрану и надобно – задержать нас. Зубы Господни! С юго-запада подступает французская армия, а Филипп направляется, чтобы отрезать нас в Руане. Этот крюк в сторону отнимет у нас больше, чем принесет.

– Когда король узнает о его богатствах и участи верных ему людей, он захочет разграбить и сжечь Сен-Ло, – стоял на своем барон.

Сэр Гилберт хранил молчание, не располагая решительными доказательствами, что французские войска, изводящие их набегами, отправились оборонять богатый город. Граф Нортгемптон поглядел на своего рыцаря.

– Спорить тут почти не о чем, Гилберт, но у тебя, несомненно, есть свое мнение. У тебя оно всегда есть.

– Будь я Бертраном, я бы бросил Сен-Ло. Сэр Реджинальд прав, город богатый, и устоять перед искушением трудно, но Бертран побежит, как лис, которым он и прослыл. Он не оставит там войск, сразу занявшись укреплением Кана. Сен-Ло – наживка, чтобы заставить нас трепыхаться подольше.

– Но это жирный червячок, – уступил граф Нортгемптон.

Все повернулись, но Готфрид д’Аркур схватил сэра Гилберта за руку.

– Если мы будем атаковать Сен-Ло, для вас и ваших людей все обернется совсем иначе.

Все лучники, кроме Блэкстоуна, получили взамен своего оружия новые древки луков, покрашенные в белый цвет, из набитых ими обозных фургонов. Они испытывали луки, натягивая пеньковые тетивы, отвергая одно древко и беря другое, пока каждый не подобрал для себя самый подходящий лук. Те по большей части были изготовлены из английского ясеня и вяза – отличное оружие для любого лучника, но тисовому луку Блэкстоуна они и в подметки не годились.

Каждый взял еще две дюжины стрел в колчане и приготовился снова отправиться в разъезд с людьми, отобранными Элфредом, которого сэр Гилберт поставил сотником. Пережившие пожар пребывали в сумрачном расположении духа. Их товарищи погибли в амбаре, а друг Блэкстоуна стал гниющим трупом, болтающимся на широколистном каштане. Битва хотя бы сулит человеку шанс погибнуть, сражаясь с врагом, но умереть в западне, как крыса, сгорев заживо, – извращенные происки дьявола, попирающего волю Господа. Так что Бог не поможет никаким селянам, отданным на милость лучников – ее не будет.

Томас сидел вместе с братом и Элфредом, пока Уилл Лонгдон костерил трусливых французских ублюдков перед теми, кого взяли погибшим на смену.

– Блэкстоун! – гаркнул сэр Гилберт.

Томас подскочил на ноги, жестом велев брату остаться, и быстро зашагал к капитану, на пятке развернувшемуся к знаменам их командиров. Хромой д’Аркур пристально смотрел на поклонившегося юного лучника, но взор Блэкстоуна был устремлен мимо нормандца. В двадцати шагах далее, беседуя с сэром Ричардом Кобэмом и графом Нортгемптоном, стоял молодой принц Уэльский. Его шатер уже возвели, и слуги хлопотали, пока кашевары занимались стряпней. У Томаса побежали слюнки. Он уж и забыл, когда отведал мяса в последний раз. Дюжина рыцарей держалась на почтительном отдалении от принца, но было ясно, что они там для защиты наследника трона. Теперь, находясь к нему гораздо ближе, чем в церкви, Блэкстоун смог разглядеть тонкие черты юноши куда яснее.

– Твой капитан говорит, что ты искусен; что твой отец был лучником, женившимся на француженке, и что она была не шлюхой, и что ты говоришь по-французски. И что у тебя есть голова на плечах, – сказал д’Аркур.

Блэкстоун не мог не задуматься, какие жизненные перипетии предрешили их участь. Быть может, у Бога все-таки есть свои любимчики. Юноша выглядел сильным, но сумеет ли он часами подряд размахивать мечом, как Блэкстоун махал молотом камнетеса? Быть может, ждать подобного от юного принца, которому только предстоит показать себя в бою, это уже чересчур. Быть может.

Сэр Гилберт наотмашь влепил ему подзатыльник.

– Очнись! Господин к тебе обращается. – Поморщившись, сэр Гилберт поглядел на д’Аркура. – Прощения прошу, мой господин, быть может, я сделал неверный выбор. Возможно, было лучше взять его тупого быка братца. Оный строптив лишь по скудоумию.

Готфрид д’Аркур пропустил его слова мимо ушей, глядя на Блэкстоуна, покаянно преклонившего колено.

– Простите меня, мой господин.

– Простолюдины редко подходят к королевскому сыну настолько близко. Встань, – приказал д’Аркур. Томас повиновался, но не поднял глаз из страха показаться дерзким.

– Ты будешь служить своему принцу? – спросил д’Аркур Блэкстоуна. – Погляди на меня, отрок.

Блэкстоун взглянул в темно-карие глаза человека, которого большинство во Франции, кроме остальных феодальных владык Нормандии, считали предателем.

– Буду, мой господин. Всем, чем располагаю.

– А располагаешь ты, по словам сэра Гилберта, способностью пользоваться тем, что у тебя между ушами. И знаниями, как устроены крепости.

Томас всего-то тесал камни для имения лорда Марлдона, ничего больше, но умел читать планы и понимал строительную геометрию. Идет ли это в зачет? Очевидно, сэр Гилберт считал, что да, и, отрицая это, юноша наверняка выставил бы сэра Гилберта в дурном свете.

– Располагаю, мой господин.

– Тогда ты знаешь, где могут быть слабые места. И как проломить такое место.

Блэкстоун толком не понял, утверждение это или вопрос, и просто кивнул.

– Тогда поедешь с сэром Гилбертом в Кан. Мы завтра зададим трепку Сен-Ло, но Бертран поджидает нас с четырьмя тысячами латников вкупе с генуэзскими арбалетчиками, а миряне готовы постоять за Кан. Если они решат оборонять город, мы не можем себе позволить там задерживаться. Я не видел его с той поры, как был изгнан в Англию. Нам нужен твой взор, чтобы отыскать самые слабые места в обороне. Штурм возглавит принц. Мы должны захватить город, но крепость неприступна. Ты посмотришь, что можно захватить.

– Так точно, сэр Готфрид.

Еще раз посмотрев на него долгим взглядом, д’Аркур извлек из мошны серебряный пенни.

– Сегодня день святого Христофора[10]. Святого, который был силен, прост, добр и предан одному делу – служению Господу через служение ближним. Ты спас жизни в засаде и в амбаре, юный Блэкстоун, потому что пустил в ход свои инстинкты. Или свой разум? Поглядим. Вот твоя награда. – Он подбросил монету, и Блэкстоун поймал ее.

Кивнул сэру Гилберту и повернулся прочь.

– Благий мученик Иисусе, ты получил награду, даже задницы не почесав. Ступай назад к Элфреду, вели ему запасти пропитание и свежих лошадей. У нас впереди три десятка миль, – раздраженно проворчал сэр Гилберт, беззвучно чертыхнувшись, что его лишают возможности принять участие в разграблении. Сен-Ло действительно богатая добыча. Менее заслуживающие того люди, даже простые солдаты, будут грузить в обозные телеги ткани и богатства горожан.

– Спасибо вам, сэр Гилберт.

– За что? – нахмурился рыцарь.

– Должно быть, вы рассказали маршалу о засаде.

* * *

Брат Томаса сидел с четырьмя людьми, которых Блэкстоун прежде не видел, пришедшими на смену погибшим лучникам. Те играли в кости, и один из них – мужчина с изъеденным от разврата и пьянства лицом, исковерканным шрамами от кабацких драк и военных сражений, осклабив черные пеньки зубов, похлопал брата Блэкстоуна по плечу.

– Ты опять выиграл, осел, – сказал он, бросая кости в кожаный стаканчик и тряся его перед носом отрока. – Слышишь ты это, немой ублюдок, косточки тебя ждут. Валяй, малый, – и потер указательным пальцем о большой, подзуживая Ричарда сделать ставку.

Подойдя к группке, Томас коснулся головы брата. Подняв голову, отрок ухмыльнулся, мычанием выражая радостное волнение от того, что находится с другими и что перед ним лежат две серебряные монетки.

– Пошли, – тихонько промолвили Блэкстоун, делая брату знак рукой.

Ричард издал новый невнятный звук и приподнял два сребреника. Он выигрывает, так зачем же уходить?

– Надо, – настаивал Томас, легонько потянув брата за рукав, но отрок непокорно отдернул руку.

Новички уставились на Блэкстоуна.

– У него наши деньги, – изрек обладатель черных обломков зубов, на сей раз без улыбки. – Нам нужен шанс вернуть их.

– Вам известно, что он не слышит и не говорит. Вы дали ему выиграть, и кроме этого, у него ничего нет.

– Оставь его. Все промышляют. И у него чего-нибудь да есть, – прорычал тот.

– Нет, нету.

Наклонившись, Блэкстоун схватил монеты и швырнул их заводиле на колени. Но прежде чем тот успел встать, Ричард дернул Томаса за руку, и тот, не удержавшись на ногах, упал наземь. Все бросились врассыпную, предвкушая драку, и обступили двух лучников кольцом.

Блэкстоуна это застало врасплох. Вес Ричарда на груди вышиб из него дух. Брат редко выказывал норов. Когда он был куда моложе, отец часами укрощал бешенство и негодование мальчика. Ричард еще ни разу не набрасывался на него.

Ричард сильнее, тут уж сомневаться не приходится. И впервые в жизни Томас увидел во взоре брата нечто такое, что его напугало. Гнев помрачил мысли отрока. Оковы сдержанности были сброшены. Блэкстоун не мог свалить бремя со своей груди и плеч. Брат кивал и склабился. С его уродливой челюсти капали слюни. Он сильнейший. Может, лучший. Отрок оглянулся на окружающих и из своего беззвучного узилища увидел, что они шевелят губами и орут с искаженными лицами, стискивая кулаки, подзуживая его избить поверженного.

Блэкстоун не шевелился, намеренно не оказывая сопротивления. И взор брата прояснился, как только осознание смыло ярость. Он откатился прочь, замахнувшись на глумящуюся толпу, как цепной пес, бросающийся на мучителей. Лучники попятились. Томас поднялся на ноги. Брат встал перед ним, и Блэкстоун бережно отстранил его.

– Заберите свои деньги. Оставьте его в покое, – бросил он игрокам.

Когда братья направились к лошадям, привязанным на опушке, Элфред, видевший стычку, подошел к пополнению.

– Приготовьтесь. Возьмите соленую треску из обоза. На два дня. Как тебя зовут? – указал он на изъеденного.

– Скиннер из Лестера.

– Лучше оставь глухонемого в покое. Отроки – братья. Присяжники сэра Гилберта.

Подняв свой колчан и сунув монеты в кошель, Скиннер сплюнул.

– И что с того?

* * *

Ричард смаргивал слезы, переполнявшие глаза. Блэкстоун держался поодаль, оставаясь в нескольких шагах, пока его брат зачехлял новый лук и проверял свою котомку, а потом хлопотал с седлом. Сколько же раз Томасу хотелось услышать болтовню из уст брата на манер Джона Найтингейла, который мог рассказывать байки и беззаботно смеяться? Впрочем, теперь уж о нем речи нет. Подойдя к Ричарду, дожидавшемуся в тени дерева, Томас протянул руку и положил ладонь на сердце брата. Несколькими простыми жестами изобразил мать, баюкающую дитя. Трижды открыл ладонь. Трижды по пять пальцев. Вынул пенни из своего кошеля и отдал ему. Сегодня пятнадцатый день рождения Ричарда Блэкстоуна. Наклонился и поцеловал брата в уста. Большего знака любви он выказать не мог. Теперь его брат достиг законного возраста, чтобы идти на войну.

Элфред ехал во главе лучников. Роджера Окли назначили вентенаром – командиром двух десятков человек, – и Томас с Ричардом попали в его роту. Сэр Гилберт возглавил хобиларов. Небольшой разведывательный отряд стал королевскими глазами. Хотя сэр Гилберт предпочел бы послужить королевской десницей, сжимающей меч. От горящих и брошенных деревень и сел на пути особого удовольствия не жди. Как только война минует, эти саманные и плетеные хижины легко отстроить, и жители вернутся к своему жалкому существованию. Крестьяне угнали скотину прочь от наступающей армии, чтобы не дать орде прокормиться от земли. Где пшеницу и ячмень уже убрали и накосили сено для скота, их либо увезли, либо сожгли, прежде чем их успеют захватить солдаты. Уничтожили очередную деревню. Всадники пустились вскачь. Скиннер ехал рядом с Ричардом, с хохотом крутя факел и подуськивая отрока швырнуть свой. Это длилось лишь мгновение, но Блэкстоун перехватил его взгляд, прежде чем Скиннер, дернув поводья, развернул лошадь и галопом понесся мимо пылающих домишек. Томас понимал, что попытка игрока сдружиться – сплошное притворство; он пытался подбить Ричарда присоединиться к нему только ради забавы, ничего более. Блэкстоун обещал отцу, что Ричард всегда будет рядом, что будет отвечать за брата. И держит обещание. Война свела вместе людей самого разного толка, а многие из их родного края погибли. Эти новые лучники не любят посмеяться в дружеской компании. Они другие – как волки.

Завизжала свинья, выскочив из укрытия. Один из хобиларов, опустив пику, пронзил извивающееся тело; свинья, пусть и мелкая, все равно трофей и накормит хобиларов, пока другим придется довольствоваться соленой рыбой.

Блэкстоун швырнул горящий факел на соломенную кровлю одной из хижин, ничуть не отличавшейся от домов его родной деревни. И чувство сожаления в нем сменилось замешательством. «Неужто дело в уверенности, вселяемой ролью лучника, – или в чем-то другом?» – гадал он. Что бы то ни было, он знал, что, будь это его деревня, его лук был бы натянут и к этому моменту половина из этих двадцати человек были бы уже мертвы. Он бы сражался за свой дом. И свою свинью.

* * *

Плюмажи дыма закоптили горизонт. Каждое здание на пути наступающей армии сгорело. Английский король хотел, чтобы его враги знали: все и вся, что встанет у него на пути, будет уничтожено. Местность была превращена в пустыню, люди вынуждены были бежать в города, умножая проблемы обороняющихся французов. Авангард принца прокатился через Сен-Ло и достиг Кана вскоре после рассвета на следующий день. Сэр Гилберт хотел, чтобы его люди поели и были готовы к бою. Разжигать костры в ту ночь запретили, чтобы не выдавать позиции. Пусть хобилары и обзавелись свининой, зато стрела с широким наконечником, какими лучники убивают в бою лошадей, завалила овцу, которую разделал Скиннер, будучи по ремеслу мясником. Свежая баранина вместо соленой рыбы куда лучше наполнила желудки для предстоящего сражения.

Сэр Гилберт взял Блэкстоуна, чтобы подъехать к городу. Они остановились где-то в миле от стен на юго-востоке, чтобы посмотреть, где ожидать наиболее ожесточенного сопротивления обороняющихся.

– У нас не хватит войск, – произнес Томас, увидев городские стены, скалами возносящиеся из заболоченной местности с вьющимися по ней Орном и Одоном. Стены с могучими контрфорсами[11] и башнями щетинились вооруженными людьми; бастионы с коническими крышами позволят французам осыпать английские войска арбалетными болтами. Англичан ждет бойня. Знакомые с городом лучники поведали ему, что Кан – величайший город Нормандии после Руана; там живут десять тысяч, а вместе с армией Бертрана и генуэзскими арбалетчиками он может превратиться в смертельную ловушку для вторгшейся английской армии. На башнях, шпилях и крепости Вильгельма Завоевателя в северной части города развевались знамена. Несколько речных каналов и прилегающие топи защищали и город, и южные пригороды, по виду домов и садов которых Блэкстоун счел их богатейшей частью города. Он обшаривал стены города взглядом в поисках слабых мест, но даже там, где они были, защитники города выкопали рвы и поставили частоколы. Могучий замок на северном конце города приковал к себе его взгляд. Блэкстоун понял, что над ним трудилось не одно поколение каменщиков.

– Без осадных машин эту крепость не взять, – сказал он сэру Гилберту, не отводя глаз от широко раскинувшегося города.

– Осаду король устраивать не станет, попросту нет времени, но оставлять французские войска в тылу тоже нельзя. Мы должны двинуться на север и переправиться через Сену к Парижу. Уж будь покоен, французы будут оборонять каждый мост или сломают его. Они хотят задержать нас там, чтобы с юга подоспела армия Филиппа. – Он выковырял кусочек мяса, застрявший между зубами. – И тогда, юный Блэкстоун, нас поджарят, как мы ту свинью.

Кивнув, Блэкстоун позволил взгляду последовать за контурами старых городских стен, через болота и реку к дороге, ведущей прямо к сильно укрепленному мосту.

– Лето выдалось засушливое, болота подсохли и дадут опору для ног, а в речных руслах воды не так уж много. Вряд ли можно будет проехать там на лошадях, но люди перебежать смогут.

Сэр Гилберт проследил направление взгляда Блэкстоуна.

– И бой будет жаркий. Но ты прав; мы можем штурмовать их там. Это Иль-Сен-Жан, – указал он на купеческий пригород, полностью окруженный рекой. – Это мягкое подбрюшье града, и там можно поживиться, но этот мост… – голос его стих и оборвался. Мост, связывающий пригород с городом, был сильно укреплен, а рядом на приколе стояли баржи с арбалетчиками.

Они просидели под сенью дерева добрый час, наблюдая за движением людей по улицам. Солдаты и латники ходили по мосту туда-сюда, выстраивая баррикады из перевернутых повозок, палисадов, стопок снятых с петель дверей и мебели, вытащенной из домов. Перейти мост, обороняемый арбалетчиками в барбаканах – навесных башнях – на одном конце и баррикадой на другом, было невозможно. Вдруг сэр Гилберт цыкнул.

– Дурачье, – только и сказал. И через миг: – Говори, что видишь.

Блэкстоун вгляделся в суету внизу. Солдаты и горожане до сих пор строили баррикаду на мосту, арбалетчики забирались в баржи, причаленные к берегу реки, другие взбирались на верхние этажи домов и поднимали ставни, чтобы держать под обстрелом улицы.

– Они обороняют главный мост и восточные стены.

– Ведя войну, надо выбрать позицию. Где ты сражаешься, ничуть не менее важно, чем то, как ты сражаешься. Погляди еще раз, – велел сэр Гилберт.

Блэкстоун видел лишь, что величайшей преградой для сражения станут тесно застроенные улицы. Хоть одна из рек и огибает излучиной южную часть города, а вторая рассекает его надвое, дома негоциантов на Иль-Сен-Жан вкупе с собственными земельными наделами определенно самая слабая точка на юге. Если удастся пробиться через эти улицы и через мост в старый город в достаточном числе, город взять можно. Но не сейчас, когда возведены новые оборонительные сооружения. Сэр Гилберт ковырялся в зубах, не отводя взора от широко раскинувшегося города.

И тут Блэкстоун сообразил, что именно высмотрел сэр Гилберт.

– Они обороняют Иль-Сен-Жан и град, а не крепость. Большинство оборонительных сооружений на этом южном мосту. Если наши люди проникнут в город и атакуют их с тыла, они попадут в ловушку, учиненную собственными руками. – Он указал вдоль западной стены. – Там. Ворота в стене. Видите? Они старые, кладка будет крошиться, а ворота разлетятся в щепу. И обороняют их скверно. Это самая слабая точка в стене.

Сэр Гилберт отступил поглубже в пеструю тень, где были привязаны их лошади.

– Мы еще сделаем солдата из этого камнескреба, – проронил он.

* * *

Блэкстоун всю ночь просидел, обняв колени, на склоне холма, наблюдая за тысячами факелов, светлячками мерцавших во тьме: люди внизу готовились к обороне города. Он не знал, испытывают ли они такой же страх, как он, потому что пришло время встретиться с врагом лицом к лицу, а не убивать его издали. Когда сэр Гилберт сказал людям, где, по его мнению, они должны атаковать, Блэкстоун следил за их лицами. Они жаждали убивать. Кан даст им богатство и женщин.

Английская армия поднялась и выступила перед рассветом. Три корпуса, по четыре тысячи человек каждый, двинулись по склонам холмов. Томас увидел вымпелы и знамена, возносящиеся над тускло-серым горизонтом, развевающиеся на ветру, как хлопающие крыльями хищные птицы. Авангард принца Уэльского двинулся к северным предместьям, а за ним хлынули нестроевые и гражданские, приумножившие английские ряды – маркитанты, возничие, кашевары, конюхи, кузнецы и плотники. Они остановились на порядочном расстоянии позади авангарда, будто еще одно боевое подразделение – военная хитрость, чтобы заставить французов думать, что наступающая армия больше, чем они предполагали. Королевский корпус прямо с запада. Арьергардом командовал Томас Хатфилд, солдат и священник, он же епископ Даремский.

Элфред держал Ричарда при себе, пока Блэкстоун выехал с сэром Гилбертом доложиться Готфриду д’Аркуру.

Томас чувствовал бьющийся в груди трепет. Он ехал прямо к принцу Уэльскому и маршалам армии. Рыцари в латах, щиты и знамена с гербами, их гербовые накидки с крестами святого Георгия на рукавах, ощетинившийся лес копий в руках оруженосцев, тысячи пехотинцев, лучников и валлийских пикейщиков шагали вперед. У Блэкстоуна в глазах зарябило от золотых, алых и синих вышивок на сюрко, фыркающих дестриэ, рвущихся в галоп, чуя волнение воинов – и он не мог не подивиться, что кто-то может не бояться надвигающейся орды. Трубы надрывались так громко, что казалось, один лишь звук способен сокрушить стены города.

– Зачем мне говорить с сэром Готфридом? – полюбопытствовал Блэкстоун, когда они подъехали ближе к надвигающемуся авангарду.

– А затем, что не каждый день простолюдину из рядовых выпадает шанс отрапортовать маршалу английской армии. Он хотел знать твое мнение и ожидает, что ты его представишь. Тебе не повредит быть замеченным. Он нормандец, Христос всемилостивый, и такой же плебей, как ты. С той только разницей, что с его мамашей прелюбодействовал некто важный, – ответил сэр Гилберт.

– Но вы же разглядели их оборону раньше меня, – заметил Блэкстоун.

– Если есть возможность, я предпочитаю не говорить с предателями, на чьей бы стороне те ни бились. – Сэр Гилберт натянул поводья, чтобы подождать на месте. Отряд всадников в золотых и алых цветах Готфрида д’Аркура галопом устремился вперед.

– Итак? – сдвинув брови, поглядел на лучника хромой барон. – Нашел ты способ потратить мою награду на французских шлюх?

5

Блэкстоун бежал во весь дух, хватая воздух полной грудью, с текущими по щекам от натуги слезами, сжимая лук с такой силой, что ныли костяшки. Он и другие лучники ждали приказа атаковать, напружинившись и осыпая проклятиями, отчаянно вожделея спустить с цепи сдерживаемую силу – колдовское варево из страха и ликования, стремясь рвануться вперед и нанести удар.

– Стоять… стоять… – отдал приказ какой-то почесывающий задницу командир позади. – Ждать труб. Ждать…

Уж лучше быть в обозе, возиться с лошадьми, чем стоять здесь с людьми, видящими, как им все отказывают в шансе ворваться в город, с каждым мгновением ожидания укрепляющийся все надежнее. Надо быть слепцом, чтобы не видеть, как шанс ускользает из рук.

– Стоять…

А потом лучники нарушили приказ, больше не в силах игнорировать ускользающую возможность. Горстка латников сэра Гилберта бежала вместе с ним, дребезжа кольчугами, лязгая латами и тяжело дыша. Валлийские пикейщики, испустив невнятный вопль неповиновения, устремились с ними к воротам. Лучники Элфреда держались впереди, но через сотню длинных шагов сотник поднял руку, остановив атаку, чтобы более тяжело вооруженные воины проследовали через их ряды. Следуя его примеру, лучники наложили стрелы, натянули тетивы и послали губительный град стрел, приземлившихся в двух десятках ярдов перед атакующими, истребляя защитников и выигрывая для сэра Гилберта время, чтобы подобраться поближе. Затем они побежали к воплям и первому лязгу стали о щиты и копья. Еще тридцать ярдов – и новый залп. Английские лучники и валлийские пикейщики начали падать от арбалетных болтов, врезающихся в их не защищенные броней тела. Обороняющиеся держались стойко, и кряхтящие, скрежещущие звуки рукопашной неразрывно слились для Блэкстоуна с разворачивающимся перед ним зрелищем. Войска в более легких доспехах свирепо бились против французских латников. Ярость атаки англичан и валлийцев упорно теснила защитников. Люди перебирались через баррикады, валлийцы вонзали в обороняющихся длинные пики, а люди сэра Гилберта рубили мечами и секирами, прорываясь в город. Блэкстоун узнал такие же сюрко, как были на людях, устроивших им засаду. Их обладатели склонялись со стен, используя для укрытия каждый камень, взводя арбалеты и выпуская болты в атакующих.

И снова Элфред остановил продвижение. Томас увидел, как тот втыкает в землю перед собой пригоршню стрел с бронебойными наконечниками. Лучники последовали его примеру. Нужно расчистить путь. Траектория низкая, и стрельба должна быть быстрой.

– Наложи! Натяни! Пускай! – сквозь рев крови в ушах расслышал Блэкстоун команды Элфреда.

Руки и тело каждого лучника следовали ритму команд. Ричард в полушаге позади него повторял действия Блэкстоуна секунда в секунду. Элфред выкрикнул быстрые команды еще полдюжины раз, и тела на пути латников валились одно за другим.

А затем они снова устремились на штурм. Выхватив свой длинный нож, Элфред полоснул противника, перебираясь через рвы и баррикады. Арбалетчик, прицелившись, выпустил болт, вонзившийся в пикейщика обок Элфреда. Блэкстоун натянул лук, но стрела брата вылетела первой, и итальянский защитник города упал с торчащим из горла древком. Томас почти достиг баррикад. По узким улочкам потянуло дымом: солдаты, сражаясь в тесных проходах, по пути поджигали тесно сгрудившиеся дома. А потом началась рукопашная. Блэкстоун запаниковал, забыв даже, что при нем есть меч, и ударил французского защитника в глаз острым роговым навершием лука. Вонзил его, потом еще раз, пока тот отчаянно хватался руками за древко, вопя от боли, но Томас что-то орал. Голос в его голове эхом откликался на их боевой клич: «Святой Георгий! Святой Георгий за короля Эдуарда! СВЯТОЙ ГЕОРГИЙ!» Сила, ревом рвущаяся из его легких, обрушивала панику Блэкстоуна на извивающегося противника. Волна тел понесла его вперед. Брата рядом больше не было. Обернувшись, он увидел, как Ричард натягивает лук и пускает стрелу, убив француза, размахивающего алебардой, а потом бой и напор наступающих скрыли его из виду.

Мимолетный удар вскользь задел Блэкстоуна сбоку по голове. Ощутив вкус крови, он запнулся, увидел француза, заносящего меч из верхней стойки, готовясь разрубить лучника от ключицы до бедра. Окровавленный меч со свистом промелькнул у него перед лицом. Кто-то позади него вонзил клинок французу под мышку, пробив кольчугу и сердце. Английский латник с безвольно болтающейся у бока раненной шуйцей продолжал размахивать мечом, крепко сжимая его в деснице. Блэкстоун поглядел в забрало спасителя, ничего не разглядел, но все равно рассмеялся. Рассмеялся от ярости, рассмеялся, потому что еще жив. И от приумноженного страха.

– Сражайся! – рявкнул латник, отворачиваясь, рубя налево и направо, покинув только что спасенного лучника.

Переулки буквально бурлили, латники смешались с пикейщиками. Французы бились с отчаянной доблестью; не отступил ни один. Блэкстоун перебрался через очередную баррикаду. Французские бойцы по-прежнему рубили нападающих. Элфред был уже в тридцати шагах впереди; Скиннера, Педло, Ричарда Уэта, Генри Торполая и остальных защитники отрезали, загнав их в переулки, и теперь одни удерживали позиции там. Ножны Блэкстоуна запутались в плетне укреплений, и он с разбегу плюхнулся во весь рост как раз в тот миг, когда полоска стали просверкнула у него перед носом. Он забыл совет сэра Гилберта, и это спасло его. У ног французского латника лежало с полдюжины трупов. Забрало его шлема было опущено, доспехи измазаны английской и валлийской кровью. Люди все гибли от его ритмичных дугообразных ударов в удушающе тесном ближнем бою. Он разил, не зная устали, размахивая своим боевым мечом с беспощадной действенностью. На его забрызганном сюрко красовался медведь в профиль на лазурном поле с геральдическими лилиями в каждом углу. Будучи рыцарем высокого ранга, он не мог сдаться никому менее знатному. А еще все ведали, что лучники не проявляют милосердия в бою и не ждут его ни от кого. Восстановив равновесие, Блэкстоун переступил через изувеченные трупы, поднял лук и натянул тетиву. Ему требовалась свободная линия выстрела лишь на секунду – краткое мгновение, когда атакующие либо рухнут у ног рыцаря, либо проскочат мимо него, чтобы сразиться с другими. Бронебойный наконечник прошьет латы. И каким бы отважным ни было его сердце, этого удара издали оно не переживет.

Пикейщик позади Блэкстоуна охнул от удара арбалетного болта, раздробившего ему лицо. Клокочущий пузырями ужас забрызгал шею Томаса кровью, а тело повалилось на него, сбив с ног. Стрела безвредно впилась в стену дымящегося дома; пламя уже начало лизать дранку его стен. Снова встав в позицию для стрельбы, Блэкстоун увидел, что французский рыцарь сдал позиции под натиском английских пехотинцев, теперь рубившихся секирами, ножами и палицами, отобранными у полегших французов. Припертый к стене, он уже не мог отступить, и англичане мало-помалу пересиливали его, как собаки, терзающие оленя. Ножи и мечи кололи и рубили наотмашь; пики кололи, пока ноги его не подкосились. Он рухнул на колени, и тогда его зарубили насмерть. Все разыгралось за считаные секунды. Выплюнув кровь изо рта, Томас почувствовал необъяснимое отчаяние из-за гибели доблестного рыцаря.

– Ричард! – надрывно крикнул Блэкстоун, чтобы быть услышанным в грохоте битвы, хоть и понимал, что брат ни за что не расслышит его крика, и уповая, что другие могут знать, куда занесло его сражение.

Пот лил по спине ручьями; кожаный камзол, надетый под стеганый поддоспешник для дополнительной защиты, льнул к телу, как вторая кожа. Блэкстоун ввалился в дверной проем, споткнувшись о труп. Мимолетный покой сумрачного коридора дал ему призрачную передышку от лязга. Ноздри ожег застарелый смрад мочи. Блэкстоун распрямил хребет, пытаясь загнать страх поглубже. Протянувшаяся рука коснулась его лодыжки. Он развернулся, шарахнувшись спиной к стене, и выставил нож для удара.

Из груди умирающего на полу вырвался надрывный кашель. По его штанам расплылась кровь из раны на животе, пронзившей жизненно важные органы. Смерть его была неминуема. Свищ в пронзенной груди булькал кровавой пеной. Мужчина с седыми висками был достаточно стар, чтобы годиться Блэкстоуну в дедушки. Лысеющую голову облепили пряди слипшихся от пота волос, шапка давно брошена или потеряна. Лук, изрубленный ударами мечей, лежал рядом, а колчан с торчащими оперениями из серых гусиных перьев был наполовину полон. Мужчина произнес что-то на непонятном языке, и тогда Блэкстоун сообразил, что это валлийский лучник – один из бросившихся в атаку вместе с пикейщиками. Умирающий вцепился в него крепкой хваткой, и Блэкстоун уступил. Склонившись, отер с лица старика кровь и пот с глаз.

– Лучник? – прошептал старик по-английски.

Блэкстоун кивнул.

– Лучшие… – проронил старик с улыбкой и запнулся. – Убей… ублюдков, отрок…

И ткнул свой колчан Блэкстоуну в руки. В этот момент его взгляд приковало лицо юного лучника, зардевшееся от страха, до сих пор не покинувшего его.

– Это ничего… умирать… Не бойся. Ты ведь лучник… а?

– Да, – шепнул Блэкстоун.

– Ну, тогда… они больше боятся… тебя.

Окровавленные зубы ветерана были оскалены в улыбке. Вытащив висевший на шее медальончик, он прижал его к губам и вложил Блэкстоуну в ладонь, сжав ее своими пальцами с узловатыми суставами. Потом его хватка ослабла, и из раны на груди вырвался последний пузырь воздуха.

Блэкстоун поглядел на талисман – незатейливую серебряную фигурку женщины в серебряном колесе, сомкнувшую согнутые руки над головой. Скрутив шнурок, сунул медальон в складки куртки, а потом заставил себя вернуться на улицу. Инфантерия и лучники бились бок о бок с пикейщиками, а латники прорубали дорогу через отступающие кучки французских защитников, ни ярда не сдававших без яростного сопротивления. Блэкстоун заметил Ричарда Уэта под защитой покосившихся, будто пьяные, деревянных устоев дома, неустанно стрелявшего в генуэзских арбалетчиков в верхних окнах. Французы забаррикадировались на следующем углу в попытке оттеснить атакующих в тесные коридоры переулков, где горожане швыряли им на головы плитку и камни. Улица была завалена телами; на булыжной мостовой запеклась кровь. Полдюжины лучников, укрывшись, кто где мог, разили обороняющихся, пока пехота и латники вели ожесточенные схватки на усеянных камнями улицах. Давка увлекла Блэкстоуна ближе к людям графа Уорика, врезавшихся в баррикаду, пока еще одна группа пробивалась по боковой улочке. Сражение разыгрывалось за каждый угол.

– Мой брат? – крикнул он, когда Уэт извлек из колчана последнюю стрелу.

– Со Скиннером и Педло. Они последовали за сэром Гилбертом, – указал тот вдоль переулка, тонущего в глубокой тени тесно стоящих строений. В ряды солдат затесались горожане, защищавшие свои дома. Женщина, выкрикивая оскорбления, прикрывалась оконной ставней, как щитом, а ее спутник напал на раненого, лежавшего на окровавленной мостовой. Стрела Уэта пробила самодельный щит, и женщина упала на спину, прижав ладони к ране, с обезумевшим от боли взглядом, свидетельством удара и силы снаряда.

– Мне нужны стрелы, Томас!

Сунув Уэту колчан валлийца, Блэкстоун побежал в переулок, накладывая стрелу на тетиву и придерживая ее большим и указательным пальцами в готовности натянуть лук и пустить снаряд. Узость улочки задерживала продвижение. Он пробирался мимо тел, привалившихся к дверным косякам и распростершихся на земле, свидетельствовавших своими ранами об ожесточенности схватки, прокатившейся тут до него. Переулок стал шире. На следующем перекрестке, затянутом дымом, рыцари из войска принца бились в пешем строю, плечом к плечу с пехотинцами – черная и белая кость, вместе искореняющие врагов короля. Выстрелив в обороняющихся, Блэкстоун двинулся вперед, отыскивая более глубокую тень, чтобы укрыться и стать менее приметной мишенью для арбалетчиков, по-прежнему осыпавших уличную схватку тяжелыми смертоносными стрелами. Стоило арбалету показаться на фоне неба над краем крыши, как Блэкстоун посылал стрелу на три дюйма выше его дуги, и итальянский наемник отлетал прочь. Несколько генуэзцев рухнули на улицу с пронзенными головами или шеями, а он все переходил с места на место, инстинктивно отыскивая укрытие, чтобы не стать для арбалетчиков неподвижной мишенью. Отчаянное стремление отыскать брата гнало его вперед сквозь бой вопреки страху.

Повсюду слышались стоны боли из-за разрубленной плоти, порванных сухожилий и сломанных костей; шок от чудовищных ран повергал раненых в беспамятство, очнуться от которого им было не суждено. Увидел раненого лучника, почти мальчишку, отползающего в безопасное место – лицо знакомое, но имя затерялось где-то в неразберихе конфликта. Французский пехотинец опустил пику, чтобы вогнать ее в ребра раненого отрока. Блэкстоун выкрикнул предостережение; сбитый с толку француз обернулся, и стрела Блэкстоуна вонзилась ему в грудь. Перебежав улицу, Блэкстоун затащил лучника в дверной проем. Когда Томас бережно, как мог, пристроил его у стены, крики боли пошли на убыль.

– Томас! Слава богу! Нога, перевяжи мне ногу, – взмолился юный лучник. Сорвав запятнанную алым рубашку с трупа, Блэкстоун перевязал сломанную ногу, приложив вместо лубков стрелу. Лучник снова завопил, прижимая запястье к лицу, впившись зубами в куртку. Томас почти ничем не мог ему помочь. Лучник со всхлипом втянул воздух. – У тебя есть вода? Господи, как пить хочется! Есть хоть капелька?

Блэкстоун внезапно осознал, как у него пересохло во рту.

– Нет. Ни капли. Ты не видел моего брата? Он со Скиннером и Педло. И сэром Гилбертом.

Покачав головой, лучник прислонился спиной к стене.

– Иисусе благий, как больно! Найди мне вина, Томас, найди хоть что-нибудь, Богом заклинаю!

Блэкстоун оглянулся на площадь. Французы отступали. Вспомнил имя отрока: Алан из Марша. Родом из соседней деревни. Его мать была крепостной лорда Марлдона. Блэкстоун тужился отыскать в памяти ее имя, чтобы хоть чем-то утешить паренька, но оно ускользало.

– Алан, я найду нам что-нибудь, – с этими словами он толкнул плечом полуоткрытую дверь, ведущую в сумрачную комнату. Никто не обчистил ее – бой обошел тесные комнатенки первого этажа городского дома стороной. Пнув в сторону лежанку с грязным соломенным матрасом, он разворошил усеивающий пол камыш в поисках каких-нибудь потайных полостей в досках пола, где могут быть припрятаны запасы. Но нашел лишь морковь и лук, отмокающие в миске с водой, и несколько последних яблок прошлогоднего урожая, еще обрастающих плесенью на полке. Нашел небольшой бочонок с покрасневшей от содержимого затычкой, но свежей воды не было и в помине, а общинный колодец может быть где угодно.

Откупорив бочонок, Блэкстоун съехал на пол по косяку двери, сев рядом с раненым парнишкой. Вино оживит его, а сырой лук на вкус почти ничуть не хуже, чем волглое яблоко. Пару минут ни один из лучников, изнуренных сражением и истерзанных страхом, не обмолвился ни словом. Томас поднялся на ноги, чувствуя, как мышцы молят о пощаде. Он не отдыхал слишком долго. Ему хотелось заползти обратно в полутемную комнату и уснуть на кишащем вшами матрасе, предоставив битве закончиться, когда придет пора.

– Я вернусь за тобой, когда закончим, – пообещал он, коснувшись плеча парнишки. Отцепил ножны и протянул клинок, чтобы тот не остался безоружным. Защититься с помощью лука, опертого о стену, он не сможет. Вино приглушило боль и жажду паренька, хоть Блэкстоун и понимал, что если не удастся сыскать лекаря, шансы того на выживание ничтожны.

– Поведай моим батюшке и матушке, Томас. Когда вернешься. Поведай, что я убил больше других. И дай им какого-нибудь столового серебра, трофеи есть в каждом доме. Пошли им что-нибудь от меня, заклинаю.

Родители мальчика крестьяне – невежественные, суеверные и не заслуживающие доверия – и запросто стащат твои дрова, а за свинью так и убьют. Снедаемые суеверием, они молятся духам лесов и полей, и гибель сына сочтут проклятием, потому что он больше не сможет собирать урожай. Но для раненого лучника это дом. Блэкстоун заколебался. Насколько человек должен пасть духом, чтобы утратить надежду?

– Я вернусь за тобой, сам и поведаешь, – изрек он.

Надежда – это все.

* * *

Тысячи человек запрудили улицы, защитники и нападающие мельтешили туда-сюда, собираясь в сражающиеся группки как придется, атакуя каждый оплот на пути. Блэкстоун бежал, отыскивая брата, молясь, чтобы не наткнуться на его тело среди многих, лежащих целыми грудами. Находя павшего лучника, он забирал неизрасходованные стрелы, хотя их было немного; лучники продавали свои жизни дорогой для французов ценой. Томас увидел дюжину валлийских пикейщиков и столько же лучников – графа Оксфорда; другие демонстрировали цвета Кобэма. Команды Блэкстоуна нигде не было видно. У очень немногих осталось по одной-две стрелы.

Томас побежал среди них, высматривая хоть кого-нибудь из знакомых. Когда добрался до передовых позиций, с другой стороны баррикады послышались крики и вопли. Кричали люди по ту сторону болот; валлийские пикейщики забрели в реку в самоубийственной атаке против барж и генуэзских арбалетчиков. У них в тылу английские и валлийские лучники прикрывали их как могли, но пикейщиков все равно косили, как траву. У находящихся на одной с Блэкстоуном стороне баррикад не было иного выбора, как ринуться на французских латников.

Дым затянул навесные башни, сторожившие ворота города и оборонявшие мост. Пикейщики собрались у самых стен башни. Старик с седыми волосами до плеч, стянутыми сзади шнурком, внушавший уважение, заговорил, и остальные согласно закивали в ответ. Выбора нет, они должны штурмовать сильнозащищенную баррикаду разом. Их соплеменники по ту сторону валятся под градом арбалетных болтов.

– Можешь ты со своими людьми прикрыть нас? – поглядел старик на Томаса.

Блэкстоун сообразил, что из всех присутствующих лучников его сюрко перемазано кровью больше всех, а волосы залубенели от раны, полученной на баррикадах. Он выглядит так, словно бился завзятей всех. И кивнул.

– Как сможем. Осталось не больше двух залпов.

– Готовьтесь, – бросил валлиец.

Блэкстоун обернулся к лучникам, даже не подумав, что в группе есть ветераны. Элфред уже показал ему пример, и эти люди подчинятся власти команд.

– Наложи! – Все подчинились, даже не пикнув.

– Натяни! – Дисциплинированная английская смертоносная машина была наготове. Обрезки пенькового шнура и согнутые тисовые и ясеневые древка прозвучали, как одно.

– Пускай! – крикнул он.

Валлийцы бросились вперед.

Услышав их боевой клич, французы обернулись. Дюжина повалилась от залпа лучников, но остальные ступили вперед, мигом зарубив пятерых или шестерых атакующих. Блэкстоун увидел, как седовласый солдат ткнул пикой латника, а потом скрылся из виду, когда люди вокруг него начали валиться от свирепых рубящих ударов.

Томас снова выкрикнул команду, и последние стрелы, взмыв по дуге, обрушились на людей в латах. Валлийцы убили столько же врагов, сколько пало их соратников, но пики с деревянными древками не могли устоять перед рубящими секирами и мечами. Атака могла захлебнуться. Блэкстоун пристроил лук за спиной, чувствуя, как древко прижалось к позвоночнику. Хребет из тиса в такой момент очень не повредит. Протянул руку к мечу, но ножен не было, и только тогда вспомнил, что оставил его у раненого лучника. При нем остался лишь длинный нож. Выхватив его из ножен, испустил крик, вырвавшийся из груди взрывом, – и ринулся в гущу безумия.

Никому из лучников не выжить. Они безоружны, не считая своих ножей, а их стеганые куртки от ударов секир и мечей французских латников лопнут, как кожура. Тела мертвых и умирающих валлийцев устилали землю, бок о бок с ними лежали трупы французов, пронзенных пиками или стрелами, а еще через двадцать шагов Блэкстоун увидел стену людей в броне, поднимающих мечи и готовящихся к самой легкой резне за день.

Десять шагов.

В спину его толкнул неистовый шторм леденящих душу воплей.

Черный дым отнесло ветром, и английские рыцари атаковали обороняющихся с фланга с такой яростью, что Блэкстоун и остальные лучники придержали шаг, пока англичане занялись уничтожением врага. Сталь лязгала о сталь, щиты грохотали от ударов. Один из щитов, принявший на себя удар, демонстрировал герб, возглашавший о репутации рыцаря.

– Сэр Гилберт! – крикнул Томас, но рыцарь прорубал путь сквозь ряды французов методичными ударами меча. Сокрушенные кости пронзали мышцы, кровь хлестала во все стороны. Сущая резня. Один из лучников Уорика, обогнав Блэкстоуна, наскочил на французского латника, поверженного на землю размахивающим булавой англичанином. Навалившись на упавшего, он изо всех сил вонзил нож в щель забрала и повернул клинок. Хлынула кровь, и француз в агонии задрыгал ногами.

Англичане перебирались через баррикаду с противоположной стороны моста, и вдруг французы сдались, опустившись на одно колено и протянув свое оружие равным себе по званию англичанам.

Английские рыцари преградили путь лучникам, чтобы те не убили больше ни одного латника; некоторых из людей Оксфорда оттащили в последний момент, когда те уже были готовы вонзить клинки своих ножей под шлемы рыцарей в незащищенное горло.

Похожее на сон видение английских рыцарей, обступивших своих французских заложников, защищая их от своих собственных людей, на миг заволокло дымом.

Кан пал.

* * *

Одиночные стычки продолжались весь день, и с закатом дома еще пылали. Очаги сопротивления еще оставались – горожане и некоторые из солдат сэра Робера Бертрана, пережившие главный штурм. Бертран и пара сотен человек, запершиеся в замке, угрозы королевским войскам не представляли. Была выставлена рота солдат, чтобы предотвратить попытки французов контратаковать под сенью тьмы. К исходу сражения больше сотни французских рыцарей и латников да еще столько же оруженосцев сдались людям равного звания, но улицы были завалены тысячами трупов французов. Англичане выказали свою доблесть, особенно лучники и пехотинцы, сражавшиеся рука об руку против французских латников. Но по городу рыскали волки. Опасность угрожала каждому. Ни мужчина, ни женщина, ни дитя не смели выступить против насилия и грабежа. Английская и валлийская солдатня потрошила их город с такой свирепой дикостью, какую жители Кана даже вообразить не могли.

Приняв капитуляцию местного рыцаря, сэр Гилберт доставил его вместе с другими пленными дворянами на борт английских кораблей, с приливом поднявшихся вверх по реке Орн. Их доставят в Англию и будут держать в плену, пока не получат за них выкуп. Король издал очередной указ, возбранявший чинить насилие женщинам и детям и грабить храмы, но добиться его исполнения маршалы и капитаны не могли. Спасения для богатых купеческих домов и рынков не было. Солдатам нужна была военная добыча, и это послужит хорошим уроком жителям других городов, дабы не думали оказывать сопротивление в будущем.

Элфред пережил сечу, равно как и Уилл Лонгдон – оба в крови от ран, но непоколебимо остававшиеся с сэром Гилбертом на протяжении всей схватки. Брат Блэкстоуна был с ними большую часть пути, но Скиннер и остальные попали под обстрел арбалетчиков и штурмовали уличную баррикаду. Сражение было жарким, но бой не стоял на месте, и люди разделились. Лучников в роте недоставало, и сэр Гилберт отправил своих людей на улицы искать погибших и созывать занятых мародерством или застрявших в последних стычках.

Блэкстоун брел по улицам в поисках брата, игнорируя очаги сопротивления, еще встречавшиеся в переулках и на площадях. Сажа въелась ему в кожу вместе с кровью и высохшим потом, и от смрада собственного тела страстно хотелось добраться до воды, чтобы смыть с себя наслоения грязи. Каждый мускул без исключения ныл, а десница болела, будто избитая палицей. Одни солдаты спали в дверных проемах, другие вытаскивали трупы на улицы, обирая с них каждую монету и украшение. Небольшие группки сидели, поглощая награбленное вино или уписывая хлеб, яйца и сыр, изголодавшись после дневных трудов. Мясо, найденное в погребах и коптильнях, оставляли без внимания: была среда, постный день, когда нельзя есть ни крошки скоромного, даже занимаясь истреблением мужчин и женщин.

Блэкстоун возвращался прежним путем, пытаясь отыскать переулки и улицы, которые выведут его к баррикаде, где он видел брата в последний раз. Вышел на Алана из Марша, по-прежнему лежавшего на пороге, но тело его было изувечено – скорее всего, горожанами. Меч пропал, но потеря невелика – в конце концов, это был меч бедного рыцаря. Парнишку ждет братская могила, но он хотя бы будет лежать вместе с другими лучниками. Жестокая цена сражения тяготила желудок Блэкстоуна, как свернувшееся молоко. Никакой разницы, где человека похоронят. Мертвый есть мертвый, и стоит мухам сесть, как в гнилом мясе закопошатся личинки.

Обугленные здания меняли форму улиц, и его память сбоила. Где-то он свернул не туда и наткнулся на латника, командующего пехотинцами, собирающими тела французов с улиц, готовя их к захоронению. Получив приказ помочь, Томас следующие два часа отволакивал и раздевал трупы, выкладывая их в рядок вдоль улицы. Когда прыти у солдат от усталости поубавилось, Блэкстоун улизнул по темному переулку, направляясь на улицы, где сражался. По пути спрашивал каждого встречного англичанина, не видел ли тот его брата в бою. Группа утомленных валлийских пикейщиков сообщила, что они видели отрока-лучника, пробивающего путь по улице вслед за своим командиром, пустив в ход боевой молот на манер косы. Потом другой пикейщик добавил, что видел рыцаря, в котором узнал сэра Гилберта Киллбера, штурмующего баррикаду, и поклялся, что того убили в бою. Томас возразил, что тот остался в живых. К группе подошел седовласый, просивший Томаса о помощи у баррикады на мосту, изнуренный сражением. Остальные расступились перед ним. Пристально взглянув на Блэкстоуна, тот протянул руку.

– Я Гриффидд ап Мадок.

– Томас Блэкстоун.

Они потолковали о сражении, и Томас с благодарностью принял хлеб и сыр, которыми с ним поделились. Рассказал о валлийском лучнике, укрепившем его дух. Тот не назвался, а пикейщики его тоже не знали. Но услышав из уст Блэкстоуна описание ран валлийца, согласились, что тот бился доблестно. Он показал им медальон, который умирающий вложил ему в руку.

Осмотрев его, Гриффидд снова положил его Томасу на ладонь.

– Сохрани его. Старик хотел, чтобы он был у тебя. Она предстательница людей в сей жизни, а когда придет час, перенесет твою душу на ту сторону. Ее кличут Арианрод, богиня Серебряного Колеса. Неважно, веруешь ты или нет. Она с тобою.

* * *

Когда люди устроились спать кто где был, Блэкстоун двинулся дальше в глубь разоренного города. Пожары еще не угасли, а по лабиринтам улиц до сих пор разносилось эхо криков и стонов. Один лишь указ не мог помешать насиловать женщин и резать их мужей. Он не обращал внимания на бесчинствующие группы пьяных солдат; приближаться к ним слишком опасно. Жажда крови и насилия гнала их из дома в дом. Позволял себе лишь мельком бросить взгляд на маленьких перепуганных детишек, полуголых и сопливых, беспомощно бродящих поблизости от своих домов в ожидании возвращения матерей, сбитых с толку вонью выпотрошенных тел и завыванием насилуемых женщин.

Изнасилование означает приговор к повешению, – но только не нынче ночью.

В отблесках пожаров был виден трехэтажный дом, покосившийся под опасным углом. Именно здесь арбалетчики удерживали улицы, на камнях валялось больше дюжины тел, и все были убиты одним лучником. Вернувшись по своим следам, Блэкстоун отыскал Ричарда Уэта, скрючившегося в дверном проеме. Косяк был расколот в щепу, в твердой древесине засели три арбалетных болта. Должно быть, попав под обстрел, Уэт пытался отступить, и здесь дал последний бой. Ни в его собственном, ни в запасном колчане, отданном Томасом, не осталось ни единой стрелы. Блэкстоун увидел торчащий в плече Уэта болт, обездвиживший его, почти лишив возможности постоять за себя. Каковы же шансы его брата остаться в живых, когда полегло так много других лучников?

Блэкстоун пробирался сквозь мрак, ныряя в дверные проемы и переступая трупы, когда небольшие шайки английских мародеров ломились через дома. Медленно, но уверенно он начал узнавать места, где бился. Наплыв эмоций от сражения затуманил улицы и здания, но теперь его рассудок сосредоточился, и он узнавал угол дома тут, вывеску ремесленника там. Когда он направлялся к одному из горящих домов, из бокового переулка послышались стремительно приближающиеся торопливые шаги. Люди кричали, но это были голоса французов. Из конца погруженного во мрак переулка бежал священник, словно за ним гнался сам дьявол, но потом споткнулся о труп, валявшийся на булыжной мостовой. Человек в клобуке споткнулся и, вытянув руки, во весь рост жестко и болезненно растянулся на земле. Оглушенный ударом, он попытался приподняться, но трое преследователей уже набросились на него – вооруженные горожане, очевидно из ополчения, оборонявшие город от англичан, но теперь вознамерившиеся убить священника. Один ударил фигуру в черном облачении жердью, другой пнул скорчившееся тело, а третий замахнулся секачом, чтобы зарубить упавшего до смерти.

Почти не задумываясь, Блэкстоун выдернул стрелу из трупа, лежавшего не дальше двух шагов от него. Выпущенная стрела свалила француза в тот самый миг, когда тот уже готов был обезглавить священника. Остальные ошарашенно оцепенели, когда стрела с посвистом вылетела из мрака, поразив их товарища. Томас двинулся на них с ножом в руке. Вроде бы в попытке защититься один из людей что-то закричал, указывая на священника. Блэкстоун распознавал в невнятной скороговорке только отдельные слова – обвинение священника в том, что он обирал покойников. Но когда до них оставалось не больше пятнадцати шагов, французы развернулись и удрали по переулку обратно.

Раненый священник застонал, подняв залитое кровью лицо; костяшки и ладони у него были ободраны от падения на грубый булыжник. Томас поспешно оглянулся: раз люди на улицах еще сражаются и убивают друг друга, совсем не дело, чтобы на него внезапно напали из окружающего мрака. И оттащил пострадавшего к углу дома.

– Все в порядке, отче, теперь вы в безопасности. Король Эдуард берет духовенство под свою защиту, – с запинкой проговорил он по-французски. Наклонившись, откинул капюшон с изможденного лица священника лет двадцати. На миг Блэкстоуна охватила неуверенность: глаза того зияли, как темные омуты в черепе. Пряди длинных волос, слипшиеся от крови и уличной сырости, прильнули к щекам, как следы кошачьих когтей. Насмешливо хмыкнув, спасенный оперся спиной о стену, сжав руками наперсный крест духовного лица.

– Ты англичанин, но изъясняешься по-французски, – проговорил он, утирая рот от крови. Потом потянул кровь носом и харкнул. – Я и вообразить не мог, что буду обязан жизнью ублюдку-англичанину.

Духовное звание отнюдь не обязательно наделяет человека добротой или признательностью. Сан можно купить или получить в дар. Слова этого человека разили плохо скрытой ненавистью, хотя ему только что спасли жизнь. Блэкстоун уперся ему в грудь подошвой, пригвоздив к месту.

– Что в мешке, поп?

– Пиршество, – отозвался тот. – Benedic nos Domine et haec tua dona[12].

И кичливо ухмыльнулся в уверенности, что простой лучник не поймет, но Блэкстоун уже слышал это благословение, и вспорол затянутую котомку, высыпав содержимое. В полумраке на мостовую выпали кольца и безделушки, склеенные черной запекшейся кровью. Некоторые кольца впились в кожу распухших пальцев, отрубленных у жертв. В тот миг, когда Томас еще не до конца постиг, что упало к его ногам, священник, извернувшись, лягнулся и вырвался на свободу. Взмахнув ножом, Блэкстоун попал по выставленной ладони и отрубил мизинец, повисший на лоскуте кожи. Томас ударил бы снова, но проворный священник отскочил, как солдат, уклоняющийся от удара меча. И рванул прочь, не проронив ни слова, ни проклятия. Бросившись вдогонку, Блэкстоун врезался в стену здания, оттолкнулся с перекатом и устремился за мародером. Перепрыгивая лежащие тела, выдернул еще стрелу, не отрывая взгляда от ускользающего силуэта, во весь дух несущегося сквозь клубящийся мрак. Добравшись до тяжелых, обитых гвоздями дверей церкви, силуэт в клобуке обернулся, чтобы бросить взгляд на преследователя. До убежища остался только шаг. Стрела Блэкстоуна должна была пригвоздить его к этому святому месту, но тот словно был наделен шестым чувством, отступив в сторону в тот самый миг, когда снаряд с глухим ударом впился в дверь, где он стоял мгновение назад. Потом дверь захлопнулась и засов задвинулся. Томас навалился плечом, но крепкая древесина не подалась. Должны быть и другие двери в другие коридоры. Мародер скрылся. Надругательство над мертвыми не в диковинку, но вырядиться священником – идея хитроумная. Однако же у него крест духовенства на груди, и он говорит на латыни, каковому языку обучают только знать и духовенство. Блэкстоун заключил, что, пожалуй, нет никакой разницы, кто ты таков, когда речь заходит о смертоубийстве.

Усталость глодала его; до грабителя трупов ему не было дела, но едва он повернулся обратно к улице, вдруг разлетелось окно под крики женщины и глумливый гогот мужчин. Просто очередное нападение в переулке, вот только один звук донесся громче других, заставив Томаса ринуться в направлении переполоха бегом. Угасающий свет пожаров добивал до конца переулка, сходя на нет у тьмы в десятке шагов от дома, где пляшущий свет факела отбрасывал на улицу гротескные тени. Вынув нож из ножен, Блэкстоун осторожно переступил порог. В мерцающем свете трое пьяных полуголых мужиков, призрачно белея бледными торсами, с измаранными засохшей кровью и сажей лицами и руками, прижимали к столу обнаженную женщину. Один из мужчин с бессвязным лепетом привалился к стене, выливая красное вино из кувшина не столько в рот, сколько на лицо; второй держал руки женщины у нее за головой, пока третий пускал слюни ей на грудь, политую вином, а потом размазывал их по лицу и языку, неустанно двигая голой задницей взад-вперед. Человеком с кувшином вина был Педло, руки женщины держал Скиннер, а насильником выступал Ричард, кряхтя и мыча, как зверь во время гона. Этот-то звук Блэкстоун и услышал.

Стремительно выступив из тьмы, Блэкстоун дернул брата за плечо. Пойманный врасплох Ричард развернулся, и его вытянутая рука врезалась в Томаса с такой силой, что нож вылетел и заскакал прочь. Ошарашенные внезапным нападением Скиннер и Педло оцепенели, но брат уже набросился на пришельца, стиснув в темноте лицо Блэкстоуна, нашаривая его горло. Томас едва видел остекленевшие пьяные глаза Ричарда, а кричать было бессмысленно. Подобравшись, Блэкстоун задрыгал ногами под бременем брата, пока остальные держали женщину, пьяно вглядываясь во мрак в попытке узнать противника.

Томас вывернулся из хватки брата, и в этот миг взгляд Ричарда сфокусировался и он узнал, кого едва не убил. Сграбастав его за грудки, Томас дернул головой книзу, врезав брату по носу. Узнавание и внезапная боль заставили Ричарда опрокинуться на спину. Он растянулся, уставившись на ладонь, залитую кровью из разбитого носа. Блэкстоун уже поднялся на ноги, и тут Скиннер, зарычав, отшвырнул женщину в сторону и двинулся на него в позиции ножевого бойца, низко держа нож, а потом полоснул снизу вверх, чтобы выпустить кишки. Томас схватил его за запястье, пустив в ход всю свою силу камнетеса, затмевающую даже мощь ветерана-лучника. И все держал его, заставив опуститься на колени, а потом начал нашаривать свободной рукой оружие, чтобы хоть чем-нибудь остановить извивающегося противника. Хмель умножил силы Скиннера, позволив вывернуться и полоснуть Блэкстоуна по груди. Стеганая куртка лопнула, как бурдюк, и только кожаная нижняя сорочка не дала лезвию добраться до его тела.

Томас попятился, снова шаря вслепую, не отводя глаз от атакующего убийцы Скиннера. Ладонь наткнулась на колчан и, когда Скиннер устремился вперед, чтобы убить, Блэкстоун выставил руку, и древко с бронебойным наконечником пронзило глотку атакующего. Ахнув, Скиннер попытался заговорить, но захлебнулся собственной кровью. Медленно опустился на колени, цепляясь руками за древко, с широко распахнутыми в недоумении глазами, не в состоянии сделать ровным счетом ничего – только умереть. Педло, отрезвленный схваткой, потянулся за собственным ножом; два шага – и он оказался у Томаса за спиной, оставаясь вне поля его зрения. Упавшая на него тень вывернула ему голову одним свирепым движением. Блэкстоун услышал, как шея с хрустом переломилась в руках брата. Педло скончался прежде, чем его труп коснулся пола. Двое лучников лежали в расползающейся луже крови.

Минутку помолчав, Томас наконец оторвал взгляд от убитых.

– Оденься, – проронил он тихонько. Брат воззрился на него. Блэкстоун показал жестами, и отрок понял. Томас опустился на корточки рядом с испуганно сжавшейся женщиной, молившей о милосердии. Отыскав ее вещи, бережно прикрыл ее наготу. Она вздрогнула, когда ткань коснулась ее кожи, но тут же уцепилась за нее. Блэкстоун хотел было утереть пот и грязь с ее лица, но она отпрянула. Он показал ей открытую ладонь, чтобы успокоить.

– Прошу прощения, – произнес он. Она оцепенела от страха. Протянув руку к поясу брата, валявшемуся на полу, Томас открыл мошну. – У меня есть деньги, – молвил. – У меня есть деньги, – повторил, чтобы звук голоса успокоил ее. Пальцами нашаривая серебряное пенни, взглядом и голосом он продолжал попытки утешить насмерть перепуганную женщину. Держа монету между большим и указательным пальцем, протянул ей. Она затрясла головой. Может, подумала, что, несмотря на изнасилование, он хочет заплатить за новое соитие. Положив монету рядом с ней на табурет, он отступил. Больше ничего он поделать не мог.

Повернулся к брату, уже полностью одевшемуся, и швырнул ему пояс. Пока тот стягивал им куртку и собирал свое оружие, Блэкстоун увидел на полу свившийся кольцом шнурок с небольшим кожаным кошельком. Должно быть, выдернул его из-под рубашки брата во время борьбы. Поднял его. Он уже видел этот кошелек. Пальцы его дрожали. Он знает этот кошелек. Знает, что найдет внутри. Если только есть на свете Бог, пусть он сейчас сотворит чудо. Пусть докажет, что Блэкстоун заблуждается. Пусть заставит две бусинки и три ракушки литорины исчезнуть. С этим кошельком ни за что не расстались бы добровольно. В нем хранились сокровища, подаренные деревенской девочке ее беглым братом. Подарки, хранившие запах моря, и бусины из порвавшегося браслета знатной дамы. Посул иной жизни за иным горизонтом, чем ее собственный. Более далеким, чем пшеничные и ржаные поля, где она возлежала с мужчинами, мечтая выкупить свободу из рабского положения крепостной.

Блэкстоун касался этого кошелька, лежа на ее млечно-белых персях и лаская возбужденные сосцы. Сара Флоскли была радостью юноши, девушкой легкого нрава, заботившейся лишь о том, чтобы ее любили со страстью, помогавшей облегчить бремя ее жизни без любви. Дреймана повесили за ее убийство. Его показания на Ричарда Блэкстоуна сочли местью. Он заявлял о своей невиновности в убийстве девушки, но притом пытался обвинить убийцу.

Сальный светильник догорал, и тени заплясали. Блэкстоун поглядел на неподвижно застывшего брата, уставившегося на кошелек с молчаливым тошнотворно виноватым видом. Коснулся сердца, неуклюже указал на кошелек и коснулся губ. Дескать, он любил ее.

Томас выпустил кошелек на пол, ракушки хрустнули у него под ногой, когда он направился в ночь. Господь не услыхал его молитвы.

Нынче ночью в Нем нуждаются тысячи других душ.

6

С реки уже медленно поднимался туман, когда Блэкстоун отыскал сэра Гилберта сидящим под низкими ветвями дерева на речном берегу. Утренний свет тускло отблескивал на его кольчуге, накинутой на ствол упавшего дерева рядом с его выстиранной исподней рубахой, сохнущей на ветке. Меч его лежал на земле на расстоянии вытянутой руки. С помощью полотняной тряпки он натирал свои руки и плечо, изукрашенные в сражении рубцами и синяками. Располосованная задняя часть его левого плеча была заштопана дюжиной грубых стежков и смазана жирным бальзамом. Томас приостановился; он подошел беззвучно и минутку постоял, глядя на раны. Свернув тряпку, сэр Гилберт заговорил, не оборачиваясь:

– Ты смердишь, как хряков пах, Блэкстоун. Либо встань по ветру, либо вымойся.

Томас вышел вперед, соблюдая, впрочем, дистанцию. Присел на корточки у воды, храня молчание, смущенный тем, что выдал себя своей неуклюжестью.

– Я не чертов маг. Я видел, как ты карабкаешься на стены града. Будь я французский стрелок, у тебя давно торчал бы арбалетный болт промеж глаз. Чего тебе надобно? Я устал.

– Вы ранены, – с запинкой выговорил Блэкстоун.

– Да едва рассекли кожу. По ту сторону леса есть монастырь. Я велел монахам пустить в ход свое темное искусство. У них есть травы и зелья. Не хочу даже близко подпускать к себе наших кровопускателей.

– Элфред поведал мне, что вы здесь, – сказал Томас, плеснув горсть воды себе в лицо. Поглядел, как на корабли грузят богатства Кана. – Мы потеряли многих.

– Ты еще жив, и только сие и должно тебя заботить. А твой брат?

Блэкстоун кивнул.

– Он славно бился. Я его видел. Ты нашел добычу? В этих домах было много золотых монет.

Томас покачал головой.

– Как ты рассчитываешь улучшить свое положение, коли не будешь грабить? Бери все, что можешь, и умножай богатства. Однажды, коли выйдешь живым из боев, когда станешь старше и твою десницу скрутит ревматизм, наймешь собственных людей. Потом подрядишь их королю. Его слуги обобрали дома купцов. Как по-твоему, что грузят на эти корабли? Как, по-твоему, король зарабатывает деньги?

– Вы же не участвовали в грабежах, сэр Гилберт.

– Мне до них нет дела. И потом, у меня есть пленник.

– Я возьму, что найду, – кивнул Блэкстоун.

– Ничего уж не осталось, – рассмеялся сэр Гилберт. – Корабли отплывут обратно в Англию, мы похороним мертвых и выступим на Париж. Мы еще не дали сражения, которое выиграет эту войну. – Он вытер клинок меча, дожидаясь, когда Блэкстоун поведает о том, что его явно тревожит. – Где твой меч?

– Я отдал его раненому лучнику Алану из Марша. Ему нужно было оружие. Я вернулся за ним, но он был мертв. И лук, и меч у него забрали.

– Он был твой, ты волен был им распоряжаться, но латник ни за что не подарил бы меча, завоеванного в бою, хотя и мог бы его продать.

Мягкий упрек сэра Гилберта развеялся, как речной туман.

– Ричард Уэт погиб, Торполай, Скиннер, Педло, – скороговоркой перечислил Блэкстоун потери, подбираясь к признанию.

– Лучники всегда платят весомую дань, когда сражаются с врагом в броне. Мы победили, потому что были безрассудными, глупыми ублюдками, вцепившимися во врага смертной хваткой. Король знает это. Вот потому-то и любит нас. Вот потому-то мы и сражаемся за него.

– Скиннера убил я, – поспешно брякнул Блэкстоун.

Рука сэр Гилберта, очищавшая клинок, почти не дрогнула.

– Должно быть, тот еще был поединок. Он был порочным ублюдком, он бы родную мамашу прикончил за грош.

– Он насиловал женщину, – сообщил Томас.

– Солдаты так и делают. Она была шлюхой?

– Нет.

– Тогда ты спас его от петли, – промолвил сэр Гилберт. – Педло тоже ты укокошил? Эти двое были неразлейвода.

Блэкстоун тряхнул головой.

– Зачем ты говоришь мне это? Как я, по-твоему, должен поступить? Выпороть тебя? Повесить? Иисусе благий, Блэкстоун, это окаянная война. Некоторые заслуживают смерти больше других. Да я собачьего дерьма не дал бы за Скиннера с Педло и им подобных. В армии уйма такого отребья. Ступай прочь. Я не твой отец-исповедник и не хочу, чтобы ты хныкал из-за кабацкой драки.

Томас попытался удержать секрет под спудом.

– Сэр Гилберт, а вы не приставите моего брата служить в обоз? Там он будет в безопасности.

– И потерять такого лучника? Нет. И дерется он, как лев с копьем в заднице. И держится с отрядом.

– Я не хочу видеть его рядом! – выкрикнул Блэкстоун и тут же прикусил язык, ошарашенный собственным всплеском чувств.

Сэр Гилберт вогнал в землю клинок меча, вставшего, как крест. Несколько мгновений помолчал, а потом принялся одеваться, натягивая кольчугу на свое изувеченное тело поверх полотняной рубахи.

– Война – сделка, сделки же и кормят войну. Вини чертовых овец, коли хочешь, – изрек он. – Иисусе, Томас, да сотри ты это дурацкое выражение со своего лица! Войну оплачивает шерсть с овечьих боков. Мы гарантируем ее фламандцам для их ткачей, и они платят нам верностью и войсками для поддержки Филиппа на севере. Мы гарантируем ее итальянцам, и они одалживают королю деньги, потребные на ведение войны. Мы платим за привилегию сражаться. Таковы уговоры.

– Не понимаю, каким образом хоть что-то из этого имеет касательство к моему брату, – возразил Блэкстоун.

– Верность ослепляет, Томас, и верность лорда Марлдона твоему отцу помрачила и мой взор. Его светлость обещал своему другу – твоему отцу, что обеспечит и тебе, и твоему брату защиту, покамест лорд Марлдон жив.

– Отправив нас на войну?

– Спасши твоему брату жизнь. Был свидетель.

От слов сэра Гилберта повеяло ледяным холодом. Нависающие ветви обрамляли гобелен с развернутыми парусами, наполненными набирающим силу бризом, и болотной курицей, склевывающей насекомых на мелководье среди камышей.

– Значит, теперь ты знаешь, что он содеял, – произнес сэр Гилберт.

– Свидетель? – Вопрос был совершенно не нужен, но все равно сорвался с губ Блэкстоуна. Он тряхнул головой, не в силах сжиться с мыслью, что другие знали о случившемся.

– Чендлер. Управляющий поместьем лорда Марлдона. Он видел твоего брата в тот день. Ты работал в поместье, Ричард был в каменоломне, но не весь день. Он пошел к Саре Флоскли, увидел уходящего от нее Дреймана. И убил ее, хотел он того или нет, а Чендлер продал молчание за вашу землю. Лорд Марлдон убил бы его, но он все-таки его управляющий поместьем и хитер, как горностай. Кто знает, не припрятал ли он эти сведения где-то еще? Со временем лорд Марлдон вызнает, спрятал или нет, и Чендлера найдут в пивной с перерезанной глоткой.

Пристегнув меч, сэр Гилберт поднял свой бацинет[13].

– Кем человек будет в этом Богом покинутом мире, решают его верность и честь. И твой господин чтит свое обещание твоему отцу. Таков уговор. На мой взгляд, вовсе никчемный, но уговор есть уговор.

И шагнул прочь от Блэкстоуна.

– Твой брат остается в роте лучников. И еще, Томас, никогда не оставляй меч, коли завоевал его в бою.

* * *

Похоже, поступок отца Томаса столько лет назад, спасший жизнь лорда Марлдона, связал их всех крепко-накрепко. Он обещал опекать брата, и разве не дал он свое слово лорду Марлдону? Для Блэкстоуна разорвать эту цепь обещаний и чести означало бы конец… чего? Он не знал, и это его терзало. Честь стала слишком бесплотной, идеалом, казавшимся нерушимым, но утраченным, когда началась резня. Разве не была попрана честь, когда его брат задушил Сару Флоскли? Этот образ до сих пор его изводил. Его воображение рисовало эту сцену снова и снова, и несмотря на кровавую бойню в Кане, в ночных кошмарах его преследовало именно деяние свирепой страсти его брата. Изгнал Ричарда, чтобы следовал за ним как можно дальше позади. Ему больше не хотелось, чтобы брат был у локтя. Каким-то уголком души он жалел, что брат не погиб в сражении, и тогда Блэкстоун не знал бы о его преступлении и тот умер бы невинным.

В Кане армия промешкала пять дней. В церковном дворе Иль-Сен-Жан вырыли огромную братскую могилу и погребли там пятьсот французов, но в городе было столько трупов, что и не сочтешь – некоторые говорили, что аж тысяч пять. День за днем реки уносили с отливом тела в море. Из английских рыцарей и латников погиб лишь один, но инфантерия и лучники, возглавившие штурм и своей доблестью одержавшие победу, потеряли многих из своих рядов. Король послал в Англию приказ призвать еще двенадцать сотен лучников и поставить шесть тысяч связок стрел. Крепость, как Томас и предсказывал, оказалась несокрушимой, и был оставлен контингент войск, чтобы не выпускать старого врага сэра Готфрида – Бертрана – вкупе с парой сотен солдат, оставшихся за стенами. Время и французские войска с юга работают против английского короля. Если верить донесениям лазутчиков, король Филипп собирает свое воинство в Руане. Англичане стиснуты между рекой и побережьем. Чтобы одержать победу в этой войне, Эдуард должен опередить французов, выбрав место для сражения самостоятельно. Вознося свои ежедневные предрассветные молитвы, король, как и его простой лучник Томас Блэкстоун, нуждался лишь в простом чуде – чтобы мост через Сену остался в неприкосновенности.

И снова у Бога было слишком много других молитв, чтобы отозваться на эту.

* * *

Войско двинулось на восток, оставляя за собой выжженную землю. Горожане, свободные селяне и вилланы, проведавшие, что великий город Кан пал, в страхе бежали перед ним, забирая свой скот и провиант, не оставляя английской армии ни крошки. Попутные стычки тормозили продвижение войска, но авангард неустанно стремился вперед в уповании отыскать способ переправиться через Сену. Небольшое войско короля Эдуарда подтачивали смерти и ранения, болезни и дезертирство; теперь у него было менее тысячи трехсот человек, способных сразиться с французской армией, насчитывающей как минимум вдвое против того. Англичане, сдерживаемые медлительностью обозных повозок, проделали за три дня всего тридцать миль. Чтобы телеги и фургоны двигались через болота и трудный, холмистый ландшафт, требовались громадные затраты сил и выносливости. Командиры знали, что не могут ускорить продвижение, не подорвав боеспособность армии. Лошади и люди устали. Коню рыцаря приходилось нести своего всадника, его доспехи и оружие – общим итогом до трехсот фунтов весом – изо дня в день. Провиант и вода были жизненно важны. Войска крохоборствовали, подъедая все жалкие крохи, какие могли сыскать, но хлеб был на исходе, а добытой фуражирами баранины недоставало, чтобы подкрепить силы бойца. Чтобы набраться жизненных сил для сражения, солдатам требовалось все это, да еще их диета из гороха, злаковой каши и хлеба.

Широкие излучины Нижней Сены вились по просторной долине, но переправы все не было. Париж насмехался над английским королем. До столицы осталось двадцать миль, и с возвышения Эдуард мог бросить взгляд через пять излучин Сены и разглядеть городские башни. Французский король запер врага на противоположном берегу. Пребывая в численном меньшинстве, охваченная с флангов армия Эдуарда могла скоро погибнуть спиной к морю, оставив врата Англии распахнутыми для вторжения, коего французы всегда жаждали и планировали.

Теперь на кону оказалась жизнь не только короля, но и всей его державы.

* * *

Готфрид д’Аркур ехал с лучниками и латниками на юг, следуя руслу Сены. Этот край был знаком ему, поскольку территория принадлежит его брату, графу, а их отчий дом – замок д’Аркур – расположен в паре миль на юго-восток. Не уцелело ни единого моста через реку, а его разведывательный отряд уже вплотную приблизился к большому городу Руану, где, если верить слухам, король Франции собрал свое войско, чтобы остановить наступление Эдуарда. Маршалы английской армии получили приказ либо найти мост, который можно атаковать и захватить, либо переправу, оставленную французами нетронутой. Покамест ни одной переправы сыскать не удалось. Уцелевшие мосты мощно оборонялись с вражеской стороны реки. Стычки на них кончались провалом. Французский король предвидел наступление Эдуарда и, лишив его возможности переправиться через Сену, заодно лишил шанса штурмовать Париж. Французы оттеснят англичан на север, загнав в западню между рекой и побережьем.

Солнце взбиралось все выше, а не знающий устали д’Аркур все гнал людей вперед через лесистые долины и пологие холмы, пока они не добрались до широкой просеки, ведущей к просторной поляне и каменному замку, чьи круглые башни и зубчатые стены занимали доминирующую позицию. Его громадный, глубокий наружный ров затруднял непосредственный штурм, а второй, в форме полумесяца у внутренних стен, вероятно, призван был утопить всех нападающих, переживших предыдущие рубежи обороны. Однако Готфрид д’Аркур сделал сюда крюк от Сены вовсе не ради штурма. Сэр Гилберт и его люди среди деревьев опушки ждали приказов. Нормандец же с полудюжиной своих рыцарей поехал вдоль периметра. Защитников на стенах не было, а узкий деревянный мостик через ров – достаточно широкий, чтобы через обитые железом ворота протиснулась повозка, – стоял в целости и исправности.

– Штука в том, что попасть внутрь подобной крепости – дело хитрое, коли сэр Готфрид запланировал именно это, – проворчал Джон Уэстон, разглядывая облипшую пылью соплю на кончике пальца. – Ни штурмовых лестниц, ни осадных машин. Ты, да я, да парочка задастых хобиларов. А коли он надумает переехать оный мост да постучаться в дверь, то на его благородную башку прольют либо котел кипящего масла, либо ночной горшок. Так что коли будут выкликать добровольцев, я засел посрать за тем деревом.

– Заткнись, – оборвал его сэр Гилберт. – И будешь срать, когда я скажу, окаянный ты чирей на заднице рода людского.

Элфред и остальные повеселились над Уэстоном, в качестве мести поерзавшим в седле и шумно пустившим ветры.

– Это могло бы порушить те чудесные каменные стены, – пробурчал он. – Ой, здрасте-пожалуйста, он послал бедного малого постучаться в дверь.

Они смотрели, как оруженосец отделился от группы рыцарей. Глухой топот копыт по дереву эхом донесся до людей, дожидающихся в прохладной сени деревьев.

– Есть кто дома? – продолжал Уэстон комментировать себе под нос. – Мы просто проходили мимо и подумали, что у вас могут быть девственницы, нуждающиеся в толике внимания. Хотя не думаю, чтобы у кого ни то хватило энергии прям щас, после натирания задниц на вихлозадых клячах целых тридцать миль.

Герольд крикнул, чтобы ворота открыли, назвав имя д’Аркура. Последовало молчание. Даже со своего места на опушке Блэкстоун видел более не сдерживаемое раздражение д’Аркура.

– Во имя Христа! – рявкнул он. – Откройте ворота, или я их сожгу.

– Ворота-то обиты железом. Мы здесь задержимся, – тихонько произнес Блэкстоун. – Строители замка знали, что делают. Конические башни по обе стороны от входа. Полдюжины боковых башен на наружной стене. Хорошие оборонительные позиции для арбалетчиков за этими бойницами. Видите, как вырезаны каменные опоры арки? Железные петли скрыты. Окна по бокам – слабое место, но надо перебраться через ров. Добрые строители.

– Они должны сдаться, – согласился Элфред.

– Они должны знать правила войны, – заметил Уилл Лонгдон.

– Крестьяне засраные, – с отвращением сплюнул Джон Уэстон.

– Нешто я должен сидеть и слушать ваш лепет? – Сэр Гилберт повернулся в седле. – Вы, чертовы прачки, можете источить своей болтовней молотильный камень. – И пришпорил коня вперед. – За мной!

Четыре человека направились с сэром Гилбертом к д’Аркуру, дожидавшемуся отклика от запершихся в замке.

– Господин, у берега привязана старая лодка. Мы могли бы переправить трех-четырех человек и проверить то нижнее окно.

Лонгдон и Уэстон насупились, услышав слова Блэкстоуна.

– Обороны нет. У находящихся внутри кишка тонка для схватки, – наконец высказался сэр Гилберт.

– Отберите своих людей, – кивнул д’Аркур. – Действуйте без экивоков; но никакого вреда находящимся внутри. Там жена моего племянника. Может, с кем-либо из его людей. Убивайте только ради самозащиты. – Развернув коня, он направился под укрытие деревьев.

Сэр Гилберт поглядел на Блэкстоуна и людей вокруг него – Ричарда, Лонгдона и Уэстона.

– Вы слыхали его светлость. Проберитесь внутрь и откройте ворота. И не растягивайте на целый день.

* * *

Они ползли через лес, пока не смогли незаметно соскользнуть с берега и отвязать лодку. Ров шириной шестьдесят футов и, наверное, такой же глубины. Уилл Лонгдон греб, а Джон Уэстон стонал. Как только они плавно подошли к стене, Блэкстоун стал перебирать по ней ладонями, пока они не оказались под окном, возвышавшимся над ними футов на двенадцать.

– Можете держать лодку ровно? Я не хочу угодить в ров. Он глубокий, а берега отвесные.

– Удержим, – ответил Уэстон. – Только не опрокинь нас. Я не умею плавать. Пойду на дно, как камень.

Они с Лонгдоном выровняли лодку, пока Блэкстоун показывал брату, чего хочет. Сколько раз они взбирались на деревья за ульями диких пчел, чтобы выгрести соты? Все дело в скорости, и можно отделаться почти без укусов. Томас надеялся, что внутри его не поджидают жала арбалетчиков. Попрочнее расставив ноги, брат прислонился к стене. Блэкстоун перебрался с его бедра на плечо и, балансируя, начал выпрямляться. Лодка закачалась.

– Поровнее, тупой бык, – проворчал Уэстон, когда вес Ричарда сместился. Томас вытянул руки, как мог, нашарил кончиками пальцев средник, а затем брат взял его стопы и поднял повыше. Силы отроку достало, чтобы подтолкнуть Блэкстоуна, пролезшего в проем.

Он кубарем свалился в большую комнату с каштановыми балками. Гладкие стены были в три фута толщиной, и по пути он увидел герб д’Аркуров, некогда написанный по сырой штукатурке, но теперь выцветший. Сложенный из тесаного камня камин был забит сажей. Опрокинутый стол и стулья были разбросаны как попало, а истоптанный ковер, покрывавший плиты пола, сбит на сторону. В этой комнате раньше устраивала пиршества знать, но после кто-то ее обчистил. Деревянный сундук был опрокинут на сторону, его содержимое выгребли – наверное, серебряную посуду, подумал Томас, пробираясь к двери и осторожно ее приоткрывая. Каменные ступени с одной стороны уходили вверх на следующий этаж, а с другой – спускались в сумрачный коридор. Вернувшись к окну, он знаками подозвал Лонгдона и Уэстона. Они попытались забраться в окно по примеру Блэкстоуна, но чтобы удерживать лодку на месте, требовалось два человека, и они едва не опрокинулись.

– Не можем, – сказал ему Уилл Лонгдон. – Слезай, Томас, мы не можем пробраться внутрь.

Свесившись через подоконник, Томас жестами переговорил с Ричардом.

– Я погляжу, что смогу выяснить, – проговорил он сверху. – Подождите меня.

– Подождать? – переспросил Джон Уэстон. – И сколько ждать? Пока мы тут болтаем, генуэзские ублюдки могут прятаться в окаянной тени.

– Если я не вернусь ко времени, когда твое воображение насадит бронебойный наконечник на древко и оперит его, то скажи сэру Гилберту, что нам нужно больше людей, – и скрылся из виду.

– Теперь он думает, что я не только проклятый лодочник, но еще и лукодел и стрелодел. Эй, эй… – подергал Уэстон Ричарда за рукав. – Сядь. Вниз, – показал он жестом. – И чего бы ты ни делал, не шевелись. – Улыбнувшись нахмурившемуся отроку, он добавил: – Будь любезен.

Блэкстоун уже отошел от окна. Наложив на тетиву стрелу, ступил на лестничную площадку за дверью. Решил подняться наверх; это может дать преимущество, если внизу вооруженные люди поджидают его в засаде в замковом дворе.

С верхней террасы вниз били лучи света. Он пытался припомнить укрепленное поместье лорда Марлдона. Сравниться с этим замком великолепием или размахом оно не может, но Блэкстоун предположил, что французские нобли живут на тот же манер, что их английские собратья, как ни крути, унаследовавшие многие из нормандских приемов построения замков. Он ступал предельно осторожно, понимая, что поднимающиеся ступени помешают ему натянуть лук в полную силу.

Лестница вывела его на широкую галерею с прорезанными прямоугольными окошками, позволившими ему заглянуть в подковообразный замковый двор – достаточно просторный, чтобы вместить весь разведывательный отряд всадников сэра Готфрида дважды, да еще оставить довольно места для лошадей и скота. Но сейчас в нем находились тени, плотно прижавшиеся к грубым каменным стенам. И эти сумрачные тени были вооруженными людьми.

Блэкстоун поспешно отступил назад. Подкрался к углу и поглядел на людей сверху вниз. Те не шевелились. Томас рассудил, что они обучены дисциплине, но это не люди племянника д’Аркура. Это дезертиры или наемники, лишенные одинаковых сюрко или одеяний. Увидел сбоку с дюжину окровавленных тел, грудой сваленных в углу двора. Судя по платью, слуги. Блэкстоун прикинул, что может убить не меньше дюжины из человек тридцати, но что потом? Он по-прежнему будет не в состоянии добраться до ворот, а люди скоро опомнятся, согласуют атаку и убьют его. Лучше выскользнуть обратно и доложить сэру Готфриду. Прижимаясь к стене, он быстро сбежал обратно тем же путем, каким пришел. Уже сворачивая к двери, заметил на повороте лестницы какое-то движение. В тени шевельнулась рука. Томас пробежал оставшиеся ступени, пока не добрался до стыка стен, где обнаружилась щель между грубо вытесанных камней – настолько узкая, что едва протиснулся бы худенький ребенок.

– Помогите, – шепнул девичий голосок.

Отбросив сомнения, Блэкстоун сунул руку в щель. Его ладонь нащупала руку девушки, и он осторожно потянул ее к себе. Она была в ссадинах и ушибах, в плаще, перемазанном известковой пылью со стен. Маленькая, с изящными чертами, и теперь, когда она оказалась ближе, Томас увидел, что у нее зеленые глаза и волосы цвета осенней листвы. Ступив на лестничную площадку, она от слабости запнулась и привалилась к стене. Но загородилась ладонью, отвергая помощь Блэкстоуна.

– Англичанин? – тихонько спросила она, бросив взгляд вниз по лестнице в страхе, что незваные гости расслышат даже тихий шепот.

Томас кивнул.

– Я слыхала голос сэра Готфрида. Вы с ним?

– Да.

– Можете отвести меня к нему?

И снова бросила взгляд вниз по лестнице. Блэкстоун протянул ей руку.

– Позвольте вам помочь.

Она заколебалась. Вид взъерошенного лучника стал для нее непреодолимым барьером. Его рука не дрогнула, но она отказалась ее принять.

– Покажите, – покачав головой, только и сказала она.

Томас отвернулся. Пусть сама решает, следовать за ним или нет. Подойдя к окну, ощутил, что она всего в паре шагов позади. Она стояла посреди комнаты, на перепутье между верной смертью позади и шансом спасения с людьми, которые могут причинить ей не меньше вреда.

Блэкстоун свесился через подоконник. Лодка была еще там.

– Уилл, – негромко окликнул он, подняв ладонь, чтобы предупредить об опасности. Уилл Лонгдон и Уэстон поглядели наверх, наморщив лбы. Проследив за их взглядами, Ричард расплылся в перекошенной улыбке при виде брата.

– Внутри вооруженные люди, – сообщил Томас. – Слуги перебиты. Тут девушка. Подождите, – и нырнул обратно в комнату.

Уэстон с досады раскачал лодку.

– Девушка! – прошипел он. – Господи! Том, брось ее!

Но Блэкстоун уже скрылся из виду.

Девочка поглядела на него. Она не шевелилась, решая, какое из действий пугает меньше. Томас снова протянул руку.

– Я не умею плавать, – затрясла она головой.

– Вам не придется, – заверил он. Она по-прежнему колебалась. – Я не могу ждать. Если хотите увидеть сэра Готфрида, вы должны мне довериться. И хранить молчание. В лодке мой брат. Пусть его уродство не пугает вас.

Она приняла руку, и одним быстрым движением Блэкстоун поднял ее и перекинул в оконный проем. Стиснув зубы, она зажмурилась, позволяя быстро раскачать себя. Ее вес не тяготил Томаса, и он потянулся вниз, опуская ее в протянутые руки брата, пока Лонгдон и чертыхающийся Уэстон удерживали лодку на месте. Едва она уселась на носу, все трое уставились на нее во все глаза. Ни одному из них еще не доводилось видеть женщину со столь изящными чертами и таким деликатным оттенком волос.

– Иисусе благий, – пробормотал Уэстон. И добавил: – Госпожа…

На сей раз слов не нашлось даже у него.

– Уилл!

Они подняли головы. Карабкавшемуся вниз Блэкстоуну нужны были плечи брата. Лонгдон поддерживал Ричарда, пока Томас спускался по стене.

Джон Уэстон налег на весла, пылая желанием убраться подальше.

– Сколько человек?

– Две дюжины или более, – ответил Блэкстоун.

– Бьюсь об заклад, еще пару наших там, и мы бы их перебили, – сказал Лонгдон, оборачиваясь, чтобы поглядеть на зияющий провал окна.

– Как уток в пруду, Уилл. Но для одного их слишком много, и они бы до меня добрались, а ты изучал бы умирающим взором дно этого рва, – отозвался Томас. Лодка ткнулась в берег. Мужчины выпрыгнули, брат Блэкстоуна подставил руку, чтобы помочь девушке, но она обернулась к Томасу, протянув руку ему.

* * *

Звали ее Христиана; ей было шестнадцать лет от роду, и она служила своей госпоже графине Бланш де Понтьё, жене Жана V д’Аркура, племянника сэра Готфрида.

– Где твоя госпожа? – спросил ее Готфрид д’Аркур.

– Услыхав, что англичане пытаются переправиться через Сену, она испугалась за свою матушку. И отправилась в Нуайель, господин, – ответила Христиана.

Годы семейных трений допекли д’Аркура до печенок. Блэкстоун впервые увидел, как граф дает роздых своей хромой ноге.

– Мой племянник женился на своенравной женщине, тут уж не поспоришь… А эти люди?

– Селяне пришли попросить защиты. Это была уловка. Едва мы открыли ворота, как они атаковали. Убили всех до единого. Там множество тел, которых сей юный лучник не видел. Я пряталась два дня.

Сэр Готфрид выказал к девушке такую чуткость, какой никому из его подначальных не изведать вовек.

– Мы заберем тебя к англичанам. Покамест ты в безопасности. А что с моим братом и племянником?

– Они взяли своих латников и присоединились к королевскому войску. Больше недели назад.

– В Руане?

Она кивнула.

– Есть ли где-нибудь переправа?

– Откуда мне ведать, мессир? Я лишь служу моей госпоже, – ответила Христиана.

– Разумеется, – подвел черту д’Аркур. По ее непоколебимому тону было ясно, что даже знай она о такой переправе, ни за что не выдала бы ее ни англичанам, ни тем, кто сражается на их стороне, хоть они и дали ей убежище.

– Ты славно справился, – кивнул д’Аркур Блэкстоуну. – Оставайся при ней.

– Слушаю, господин.

Повинуясь сэру Готфриду, он отвел Христиану в лес, где стояли привязанные лошади, пока сэр Гилберт вызвал остальных вперед. Устроил ее на сухих папоротниках и отыскал для нее вина и хлеба с соленой треской. Хоть у нее крошки во рту не было с той поры, как она спряталась от убийц, ела она деликатно и без спешки.

Блэкстоун понимал, что сам на ее месте был бы голоден как волк. Он сидел в испещренной солнечными пятнами тени, наблюдая за ней, когда она не смотрела. Этот бой он с радостью пропустит. Несколько минут спустя Элфред и лучники просочились обратно среди деревьев.

– Везучий ты ублюдок, – проговорил Уилл Лонгдон, извлекая лук из чехла. – Мы должны держать ушки на макушке, скорчившись на опушке в три погибели, пока ты будешь тетешкаться с этой принцесской.

– Ты уж лучше не вынай своего лука из чехла, – беззубо осклабился Джон Уэстон.

Из-за деревьев вышел Элфред.

– Томас, остаешься с девушкой. Оставить Ричарда с тобой?

Мгновение поколебавшись, Блэкстоун тряхнул головой.

– Держи его у локтя, Элфред. Тебе он доверяет.

– Он не хочет, чтобы его малец братишка болтался тут нынче вечером, а, мой парняга? – Уэстон бросил сальный взгляд на девушку, глядевшую в другую сторону.

– Джон, надеюсь, твои глаза перестанут заплывать, прежде чем тебе придется натянуть свой лук. Я буду думать, как ты сидишь, скрючившись, задницей в крапиве, пока я тут отсиживаюсь, опекая даму, – с ухмылкой отозвался Блэкстоун.

– Иметь меня в зад, коли он не сделает в точности как я сказал, – пробормотал Уэстон.

Люди направились прочь. Взяв свое одеяло, Блэкстоун отдал его Христиане.

– В лесу ночью студено, – сказал он. – Не тревожьтесь насчет людей. Вы под защитой сэра Готфрида.

– И вашей? – спросила она, беря одеяло и укутываясь в него.

– И моей, – ответил он, вдруг почувствовав себя неуклюжим и глупым.

* * *

Готфрид д’Аркур с горсткой своих латников снова подъехал к концу моста. Опускались сумерки, и безмолвный замок заволокла серая мгла.

– Мадам! – крикнул д’Аркур. – Прошу прощения за свои недавние угрозы. Понимаю, что вы, должно быть, пребываете в страхе из-за близости англичан, но снова заклинаю вас распахнуть ворота. Я прибыл, как и обещал, дабы вручить золото для выкупа моего брата!

И обернулся к сэру Гилберту, ехавшему обок.

– Полагаете, им известно, что я сражаюсь на стороне Эдуарда?

– Полагаю, господин, что это голозадый сброд, каковой запутается в ваших семейных хитросплетениях не меньше прочих, – отозвался сэр Гилберт. – Я от роду сирота, сиротой и помру.

– Считайте себя счастливчиком, – хмыкнул д’Аркур.

И приподнялся в стременах, словно хотел тем самым прибавить громкости своему крику.

– Добрая госпожа! У меня эскорт всего из шестерых латников. Мне опасно мешкать, но мы разобьем бивак здесь, у вас на глазах, до утра. Но после я отбуду и заберу золото с собой. Он ведь ваш муж, помилосердствуйте, и замечательный рыцарь. Давайте дадим англичанам то, чего они требуют.

Он развернул коня.

– Уж скорее мухи откажутся сесть на кучу навоза, чем они упустят шанс поживиться золотишком.

Сэр Готфрид и латники привязали своих коней, развели огонь на виду у замка и укутались в плащи, чтобы заночевать. Сгрудившись вокруг костров, они подставляли себя в роли наживки. Элфред и лучники на опушке затаились в ожидании, а Блэкстоун сидел в паре футов от спящей девушки. Луна проглядывала из-за бегущих облаков и пряталась снова, и когда ее призрачный свет просачивался сквозь ветви, он видел, что она спит как дитя, с упавшими на лицо волосами и полуоткрыв губы. Блэкстоун чувствовал, что если бы он спал, это было бы сном о том, как он нашел прекрасное дитя леса, покинутое матерью-природой.

Он отогнал иллюзию. Она служит графине. Нет смысла поддаваться чувствам, озадачившим и обморочившим его. Он снова устремил взгляд к теням и чуть заметному шевелению ветвей там, где затаились лучники. Будь он в числе засевших в замке, он дождался бы, когда забрезжит рассвет, когда от костров останутся одни угли, а утренний холод заставит людей, закоченевших в своих доспехах, промешкать чуть дольше в тепле под плащами.

Именно так убийцы и поступили.

7

Одна створка ворот приоткрылась, чтобы выпустить двадцать человек, постаравшихся прокрасться через деревянный мост как можно тише. На поляне, не далее пятидесяти шагов от моста, спящие латники даже не шелохнулись. Струйки дыма от угасающих углей вились в недвижном предрассветном воздухе. Фыркнула лошадь, другая заржала, но спящие по-прежнему не шевелились. Уверенность убийц окрепла. Они рысцой припустили вперед, не тревожась из-за звука шагов. Люди на земле будут трупами через считаные секунды.

В сером свете один из нападающих запнулся, увидев нечто необъяснимое. Опушка в сотне шагов от них затрепетала. Лес двигался. И не успели мечи нанести первый удар, как деревья загудели, будто отпущенная тетива, и по небу полоснул свистящий ветерок.

Сидя скорчившись на своем наблюдательном пункте, Блэкстоун увидел, как нападающие повалились от залпа лучников. Они умерли все до единого в двадцати шагах от сэра Готфрида и его людей, сбросивших свои плащи и побежавших к мосту. Никто не обмолвился ни словом, не издал боевого клича; послышался только топот копыт, когда сэр Гилберт в одиночестве поскакал с опушки, чтобы позаботиться о воротах. И когда обороняющиеся навалились плечами на обитые железом створки, его меч обрушился сверху вниз, и ворота окропились кровью. Он прорубал путь в рядах головорезов, выкрикивавших предупреждения товарищам внутри замка, но свирепость атаки и внезапно нахлынувшие латники застали их врасплох. Они ожидали, что половина их отряда вернется с выкупом рыцаря; а вместо того их перебили на месте.

Блэкстоун наблюдал за расторопным истреблением. И лишь когда до леса долетели вопли погибающих, Христиана, вздрогнув, проснулась.

– Все в порядке, – заверил он ее.

Закутавшись в плащ, она подошла к Томасу, стоя наблюдавшему за атакой. Лучники Элфреда спустились с опушки по пологому склону к поляне, чтобы собрать стрелы, еще годные к использованию, и перерезать глотки раненым.

Христиана вздрогнула, но не отвернулась.

Не прошло и часа, как трупы стащили в канаву, заваленную сухим хворостом и ветками для сожжения. Четверых наемников только ранили, и теперь они стояли на коленях перед сэром Готфридом со связанными за спиной руками. Скуля от боли, они молили о пощаде. Хромой рыцарь был не так проворен, чтобы поспеть к воротам замка за своими более крепкими людьми, но и он внес в истребление свою лепту. Он знаком велел Христиане выступить вперед. Блэкстоун остался с лучниками, праздно дожидавшимися окончания казни.

– Эти люди убили слуг моей семьи и селян, искавших у моего брата защиты. Как нам поступить с этими, оставшимися в живых? Передаю их участь в твои руки.

Пара из обреченных, подняв головы, принялись молить Христиану помиловать их. Они были не старше Томаса. Христиана поглядела на стоящих перед ней со слезами на глазах. Блэкстоун беззвучно чертыхнулся на д’Аркура, заставившего девушку встать лицом к лицу с учинившими резню.

Один из них улыбнулся ей.

– Миледи, ваши слезы пролиты не зря. Я пошел с этими людьми, потому что боялся сражения. Спасите меня, умоляю, и я буду верно служить вам до скончания дней.

Утерев слезы, Христиана повернулась к сэру Готфриду.

– Я плачу по хранившим верность дому моей госпожи и зверствам, которые учинили с ними эти люди. Свершите то, чего требует справедливость, мой господин.

И зашагала прочь. Лучники расступились перед ней. Мысли, что уязвимая девушка уступит чувствам, потерпели такой же крах, как упования коленопреклоненных. Мечи сверкнули, и головы с глухим стуком попадали на землю. Последние вопли и мольбы о милосердии оборвались. Тела стащили с пропитанной кровью земли и швырнули в погребальный костер.

Люди Готфрида вырыли братскую могилу, уложив в нее убитых слуг и селян на вечный покой. Граф произнес молитву на латыни и снова повел своих людей на миссию у реки. Христиана ехала позади Блэкстоуна, волей-неволей вынужденная обхватить его руками. Шутки и издевки окружающие приберегли на потом, когда Томас останется один.

Позади них покинутый замок д’Аркур остался под защитой мертвых. Дюжина голов на кольях послужит хорошим предупреждением всем остальным шайкам мародеров.

* * *

Неустанный поиск переправы через реку увел отряд д’Аркура на север, к излучине Сены. Пока барон на вершине гребня сидел, ссутулившись над лукой седла, Блэкстоун и остальные ждали в полусотне шагов позади.

– Святый Боже, – пробормотал Уилл Лонгдон, увидев войско, собравшееся во граде, – я думал, их будет всего-то раза в два больше нашего.

– Нутро мне подсказывает, что это даже не вся их армия, – заметил Элфред.

Крепостные стены и пригороды Руана подтвердили сведения короля Эдуарда о том, что французская армия объявила arrière ban – воинскую повинность для всех боеспособных мирян и рыцарей. Знамена и вымпелы французской знати гордо реяли на фоне неба. От тысяч костров поднимался дым. И Элфред был прав. Король и главные силы обороняли Париж. Войско короля Эдуарда будет расплющено между молотом и наковальней французской мощи.

– Здесь мы реку не перейдем, это уж точно, – сказал Блэкстоун, окидывая взором лес знамен. Посреди знамен дворянства, гордости Франции, взгляд невольно выхватывал золотые и алые цвета рода д’Аркур – единокровной родни нормандца, сидевшего по сю сторону реки, присягнув на верность английскому королю. Готфрид д’Аркур, не раскрывая никому своих дум, повернул коня. Подчиненные последовали за ним.

Блэкстоун бросил взгляд через широкую реку. Раскол между ним и Ричардом так же велик, как между д’Аркуром и его братом.

* * *

Пока д’Аркур и прочие рыцари повели свои разведывательные отряды искать переправу, король с армией достиг Пуасси в двенадцати милях от Парижа и обнаружил, что город не обороняется. Страх заставил зажиточных горожан бросить городок, излюбленный французской королевской династией за его красоту, где у короля Франции был свой особняк рядом с женским доминиканским монастырем. Не обнесенный стеной город стоял покинутым в излучине Сены, менее чем в двух десятках миль от Парижа. Бог шепнул Эдуарду на ухо, что дает ему шанс – слабый шансик на переправу через реку. Отступающие французы уничтожили мост, но устои не тронули. Плотники начали рубить лес.

Ко времени, когда д’Аркур и его отряд вернулись к главным силам, плотники Эдуарда сумели уложить цельную шестидесятифутовую балку на устои моста в Пуасси. Сопротивления на том берегу не было – французы отступили в Париж в полной уверенности, что уничтожили мост.

Роджер Окли вызвал Блэкстоуна из роты.

– Томас, немногие способны угодить хромому барону, но, должно быть, ты славно постарался, спасая эту девушку. Он хочет тебя видеть. Ступай к нему.

Проезжая верхом мимо Элфреда, Томас попросил его о любезности.

– Элфред, не подержишь Ричарда при себе? Я не знаю, что надобно от меня сэру Готфриду.

– Подержу. И приберегу для тебя харчей, – ответил сотник.

Блэкстоун подъехал к д’Аркуру и сэру Гилберту. Сэр Готфрид беседовал с Христианой.

– Сей человек доставит тебя в королевский обоз. Ты отважная молодая женщина. Твоя госпожа будет гордиться, – сказал д’Аркур. – Сэр Гилберт! Доложимся королю. – И пришпорил коня.

Сэр Гилберт задержался рядом с Блэкстоуном и Христианой еще ненадолго.

– Ты мне нужен здесь, нечего тебе вкушать изящные кушанья, украденные с королевской кухни. Переговори с одним из королевских капитанов. Поведай, что сэра Готфрида заботит ее безопасность. – Он поглядел на девушку. – Тебе повезло, что тебя нашел Томас Блэкстоун. Он мой присяжник. – Он помолчал, будто раздумывая, что сказать дальше. – Я бы доверил ему свою жизнь.

И погнал коня вперед, следом за сэром Готфридом направляясь к королевскому знамени, реющему над новым дворцом, который Филипп выстроил для себя.

– Сэр Гилберт уважает тебя, – заметила она.

– Уж и не знаю, за что, – скромно признался Блэкстоун. Но похвала капитана значила для него куда больше, чем кто-либо догадывался.

Он повернул коня, и ее руки покрепче обняли его талию.

– Я не была храброй, – тихонько промолвила Христиана. – Я была напугана. В жизни еще не была так напугана.

Нет, подумал Блэкстоун, не так напугана, как он, когда ее тело прильнуло к нему так тесно.

* * *

Сэр Гилберт стоял у воды, тоскуя по возможности сбросить бремя своих пластинчатых доспехов после многодневной езды, но пока Готфрид д’Аркур беседовал с королем, его вызвал Уильям де Богун, граф Нортгемптон. Постройка моста шла отнюдь не так быстро, как хотелось бы маршалу.

– Пошевеливайте задницами, или, клянусь Христом, я отрежу вам уши, как ублюдочным изменникам, с умыслом задерживающим продвижение своего короля! – Он обернулся к сэру Гилберту. – Судя по вашим с Готфридом словам, мы угодили между жерновами армий Филиппа.

– Угодим, если не переправимся через реку.

– Истинно, да еще надо пройти девяносто миль к северу, коли мы намерены сомкнуться с Гастингсом и его фламандскими байстрюками. Если не будем мешкать, можем застать Филиппа врасплох. Отсюда до Парижа доплюнуть можно. Король верит, что сие – дар Божий.

– А что думаете вы?

– Что мы уселись задницей в сливки. Как только ваши ребята будут сыты, мне нужна рота лучников, готовых переправиться через эту окаянную канаву и выставить оборону на той стороне. Коли мы сделаем ложный выпад на Париж и…

– Милорд!

Нортгемптон и сэр Гилберт поглядели в направлении, указанном плотником. Вдали на том берегу показался строй французских всадников с бегущей на флангах пехотой.

– Сливки только что свернулись, – с этими словами Нортгемптон схватился за шлем.

Несмотря на немалый боевой опыт, сэр Гилберт оказался совершенно не готов к тому, что Нортгемптон учудил дальше. Нахлобучив шлем, драчливый граф выхватил меч и начал продвигаться по доске футовой ширины к врагу. Умалишенный ублюдок, закованный в восемьдесят фунтов брони и кольчуги, ринулся в атаку по скользкой дощечке над бурлящей рекой.

– Трубить тревогу! – воззвал сэр Гилберт.

Блэкстоун ехал с Христианой в хвосте колонны. Лагерные маркитанты и шлюхи держались подальше от кипящей деятельности этой общины нестроевиков. Обоз вез все личное имущество короля, королевскую кухню и ее поваров. Здесь же были плотники, каменщики и конюшие. Кузнецы – оружейники и ковочные – выгружали переносные горны и уголь, чтобы растопить их. Конюхи, получающие по два пенса в день, заботились о тягловых и боевых животных. Фургоны, набитые бушелями пшеницы, гороха и фасоли, предназначенными в фураж боевым коням, которым одной травы на прокорм мало, отвели в сторону от города. Несли мешки овса для тяжеловозов. Больше провианта для животных, чем для людей, думал Блэкстоун, прокладывая путь верхом среди сутолоки носящихся туда-сюда слуг.

У лекарей были свои свиты, писари вели записи, для причастных хитроумная иерархия чинов и прислужников казалась естественным ходом дел, но Томас привык к незатейливому устройству дисциплины роты лучников, и копошение этих людей ставило его в тупик.

Пока возчики распрягали своих крупных тяжеловозов, оружейники стояли на страже у двух фургонов с селитрой и серой для трех бомбард, привязанных под ними. Эти пушки стреляют каменными ядрами, хотя сэр Гилберт поведал ему, что подобные бомбарды творят больше шума – на манер удара грома, чем несут смертей; сие оставлено на долю королевских лучников.

Блэкстоун тронул коня вперед, к вельможе в мантии, раздававшему указания окружающим.

– Сэр, мне велено сэром Готфридом д’Аркуром доставить даму в призрение.

Тот поглядел на продубленного непогодами лучника со спутанными волосами, липнущими к чумазому лицу, в такой выцветшей накидке, что даже не разберешь герба. По виду немногим лучше бродяги. Лучники – тати и душегубы. Король благоволит к ним за силу, потому-то половину его армии составляет этот сброд из центральных графств. Кто эта дамочка – спасенная в одном из разоренных городов или шлюха дворянина, нуждающаяся в покровительстве? Нипочем не угадаешь, а благоразумие может провести черту между разжалованием и публичной поркой или благосклонным упоминанием из уст маршальской фаворитки.

Вельможа оглядел девушку с головы до ног. На лице ни следа оспы, а изящные ручки не огрубели и не изъедены докрасна стиральным щелоком. Слишком стройна для тяжелой работы, а плащ доброго качества. Не шлюха и не работница, заключил вельможа.

– Здесь дама будет в безопасности. Заверь сэра Готфрида, что я устрою ее как можно удобнее при сложившихся обстоятельствах.

Быстро спешившись, Блэкстоун протянул руки Христиане. Когда она позволила ему снять себя с седла, на ее шее качнулось маленькое распятие. Томас задержал ее на миг дольше, чем мог уповать.

– Благодарю вас. Я чувствую землю под ногами. Не думаю, что теперь споткнусь, – сказала она.

Он убрал руки с ее талии. Ее макушка доставала ему только до груди, но она смотрела ему глаза в глаза.

– Обязана вам за доброту, – вымолвила она.

У него в голове пронеслась мысль о поцелуе. Он наклонил голову, но она улыбнулась и подняла распятие.

– Пусть лучше ваши губы коснутся креста Христова, и тогда я смогу помолиться, дабы Он благословил и оберег вас. – Она поднесла к его губам маленькое золотое распятие, но по-прежнему неотрывно глядела ему в глаза. – Целуйте крест Христов, коли верите в Его… любовь, – последнее слово, произнесенное шепотом, казалось тщательно выбранным и предназначавшимся только для слуха Блэкстоуна.

Он даже не задумывался, существует ли Бог. Церковь твердит, что да, как и блудливый сельский попик у него дома – сын землевладельца, отдавший предпочтение постригу перед мечом. Но раз это означало для Томаса возможность еще минутку побыть с этой девушкой, глядя в ее темно-зеленые глаза, устремленные прямо на него, он готов и сам податься в духовенство.

Он склонился к самому ее лицу и, целуя распятие, обонял свежесть ее волос.

– Благослови вас Бог, Томас Блэкстоун. Я буду молиться о вашем благополучии.

Мгновение миновало. Отвернувшись, она стремительно зашагала туда, где дожидался вельможа, бросая на лучника свирепые взоры.

Томас уже хотел было окликнуть ее, когда от реки долетел трубный клич тревоги.

* * *

Люди в доспехах в затылок друг за другом, балансируя, пробирались по узкой доске. Поглядев с холма, Блэкстоун увидел, как первые из них – Нортгемптон и остальные, включая сэра Гилберта, – добрались до другого берега. Когда французы достигли склона, на берегу развевалось около двух десятков английских знамен. Слишком мизерное воинство, чтобы удержать береговой плацдарм, а сыскать лодки и переправить пехоту было попросту некогда. Тысяча французов – в такое число Томас оценил массу, неумолимо катящуюся к реке, – сокрушат доблестного Нортгемптона и его рыцарей. Блэкстоун понял, что несмотря на несомненную отвагу последовавших за графом людей, если этот мост не удастся отстроить или если французы соберут довольно сил, чтобы удержать берег, англичане окажутся в ловушке, как крысы. А Христиана – в английском лагере.

Он погнал коня вперед. Лучники бежали на позиции. Люди Элфреда еще были позади, только-только получив харчи после изнурительной верховой поездки, но не меньше дюжины лучников, охранявших плотников, бежали к берегу, на ходу беря луки на изготовку. Спешившись, Томас вытащил собственный лук. Яснее ясного, что все решится в ближайшие пару минут.

– Вниз по реке! – крикнул он, уже бегом устремляясь вдоль берега за устои. Это были люди Уорика, но они подчинились команде, потому что лучникам нужны четкие цели, а рукопашная на том берегу уже поглотила и английских, и французских латников. Они поняли, что человек лорда Марлдона, должно быть, разглядел то, что они сами проморгали. Через две сотни ярдов вдоль берега стала видна подступающая инфантерия. Нортгемптон и остальные приперты спинами к реке, и пикейщики задавят их одним лишь числом.

Один из стариков личного состава Уорика крикнул:

– Лады, парень! Мы видим ублюдков!

Нужды в командовании не было. Лучники натягивали тетивы и, несмотря на свою малочисленность, давали залп за залпом. Инфантерия заколебалась, но продолжала наступать. Блэкстоун увидел, что сэр Гилберт с дюжиной латников обернулся лицом к нападающим.

Через реку переправлялось все больше людей, и французы начали отступать. Вряд ли это главные силы французской армии, рассуждал Томас, скорее летучий отряд, посланный обезопасить переправу, считавшуюся уже уничтоженной. Они гибли слишком быстро, чтобы преуспеть в своем предприятии. К Блэкстоуну подключалось все больше лучников, все больше воинов переходило на тот берег. Надо было любой ценой удержать крохотный плацдарм, оберегающий единственный выход армии.

В поле его зрения показался Элфред, подбежавший с неотступно следующим за ним Ричардом. Уэстон, Лонгдон и все остальные, заняв позиции на противоположном конце взморья, начали методичный обстрел. При виде брата у плеча Элфреда в душе Блэкстоуна всколыхнулась неуверенность. Неужели отрок нашел себе нового опекуна? Элфред – добрый пожилой человек, вполне годящийся обоим в отцы. И рассудок, как бронебойный наконечник прошивает доспехи, пронзила мысль: а обрадуется ли он, увидев, что ответственность за брата больше не обременяет его жизнь? Он сжал боевой лук отца ладонью, такой же широкой, как отцовская. Душа его еще жива – а значит, и требования, возложенные им на старшего сына.

Латники теснили французов, но Блэкстоун прекратил стрельбу. Ему хотелось биться бок о бок с товарищами.

– Это моя рота, – сказал он человеку Уорика. А потом нашел ответ на собственные сомнения: – Там мой брат.

– Добро. Тогда ступай, сынок. Ты славно поступил, что привел нас сюда. Мы удержим фланг. Разумею, Нортгемптон и его люди решили дело. Он чокнутый ублюдок, хвала Богу. Разве можно его не любить за такое?

Блэкстоун пробежал пару сотен ярдов, чтобы оказаться рядом с друзьями. При виде него Ричард замычал, заставив Джона Уэстона, накладывавшего на тетиву очередную стрелу, обернуться.

– Ты не торопился! Едва успел штаны натянуть небось? Что уж на нас глядеть, мы можем выиграть сей бой и без тебя.

– Думал, ты с ней удрал! – сказал Уилл Лонгдон, выпуская очередной снаряд.

Заняв свое место среди остальных, Блэкстоун натянул лук.

– Нет, это после, – ответил он.

* * *

К исходу дня несколько сотен французов полегли; остальных перебили, когда они бросились наутек, но некоторым удалось отступить к Парижу, чтобы доставить французскому королю вести, способные повергнуть его в отчаяние: английская инфантерия с латниками, подкрепленная валлийскими пикейщиками и лучниками, удержала переправу у Пуасси. Эдуард потерял в жарком бою немало людей, но удержал мост. Теперь он сможет выскользнуть из стягивающейся петли – и этого довольно, чтобы устрашить французского короля. Столицу ни разу не брал ни один иноземный захватчик, и он отнюдь не собирался позволить дикой сволочи армии Эдуарда сделать это первой. Филипп подготовил свое войско к сражению на подступах к городу.

Тяготы боя заставили рану сэра Гилберта, полученную в Кане, вскрыться вновь. Он сидел на бревне без нагрудника и кольчуги, а лекарь усердно стягивал стежками края зияющего разреза.

– Я бы не позволил тебе подтереть мою задницу шелком, чертов ты коновал, кабы не милосердие господина, приславшего тебя, – буркнул он, пока Готфрид наблюдал за происходящим.

– Лекарю принца причитается толика уважения, Гилберт, – мягко укорил его д’Аркур.

– Как и чертовой ране у меня на спине. Можно подумать, что он сшивает свинью для жаркого, – сэр Гилберт хлебнул из фляги. – Бренди помогает – до некоторой степени. Надеюсь, вы его поблагодарите, ежели я не переживу этого косорукого пользования.

– Я сделал все, что в моих силах, сэр Гилберт, – подал голос хирург.

Сэр Гилберт поднял горшок мази.

– Тогда помажь этим сверху и забинтуй чистым полотном, и твои обязанности исполнены.

Понюхав горшок, лекарь наморщил нос.

– Это не бордельная мазь, это мед и лаванда от монахов из Кана. Исполни сие и ступай себе, да порадей, чтобы полотно было чистое. А потом перевяжи меня.

Лекарь исполнил, что велено.

– Можете ехать верхом? – поинтересовался д’Аркур.

– Чего вам угодно, сэр Готфрид? – вскинулся тот, сочтя вопрос нормандца чуть ли не оскорблением.

– Я должен учинить опустошение как можно ближе к Парижу – сие отвлекающий маневр. Эдуард должен отвести армию на север и переправиться через Сомму, чтобы встретиться с Гастингсом и фламандцами. Он будет нестись, как олень от французской своры, идущей по горячему следу.

Сэр Гилберт позволил бренди прокатиться по небу, своим теплом унимая боль в теле.

– Он и не собирался штурмовать Париж. Так я и знал. Он бы увяз в тысячах улиц и переулков. Это было бы в сто раз хуже, чем в Кане. Сколько времени королю нужно?

– От силы девять дней.

– И что вам надобно от меня и моих людей?

– Найти переправу через Сомму.

– Милый боже, неужели нам мало попыток переправ через реки? Сие дьявольские врата на дно. Хуже, чем здесь. Давайте сразимся сейчас и покончим с этим.

– Эдуард затребовал еще лучников и припасов. К северу от реки в Ле Кротуа есть порт, и чтобы добраться туда, надо переправиться через Сомму. Нам не одержать победы, если мы не встретимся с Гастингсом, чтобы после развернуться и сразиться с Филиппом. Припасы и люди – вот что нам нужно.

– И чудо.

– Встретимся к северу от Амьена, – и д’Аркур повернул коня прочь.

Сэр Гилберт закряхтел, когда лекарь кончил накладывать повязку. Шесть недель боев высосали из людей и лошадей не только энергию. Им нужен отдых, питание и уход за ранами. Армия маршировала в стоптанных сапогах, а лошади странствовали на скудном пропитании. Раны загнаивались, и люди умирали; дезертирство было не в диковинку, и солдат вешали за разграбление монастырей. И, однако же, воинственный король требует от людей еще больше. Просто диво, что они питают к нему такое почтение, что перевязывают себе ноги и, невзирая на муки, продвигаются вперед. А теперь предстоит очередной семидесятимильный бросок, чтобы перебраться через очередную широкую реку. Изнеможение доконает их всех.

Переправившись через Сену в Пуасси, войско порадело, чтобы мост был уничтожен окончательно. Атаковать их с тыла Филипп не сможет, ибо теперь началась гонка в марше на север. Разъезд д’Аркура огнем и мечом проложил себе путь до предместий самого Парижа, но французская армия была в пути, и едва покончив со всем, что мог сделать, не знающий устали барон изо всех сил поспешил присоединиться к разведывательным отрядам, пытавшимся отыскать переправу. Армия оставила трудный рельеф кустарников и перелесков Нормандии позади и, подстегиваемая отчаянием, пересекла равнину Пикардии по прямой, за все семьдесят миль отклоняясь в стороны от колонны не более чем на милю. На северо-западе было рукой подать до моря, на западе подступали соленые болота и устье Соммы, а решительно настроенный французский король, понимая, что изнуренное войско его английского кузена совершает последнее грандиозное усилие, чтобы добраться до своих фламандских союзников, преследовал их с юга. Один раз англичане выскользнули из удавки, но он затянет ее снова. И выбьет табурет пинком.

Латники и лучники сэра Гилберта, как и всякий другой разведывательный отряд, сжигали каждую деревню и хибару на своем пути. Земля пропахла дымом, словно вся Франция стала погребальным костром. Но ни одного моста не нашлось, и как людям Филиппа пришлось остановиться перед Сеной, так и он остановил англичан перед Соммой. Стратегия Эдуарда потерпела крах, а попытки штурмовать укрепленные мосты на реке стоили чересчур много жизней. Время утекало стремительно, как речной отлив, и Эдуард, король Англии, скоро застрянет и будет вынужден столкнуться с подавляющими силами противника и дать им бой отнюдь не на своих условиях.

Канун дня святого Варфоломея[14] был постным. Впрочем, у людей иного выбора и не было – ни мяса, ни птицы для еды. Привязав свою лошадь, Джон Уэстон, скалясь, как обезьяна, припустил к своей роте лучников, вставшей биваком после целого дня бесплодных поисков переправы. Он волок за собой мертвого лебедя с шелковыми перьями, измазанными его собственной кровью. И бросил его на землю перед остальными.

– Ну, добро, парни, отведаем малую толику благодати с королевского стола.

– Иисусе благий, только не показывай сэру Готфриду, а то заберет себе, – вскинулся Роджер Окли, отволакивая тяжелую тушку прочь из виду. Два человека принялись ощипывать птицу.

– Подбрось-ка дров в огонь. И несколько камней заодно, – сказал Блэкстоун Уиллу Лонгдону, – и вырой яму поглубже. Будем его томить.

– Так точно, ваше благородство, сир, – поддел его Лонгдон. Лебедь – кушанье изысканное, и не время кочевряжиться из-за того, что устройством очага командует юнец.

– Прям бычьи яйца, малый! Из тебя вышел бы добрый дворянин, – заметил Элфред.

– Не будь он зачуханным лучником, – докинул Уэстон.

– Вам ли не знать, – с улыбкой отозвался Блэкстоун. Перспектива получить завтра на завтрак сочную птицу развеселила людей.

К ним подошел сэр Гилберт.

– У нас поутру тут будет бой, если другие учуют сии ароматы. Полагаю, за ножку я смогу держать события в узде.

– Именно про это мы и говорили минуту назад, сэр Гилберт, – откликнулся Элфред, – правда, ребятушки?

Лучники добродушно выразили согласие.

– Всего-то с одной птицей и управился, Джон Уэстон?

– Было две пары, сэр Гилберт, но мне пришлось брести в воду, чтобы ухватить ее, пока течением не унесло в море, – сообщил Джон Уэстон, отрезая шею от туловища. – Остальные не пожелали плескаться вокруг, дожидаясь следующей стрелы. Да оно и к лучшему, скажу я вам, едва не утоп в этаких водовертях.

Блэкстоун подбросил в огонь еще дровишек. Слова Джона Уэстона напомнили ему о родной речке, где они с Ричардом ставили невода. Лебеди предназначались для стола лорда Марлдона, но их обычно добывали при отливе, когда они кормились.

– Они кормились? – осведомился Томас.

– Точно так. Головы книзу, задницы кверху. Промазать я не мог, кабы и умел. Скажу я вам, окаянный отлив едва не сбил меня с ног, а плавать я не умею, так что хвала доброму Господу, что привел меня взад с завтраком для вас, супостатов.

– Раз в устье был отлив, – повернулся Блэкстоун к сэру Гилберту, – и было настолько мелко, что лебеди могли кормиться, а Джон забрался в поток, то, пожалуй, там мы и можем переправиться, сэр Гилберт.

– Джон? – обернулся сэр Гилберт к фуражиру.

– Истинно, сие можно сотворить. Однако же рискованно, аки щекотать дьяволову задницу мокрым оперением.

– Покажи.

– Ваша правда, сэр Гилберт. Но вашей власти придется подрастянуться, дабы уберечь птицу от покражи ко времени вашего возвращения.

– Птица останется в очаге. Томите ее, ребятушки. Она будет готова к утру, – заявил сэр Гилберт. – Элфред, Томас, Джон, со мной!

* * *

Они ехали в лунном свете, пока не перевалили через холм и не увидели устье Соммы, растекающейся по приливным болотам. Ее воды протянулись к морю сверкающей лентой. Бриз рябил широкий водный простор, подтверждая слова Уэстона о сильных приливных течениях. Последовав путем лучника до края болот, сэр Гилберт спешился.

– Я зашедши где-то туточки. С сотню с чем-то шагов до места кормежки первой птицы. Остальные были посреди стремнины. Не видел толку рисковать потерять стрелу.

Чавкающая жижа подавалась под их весом, но они двинулись дальше, к реке.

– Отлив кончается, сэр Гилберт, – заметил Блэкстоун. – Помните речку дома? Это смертельная ловушка, коли люди будут там с началом прилива.

Пропустив его слова мимо ушей, сэр Гилберт забрел дальше в поток. Собрав поводья лошадей воедино, Блэкстоун отдал их брату. Больше никаких указаний не требовалось. Опозоренный отрок должен остаться.

Лучники последовали за капитаном на глубину, где течение навалилось им на бедра, стараясь сбить с ног. Они рассыпались цепочкой на сотню шагов, нащупывая ногами каждый шаг по илу. Через какое-то время Элфред поднял руку.

– Тут, – крикнул он. – Прочная опора.

Остальные побрели к нему, чувствуя, как дно реки становится тверже. Элфред поглядел через бликующую лунным светом воду в сторону дальнего берега.

– Должно быть, с милю, ежели напрямки, как по линейке.

– Мили полторы, – негромко вымолвил Блэкстоун. – Самое малое.

Пугающая перспектива брести на такое расстояние, если их подстерегают генуэзские арбалеты, обдала куда большим холодом, чем ледяная вода, плещущаяся у паха.

– Стало быть, полторы мили, – подытожил сэр Гилберт. – Самое малое.

* * *

Лебедь остался в очаге, брошенный, когда разведывательный отряд Готфрида вернулся к главным силам с вестью о переправе. Они нуждались в сне и пище, но им отказали и в том и в другом, как только королю доложили о шансе переправить армию через Сомму. Трубы взревели, армия поднялась, и каждый капитан поведал своим подчиненным, чего от них ждут.

– Если не перейдем реку вброд, окажемся в ловушке. Французский авангард менее чем в семи милях от нашего арьергарда. Впереди у нас только море. Вот так просто, – сказал сэр Гилберт. – И мы не затем одолели семь сотен миль, чтобы нас перебили, как бешеный терьер крыс в яме. – Он прошел вдоль строя, чтобы его услышал каждый лучник и латник. – Выступаем нынче же ночью через болота.

Послышалось шарканье стоптанных сапог и ропот неуверенности собравшихся. Марш через болота ночью – дело изнурительное и опасное.

– Ничего не поделаешь, ребятушки. Надо переправиться. Нужно перебить французов и взять корону. Будем у реки к рассвету. Сэр Реджинальд впереди, а я следом.

Он обернулся к стрелкам. К этому времени он уже знал каждого подначального по имени.

– Лучники переправляются первыми, – угрюмо молвил он.

Усталый взгляд Блэкстоуна отследил течение воды.

– Еще слишком высокая.

– Подождем, – отозвался сэр Гилберт. – И помолимся, чтобы французы еще зевали и чесали яйца.

Армия мало-помалу скапливалась за ними. Люди и животные теснились на берегу, уходя вглубь рядами, копошились среди деревьев, на пажитях и пшеничных полях. Двенадцать тысяч человек должны были перейти через устье реки шириной две тысячи ярдов по настолько узкому броду, что на нем могли встать плечом к плечу лишь десять человек. Если наступающие с юга французы настигнут их сейчас, выстроить боевые порядки нечего и думать. Их перебьют посреди реки, как скот.

Они ожидали отлива, наблюдая, как французский контингент из основных сил, расквартированных в Абвилье, занимает позиции на дальнем берегу.

– Сколько нужно времени, чтобы переправиться, как думаете? – поинтересовался Уилл Лонгдон.

– Солнце подымется на четверть, ближе к облакам, – прикинул Элфред. Пройдет почти час, прежде чем под ногами будет дальний берег.

– Истинно, так я и думал, – подтвердил Лонгдон. – Чаял только, что ошибаюсь. Коли пойду на дно, лучше кто ни то вытяните меня.

– Томас, пусть Ричард будет под рукой, чтобы выволочь его мокрую задницу, – повернулся Элфред к Блэкстоуну. – Он мне нужен, чтобы убивать оных ублюдков.

Томас кивнул.

– Может, будет лучше, коли мы все пустимся вплавь, – указал он на дальний берег.

Форма горизонта изменилась. Вымпелы и знамена развевались на фоне неба вдоль вала трехсотпятидесятифутовой высоты на дальнем берегу. Французы организовали три линии обороны вдоль края воды.

– Должно быть, знали, что это единственный брод, – заключил сэр Гилберт, вглядываясь во французские знамена, некоторые из которых были ему знакомы. – Годемар дю Фе. Бургундский рыцарь. Должно быть, оборону вдоль берега организует он.

– Возлюбленный Христос, только не спрашивайте Томаса, сколько их там, а то он нам скажет, – попросил Джон Уэстон, глядя на кишащую инфантерию и латников.

– Худшего мы еще не видели, ребята, – сказал Блэкстоун, не отводя взгляда от вала, где пять сотен арбалетчиков спешили занять позиции повыше, дающие им дополнительную дальность обстрела.

– Я только-только хотел сказать, как рад, что при них нет окаянных арбалетчиков, – отозвался Уилл Лонгдон.

– Думаешь, у них взор не уступает нашему? – полюбопытствовал Джон Уэстон.

– Узнаешь, когда болт снесет тебе башку, – ответил сэр Гилберт.

– Эй! Французские ублюдки! – крикнул Уэстон, заходя на мелководье, после чего развязал тесемки штанов и помочился в реку. – Это видите?

Рассмеявшись, люди заорали оскорбления в адрес французов и их наемников.

– Помоги нам Бог, Уэстон, мы же должны там идти. Твои ссаки могут броню проесть, – докинул ему сэр Гилберт.

– Тут холодновато, сэр Гилберт, я просто подогрел водицу для вас.

За их напускной бравадой сквозил страх; здоровое пренебрежение к врагу может подстегнуть солдата в адской атаке. Брат Блэкстоуна бочком подобрался к нему и потянул за рукав, промычав негромкий звук и зажестикулировав. Ему хотелось быть рядом с Томасом. Блэкстоун увидел написанное у него на лице тоскующее стремление. Пытался простить, пытался не думать о том, что отрок убил девушку, которую якобы любил. Прощение не приходило. Но оставался долг. Блэкстоун кивнул. Отрок не выказал ни малейшего признака радости, но глаза его на миг наполнились слезами, и он занял место на шаг позади Томаса.

Граф Нортгемптон предстал перед ротой.

– Французы считают нас грубыми, невежественными головорезами! И они правы!

Воины криком выразили одобрение. Граф поднял меч.

– Их рыцари наедут на нашу пехоту, чтобы убить нас. Вы, лучники, заставите их истекать кровью, а потом мы будем их резать, пока эта проклятая река не покраснеет. Убивайте их и продолжайте убивать, пока они не взмолятся о пощаде, и тогда убивайте их еще малость! За дело!

Над широким водным простором волной взмыли воинственные крики, будто готовая грянуть летняя гроза.

Обвязав рукоятку меча и запястье кожаной петлей, сэр Гилберт улыбнулся.

– Мой змеиный узел. Я не упущу свой окаянный меч из-за того, что извивающиеся французы обольют меня кровью. Удачи тебе, Томас.

– И вам тоже, сэр Гилберт.

Через три часа после рассвета, восемь часов спустя с полуночи, в день Святого Варфоломея сэр Реджинальд Кобэм с графом Нортгемптоном и сэром Гилбертом Киллбером построили колонну из сотни латников. Перед ними сотня лучников Элфреда развернулась длинным строем в десяток шеренг по десять человек в шеренгу по всей ширине брода.

И, подняв луки над головой, чтобы сохранить тетиву сухой, они побрели в воду.

8

Приливное течение старалось сбить их с ног; на самом мелком месте люди брели по колено в воде, для остальных глубина была по пояс. Они ругались и ворчали, но держали строй, как могли. В трех сотнях ярдов от берега их накрыли первые арбалетные болты. Блэкстоун и остальные лучники еще не могли нацелить свои луки в глубокой воде, и, беззащитные, должны были погибнуть первыми. Дополнительная высота вала обеспечивала генуэзским стрелкам дополнительную дальность, первый залп выкосил человек двадцать-тридцать. Их тела повалились на соседей, сбивая с ног, они забултыхались, и их вместе с трупами вынесло на стремнину. Одни кричали, другие изрыгали проклятия.

– Не останавливаться! Не останавливаться! – крикнул кто-то.

Место павших заняли другие, заполняя пробелы в рядах – подстегиваемые не столько отвагой, сколько стремлением побыстрее выбраться на сушу. Здесь они как на ладони и совершенно беспомощны, здесь их ждет только смерть.

Обитые железом болты зажужжали в воздухе, Блэкстоун инстинктивно пригнулся и услышал, как они врезаются в деревянные щиты латников позади с нестройным стуком, как пара десятков пьяных дятлов.

– Быстрей, Христа ради, быстрей, – понукал себя Томас. «Милый Боже, не дай мне умереть… не дай мне умереть… не здесь… не так».

Сосед Блэкстоуна вдруг опрокинулся навзничь с болтом, врезавшимся ему в лоб с тошнотворным хрустом. Слишком много лучников гибло. Роджер Окли вырвался вперед.

– Пошли, ребята, пошли!

Своим рывком он увлек за собой человек тридцать с малым, заставив мышцы их ног преодолевать сопротивление воды. Хватая воздух ртом, лучники устремились вперед, подгоняемые изнурением и страхом. Падало все больше людей. Всплески их тел следовали так же стремительно, как ужасающий, безжалостный жужжащий вихрь, проносившийся мимо уцелевших. «Слишком много потерь! Нам ни за что не добраться! Любезная Матерь Божья, прости меня». Рассудок Блэкстоуна изводил его перспективой погибнуть в реке. Он просит о несбыточном.

Но они все продвигались.

Обернувшись, Роджер Окли поглядел на своих воинов.

– Они будут призывать своих матерей. Еще две сотни ярдов, ребята, и все! Ходу, парни, ходу! – его неустанное подбадривание было светочем маяка, за которым следовали бултыхающиеся лучники. – Вы мои лучники! Мы первыми сразим ублюдков и…

Двойное попадание пробило шлем Окли, сокрушая его лицо и челюсть, а второй болт разодрал ему горло. Забулькала кровь, и его извивающееся тело унесло течением. Ряд лучников дрогнул.

– Не останавливайтесь, ради Христа, или мы покойники! – донесся сзади звучный голос. Это был сэр Гилберт со своими латниками. Если лучники подведут, атака обречена.

Блэкстоун видел предсмертные корчи Окли, закружившегося в суводях. Одна рука пару секунд слабо пыталась уцепиться за воздух, но расколотый череп и разорванное горло поведали всем, что он уже мертв. Томас споткнулся, но прежде чем он ушел в воду, рука брата вздернула его на ноги. Они даже не переглянулись, не отводя взглядов от фигур на фоне неба, взводящих свои арбалеты, пока французские латники дожидались у воды, чтобы добить выживших.

И вдруг они вышли на мелководье.

– Рассыпаться! – крикнул Элфред, и люди нарушили строй, чтобы развернуться широкой цепью, уменьшив мишень для арбалетчиков. В ста пятидесяти ярдах от берега Элфред нацелил свой лук, и все как один последовали его примеру, обрушив на арбалетчиков первую тучу стрел, словно кару Господню. Менее чем за минуту лучники продвинулись еще на тридцать ярдов, дав еще шесть залпов, пока генуэзцы не попадали замертво на передний склон вала или не отступили за пределы зоны обстрела лучников.

Поискав взглядом Роджера Окли, Элфред увидел только Блэкстоуна, неустанно пускающего стрелы вместе с шеренгой оставшихся в живых. Уилл Лонгдон и Джон Уэстон были слева от Элфреда.

– Томас! Возьми двадцать человек! На фланг! Фланг! Слышишь меня? – крикнул он, сворачивая влево вместе с остальными, чтобы открыть проход для латников сэра Гилберта, теснившихся позади. Блэкстоун побрел направо.

– За мной! Занять позиции! – гаркнул он. – Латников! Бейте латников!

Нортгемптон, Кобэм и сэр Гилберт уже с плеском брели через открытую брешь, когда лучники дали новый залп. Теперь град стрел забарабанил по пластинчатым доспехам и кольчугам. Когда английские рыцари добрели до суши, им пришлось переступать через трупы французов. Над водой раскатился лязг стали и грохот щитов. А лучники стреляли, пока не израсходовали весь боевой припас. Но Эдуард и его маршалы знали, что если стрелки не смогут продолжать обстрел, то английские латники не смогут сражаться и взбираться по склону против такого множества – и он приказал пажам и клирикам с охапками связанных пучками стрел снабжать наступление. Ножи быстро резали связки пучков, и лучники неустанно стреляли, пока на место латников, бившихся на суше, продвигались все новые и новые. Где падали пятеро, вставали десять новых. Это была отчаянная и решительная атака, чтобы захватить берег, обороняемый крупными силами, пока армия короля Филиппа не налетела с тыла, чтобы перебить их посреди реки.

Блэкстоун и лучники усеяли поле телами и выбрались с мелководья, чтобы не позволить противнику контратаковать хлюпкий плацдарм с флангов. Кобэм колол и рубил, в своей высокой стойке кося людей перед собой и сбоку, и с его неуклонным продвижением вперед и мастерством мог тягаться только Нортгемптон, окровавленный с головы до ног, да сэр Гилберт. Втроем они убивали всех перед собой, не зная устали. Но и доблесть французов умалять не стоило; они бились за каждый дюйм пропитанного кровью песка под ногами.

Блэкстоун, находившийся в восьмидесяти ярдах от сэра Гилберта, увидел, как французские латники навалились на его сеньора, вставшего покрепче и отбившего первых четверых, но долго ему так не выстоять, и его задавят одним лишь числом. Полдюжины его собственных людей вокруг него были убиты или ранены. Мощь французской атаки нарастала.

Подбежать к осажденному рыцарю быстрее Блэкстоун не мог. Стрела была уже наложена, тетива натянута. Он заколебался, пересматривая линию полета мысленным взором – из перестраховки, ибо стоит чуть ошибиться, стрела убьет сэра Гилберта. На сэра Гилберта нападали двое, обрушивая мощные, ошеломительные удары булавы и алебарды. Удары неустанно обрушивались один за другим; сэр Гилберт припал на одно колено, подняв щит. Французский рыцарь поднял меч в двуручном замахе, чтобы обрушить его на противника. Томас уже ухватился за следующую стрелу, когда первая прошила броню рыцаря. Колени его подломились, и он упал навзничь. Блэкстоун увидел, что сэр Гилберт, еще оглушенный ударами, пытается встать.

Взревев, Ричард устремился вперед, мимо Томаса.

Две стрелы вылетели одна за другой. Выхватив все, что оставалось в колчане, Блэкстоун вонзил шесть снарядов в землю у своих ног. Одна за другой эти стрелы приземлились в двух ярдах перед сэром Гилбертом, силившимся подняться на ноги. Двух убийственно точных ярдах с мастерством человека, воспитанного мастером-лучником и выученного использовать каждый фибр и мысль, чтобы посылать древки в ярд длиной в точности туда, куда направил их полет лучник. Смертоносные иглы уложили четверых и тяжело ранили еще двоих.

А затем там оказался Ричард вместе с другими англичанами, бежавшими за ним по пятам. Наклонившись, отрок оттащил сэра Гилберта, а английские солдаты обступили его. Сэр Гилберт отбивался, но Ричард прижал его к земле. Утомление и раны вкупе с весом и силой немого отрока наконец заставили раненого рыцаря скользнуть в темную реку беспамятства. Пока англичане удерживали позиции, сражаясь вокруг поверженного рыцаря, брат Томаса взвалил сэра Гилберта на плечи и широкими шагами понесся под укрытие деревьев, будто неся зарезанную овцу.

Блэкстоун бежал впереди соратников, огибая убитых и раненых. Один из раненых, приподнявшись, взмахнул булавой в тщетном предсмертном жесте. Вырвавшись из скользкой от крови рукавицы, та задела Томаса сбоку по голове, вновь открыв рану, полученную им в Кане. Кожаный шлем со стальными полями принял изрядную часть удара на себя, но Блэкстоун споткнулся, ощутил, как закружилась земля, и тут же понял, как уязвим для смертельного удара. Надо встать и защищаться. Опершись на лук, как на костыль, он взгромоздился на ноги, держа руку на ноже, готовый убивать. Незачем. Нападавший уже испустил дух, а французские латники, шаркая, тащились назад через тела павших компатриотов, пока их боевых коней погнали на погибель, уповая, что дополнительный разгон на склоне поможет им потоптать англичан внизу. Но люди Эдуарда прорвали во французской обороне смертельную рану, и пока пешие заходили к атакующим сбоку, английские конные рыцари преодолевали узкий брод ускоренным аллюром. Король Эдуард отважился на величайший риск, вверив судьбу всей армии водному пути – и молился, чтобы главные силы французов оказались не ближе, чем он подозревал. Мощь дестриэ увлекала сражение все дальше, численный перевес англичан теснил французских всадников со спорной территории.

Блэкстоун, утирая с лица кровь, увидел, что брат унес сэра Гилберта в безопасное место и поднял свой боевой лук над головой, испустив триумфальный рев, пока французы отступали перед копьями и мечами английских рыцарей и их латников.

И каждый, кто остался на ногах, включая великого графа Нортгемптона, Уильяма де Богуна и старого воина у его плеча – сэра Реджинальда Кобэма – взревел вместе с ним.

Снова и снова.

* * *

Вопреки всем шансам небольшая группа легковооруженных солдат английской армии штурмовала надежные позиции, одержав победу над хорошо подготовленным противником, занимавшим более выгодное положение – в схватке, которую обречены были проиграть. Этот доблестный подвиг попрал план короля Филиппа загнать английскую армию в ловушку. Свита принца Уэльского с плеском пересекла брод, и блики солнца на воде приглушенно отражались в его темных доспехах. Готфрид д’Аркур направил коня туда, где посреди поля брани сидели раненые, пока латники и хобилары устремились за уцелевшими французами. Смрад смерти навис над полем, будто тошнотворный туман, и кровавое побоище на плацдарме свидетельствовало о том, каким жестоким был бой.

Д’Аркур придержал своего серого дестриэ поблизости от Блэкстоуна, сидевшего с сэром Гилбертом. Тот лежал на земле с непокрытой головой, но в сознании, пристроив свой полуразбитый бацинет под боком.

– Значит, ты уцелел, мальчик, – сказал он, утихомиривая взвинченного коня.

– Истинно, господин. Некоторые уцелели, – отозвался Томас, стоя вместе с братом перед д’Аркуром.

– И ты ранен, – добавил нормандец.

Кровь из раны на скальпе измазала лицо Блэкстоуна, залубенев коркой.

– Пустяк, – ответил он. – Удар вскользь, и только.

Хмыкнув, старик смерил взглядом Ричарда, но не позволил взгляду слишком задерживаться.

– Сэр Гилберт, вы отдыхаете после своих трудов, – беспечно обронил он.

Сэр Гилберт, еще не вполне оправившийся, поднял руку в рукавице с мечом, болтающимся на окровавленном темляке.

– Минуточку, господин; чувство такое, будто меня лягнул конь.

– Когда перестанете чувствовать себя лягнутым, мне понадобятся ваши услуги, а также сего человека. – Поколебавшись, он снова бросил взгляд на вымаранного кровью Ричарда. – И вашего тупого вола.

– Немому надлежит быть нашим талисманом. Он спас меня от пешего пути с поля. Чему я порадовался, будучи тогда весьма изнурен, – отозвался сэр Гилберт. – И как только проклятое небо прекратит кружиться, я присоединюсь к вам, господин.

Д’Аркур бросил им бурдюк.

– Гасконское красное. Оно пополнит ваши силы и угомонит небеса.

Брод был забит войсками, и едва они ступали на берег, как маршалы выстраивали их в боевые порядки для обороны берега.

– Мой господин, – спросил Блэкстоун, на миг опередив д’Аркура, собравшегося было вернуться к обороне плацдарма. – В безопасности ли Христиана?

– Ради скорости король покинул часть обоза. Богемская кавалерия наступала нам на пятки. Убили кое-кого из возчиков. Арьергард епископа удерживает подступы к реке, но времени в обрез. Прилив быстро поднимается. Я отдал приказ, чтобы ее переправили. Покамест ее не видел.

С этими словами маршал развернул коня и затрусил к свите принца. Блэкстоун оглянулся на извивающуюся войсковую колонну и повозки, запрудившие брод. Хвост тянулся за пределы берега, уходя в лес. Насколько далеко позади плетутся отставшие? Похоже, больше фургонов на переправе не будет. Он взял полдюжины стрел из колчана брата, видом и жестом велев ему остаться при сэре Гилберте. И побежал туда, где конюхи и пажи держали верховых лошадей лучников.

– Томас! – окликнул Элфред.

– Она там, – отозвался он.

– Боже правый, парень. Чертова баба! Прилив на подходе! Тебе ни за что не вернуться!

Блэкстоун направил коня в воду.

* * *

Последние отставшие с дальнего берега местами брели в воде по грудь. Люди барахтались, и у него на глазах один или два, оступившись, ушли под рябую от бриза поверхность. Вскинутая в отчаянии рука, крик, заглушенный шелестом зарослей тростника. Больше фургонов на переправе не было. Пехотинцы пробивались через болота, каждый сам за себя. И нигде ни следа Христианы. Конь с трудом преодолевал набирающее силу течение. Направляя его среди водоворотов, Блэкстоун отыскал мелководье.

С опушки вниз по склону скакали всадники, вынудив Томаса сдать в сторону – англичане из арьергарда епископа Даремского. Латники, хобилары и лучники.

– Вы не видели женщину при фургонах? – окликнул он одного, узнав гербовую накидку корпуса графа Арандела.

Тот придержал коня, дожидаясь своей очереди спуститься по склону в воду. Как и остальные, он то и дело поворачивался в седле, чтобы бросить взгляд назад.

– Женщину?

– Француженку. В плаще, маленькую, волосы цвета осени.

– Позади живых нет, – покачал тот головой.

И пришпорил коня, направляясь в воду. На брод вступили последние англичане.

Блэкстоун направил коня неспешным шагом среди деревьев. Если Христиана осталась в живых, она могла сдаться французским союзникам – богемцам, – сказав, что ее забрали против воли. Но он понимал, что когда у солдата играет кровь, женщина любого звания подвергается опасности изнасилования и убийства. Через считаные минуты он уже скрытно ехал вокруг деревни, наблюдая, как богемские кавалеристы пробираются среди пылающих повозок. Провиант и трофеи, которые в них везли, теперь были свалены на землю, позволяя солдатам выбирать, что заблагорассудится. Группа человек в тридцать поехала к берегу через рощицу не далее полусотни шагов от места, где затаился Блэкстоун, в своей бурой куртке и перемазанной грязью гербовой накидке совершенно сливающийся с окружающими ветвями. Он пригнулся к шее лошади, успокоительно положив ладонь ей на бок. Как только первая группа удалилась к реке, он осторожно тронул коня через рощу, видя, как оставшиеся всадники, перекрикиваясь на непонятном ему языке, выволокли из кустов и без проволочек прикончили возчика.

Ему вспомнилась первая засада, когда он убил старого рыцаря, своим движением выдавшего свою позицию. Теперь Блэкстоуну нужно хранить полнейшую неподвижность, чтобы богемцы, даже глядя в его сторону, не увидели ничего, кроме деревьев и кустов. Спустившись из седла наземь, он положил ладонь коню на морду. До кавалеристов было немногим более сотни шагов, и он мог бы прикончить половину из них, но остальные его выкурят. Привязав коня, он ждал. Солдаты переключили внимание на нескольких лошадей, покинутых, когда англичане стояли здесь биваком перед переправой. И тогда увидел ее. Когда солдаты вошли в первый дом, она промелькнула перед окошком хибары, и лучи солнца на миг выхватили из сумрака ее темный плащ и яркие волосы. Блэкстоун быстро двинулся вдоль опушки к задней двери дома, достав лук и наложив стрелу. Если она пытается опередить занятых поисками, то должна выйти через заднее крыльцо. Раздался мужской голос, выкрикнувший предупреждение. Томас услышал, как солдаты бегом бросились через комнату. Христиана вскрикнула, когда капюшон ее плаща зацепился за плетенную из лозняка дверь. Она вырвалась, но кавалерист успел схватить ее. Заметив движение английского лучника, натягивающего лук не далее тридцати шагов от него, богемец вскинул голову. Крик изумления даже не успел сорваться с его губ. Он рухнул назад, на человека за спиной, выкрикнувшего предупреждение. Христиана бросилась к Блэкстоуну.

– Беги прямо десять шагов, потом направо! Мой конь в двадцати шагах от опушки! – велел он. Она колебалась лишь мгновение; Томас уже натягивал лук снова. Выпустил стрелу в человека, обегавшего постройку сбоку, и она врезалась в него с силой алебарды. Крики и вопли богемцев усугубили замешательство. Блэкстоун побежал обратно вдоль опушки, прикрывая собой Христиану, чтобы остальные заметили его, а не ее. Двое уже забирались на коней. Первый рухнул поперек седла от стрелы Томаса, пронзившей его плечо и сердце; второй указал остальным богемцам, где находится нападающий. И, спеша настичь одинокого английского лучника, не потрудился опустить забрало. И менее чем через десяток шагов повалился навзничь на спину всполошившегося коня с торчащим из кончика носа оперением снаряда Блэкстоуна. Имея в запасе всего две стрелы, Томас обежал вторую халупу и выстрелил в рыцаря, пытавшегося утихомирить запаниковавшего коня. Теперь остальные принялись растерянно озираться, не зная, сколько человек их атакует. Блэкстоун срезал путь по диагонали через открытое пространство менее чем в сорока шагах от оставшихся недругов, теперь уже сидевших верхом. Едва скрывшись среди деревьев, он принялся высматривать в сумраке Христиану. Держа его коня под уздцы, она выкрикнула его имя. Томас обернулся к приближающимся богемцам. Как только последняя стрела сорвалась с тетивы, он понял, что передний всадник уже покойник и троим другим придется вильнуть в стороны, чтобы не налететь на него. Драгоценные секунды выиграны.

Запрыгнув на коня позади нее, Блэкстоун дал коню шенкеля. Они неслись через лесок, пригибаясь от хлещущих по лицу ветвей к самой шее усердного животного. Шум погони преследовал их по пятам. А потом они выскочили с опушки, и лошадь на крупе съехала по тридцатифутовом откосу к воде.

– Держись! – крикнул он. Если любой из них упадет, обоим не миновать гибели от мечей кавалеристов и копыт их коней.

Конь ринулся в воду, нащупывая твердое каменистое дно брода. Богемцы тоже выскочили на берег и, будучи искусными всадниками, более бережно заставили коней спуститься по склону, выигрывая драгоценные ярды в погоне за пошатывающимся конем, несущим двоих вместо одного. Блэкстоун пустил лук в ход вместо кнута, понукая коня вперед, гоня на глубину, в полный прилив достаточную, чтобы прошел торговый корабль. Течение навалилось на них. Томас закинул лук за спину.

– Хватайся за гриву, – велел он, спуская Христиану в воду. Конь фыркнул, выкатив глаза, и в панике лягнулся, удаляясь от преследователей. Обернувшись, Блэкстоун увидел, что всадники замешкались. Стоит им упасть в приливную стремнину, и тяжесть доспехов вернее верного утянет их на дно.

Они были уже на полпути, и теперь им грозила опасность быть унесенными в море или, споткнувшись, скрыться под волнами. Вода, подстегиваемая крепнущим ветром, уже перехлестывала через седло. Блэкстоун закашлялся, поперхнувшись морской водой. Тяготы долгого дня наконец начали подтачивать его силы. На северном берегу английская армия развернулась, заняв оборонительные позиции. Уже видны были знамена короля и принца, трепещущие вымпелы рыцарей и темные ряды пикейщиков. «Иисусе благий, помоги», – шепнул он себе под нос. Пальцы, впившиеся в гриву коня, начали разжиматься, глаза саднило от морской воды.

– Томас! Нет! – вскрикнула Христиана, ощутив, что он соскальзывает. Повернулась и вцепилась в его рукав. В голове воцарился кавардак, обрывки мыслей скакали, споря между сбой. Отцовский боевой лук. Вот что его тревожило. Тетива в соленой воде. Ерундовая мысль, крепко засевшая у него в сознании. Ему мерещились голоса. Он видел, как рот Христианы открывается, произнося его имя, но не услышал ничего. А потом в голове у него прояснилось и он услышал другие голоса, ставшие громче – не один крик, а скорее переливчатые раскаты, – это люди на берегу подбадривали его:

– Плыви, малый, плыви!

– Ну-ка, малец!

– Блэкстоун, Блэкстоун!

– Давай, мужик! Давай!

Они уже миновали середину реки; еще триста или четыреста ярдов, и они в безопасности. Вывернув голову назад, Блэкстоун увидел, что один из конников рискнул бросить вызов стремительному приливу. Его конь – могучий дестриэ – еще достаточно возвышался над водой, чтобы продолжать преследование. Кавалерист держал меч наготове. Еще пятьдесят ярдов, и он их настигнет.

Томаса охватил страх. Он подобрался к Христиане сбоку. Она слабела, ускользая от него. Вцепившись в конскую гриву одной рукой, другой он поддерживал девушку. Конь и лучник голова к голове сосредоточились на береговой черте. Блэкстоун подгонял коня вперед, а Христиана уже сдалась перед холодом и страхом, выпившими из ее тела всю волю и энергию.

Теперь богемский конник отставал не более чем на тридцать ярдов, но все еще вне убойной дальности лучников на берегу. Берег будто и не приблизился вовсе. Блэкстоун слышал, как кавалерист кричит – очевидно, свой боевой клич. Увидел извивы течения в считаных ярдах впереди, закружившегося, как свернувшаяся змея, гоняя более грязную воду по кругу. Если удастся попасть в этот поток, можно будет выиграть еще ярдов тридцать.

– Отпусти коня, – приказал он.

Христиана взглянула на него с сомнением: конь был их силой, их спасением, но Томас, оттолкнувшись, увлек ее прочь от усердно пробивающегося животного. Ее развернуло, и теперь и Христиана увидела приближающегося конника – настолько близко, что уже видно было выражение лица под шлемом без забрала. Он кровожадно рычал, приближаясь, чтобы прикончить их. Не больше десятка ярдов, и его меч обрушится на них. Совершив грандиозное усилие, Блэкстоун отвел руку назад, гребком посылая себя и девушку вперед. Брошенный конь оказался на пути ринувшегося в атаку богемца, задержав его на драгоценные секунды. А затем внезапный рывок стремнины унес их из-под самого носа преследователя.

Конник все еще был вне досягаемости для обстрела английских лучников, но всего лишь ярдов на двадцать, не более. Поднимая Христиану повыше, чтобы взвалить ее тело поперек плеч, Блэкстоун увидел, как черные стержни рушатся с небес в воду между ним и отважным конником. Более сурового предупреждения, что если он продолжит преследование, то непременно попадет под следующий залп, который его и прикончит, и не вообразишь.

Остановившись, богемец еще мгновение продолжал бороться с течением, но потом, подняв меч, что-то прокричал. Сила дестриэ позволила всаднику развернуться и медленно двинуться обратно к берегу, где ждали его остальные конники.

Течение понесло их вдоль берега, и теперь люди подобрались к самой воде. Собрав последние силы, Блэкстоун толкнул Христиану к берегу. Их ноги нащупали дно. Выволок ее на берег, и оба без сил рухнули на мокрый песок. Чуть дальше по течению на берег выкарабкался и конь.

– Никчемный ублюдок! – орал на него чей-то голос. – Окаянно никчемный! – это Джон Уэстон забежал на мелководье вместе с Уиллом Лонгдоном, пока Элфред помогал изнуренной девушке подняться на ноги. Ликующие вопли остальных солдат накрыли его волной, пока те вдвоем выволакивали его на твердую почву.

– Плаваешь ты, как треклятая курица, – сказал Уилл Лонгдон.

Томас поглядел туда, где оруженосец Готфрида д’Аркура подошел помочь Христиане. Она на миг отпрянула, с тревогой оглянувшись на Блэкстоуна.

– Клянусь зубами святой Агнессы, чаю, она не собирается вернуться и погладить тебя, аки чертова кутенка, – буркнул Уэстон. – Не на глазах же у всего чертова войска.

Увидев, что Томас жив, Христиана позволила сопроводить себя прочь.

– Бьюсь об заклад, за мной бы ты не поперся, кабы меня бросили позади. – Лонгдон присел на корточки рядом с мокрым до нитки Блэкстоуном, которого рвало соленой водой устья.

– Да ни за что, даже кабы ты укутался в наметку[15] и имел зубы, – отозвался Томас.

– Чертовски глупый риск, – бросил подошедший Готфрид д’Аркур. – Я не могу себе позволить лишиться коня, а уж тем паче лучника. Коня накормить, мальчишку выпороть.

Вполне справедливый приговор. Блэкстоун набрался наглости по собственному началу вернуться за девушкой. Но потом по рядам воинов прокатился ропот. Лучники дорогой ценой заплатили за переправу армии через брод. Но гул недовольства тут же стих, когда сквозь строй прошел еще человек. Люди расступались перед юным принцем Уэльским и тридцатью дворянами его свиты, направившимися к воде.

Изнеможенный Томас еще стоял на четвереньках, когда все окружающие опустились на одно колено. Перед Томасом Блэкстоуном остановился Эдуард Вудсток, принц Уэльский.

– Кто сей лучник?

– Его имя Томас Блэкстоун, – поклонился сэр Готфрид.

– Мы полагаем, что негоже награждать подобную отвагу наказанием, – произнес принц и ласково приказал: – Встаньте, господин Блэкстоун.

Томас поднялся на ноги. Мгновение постоял со склоненной головой, не желая вынуждать наследника трона Англии смотреть на одного из своих ничтожных подданных снизу вверх, ведь Блэкстоун выше ростом. Потом сообразил, что принц стоит в нескольких футах от него на возвышении. И, подняв голову, поглядел в лицо ровесника.

– Кто сия девушка? – осведомился принц у д’Аркура.

– Она дама, прислуживающая жене моего племянника Бланш, графине д’Аркур, сир, – ответствовал сэр Готфрид. Принц не сводил глаз с Томаса, примечая черты юношеского лица и силу его плеч и рук. Это один из лучников, служащий в его корпусе. И обернулся к хромому рыцарю.

– А ее муж и ваш брат служат королю Филиппу.

– Да, сир. Мой племянник и брат его присяжники. Разубедить их нет возможности. Девушка пыталась воссоединиться со своей госпожой в Нуайеле.

Принц кивнул. Род д’Аркуров расколот. Снова поглядел на Блэкстоуна, потупившего взор.

– Почему ты вернулся за девушкой?

– Я дал ей слово позаботиться о ее безопасном возвращении на службу к ее госпоже, сир.

– Кто в слове тверд, тот честью горд. Какой награды ты пожелаешь, Томас Блэкстоун?

– Никакой, сир.

– Добрый ответ. Мы довольны. Однако же нам угодно, дабы ты был вознагражден. Что же сие будет?

Блэкстоун осмелился поднять глаза. Лицо у юного принца было доброе, но взгляд глаз, устремленных на него, был тверд и решителен.

– Пропитания для роты лучников, проложивших дорогу через реку, сир.

– Провизии осталось маловато, но мы позаботимся, чтобы ее выдали. Они заслужили даже сверх того. – Принц повернулся к д’Аркуру. – Мы ныне в графстве Понтьё, унаследованном моим отцом от моей бабушки. Ваша семья здесь. Отправьте девушку к ним и заверьте госпожу графиню и ее матушку, что мы не желаем им худого. Сэр Готфрид, мы чтим вашу верность. Позаботьтесь об их безопасности.

– Непременно, сир.

– И проследите, чтобы моих лучников накормили, – кивнул принц.

И двинулся обратно через ряды, оделяя своих воинов, встречавших его ликованием, словами ободрения и благодарности.

– Еда и вино будут, – сказал сэр Готфрид, – но лучше перевооружись, Блэкстоун. К сумеркам Нуайель будет пылать.

9

На улицах города буйствовал хаос. Английские солдаты, еще переполненные жаждой крови после жестокой схватки на переправе, резали ушедших с плацдарма живыми, грабя и сжигая их дома. Король Эдуард рассчитывал, что припасы из Англии ждут его в Ле Кротуа, в нескольких милях вверх по побережью. А Нуайель стоял на пути его захватнического войска.

Сэр Гилберт вел отряд к городскому замку. Удушающий едкий дым полз над крышами, сочась в переулки и толкая горожан на бегство. Шедшие за сэром Гилбертом лучники и латники ограждали Христиану и сэра Готфрида от возможных последних отчаянных выпадов горожан или выживших рекрутов. Пламя их ненависти к англичанам раздувал ветер отчаяния оттого, что их король не сумел остановить захватчиков. Готфрид д’Аркур послал вперед герольда с вооруженным эскортом, дабы возгласить у замка о его личности, а затем отдать сэру Гилберту приказ оградить город от дальнейшего разрушения, взяв его под свою защиту.

Как только ручательство д’Аркура обеспечить безопасность донесли до графини, слуги неохотно распахнули ворота замка. Сэр Готфрид и его люди спешились в замковом дворе, и массивные створки за ними захлопнулись. Блэкстоун поглядел на высокие стены и парапеты. Если это западня, маршалу английской армии и роте лучников с десятком латников придется потрудиться, прорываясь на волю. А почему бы и нет? Готфрид – предатель, и женщины, ожидавшие его в цитадели, вполне могут быть готовы свершить отмщение. Блэкстоун взял себя в руки, сосредоточив мысли на подготовке к худшему. Передав свои поводья Ричарду, он ждал, держась поближе к Христиане в уповании, что ему могут велеть помочь ей спешиться.

– Передайте ее, – приказал д’Аркур.

Не успел Томас протянуть руку, чтобы помочь ей спуститься, как Христиана спешилась без посторонней помощи. Блэкстоуна она едва удостоила взглядом, но сунула в складку его куртки лоскут вышитого полотна, а затем быстро повернулась, чтобы последовать за сэром Готфридом к четырехэтажной башне. Хромой взбирался по ступеням большой залы без малейшей натуги. Томас последовал за троицей позади Христианы, не оглянувшейся на него ни разу. Неопределенность терзала его душу. Ее теплоту и чувства будто волной смыло. Неужто теперь она превратилась в даму, доставленную в добром здравии и благополучии, нимало не заботящуюся о чувствах простого лучника? Не был ли полотняный лоскут лишь знаком благодарности?

– Натяните тетивы, – приказал Элфред лучникам. И знаками указал на четверых. – Двое здесь, двое у тех окон.

Лучники заняли позиции. Блэкстоун понял, что природное чутье подсказывает Элфреду то же, что и ему самому. Не слишком ли охотно распахнули ворота? Готфрид д’Аркур – боец несгибаемый, способный вогнать в землю человека вдвое моложе себя, но врожденное высокомерие способно ослепить и самого дальновидного человека.

– Томас, возьми брата. Прикрой сэра Готфрида и его людей внутри.

Остальных Элфред послал на стены. Это сущая медвежья яма, и нужно, чтобы лучники заняли выгодные для стрельбы позиции.

– Том, Генри, обыщите эти конюшни. Мэтью, на верх лестницы!

Блэкстоун поглядел на лучников, направляясь следом за д’Аркуром, латники которого отступили, встав на часах у дверей и входов в коридоры.

Том Брок и Мэтью Хамптон – бывалые вояки, люди Уорика, как и Уилл Лонгдон.

– Найди бойницу, Томас, нам потребуется прикрытие оттуда, – сказал Мэтью, занимая позицию. – И не отставай от остальных. В этих извилистых коридорах легко заблудиться. Коли заблудишься, держи нож наготове.

Кивнув, Томас ступил в сумрак и стылый воздух замка. Процессия двигалась поспешно, и скрежет брони о каменные стены тесных коридоров издали возвещал о приближении д’Аркура. Один из воинов ругнулся, когда его железный налокотник зацепился о торчащий выступ скверно обтесанного камня. Если бы кладку подобным образом делал Блэкстоун, мастер-каменщик отлупил бы его. Теперь воспоминания о былой жизни, покинутой считаные недели назад, казались совсем далекими. Как и времена совместного житья с Ричардом, когда тот, несмотря на свою ущербность, мог радоваться и смеяться. Все это убито и унесено прочь, как трупы, брошенные в реку в Кане.

Поставив брата на лестничной площадке, Томас велел ему следить через стрельницы за двором. Сам Блэкстоун держался в десяти шагах позади Христианы и сэра Готфрида, толкнувшего двери, ведущие в большую залу. Оставшись на своем месте, он проводил взглядом девушку, поспешно устремившуюся вперед и скрывшуюся из виду. Послышались ликующие возгласы женщин, радушно приветствовавших Христиану. А потом стала видна одна из женщин, выступившая вперед. На взгляд Томаса, она была лет на десять старше его. Ее черные как вороново крыло волосы были связаны узлом у плеча, обрамляя красоту ее лица. Она была чуть выше Христианы, теперь стоявшей у ее плеча. Однако тонкие черты женщины не могли отвлечь его внимания от надетых на ней доспехов и меча в ее руке. Блэкстоун бочком подобрался к полураспахнутой двери.

– Госпожа, мы не причиним тут вреда, – поведал ей д’Аркур.

– Ваши англичане не разделяют ваших сантиментов, – отрезала она, но в знак признания положила меч на дубовый стол. – Но вы доставили к нам Христиану. Благодарю вас за сие.

– Меня спасли сэр Готфрид и его англичане, моя госпожа, – промолвила Христиана, поглядев на д’Аркура, стоявшего спиной к двери. Взгляд ее упал на Томаса. – Это он спас мне жизнь, – указала она.

Блэкстоун поспешно отступил назад, когда д’Аркур обернулся. Но не успел тот упрекнуть Томаса за то, что подошел настолько близко, как воительница в доспехах воскликнула:

– Позвольте мне вас увидеть!

Пройдя вперед, Христиана распахнула дверь полностью. Представ пред свирепым взором д’Аркура, Блэкстоун ощутил, как кровь бросилась в лицо, залив его пунцовым румянцем до самой шеи. И ступил вперед, повинуясь жесту д’Аркура.

– Лучник, – перекрестилась она. – Дражайшая любезная Матерь Божья! Даже видеть не хочу этих убийц. Уберите его отсюда.

Томас замялся. Христиана выглядела уязвленной. Но тут вперед вышла старшая из трех женщин, облаченная в платье дамы благородного звания, с осанкой, внушавшей почтение.

– Бланш, довольно, – негромко, но твердо проронила она.

У Бланш д’Аркур вид был такой, словно она готова схватить меч и ринуться на Блэкстоуна.

– Матушка, вам ведомо, что учинили сии людишки. Вам ведома их репутация.

– Мне также ведомо, что брат мой был нормандцем, а французский король отобрал его земли, и четыре года назад он сложил голову, сражаясь в союзе с англичанами. – Она обратилась прямо к Блэкстоуну: – И он говорил о суровых, грубых людях, английских лучниках, выразив желание, чтобы они сражались за нас. Я графиня д’Омаль, а сия дама, жаждущая зарубить вас, моя дочь, графиня Бланш де Понтьё, жена племянника сэра Готфрида. Вашего врага.

Томас силился найти ответ, но от замешательства и смущения слова не шли на язык. Он опустился на одно колено.

– Ты не лишен добрых манер, юный английский лучник. Быть может, не все вы такие дикари, какими слывете. Встань, – приказала она.

Блэкстоун бросил взгляд на Христиану, опустившую глаза. Девушка думала, что, с гордостью продемонстрировав спасителя, добьется благодарности.

– Христиана дорога нам всем. – Графиня посмотрела на смиренную девушку. – Как мы можем вас вознаградить?

Прежде чем Томас успел раскрыть рот, д’Аркур, раздраженный интересом женщин к рядовому лучнику, высказался вместо него.

– Он уже отверг награду, предложенную наследником трона Англии. Ему ничего не надобно.

– Коли отказ получил принц Уэльский, ничего большего мы предложить не можем, кроме нашей благодарности.

– Госпожа… – с запинкой пролепетал Блэкстоун.

– Пшел вон, – распорядился Готфрид д’Аркур.

Томас сделал поворот кругом, успев, однако, заметить мимолетную улыбку Христианы и выражение ее глаз, непостижимое для него, но заставившее снова зардеться. Он вышел в коридор, и сэр Готфрид захлопнул дверь. Толстая каштановая дверь заглушила голоса в комнате.

Блэкстоун подождал еще минутку. Услышал, как сэр Готфрид говорит женщинам, что видел в Руане знамена и брата, и племянника. Что французская и английская армии, несомненно, скоро схлестнутся.

– Сдайтесь мне, и вы будете под защитой, – сказал сэр Готфрид.

– Вы пойдете сражаться против своих родных! – В голосе Бланш де Понтьё прозвучала горечь.

Д’Аркур был не из тех, кто уступает кому бы то ни было, а уж стерпеть, чтобы его ставила на место женщина, никак не мог.

– Их верность королю Филиппу лишена оснований! – зазвенел в зале его голос. – Вы его не любите! Вы пытались убедить своего мужа, как и я пытался убедить своего брата встать на мою сторону! Вам ведомо, что англичане победят.

Томас отдалился от громких голосов. Ему нужно было отвлечь мысли от девушки, теперь присоединившейся к семейству врага. Латники стояли на своих постах; повернувшись к нему спиной, брат глядел сквозь стрельницу во двор, где бдительно несли вахту подчиненные Элфреда. Блэкстоун чуть было не протянул руку, чтобы тронуть его за плечо. Осталась ли в его семье хоть какая-то любовь и привязанность? Отвернувшись, он выудил небольшой знак признательности Христианы. На квадратике ткани была вышита птичка – востроклювая, с черным глазками и синим хохолком. Она казалась чем-то знакомой, но Томас не мог сообразить, чем именно. Красота редко встречается ему на дорогах этой войны; он сохранит эту памятку. А сейчас ему остается только ждать сэра Готфрида.

Ее появление напугало его. Выскользнув из залы, Христиана бесшумно следовала за ним. Его рука невольно метнулась к ножу на поясе. Пробормотав извинение, он пятился, пока не уперся спиной в стену. Проклятие, он ведет себя как деревенский дурачок. Христиана улыбнулась. Голос ее был немногим громче шепота, чтобы ее слова не раскатились по каменным коридорам эхом.

– Хотелось бы мне попросить сэра Готфрида оставить вас здесь, но госпожа д’Аркур будет возражать, – сказала она.

– К чему вам просить об этом? – отозвался он, изо всех сил стараясь не возвышать голос. Слова застревали в горле, словно они были двумя влюбленными на тайном свидании.

– Ради нашей защиты, – сказала она, делая неуверенный шажок ему навстречу.

Блэкстоун ощутил аромат благовонных масел, исходящий от ее волос.

– И… – продолжала она, кладя ладонь на его руку, – ради вашей безопасности.

Томас беспокойно глянул мимо нее, всей душой уповая, что больше никому не вздумается побродить, покинув пост, и застать их.

– Я солдат. И должен печься о брате. Я не смог бы остаться, кабы даже ваша госпожа дозволила сие.

Христиана кивнула. Она и сама это знала.

– Увижу ли я вас снова, Томас Блэкстоун?

– А вы хотели бы? – спросил он, чувствуя обжигающий щеки румянец.

Она улыбнулась, согрев его своей нежностью.

– Да. Я обязана вам жизнью. И вы единственный, кому достало участия, чтобы спасти ее.

Голоса в большой зале снова возвысились. Христиана бросила тревожный взгляд через плечо.

– Надо идти. – Она схватила его за большую, загрубевшую от трудов руку, до сих пор сжимавшую вышитый лоскуток. – Думайте обо мне.

Они даже не притронулись друг к другу, не считая прикосновения ее ладони к его руке, и больше всего на свете ему хотелось прижать ее к груди. Но он этого не сделал. Слишком поздно. Она уже отступила прочь.

Где-то по коридорам шли люди. Она на миг замешкалась, прежде чем направиться в большую залу, а затем оглянулась на него через плечо.

– Я буду молиться о вашем благополучном возвращении, – и удалилась.

Раскатился голос Элфреда, распекавшего одного из подчиненных. Блэкстоун свернул в один из неохраняемых проходов, чтобы оказаться подальше от залы и ходящих караулом латников. Потребовалась пара минут, чтобы в голове у него прояснилось. Холод замка сочился в его руку, опиравшуюся о каменную стену. Использованный здесь бутовый камень был поглаже; каменщик проявил больше тщания, укладывая известковый раствор вровень с контурами камней. Блэкстоун провел ладонью по шкуре замка. Этот камень был получше. Его делал больше века назад человек, гордившийся трудами своих рук. Быть может, тесаный опорный камень явит взору его клеймо или инициалы. Томас проследил взглядом линию шва и заметил в его сухих изгибах выщербину. Кто-то наткнулся на стену. Чтобы прорезать поверхность, надо было облачиться в доспехи. Зарубка осталась на высоте плеча, и тусклая помарка была совсем свежей. Блэкстоун поглядел на пол. Цвет крови гранитные плиты скрыли, но замаскировать ее глянцевитый блеск не могли.

Сердце у Томаса загрохотало. Лук в этом проходе не натянешь. Закинув его за спину, он достал из ножен длинный нож лучника. И, медленно ступая, аккуратно опуская ступни на холодный пол, подкрался к поблескивающим на свету кровавым пятнам. Они вели в боковой покой. Вход в него загораживали тяжелые вышитые завесы, свисающие с шеста. Блэкстоун затаил дыхание, чутко ловя любой звук, выдающий непосредственную угрозу. Стоя у места, где завесы смыкались, он извлек стрелу и медленно ввел ее между гардинами. Отвел одну в сторону и тут же сделал полшага назад, стиснув рукоятку ножа в готовности отразить любое нападение.

И увидел отрока – наверно, лет девяти-десяти, не старше, сидевшего на полу спиной к стене покоя. Ребенок взмок, волосы прилипли ко лбу, его штаны и накидка с гербом рыцаря, оборонявшего брод – Годемара дю Фе, – были измараны в крови и грязи. От страха дыхание мальчика было порывистым, и кинжал, который он держал в вытянутой руке, нацелив на Томаса, явственно трясся. Ребенок защищал простоволосого рыцаря, лежавшего рядом. Ему крепко досталось, и он балансировал на грани беспамятства. Его наплечник был пробит стрелой, раздробившей кости, причиняя мучительную боль. Рана в боку сочилась темной кровью под нагрудником. Блэкстоун понял, что, должно быть, пробита печень. Воин, по виду чуть за двадцать, состоял на службе у дю Фе, а отважный трепещущий отрок, наверное, его паж. Очевидно, эти люди, уцелевшие в бою, искали убежища у графини. И если Готфрид или его люди их увидят, обоим конец. В выкупе за раненого рыцаря д’Аркур не нуждается.

Томас быстро оглянулся. Один из латников прошел в конце коридора. Мгновение поколебавшись, Блэкстоун ступил в покой, закрыв за собой вышитые завесы. Мальчишка заскулил, слезы хлынули у него из глаз, а нож затрясся еще сильнее. Рыцарь что-то прошептал, устремив взор на английского лучника, подступающего к нему с мясницким ножом в руке. Томас остановился. Если мальчишка бросится на него, то может ненароком нанести удачный удар. Лежащий снова зашептал, и на сей раз Блэкстоун понял.

– Пощадите мальчика, – проговорил раненый.

Подняв руку, Блэкстоун мягко обратился к перепуганному пажу.

– Я взгляну на рану твоего господина, – негромко произнес он, боясь быть услышанным в коридоре. А затем, повернувшись к раненому, добавил: – Я не причиню вреда ни одному из вас. Даю вам слово.

Повернувшись к мальцу, приложил палец к губам, а затем вложил нож в ножны. И, безоружный, опустился на одно колено в трех футах от парнишки. Блэкстоун поглядел ему в глаза, а потом склонился, давая шанс напасть. Кинжал был в каких-то дюймах от его лица.

Французский рыцарь выдохнул команду, и отрок неохотно опустил остроконечный клинок. Снять нагрудник раненого Блэкстоун не решился из опасения, что тот вскрикнет, но рана продолжала кровоточить. Со стрелой, белое оперение которой теперь облепила темная липкая масса, он ничего поделать не мог. Очевидно, паж пытался остановить кровь из раны на животе, потому что из-под края доспехов торчал кусок тонкой материи – вроде тонкого полотна, пристойного одеждам графини. Должно быть, этот раненый рыцарь на считаные минуты опередил д’Аркура и его свиту.

Томас вытянул еще немного материи – та промокла насквозь. Сняв с плеча лук, он стащил собственную гербовую накидку, а затем скатал ее и очень осторожно подсунул под нагрудник. Раненый скривился, но снес боль молча. Давление скатанной ткани задержит кровь еще на какое-то время.

Рыцарь кивнул в знак благодарности.

– Господин, – сказал Блэкстоун чуть ли не шепотом, – вы умираете. Я вам помочь не могу. Я не могу найти священника и не могу предложить вам никакого утешения. Теперь я вас покину в уповании, что добрая госпожа сего жилища скоро будет при вас.

Кивнув, рыцарь протянул руки и тронул Томаса за рукав. Блэкстоун бережно отвел его руку, вложив ее в ладонь пажа.

– Сиди тихо со своим отважным господином, пока мы не уйдем. Госпожа придет за вами, – проговорил Томас. Встав, он поднял свой лук. Готфрид созывал своих людей, чтобы уйти.

– Я буду просить Бога, когда предстану перед Ним, – едва слышно прошелестел голос рыцаря, – дабы даровал вам свое благословение и умолил кого-то проявить милосердие к вам в годину вашей нужды.

– Никто не проявит милосердия ни за что, – ответил Блэкстоун. – Я английский лучник.

Убедился, что коридор свободен, и вышел, оставив того умирать.

* * *

Французская армия бессильно стояла по ту сторону брода. Уровень воды был еще слишком высок, чтобы хотя бы помышлять о переправе. Они выжидали, пока прилив не нахлынул и не схлынул дважды, прежде чем решили, что штурмовать плацдарм англичан не удастся. Не оставалось ничего иного, как отступить до самого Абвиля, переправиться через реку там и тогда по северному берегу ринуться вдогонку за Эдуардом. Но на английской стороне каждому – от благородного господина до рядового конюха – было очевидно, что французская армия, признанная лучшей в Европе, численностью превосходит войско Эдуарда в добрых два раза, да еще толику сверх того.

Английские подкрепления и припасы, которые должны были прибыть из Англии и дожидаться их в Ле Кротуа, еще даже не покинули порт приписки. Разведывательный отряд обчистил город и окрестности. Армия хотя бы будет накормлена, но в битву ей придется идти только с имеющимся оружием и людьми. Гонец доставил вести от сэра Хью Гастингса и фламандской армии. Они продвигались на юг с северной границы Франции, но их попытки штурмовать французские укрепленные города провалились, и они ретировались во Фландрию. Соединиться обе армии не смогут; Эдуарду остается полагаться только на себя. Он двинулся маршем на восток через графство Понтьё, вступив в обширный дубовый и березовый лес Креси-ан-Понтьё, скрывшись из виду армии короля Филиппа, вместе с братом и племянником д’Аркура не догнавшей его на каких-то десять миль.

Скоро выбора не останется. Англичанам придется встать и дать бой.

* * *

– Томас! Ты нужен сэру Гилберту, – сказал Уилл Лонгдон, пробираясь между деревьями. На ночлег армия встала лагерем в лесу, вдоль хребта между Креси и деревенькой Вадикур. Предрассветный озноб закрадывался в мышцы истерзанных боями людей ноющей болью. Выбравшись из-под одеяла, Блэкстоун скукожился от сырого лесного воздуха, зевнул и потянулся, расправляя закоченевшие конечности. Ричард, как всегда, еще спал, подложив ладони под щеку, как дитя.

– Где?

– В сотне ярдов. Там. На опушке.

Блэкстоун кивнул.

– Харчи есть?

– Кусок баранины из той, что фуражиры Диспенсера раздобыли вчера.

– Не побудешь с Ричардом до моего возвращения? Дай ему чего-нибудь поесть. Мы малость поиздержались.

– Само собой. Вот. – Он протянул завернутый кусок мяса размером с ладонь. Откусив кусочек, Блэкстоун запил его глотком вина. Протер глаза и причесал волосы пятерней. Закинул лук за спину и затянул пояс. Щетина на лице зудела. Оба кивнули друг другу на прощание.

– Томас!

Блэкстоун повернулся уходить.

– Скажи да, – бросил ему вслед Лонгдон и, не вдаваясь в разъяснения, устроился в еще не остывшем одеяле друга.

Пробираясь по лесу мимо сотен скучившихся людей, через вонь прелого пота, мешающуюся с мускусным запахом лошадей, Блэкстоун сквозь деревья углядел конника. Тот переводил взгляд с дерева на дерево, проникая взором все глубже в лес. Король с придворными неспешно ехал через лес. Неужто король покидает свое войско? Быть может, он наконец-то решил объявить перемирие. Томас ощутил трепет паники: Бог ведает, что люди валятся с ног от усталости, зато дух у них на высоте. Они побили французов дважды, хоть и пребывали в меньшинстве. Если Эдуард объявит перемирие, они отправятся на родину; его ждет возвращение в деревню, к той жизни, что они вели вместе с братом. Воспоминание о доме не отставало от него, пока он спускался по склону. А захотел бы он вообще возвращаться домой, даже будь у него выбор? Отцовский боевой лук – наследство лучника – вливает силу в его руку всякий раз, стоит лишь натянуть его. Дух воина, поведал однажды отец, питается его подвигами и оружием, которое он лелеет. Но как быть с долгом в отношении Ричарда, который отец ему завещал? Отрок сражался с ним плечом к плечу, даже вынес сэра Гилберта в безопасное место. Пожалуй, Ричард все-таки даже лучший солдат. Можно ли будет остаться, если объявят перемирие? Позволят ли простолюдину снова свидеться с такой девушкой, как Христиана? Она незнатного происхождения, в отличие от семейства, которому служит. Если она когда-нибудь станет для него чем-то большим, нежели просто предметом вожделения, что станет с братом? Отец говорил ему и еще кое-что: от долга человека увольняет только смерть.

Он нашел сэра Гилберта с Элфредом. Конь рыцаря был уже оседлан.

– Ты спал как убитый, – сказал сэр Гилберт. – Видел во сне девушку, а?

– Я слишком устал, чтобы видеть сны, – ответил Блэкстоун.

– Усталость – жалованье солдата. Элфред сказал, ты славно сражался у реки.

– Как все, – отозвался Томас.

– Истинно, но в Пуасси ты послужил мне своей стрельбой. И у тебя острый взор, подмечающий, что к чему. Я всегда так и предполагал.

Блэкстоун не знал, что на это сказать.

– Я видел, как король и бароны едут прочь, сэр Гилберт. Мы выступаем?

Сэр Гилберт неуклюже вскарабкался в седло, едва сумев скрыть гримасу боли от ран.

– Мне что, доложить королю, что его лучник Томас Блэкстоун сим озабочен?

– Да просто подумал, сэр Гилберт.

– Вот так и делай, Томас, думай. Я так лорду Марлдону и сказал, но не знал, что у тебя довольно отваги, чтобы с этим совладать. Слишком много думать в солдатской жизни помеха. Я старался избегать этого, когда мог. Роджер Окли погиб на переправе.

– Я видел, как он упал, – кивнул Томас. – Он вел нас на славу.

– А теперь, наверно, водит дьявола за нос. Король ждет. Я опаздываю. Элфред, скажи ему. – И тронул коня прочь, чтобы присоединиться к свите, чьи пышные цвета удалялись через лес, пока не скрылись за деревьями.

– Наши парни – по большей части землепашцы да ремесленники, но не шарахаются от того, что от них просят. Лучшей роты лучников я, почитай, и не видел, – промолвил Элфред.

– Сейчас у них хвосты торчком. Даже Джон Уэстон говорит, что мы бились лучше некуда и победили, – заметил Блэкстоун.

– Он прав, но дело еще не кончено, Томас. Мы больше не драпаем. Король выбрал место, французские разведчики были на том холме с первыми лучами зари.

– Будем сражаться здесь?

Элфред кивнул.

– Сотники выведут своих лучников из леса, как только капитаны скажут, где мы нужны маршалам. Они отправились с королем осматривать местность.

Блэкстоун помолчал, обмозговывая эти сведения. Поглядел вдоль склона холма. Лес станет хорошей защитой с тыла. Ряд давно заброшенных radaillons – отвесных фигурных террас для земледелия – обеспечит защиту армии слева. Волнистый рельеф, как воронка, погонит врага вокруг и к центру. Бейся на своих условиях, как сказал ему сэр Гилберт: выбор места, где ты будешь сражаться, может провести черту между победой и поражением. Французы будут вынуждены атаковать вверх по склону через проход между лесом и склоном холма.

– Доброе место, Элфред.

– Непременно дам королю знать, что ты одобряешь.

– Я хочу позавтракать, – улыбнулся Блэкстоун, – чего тебе от меня-то надо?

– Подкрепления не будет. Гастингс на севере проиграл. Гонец прибыл после переправы. Только мы и король; больше некому остановить французов, Томас, а никто из этих парней, кроме некоторых бывалых вроде Джона и Уилла, в глаза не видел атаки тяжелой кавалерии. Это способно сломить дух даже сильнейшего, – поведал Элфред, впиваясь зубами в черствую овсяную лепешку. Переломив ее, протянул половину Томасу, принявшему ее с благодарностью.

– Они не сдадут позиций. Не поддадутся страху. Пока ни разу не сплоховали, – сказал Блэкстоун.

– Я перемолвился с ребятами, и они со мной согласны, что ты должен быть моим вентенаром. Двадцать человек, которыми ты будешь командовать, тебя поддержали, кроме твоего брата, который ходит за тобой как привязанный. Сэр Гилберт дал добро.

Томас проглотил сухой кусок лепешки.

– Да я только-то и делал, что следовал за людьми вроде тебя и господина Окли. И все.

– Слово за тобой, парень. Коли не хочешь ответственности, так и скажи.

– А как насчет Уилла Лонгдона, Джона или кого другого?

– Многие из старичков не хотят, чтобы от их решений зависели чужие жизни. Мы сражаемся друг за друга, но командовать людьми – дело совсем другое.

– Мне еще многому надо учиться, – проронил Блэкстоун, чувствуя тяжкое бремя решения.

– Да вокруг вдосталь тех, кто покажет тебе, что надобно. Вспомни Николаса Брея, Роджера и сэра Гилберта – ты ведь учился у них и, чаю, у меня, с тех самых пор, как ты здесь.

– Да, Элфред.

– Ну ладно. Что мне сказать сэру Гилберту?

* * *

Блэкстоун вел свою роту лучников через центр боевых порядков среди поднимающихся английских знамен и вымпелов. Маршалы поставили по тысяче лучников на обоих флангах, образовав из них треугольный клин, ограждавший латников и рыцарей с обеих сторон. Лучники войдут в соприкосновение с французами первыми, своими стрелами истребляя и сгоняя атакующих к центру – полю брани. Томас и его рота вошли в сотню лучников, посланную между рядами пускать стрелы прямо в лица тяжелой кавалерии, когда та ринется вперед.

Блэкстоун и его подначальные рыли квадратные ямы фут на фут и фут глубиной, чтобы могучие дестриэ спотыкались.

– Видал я вас, ребята, за сим делом в Морле в сорок втором, – проговорил валлийский пикейщик, точа наконечник своей пики. – Перекалечили лошадей, посбивали с ног на славу. Заставили французских ублюдков покувыркаться задами через титьку. Прям слыхать было, как ихние косточки хрустят, аки зерно под жерновами. Дивный звук. Оттого, почитай, и не отбивались, когда мы кололи их, аки трепыхающихся свиней.

Сплюнув, валлиец снова пустил в дело оселок, а окружающие закивали в знак согласия.

– Да был я при Морле, и вы те ж самые ленивые валлийские гады, что были о ту пору. Вместо чем сидеть на заду, могли бы подмогнуть, – проворчал Уилл Лонгдон, берясь за очередную западню, срезая дерн и долбя землю своим длинным ножом.

– Не-не, не хотим мешать искусникам навроде тебя делать, чего они умеют лучше всего. А когда закончишь, можешь вырыть для нас, взаправдашних воинов, отхожую яму, – парировал пикейщик. Валлийцы рассмеялись, но лучники их юмора не оценили.

– Мы их роем в аккурат такой глубины, чтобы похоронить вас, ублюдочные болотные крысы, когда лошади втопчут вас в землю, потому как больше от вас ничего и не останется, – буркнул Джон Уэстон, харкнув мокротой, приземлившейся в опасной близости от ног валлийца.

Молниеносный взмах пики, и Уэстон обнаружил смертоносный конец древка в опасной близости от собственного горла.

– Будь поосторожней в бою. Недолго пасть от руки своих же, – негромко произнес валлиец голосом, полным угрозы. – Мы, болотные крысы, видали, как такое случалось.

Джон Уэстон и бровью не повел, оставшись на месте, где наконечник пики подрагивал у самой его шеи, пока остальные наблюдали за противостоянием.

– Тогда считай себя везунчиком, коли у тебя такой крепкий затылок, что бронебойной стрелой не прошибешь.

– Тут малый прав, Даффид, – вклинился один из остальных валлийцев. – Надо ж иметь в башке не только стрелу англичанина.

Помаватель пики убрал ее, и гул одобрения и смех валлийцев разрядили напряжение.

Лучники вернулись к шанцевым работам, но угрюмый валлиец все поглядывал одним глазком на Уэстона, и Блэкстоун сообразил, что этот взгляд может смениться чем-то посущественней, когда всех их захлестнет хаос ближнего боя. И вытер грязь с рук о куртку.

– Мой отец был стрелком. Он рассказывал, что научился натягивать свой боевой лук у валлийского лучника. Так что, когда французы попрут, мы их завалим, а вы добьете. По-моему, честная сделка, – сказал он, глядя на валлийца.

Этот миротворческий акт не пропал втуне, и воинственный пикейщик кивнул, но тут же впился взглядом в медальон, выскользнувший из-за пазухи Блэкстоуна, и перемирия как не бывало.

– Ты украл это? – спросил валлиец.

Взяв медальон, Томас убрал его за пазуху.

– Мне дал его валлийский лучник в Кане.

Услышав разговор, другие валлийцы с интересом поглядели на самого Блэкстоуна.

– Валлиец не отдал бы его. Уж не ублюдочному англичанину и христианину. Только не это, – сказал один из других. – Ты мог взять его только у мертвого.

Блэкстоун поглядел на них; его рота лучников прекратила саперные работы, встав у него за спиной в готовности вмешаться, если заварится беда.

– Он умирал. Я помог ему. Если кто-либо из вас знает валлийца по имени Гриффидд ап Мадок, он вам скажет. Если нет, мне плевать, что вы думаете.

– Гриффидд ап Мадок? Он за тебя поручится?

Воцарилось умиротворение. Пора постоять на своем.

– Повторяйте его имя достаточно часто и, может статься, запомните его. Спросите у него, – заявил Блэкстоун. – Мне надо делать дело.

Отвернувшись от насупленного валлийца, он поглядел на своих бойцов. Своих бойцов. Их верность уже испытана. Ричард выпрямился во весь рост, держа нож, понимая смысл воинственных взглядов. Уилл Лонгдон, Джон Уэстон, все остальные смотрели на валлийцев в упор.

– Берите луки. Здесь мы закончили, – бросил Блэкстоун.

– Что ведомо англичанину о языческом талисмане? – спросил пикейщик, и едва Блэкстоун обернулся, как наконечник пики уперся ему в грудь.

Он приподнял руку, предостерегая лучников, чтобы не вздумали предпринимать агрессивных действий. Если солдаты вступят в схватку по какому бы то ни было поводу, будь обида надуманной или реальной, положить этому конец сможет только чья-то смерть. А вскоре за тем кто-то еще будет болтаться на конце веревки.

Он воззрился на валлийца.

– Это Арианрод. Богиня Серебряного Колеса. Она защищает тебя в этой жизни, а потом переносит тебя к новой. Он дал мне это со своим благословением. А ты близок к тому, чтобы проверить, поможет ли она тебе.

Но не успел тот сделать что-нибудь или даже рта раскрыть, сквозь строй, расталкивая всех в стороны, ураганом пронесся еще кто-то, загороженный другими, и ударом кулака поверг валлийца наземь. Блэкстоун узнал седовласого воина, встреченного в сражении за Кан.

– Он невежественнее свинского говна, Томас Блэкстоун. Он вывалился из утробы своей свиноматери в канаву и с той поры никак из нее не выкарабкается. Это твои люди?

– Они самые, Гриффидд ап Мадок.

– Не удивлен, – сдвинул тот брови. – Они выглядят круче задницы хряка, вскормленного чертополохом.

Валлийцы захохотали, а за ними и лучники. Гриффидд облапил Томаса медвежьими объятьями, а потом двинул кулаком в плечо. Блэкстоун исхитрился не скривиться от боли.

– Так твои лучники будут в наших рядах?

– Между вами и латниками.

Гриффидд обернулся к свои ошарашенным бойцам.

– Будьте с этими ребятами полюбезнее, коли хотите, чтобы они оставили вам на убой хоть толику французишек. – И пнул упавшего, даже не пытавшегося встать. – А тебе лучше хорошенько запомнить, что Арианрод простерла руки вокруг этого паренька. Еще свидимся, юный Томас Блэкстоун.

– Свидимся.

Кивнув Блэкстоуну, Гриффидд вернулся к расстановке своих бойцов. На миг Томас ощутил укол страха – хотя, похоже, не столько за себя, сколько за тех французов, которым предстоит погибнуть от рук свирепых валлийских пикейщиков, рвущихся в бой рыцарей и самых смертоносных убийц на поле брани – лучников.

10

К полудню английская армия образовала боевые порядки на склоне холма с лесом Креси за спиной и ближайшим городком на юго-востоке. Ветряная мельница на вершине гребня стала королевским штабом, и он разместил свой корпус там, где его штандарт будет развеваться у всех на виду. На переднем склоне разместились две баталии, составленные из инфантерии и пешей кавалерии. Сражения на севере Франции истощили королевскую рать. В живых осталось всего около четырех тысяч лучников – по тысяче выставили на каждом фланге, а две тысячи в арьергардном резерве при короле. Передний и самый опасный край поля брани будет удерживать авангард под командованием принца, и с ним будут стоять величайшие имена английской знати, возглашая врагу своими сюрко, щитами, знаменами и вымпелами, что они славные трофеи для каждого амбициозного французского рыцаря. Уорик, Нортгемптон, Кобэм, Одли, Стаффорд и Холланд – люди, ведущие в бой своим примером и сражающиеся с неустанным рвением вступить в бой и убить врага, воспламененные сознанием, что больше не будут удирать. Они знают, что пощады не будет, и это знание лишь укрепляет их решимость сеять смерть, а не принимать ее. Маршалы армии, Уорик и д’Аркур, отдали приказы капитанам. Боевых коней отвели назад, а рыцари приготовились биться в пешем строю. Хобилары и валлийские пикейщики будут удерживать центр вместе с латниками, а лучники Блэкстоуна будут среди них, менее чем в сотне шагов позади самого принца. Они станут дополнительной силой, которая оградит юного принца от покушений любого наплыва французов. Когда французы свернут с юга через складку земли, авангард первым примет на себя всю мощь атаки. Корпус Нортгемптона встал слева и чуть позади войска принца: дополнительная защита на случай, если французы окажутся настолько глупы, чтобы попытаться атаковать со стороны заболоченного грунта у подножия холма. Подготовка закончена. Король приказал своим людям отдохнуть и поесть из той малости, что у них осталась. Он хотел, чтобы они были сильными, когда враг пойдет на них. Теперь оставалось только ждать.

Люди сидели на земле. Ричард Блэкстоун лежал на спине, наблюдая, как облака меняют форму, обводя их контуры пальцем. Бойцы поели те крохи, что им выдали. Душная августовская жара грозила дождем, и пот лил с них ручьями. Блэкстоуну было приятно, что он не в доспехах.

– Сейчас они не пойдут. Поздновато уж, – заметил Уилл Лонгдон, проверяя оперение, проглаживая каждую стрелу пальцами, а затем, как и другие, втыкая ее острием в землю, так что перед ним мало-помалу вырастал лесок из ясеня и гусиных перьев. Каждому лучнику выдали по две связки, а в каждой связке было по двадцать четыре стрелы. Эти стрелки могут выпустить дюжину стрел в минуту, а то и поболее. Тридцать тысяч стрел обрушатся с пасмурных небес за первые две минуты атаки. Бойня будет чудовищная, и как Блэкстоун ни тщился представить ее, воображение отказывало. Он еще ни разу не видел, как армия сражается на бранном поле.

– Они будут ждать еды и постельки на ночь, а потом короли переговорят и назначат время на завтра, и меня это вполне устраивает, потому что я мог бы съесть осла, – ворчал Уэстон, поглаживая ладонью изгиб древка лука, словно черпая в этом утешение.

– Придут, – возразил один из валлийцев. – Ждут не дождутся нас покончить. А уж после в постельку и поесть.

– Истинно, они любят добрую бойню, эти французы, – поддержал Мэтью Хамптон.

Ропот перекатывался по рядам. Никто не сомневался, кто будет в проигрыше. Блэкстоун пощупал свой талисман и полотняный лоскут с вышитой птичкой. Две женщины оберегают его жизнь – Арианрод и Христиана. Поглядел на Ричарда, по-прежнему с детским изумлением взиравшего в небеса; отрок, способный убить не меньше любого мужа, да притом на какой-то годик моложе принца Уэльского, стоящего в авангарде сражения. Ричард будто и не понимал, что такое страх. Он доказал свою дерзость и отвагу не раз и не два.

Блэкстоун боялся, но не выказывал этого.

Кем из сыновей отец гордился бы больше?

Рев, подобный боевому кличу, прервал грезы Блэкстоуна. Люди повскакивали на ноги. На гребне над ними развернулось королевское знамя – львы Англии и лилии Франции, рея на влажном ветру, а рядом с ним выписанный алым дракон боевого штандарта.

– Дракон! Дракон! – взревели бойцы.

Ликующие возгласы мало-помалу стихли, когда король выехал на иноходце, потому что его могучий боевой конь уже стоял на привязи вместе с тысячами остальных. Маршалы Уорик и д’Аркур с констеблем армии, закаленным в боях Нортгемптоном, поехали среди рядов. Король, с непокрытой головой, еще без доспехов, в зеленом с золотом пурпуэне – толстой стеганой нательной рубахе, предназначенной, чтобы доспехи сидели ловчее. Проезжая мимо строя, он указывал белым жезлом на тех, кого узнал. А потом останавливался и заговаривал с ними, в каждом из трех подразделений. Блэкстоун и его соседи еще не слышали слов короля, но его продвижение отмечали смех и ликование. Ко времени, когда король натянул поводья перед латниками и лучниками, среди которых стоял и Блэкстоун, трепет предвкушения такой близости к монарху пробегал по ним, как дрожь по спине лошади.

– Довольно ли мы отдохнули от прогулки по Нормандии, ребятушки?

– Довольно!

– Истинно! – послышались нестройные крики.

– С уроком-другим плавания, сир! – выкрикнул кто-то. Король улыбнулся, и люди рассмеялись.

– Тогда мы полагаем, пора сразиться с сим королем, притязающим на сии земли, считающим, что, побив нас нынче, он водворится в нашем королевстве и дозволит своим людишкам познакомиться с теми, кого мы зовем своими близкими.

Дружный рев негодования заставил короля вновь улыбнуться, но тут же его лоб нахмурился и голос утратил веселость.

– Мы призываем всех вас не сдавать позиции, не уступать, не нарушать строй, ибо мы должны превзойти сего короля, моего кузена. Мы знаем его и его армию. Отваги им не занимать; они славятся своей свирепостью и изольют ярость furor franciscus[16] на всех нас. Но в этой сече им не победить. Они не могут, клянусь вам. Прольется и английская, и валлийская кровь, это обещание мы можем дать и сдержать, но сражение уже выиграно, сие обещание мы даем пред очами Господа. Наш собственный сын будет стоять вместе с вами, мы будем живы или сложим голову обок вас. Не будет выкупа за пленение благородного рыцаря или владыки, и не будет ограбления мертвых. Сие день нашей славы. Повесть об их уничтожении будет жить в веках. Они не ведают, какой яростью обладаем мы. Примите мои слова близко к сердцу. Мы не берем пленных. Мы не проявляем милосердия. Убейте их. Убейте их всех! – повелел он.

Эхо кровожадного рева раскатилось среди холмов.

Ричард Блэкстоун не отрывал взор от своего короля. В безмолвном мире, где он обитал, были вещи, которые он понимал с самого детства. Запах ветра и перемены погоды тешили его чувства так же, как цвета полей и небес. Этот человек, избранный Богом, взирал на него, и воздух дрожал от гула, пока окружающие, щеря зубы, исторгали рев в небеса. Они – ангелы земные, убивающие всякого, кто сулит угрозу. Брат не смотрел в его сторону, и чувство, некогда теплившееся в груди, покинуло его. Сражаться легко. Для этого нужны сила и способность убивать бесстрастно. Он наделен и тем и другим. Бытие в каземате его мира направило чувства в иное русло. Девушка на родине некогда давала ему свое тепло, и он пытался поведать ей о том своими неуклюжими жестами и невнятными звуками. Она улыбалась, гладила его по голове, а потом бралась за его мужественность и вводила в себя. От ее мягкой влаги у него слезы наворачивались на глаза. Не было ничего на свете нежнее ритмичных движений этой девушки, клавшей ладони на его исковерканное лицо и опускавшей его губы на свои перси. Когда она улыбалась, закрыв глаза, он следовал за ней в ту же тьму, пытаясь разделить с ней это мгновение. Он не хотел ее убивать. Это деяние он похоронил внутри себя. И когда брат вызнал его секрет, в него будто нож вонзили. И теперь брата ничем не вернуть.

Длинноволосые люди с копьями, некоторые с намалеванными на лицах странными знаками, избегали встречаться с ним глазами. Люди, натягивающие боевые луки точь-в-точь как учил отец, стали теперь ближе родного брата. Они будут отплясывать джигу, а некоторые попадают от выпивки, но они простые дикари, убивающие, чтобы остаться в живых. Ни малейшего сожаления из-за убиения других, чтобы твое собственное дыхание не булькало из груди через пробоину от копья.

Он поглядел вдоль строя. Люди в кольчугах и латах стояли наготове, пикейщики оперлись на свое оружие, а люди с луками заняли свои места среди рядов. Он увидел, как молодой человек преклонил колени пред королем и король поцеловал его в губы, как раньше целовал Ричарда брат. Король любит этого юношу, как любил Ричарда отец. Юношу окружали люди в доспехах и цветных одеяниях и реющие флаги. А потом отец оставил сына, и юноша надел шлем. Огляделся. Люди больше не кричали. Они сцепили зубы, щуря глаза от низкого послеполуденного солнца. Обратив взор вперед, он увидел зеленые холмы, контрастирующие цветом с полчищами людей и лошадей.

Французы прибыли.

Сэр Гилберт приказал бойцам занять позиции.

– Здесь мы выстоим или погибнем, ребята. Когда честь Франции выйдет из-за того холма, над ними на фоне неба будет развеваться их орифламма[17]. И она кроваво-красная отнюдь не без причины. Это их священный флаг, благословленный каждым блудодействующим священником в христианском мире, а значит, они тоже пленных брать не будут. Каждого из нас. Короля, принца, графа или простолюдина – они намерены перебить нас всех, коли только мы не убьем их первыми. Господь вас благослови, ребятушки. Я не покину это поле, пока или не буду покойником, или враг короля не будет разбит.

Сэр Гилберт занял свое место в первой шеренге.

Элфред отправился к своим лучникам на самом фланге, по пути тронув Блэкстоуна за плечо.

– Свидимся, Томас. Целься верно. Они не должны прорваться.

Блэкстоун кивнул; страх уже начал глодать его нутро, но он не позволит, чтобы его бойцы это увидели. Со склона холма докатились звуки труб и литавр.

Французы пришли разгромить их.

* * *

Пять тысяч генуэзских арбалетчиков спешили по дороге из Абвиля. Позади них французские конные латники и рыцари едва сдерживали горячащихся боевых коней. Их способ боевых действий – это атака с копьями, укороченными до шести футов, чтобы убить третий ряд стоящих в обороне, как только первый будет утыкан арбалетными болтами, а второй сокрушен железными подковами. Меч, булава, молот и секира сразят или покалечат остальных. Свет знает, что французская армия – самая могущественная и эффективная рать, и в этот день в Креси-ан-Понтьё тридцать тысяч ее воинов втопчут в грязь выскочку-короля, командующего неполными десятью тысячами бойцов. Всякого, кто осмелится пойти против короля Филиппа VI Французского, ждет погибель.

Подъезжая к полю брани, рыцари запрокинули головы в шлемах с открытыми забралами, радуясь дождику, приносящему облегчение от спертого воздуха и пыльных дорог. Таким аллюром они скоро достигнут английских порядков. Долгие августовские сумерки дадут им довольно времени, чтобы увенчать день победой.

Пелену дождя, прокатившегося над полями, снесло к людям на холме, ожидающим нападения. Не дожидаясь приказа, каждый лучник снял тетиву с лука, спрятав ее за пазуху или под кожаную шапку. Негоже, чтобы она растянулась от влаги, сократив дальность полета стрелы. Ливень минул, тучи понесло дальше в глубь суши, и солнечные лучи излили теплый свет, воспламенивший мокрую траву золотом и заигравший бликами на мокрых французских доспехах и щитах.

Оглянувшись, Блэкстоун с прищуром поглядел на низкое солнце. Король и маршалы выбрали это место куда дотошнее, чем он сознавал. Атакующим французам не только придется карабкаться в гору, но еще и западное солнце будет светить в глаза.

– Идут, – спокойно произнес кто-то, пока лучники снова натягивали луки.

От топота тысяч ног и копыт земля затряслась. Ричард Блэкстоун чувствовал это острее большинства – дрожь тверди говорила с ним. Вдохнув сырой воздух, он задержал его на миг в ноздрях и легких. Трава благоухала, и ветерок доносил свежесть с лугов и из леса. Ричард довольно замычал. Блэкстоун, обернувшись, поглядел на его ухмыляющееся лицо с нескрываемой печалью оттого, что немой отрок утратил невинность. Протянул руку и коснулся плеча брата. Он бы отдал все на свете, только бы не знать о смерти девушки. Ричард прочел боль во взгляде брата. Коснувшись сердца и губ, Томас протянул руку. Последний жест любви перед неизвестностью сражения. Взяв ее, отрок с кривой челюстью прижал свои влажные губы к загрубевшей ладони.

Генуэзские арбалетчики и матросы, числом равные чуть ли не половине английского войска, выкрикивали стоическим англичанам оскорбления. Это было первое из трех подразделений, развернувшихся в боевую линию в три шеренги, с громадным боевым флагом орифламмы у задней части, поднятым повыше, чтобы видели все англичане. Арбалетчики промокли до нитки, устали и проголодались. Французы же, относившиеся к ним с презрением, торопили их на поле боя. Выпустив болты, арбалетчики вынуждены были остановиться, чтобы взвести механизмы своего оружия для следующего выстрела. В позиционном бою их обычно защищают большие щиты, за которыми можно спрятаться на время перезарядки, но сегодня их французские наниматели оставили paviseurs[18] в обозе, рассчитывая, что арбалетчики просто скосят передние ряды англичан, а остальное доделают дестриэ в доспехах и рыцари. Нетерпеж французов и ливень доведут генуэзцев до ручки.

Стоя перед орущими шеренгами, англичане, оказавшиеся в пределах обстрела арбалетов, увидели, как в воздух взмыли несколько тысяч болтов, выброшенных стальными пружинами. Как только они трепетно устремились к земле, вторая шеренга прошла вперед и выстрелила. Бесчисленные трубы и барабаны набирали темп, взвинчивая какофонию бравады. Но английские и валлийские ряды не дрогнули. Попав в них, эти болты посеяли бы смерть, но они не долетели, воткнувшись в землю перед английскими латниками. Стреляя в гору да против солнца, генуэзцы недооценили расстояние, а витые из сыромятной кожи тетивы арбалетов растянулись от дождя.

По рядам англичан прокатился рокот удовольствия.

– Бедные ублюдки, – проворчал Уилл Лонгдон. – Неужто не могут получше?

И тут послышались команды сотников с правого и левого флангов:

– Наложи! Натяни! Пускай!

Блэкстоун и остальные вытянули шеи, наблюдая, как густая туча стрел трепещет в воздухе. А потом громовые раскаты рибальд – привязанных к тележкам четырехдюймовых пушчонок, изрыгавших дым и куски металла, – умножили их огневую мощь. Эдуард поставил их по обе стороны от флангов лучников. Они убивали не так результативно, как стрелки, зато их грохот и клубы дыма вселяли страх и замешательство, кончавшиеся смертью, когда стрелы падали. Это была сущая бойня. Англичане давали залп за залпом, и стрелы с железными наконечниками впивались в плоть и кость. Покинув строй, генуэзцы бросились бежать.

– Полюбуйтесь-ка! – воскликнул Блэкстоун, увидев, как сотни французских рыцарей едут вперед, топча генуэзцев и убивая всех уцелевших, до которых могли дотянуться мечом и копьем. Сэр Гилберт повернулся на своем месте в передней шеренге, подняв щит и оставив меч в петле на поясе, потому что каждый латник и рыцарь держал копье, чтобы вонзать его в мышцы французских жеребцов, сумевших не покалечиться в ямах, когда те доберутся до боевого построения англичан.

– Так, ребята, это брат французского короля. Граф Алансонский – нетерпеливый ублюдок и хочет добраться до нас. А сперва должен устранить с пути кое-какие помехи. Коли они набросятся на нас, призывайте святого Георгия. Кричите громко. Не у всякого есть сюрко либо щит, чтобы его признали свои. Идут. Лучники!

По трупам генуэзцев загрохотали копыта атакующей лавины – когорты рыцарей столь широкой и глубокой, что Блэкстоун даже не видел, где кончается одно подразделение и начинается другое. Боевые кони, фыркая кроваво-красными ноздрями, несли вперед людей в доспехах на полном скаку. Дестриэ в бардах – пластинчатых доспехах, защищающих голову и грудь, отражая стрелы, – скакали галопом плечом к плечу, выученные боями превращаться в безжалостную, сокрушительную массу неудержимой мощи.

– Широкими! – крикнул Блэкстоун, и лучники наложили на луки зазубренные охотничьи стрелы. Треугольные шипастые наконечники будут раздирать мышцы и жизненно важные органы. Лучники на флангах выпустили очередную тучу стрел, и за мгновение до того, как они перевалили через верхнюю точку, чтобы обрушиться с небес, Блэкстоун прицелился в ноги коней, расталкивающие длинные матерчатые балахоны; попоны пышных расцветок шелестели, как рыцарские знамена.

– Натяни! – Его левая нога сама собой выдвинулась на шаг вперед, лук поднялся, рука оттянула грубую пеньковую тетиву до самого уха. Его целью было великолепное животное, с которым едва мог совладать сидящий у него на спине рыцарь. – Пускай!

Смертоносный рушащийся град ударил по французам сверху в тот самый миг, когда лошади завизжали в му́ке от низко летящих снарядов стрелков Блэкстоуна. Кувыркающаяся изломанная масса оскальзывалась на залитой кровью траве, отчаянно пытаясь удержаться на ногах.

– Христос всеблагий, – изрыгнул богохульство валлиец неслышно для лучников, уже выпустивших еще по три стрелы в массу размахивающих копыт и покалеченных рыцарей. Стрелы пронзали груди и бока перепуганных лошадей, оставляя глубокие раны, источавшие из них силы и жизнь, причиняя больше боли, чем в силах снести любое животное. Под хруст ног они валились под весом своих седоков и конников, напиравших сзади. Забрызганные грязью рыцари вонзали шпоры в бока своих жеребцов, коленями направляя вокруг покалеченных обезумевших лошадей.

– Ровно держать! – крикнул Блэкстоун, наклоняясь и стреляя, выработав неустанный смертоносный ритм. – Не тратить стрел попусту! Целься и стреляй. Целься и стреляй!

Французы все шли и шли.

И гибли.

Гулкое сердцебиение французских литавр стало громче, толкая рыцарей вперед. Трубы завывали с переливами, словно могли опрокинуть англичан собственными силами. Тесно сбитый строй сгрудился еще более, опустив копья и подняв щиты. Некоторые получили ранения, но продолжали атаковать, и те, кому богатство позволяло обзавестись качественными доспехами, отражавшими попытки лучников убить их, кричали «Montjoie!»[19] и обрушивались на англичан во всей своей славе и свирепости. Кони совершали кульбиты в ловчих ямах, другие получали ужасающие ранения, но их отважные сердца гнали кровь к мышцам и жилам, поддерживая разбег, понукаемый жестокими шпорами, теперь нимало не заботившихся о животных, которых так недавно лелеяли.

Тут в стычку вступали латники сэра Гилберта, разя уцелевших. Никто не хотел отдавать жизнь малой ценой, и тяжкий лязг мечей о доспехи перекатывался по рядам туда-сюда. Эта тяжкая, грубая работа требовала сил и выносливости. Упав, человек в семидесяти фунтах брони подняться уже не мог. Поскользнуться или быть оглушенным ударом означало смерть. Погибли тысячи арбалетчиков, сотни рыцарей лежали, испуская дух от смертельных ран, а ни один из обороняющихся еще не пал. Французские латники отступили за пределы дальности стрельбы лучников, чтобы перегруппироваться. Воздух оглашали жалобные крики лошадей.

– Надобно пойти да прикончить несчастных тварей, – сказал Уилл Лонгдон. – Из милосердия.

– Ты же знаешь, что сказал король, Уилл: сегодня никакого милосердия, – отрезал Блэкстоун, пересчитывая оставшиеся стрелы. – Стрелы? – крикнул он бойцам.

– Три, – отозвался Уилл Лонгдон.

– У меня пять, – простонал Джон Уэстон. – Пара оперений выглядят так, что полетят в белый свет.

– Стрелять будем в упор, Джон. Целься и стреляй, – сказал ему Блэкстоун. У остальных бойцов роты стрелы были на исходе. Каждый выкрикнул, сколько у него осталось: две, три, одна, четыре, ни одной. Он увидел отроков и попов, бегущих из задних рядов со связками стрел, чтобы пополнить боезапас лучников.

– В следующий раз они подберутся ближе, – обернулся сэр Гилберт. – Их так много, что в конце концов они пробьются. Лучники, приготовьтесь отступить назад, у вас нет защиты от подобных.

– Мы не сдадим позиции, сэр Гилберт. Как только у нас будут стрелы, мы сможем принять их в лоб.

Сэр Гилберт кивнул, слишком устав, чтобы пускаться в порицания или похвалы. Из обоза прибежали отроки с бурдюками и ведрами воды. Бойцы черпали ее горстями, поднимали бурдюки, орошая животворной влагой свои пересохшие рты.

Короткая передышка дала людям пару минут, чтобы опереться на свои мечи, повалиться в траву и снять шлемы. Блэкстоуну, пропотевшему насквозь, чувствовавшему ломоту во всем теле, казалось, что эти люди в доспехах больше не выдержат избиения. Упавшие лошади и ловчие ямы замедлили французское наступление; они не смогли атаковать дисциплинированным строем. Рельеф заставил их маневрировать, рассыпавшись на сражающиеся кучки, что сделало их уязвимыми для нападения пехоты с боков. Толпы солдат, рыцарей и пикейщиков валили конников, неспособных обороняться со всех сторон разом. А потом французы нахлынули снова. Взмыленные лошади с покрытыми пеной уздечками и ногами ринулись галопом во весь опор; они смогут прорваться к позициям англичан одной лишь своей несметной массой. Англичане смотрели, как очередной дождь надрывной боли падает с небес на решительно настроенных атакующих. Рыцари, крепко сидевшие в своих седлах с высокими лука́ми, закачались и осунулись, но отважные кони понесли убитых и смертельно раненных вперед. Менее чем в пятидесяти ярдах от передней шеренги первые кони угодили в ямы футовой глубины, и хруст их костей был слышен даже там, где стояла шеренга.

Несмотря на кожаные напалечники, Блэкстоун почувствовал, что кожа на пальцах ссажена от постоянного шварканья отпускаемой тетивы.

Его силы отнюдь не шли на убыль; коли на то пошло, в его руках обнаружилась сила, о которой он и не подозревал. Он был выше боли. Такой кровавой бани не доводилось видеть еще ни одному человеку на свете. «Больших красот в сражении ты не узришь», – поведал ему сэр Гилберт, когда его рвало на перекрестке дорог в Нормандии, когда он убил своего первого человека. Чтобы покрыть это поле, всей блевоты на свете не хватит.

Ричард выпускал стрелы чаще всех остальных. Томас почти видел, как его стрелы попадают в цель. Хотя некоторые лучники и промахивались из-за кипящей свалки людей и лошадей, стрелы Ричарда попадали в цель каждый раз.

А французы все перли и перли. Через павших товарищей, мимо лошадей, таращащих в ужасе белки глаз, бьющихся в агонии, через град стрел, падающих под острым углом с такой скоростью, что не защитят даже пластинчатые доспехи. Ярдовые ясеневые деревяшки прошивали рыцарей насквозь, пригвождая к седлам.

Но они все шли и шли, ярость их не убывала, жажда крови была неутолима. Даже закаленные в сражениях английские рыцари волей-неволей восхищались столь ошеломительной доблестью. И убивали их. А французы все не могли прорвать ряды англичан. Рыцари гнали своих коней прочь от лучников на флангах, устремляясь прямиком на принца Уэльского. Его знамя и знамена дворянства служили маяком для французских взоров. Сюрко принца, разукрашенное квадратами со львами Англии и лилиями Франции, было на виду у каждого, и он бился в этом своем первом сражении с яростью юности, подстегиваемой его силой. Каждый раз, когда наставники повергали его наземь с попустительства короля, дабы обучить его наносить и отражать удары в фехтовании на мечах, теперь нашел доброе применение. Но настанет момент, когда французский атакующий авангард докатится до передовой линии, и масса следующей за ним конницы втиснет их в хлипкие ряды, до сих пор ухитряющиеся удерживать свои позиции.

Блэкстоун видел лишь неустанно надвигающихся коней. Земля дрожит, комья грязи летят из-под копыт; копья наклонены, мечи занесены высоко в воздух, щиты утыканы стрелами. Что могут эти люди разглядеть через узкие щели своих песьемордых бацинетов? – гадал он, направляя снаряд в рыцаря в сюрко с алым крестом на темно-зеленом поле. Теперь они стреляли по более пологой траектории, бронебойные наконечники врезались в пластинчатые доспехи с такой силой, что вышибали всадников из седел с высокими луками. Где-нибудь в безопасном месте писцы, запечатлевая сражение, напишут, что в ту минуту, когда граф Алансона и его рыцари атаковали вверх по склону, на них обрушилось свыше шестнадцати тысяч стрел. До вершины брат французского короля не дожил.

И все же они не дрогнули.

Может, это и есть доблесть и слава, о которых вещал сэр Гилберт?

Блэкстоун смотрел, как уцелевшие поворачивают обратно, чтобы собраться у подножия холма. Позади них собирались новые французские всадники. Уцелевшие перевооружались, решительно настроившись вернуться и одержать победу, в коей даже не сомневались. Томас отхаркался и сплюнул, пытаясь избавиться от мерзкого привкуса во рту из-за смрада выпущенных кишок лошадей и людей. Поглядел на изнуренных стрелков своей роты, на лицах которых глубоко залегли морщины страха и напряжения битвы, будто оставленные рукой резчика по камню.

– Сегодня мы выкупили для короля сей кусок Франции, ребятушки. Так удержим же его еще малость, – сказал он им. Спустил тетиву с лука и приладил новую, не желая рисковать проиграть в силе из-за растянувшейся тетивы.

Джон Уэстон зачерпнул горсть воды из ведра, прежде чем отрок побежал дальше вдоль строя.

– Я лишь хочу, чтобы один из этих богатых ублюдков-рыцарей сдался на милость и выкуп за него дал бы королю столько сраной земли, сколько ему надобно. А мне бы тогда не пришлось лишаться кожи на перстах. Глянь-ка, – выставил он ладонь на всеобщее обозрение, – даже все мозоли напрочь посдирало.

– Это потому, как ты полбоя задницу свою чесал, – поддел Уилл Лонгдон.

Бойцы рассмеялись, радуясь развлечению. Уэстон напустил на себя уязвленный вид.

– Будь твоя задница так намята седлом, аки моя, ты бы нюни распустил, – огрызнулся он.

С той стороны по лону земному медленно полз вечерний туман. Август на исходе, и ночь принесет сырость и холод, которым солдаты будут только рады после изнурительных трудов жаркого дня. Те, кто доживет.

Блэкстоун поглядел на брата. Отрок прилег на сырую землю, посасывая травинку, будто дома на сенокосе наблюдал за вспорхнувшим полевым жаворонком. Томас опустился на корточки рядом с ним.

– Что видишь? – спросил Блэкстоун ласково, глядя на облака с розовой оторочкой. Скоро стемнеет, и тогда в рукопашной будет еще труднее отличить друзей от врагов.

Ричард перевел взгляд на него, не уразумев сказанного, как Томас и думал. Тряхнул головой, когда Ричард ворчанием выразил непонимание. Блэкстоун понял, что уже никогда не найдет в сердце место, которое брат занимал раньше. Похлопал Ричарда по плечу и жестом велел подниматься на ноги.

Передышка подошла к концу. Через долину прокатился торжественный зов фанфар. Литавры снова завели свой воодушевляющий рокот.

Томас оглядел исковерканные трупы людей и лошадей – нищенская могила, ощетинившаяся стрелами вместо надгробий. От представшего зрелища у англичан заняло дух. Рыцари сплотили ряды. Заслон короля Эдуарда в четыре ряда, растянувшийся почти на тысячу ярдов по склону, казался совсем ничтожным по сравнению с корпусом всадников, тронувших своих коней вперед неспешным, решительным шагом. В ряды тех, кто уже шел на англичан грудью, влилась свежая кровь. Знамена реяли на вечернем ветру, и многоцветье сюрко, щитов и флагов могло посрамить закатное солнце.

– Боже правый, – проронил Уилл Лонгдон, перекрестившись.

– Одних стрел нам будет маловато, Томас, – заметил Джон Уэстон. – Нужно окаянное чудо, а мы с церковью были врозь, сколько я себя помню.

Блэкстоун оглядел вымпелы. За истекшие недели он научился распознавать некоторые из геральдических символов благородных французских династий. Впрочем, чтобы углядеть герб д’Аркуров, дока не требовался. Брат и племянник сэра Готфрида шли в третьем эшелоне. Томас поглядел вдоль строя туда, где стояла наготове свита принца. Пятерней убрав волосы назад, принц надел на голову темный металлический шлем. Взмахнул десницей с мечом влево-вправо, снова разминая малость затекшие мускулы. И когда обернулся сказать что-то остальным, все глядевшие ясно увидели улыбку на его лице. Он радовался.

В паре шагов позади Ричарда Фитц-Саймона, крепко державшего знамя принца обеими руками, стоически высился в своем забрызганном кровью сюрко Готфрид д’Аркур обок сэра Реджинальда Кобэма. Прижав палец к носу, старый вояка выдул наземь соплю, спокойно дожидаясь тех, кто переживет предстоящий град стрел. Смертоубийство не трогало его чувств. Подобные сантименты он оставил на долю женщин. Он знал, что в бой идут члены рода д’Аркуров, но не ощутил ни малейшего сочувствия к маршалу армии. Врага надо убивать как можно более толково и расторопно, будь он родней или нет.

– Лады, ребята, построились, – призвал Блэкстоун, становясь в центре своей роты. Положив ладонь Ричарду на плечо, велел ему встать рядом. Отрок улыбнулся и отвернулся. Томас чуть не позвал его по имени, но вместо того протянул лук, коснувшись им спины отрока. – Здесь, – указал он на землю рядом с собой.

Ричард затряс головой, гортанным откликом и жестами поведав Блэкстоуну, что теперь считает себя мужчиной и будет сражаться вместе с другими мужчинами. Томас мог бы его остановить. Должен бы. Но, может статься, пробил час отпустить его. Разве король не поставил собственного сына в самое пекло, ожидая, что тот исполнит свой долг?

Блэкстоун кивнул, и отрок повернул прочь, чтобы встать в конце линии обороны лучников. Каждый из остальных поднимал руку, чтобы коснуться его плеча, когда он проходил. То был жест товарищества – а может, они все-таки считали его талисманом. Но стоило Томасу переключить внимание на вздымающуюся волну французских конников, поднимающихся по холму все ближе, как он понял, что Гилберт наблюдал за происходящим.

– Так оно и должно быть, Томас, – молвил тот. Подтянув змеиный узел на мече, поднял его над головой и выступил перед строем, обратившись лицом к врагу. И крикнул: – Святой Георгий!

– Святой Георгий! – взревели воины. А потом крик прокатился по рядам, Блэкстоун увидел, как принц и его дворяне поднимают свои мечи. «Святой Георгий! Святой Георгий!» – могучий боевой клич воспламенил английские сердца.

Передняя шеренга шагнула вперед, чтобы встать вровень с сэром Гилбертом.

Более ясного послания французскому королю и быть не могло.

Англичане не отступят.

* * *

На сей раз французские рыцари не ринулись в атаку очертя голову, смертельным галопом навстречу славе. Ряды конников сжимали щиты и копья, коленями соприкасаясь с соседями. Женская вуаль не могла бы порхнуть через этот строй, не напоровшись на острие.

Невозмутимо въехав в зону обстрела лучников, они подняли щиты, чтобы укрыться от смертоносной грозы. Но этого было мало. Стрелы нашли дорогу через доспехи и бока лошадей. Поднятые щиты сделали уязвимыми мягкие подмышки. Пластинчатые доспехи еще могут отразить стрелу, но кольчугу она прошивает, как нагую плоть. Ряд за рядом продолжали подступать, и снова любимые королевские лучники, чернь Англии, истребляли величие и славу европейской знати. Но место павших людей и лошадей занимал следующий ряд. На сей раз французов не остановить. Когда боль и жгучая жажда мести охватили их на сей раз, они устремились вперед могучим конным валом брони.

И когда они двинулись на передовую линию, настала пора остановить их роте Блэкстоуна.

– Пятьдесят шагов! Тридцать! – выкрикивал он команды. – Товсь… наложи… натяни… – Выждал еще десять ярдов. – Пускай!

За шепотом трепетно прошитого воздуха последовал грохот металла о металл. Инерция понесла раненых боевых коней вперед, а рыцари валились как подкошенные. Некоторые тщились выдернуть из доспехов стелы с бронебойными наконечниками, но порванные мышцы, связки и перебитые кости повергали их наземь в чудовищных муках в считаных шагах от рядов англичан. Пикейщики и латники выступили вперед, деловито приступив к убийствам. Покалеченные лошади падали, оставляя седоков беззащитными. Катаясь по земле, дестриэ подминали людей, а англичане поступали как повелел их король – не давали пощады.

А потом, в каких-то футах от Блэкстоуна, рыцари едва не прорвались. Линия подалась под их напором, прогнувшись, но, подкрепленная задними рядами, отважно продвигавшимися вперед, удержалась. Несколько выигранных врагом ярдов вернули обратно. Кряхтящие воины бросались друг на друга, обмениваясь ударами, пока один из них не валился от изнеможения или ран. Они бились насмерть. Об отступлении не могло быть и речи. Французы понимали, что должны выстоять или сложить головы здесь, потому что отступить по открытой местности, не став снова мишенью для смертоносного искусства лучников, просто невозможно.

– Ни шагу назад! – гаркнул Блэкстоун своим стрелкам, поспешившим назад, под защиту валлийских пикейщиков, двинувшихся вперед, чтобы принять участие в рукопашной. – Ищите цель! Неважно, как близко!

И выпустил две стрелы одну за другой, одной пронзив горло рыцаря, когда Гриффидд ап Мадок пронзил пикой его коня. Вес падающего животного вырвал пику из рук валлийца, и прежде чем он успел схватить другую, вторая стрела, прошелестев у него над ухом, угодила в рыцаря, замахнувшегося двуручным боевым топором. Выпучив глаза, валлиец оглянулся через плечо, увидел, что это убийство совершил Блэкстоун, и снова впал в боевой раж. Алебарды обрушивались на верховых рыцарей, попадая по плечам или затылку, заставляя качнуться вперед и подставить под удар незащищенные части бедер и ягодиц. Тогда острия алебард и пик вгоняли в мягкую плоть, калеча всадника и обрекая его на погибель от ударов мечей.

Рыцари и латники стояли плечом к плечу. Стена щитов в обороне почти не претерпела изменений со времен Римской империи. Эдуард, изучавший военное искусство по трудам военного историка четвертого столетия Вегеция, прибегал к ней частенько. Но сломить можно любую стену, и теперь один лишь вес всадников, переживших ловчие ямы и стрелы, тяжким бременем навалился на скорчившихся за щитами.

– Мечом и копьем! Разом! – разнеслась вдоль строя команда сэра Гилберта. Его способность биться без устали, несмотря на старые раны, влекла к нему солдат, готовых сражаться с ним плечом к плечу, зная, что они рядом с великим воином. Как только рыцари приближались к рядам пикейщиков, те кололи и тыкали стеганые барды жеребцов, нашаривая слабые места на груди и боках животных, протискивая клинки между конскими доспехами, пока плоть не уступала, заставив бестию взвиться от ужаса и боли на дыбы. Тогда мечники принимались рубить и тыкать доспехи француза. Низвержен, пронзен, ослеплен. Великие и могучие мира сего лежали на вывороченной траве, извиваясь, как вепри-подранки на охоте.

На принца обрушилась мощная кровопролитная атака. Рыцарей и пехотинцев перебили, латники образовали очаг сопротивления вокруг него, а принц размахивал мечом, с несокрушимым упорством разя всякого, кто ему грозил. Принц вступил в бой против врагов отца. Шаг за кровавым шагом он продвинулся на ярд, за ним на другой, обрушивая на атакующих свой меч. Как и большинство английских рыцарей, он бился с открытым забралом, желая ясно видеть врага, свободно вдыхая воздух, в котором так отчаянно нуждался. Угрозу со стороны арбалетчиков стальные подковы давным-давно втоптали в грязь. Драконово знамя собственного удела принца развевалось рядом с ним, и его знаменосец Фитц-Саймон крепко держался под натиском атакующих. Его положение было куда опаснее. Рядом с принцем он не мог постоять за себя. Валлийский дракон должен реять в высоте. Принц – трофей, и французам это ведомо. Когорта французских рыцарей в пешем, плотно сбитом строю, бившихся, как дисциплинированное подразделение, пробивалась все ближе и ближе к нему.

Увидев это, сэр Гилберт возглавил атаку с фланга, взяв с собой дюжину человек, прокладывая путь среди обезумевших лошадей и разящих мечей. На этом залитом кровью холме французская знать с лихвой окупила право на привилегированное житье. Людской вой соперничал с надрывным визгом животных. Крики «Montjoie! Saint Denis!»[20] скликали французов, поддерживая их.

Строй прорвали, но он сомкнулся, затем прорвали вновь. Лучников вывели из боя. В воцарившейся свистопляске Блэкстоун увидел, как Джон Уэстон сцепился с французским латником. Несмотря на силу и вес доспехов, тому нелегко приходилось против широкоплечего лучника, но Уэстону было не за что ухватиться. Его руки скользили по доспехам, склизким от крови.

– Помогите! Христос всеблагий! Нет! – крикнул Уэстон, падая.

У Томаса осталось две стрелы, и он выстрелил в нападающего, даже не целясь. Стрела вошла в подмышку занесшей меч десницы. Откатившись в сторону, Уэстон на четвереньках ринулся прочь, но тут другой рыцарь обрушил свой меч ему на спину. Джон Уэстон задергался, давясь хлынувшей кровью и скребя руками по земле, как насаженная на булавку букашка. Спасти его у Блэкстоуна не было ни малейшего шанса. Линия выстрела была перекрыта. Его люди гибнут. «Господь милостивый, помоги нам!» – мысленно воскликнул он.

– Лучники! Построиться! Построиться! Отход! Отход! – Он хотел, чтобы они поднялись выше по холму и стреляли по французам сверху вниз. Некоторые, услышав его клич, обернулись, увидели, что он дает знаки убираться подальше от бесчинствующих французов, но слишком поздно. Не защищенные доспехами лучники уже ввязались в рукопашную. Потратив стрелы, они пошли против пластинчатой брони с ножами и мечами.

Блэкстоун уже наложил последнюю стрелу, когда перед взглядом у него сверкнул проблеск несказанной красоты. Над залитыми кровью людьми порхнула ласточка, ловившая в предзакатной дымке насекомых, промелькнув над болью и страданиями воплощением бесстрастной красоты. В этот миг Томас понял, где он видел такую птичку. Она была не только вышита на памятном подарке Христианы; она была эмблемой на сюрко рыцаря, убитого им на перекрестке дорог столько недель назад. Он порешил кого-то из родни Христианы.

Это осознание тотчас же отогнал грянувший в уши бедлам сражения. Блэкстоун выпустил стрелу, не опасаясь дать промашку, но его стрелков раскидало куда кого. Сэр Гилберт до сих пор пробивался вперед. Вокруг него царила неразбериха, но затем Томас увидел Ричарда.

Отбросив лук, здоровенный отрок молотил рыцаря подобранной здесь же алебардой. Забрало того смялось под зубодробительным ударом. До них было шагов тридцать. Блэкстоун перепрыгнул двоих людей в доспехах, покатившихся вниз по склону, пытаясь одолеть друг друга. Разобрать, кто где, по измазанным грязью сюрко было невозможно. Один воззвал к святому Георгию, так что Томас полоснул другого по шее своим длинным ножом. Его противник вырвался и, по-прежнему призывая английского святого, будто твердил молитву, довершил смертоубийство. Ричард с горсткой бойцов прорубал и прошибал путь к осажденному принцу, рядом с которым продолжали неустанно биться д’Аркур и остальные. Хромой барон и не знал, что знамя его рода втоптано в грязь не более чем в сотне ярдов от него, под его павшим братом, убитым лучниками Элфреда с фланга.

Блэкстоун чувствовал, что каждое мгновение может стать для него последним. Хватая воздух ртом, он с пылающими легкими несся через кавардак сражения к брату, оставшемуся без стрел, как и остальные бойцы роты. Перед глазами Томаса все плыло. Окраины сражения были лишь мазками цвета и движения. Каждое его чувство было сфокусировано на его участке битвы – площадке менее сотни шагов размером. Валлийцы разили туда-сюда алебардами и ножами, подрезая поджилки и выпуская кишки лошадям, а ликвидацию их седоков оставляя на долю латников.

А французы все шли и шли.

Уилл Лонгдон сражался собственным мечом и подобранным щитом. Том, Мэтью, все они держали строй, как и просил король.

А вот Томас Блэкстоун бежал.

Страх Господень сжимал его в своих тисках; стискивал всхлипывающие в ужасе легкие; наказывал за трусость, понудившую отринуть любовь к брату. Господь собирался забрать немого отрока, чтобы прижать к своему святому сердцу.

Ричарду грозила гибель.

Потому-то Томас Блэкстоун и бежал.

11

Клинок меча с клеймом бегущего волка блестел от крови, лучи заходящего солнца играли на закаленной стали золотисто-оранжевыми отблесками. Веками это клеймо на клинке служило ручательством высочайшего качества меча, выкованного в баварском городке Пассау. Двести лет назад предки оружейников ходили в Святую землю во время Крестовых походов, чтобы выведать секреты сарацинских оружейников из Дамаска. С той поры немецкие калильщики и точильщики, полировщики и кузнецы создавали чудеснейшие клинки в Европе.

Отец рыцаря заказал этот меч три года назад в ознаменование жалования своему первенцу дворянского титула и послал его служить при дворе короля Иоанна в Богемии. Бритвенно острое лезвие способно разрубить кольчугу. А теперь двадцатитрехлетний Франц фон Линхард понукал своего дестриэ через нагромождение тел коней и людей. Чрезвычайная мощь коня вынесла его из стремнины на броде в Бланштаке, когда он преследовал нищего оборванца, английского лучника, но был остановлен павшей перед ним завесой стрел. Тогда он не рискнул подставить под удар столь великолепного коня, но теперь ради величайшего трофея на свете готов был рискнуть чем угодно. До принца Уэльского оставалось не более двадцати шагов, и давление французских рыцарей на него и его приспешников теснило оборону англичан. Латники набросились на Линхарда, но его сил достало, чтобы отбить их. Склонившись из седла, он острым как бритва мечом отсекал нападающим руки и головы. Какой-то пикейщик ткнул своим оружием ему в шею, но Франц перерубил древко, заставил коня опуститься на колени, взмахнул рукой по могучей дуге и ощутил, как клинок рассек череп противника, как репу на рыцарском турнире. К крови, забрызгавшей его ноги и бард коня, присовокупились брызги мозгов. Он видел, как вздымающаяся масса французских рыцарей обрушивает всю свою энергию на обреченного принца, знамя которого упало. И теперь он убьет наследника английского трона.

Франц фон Линхард поднял меч и полоснул шпорами потные бока коня, устремляясь в атаку.

* * *

Блэкстоун увидел, как брат вбежал в гущу сражающихся рыцарей, размахивая алебардой. Большинство были пешими, остальные понукали своих коней поближе. Английские латники умирали. Увидел, как сэр Гилберт атакует конника, толкая и подрезая, а потом вгоняя меч в зазор между доспехами противника. Француз взмахнул шаром на цепи, и сэр Гилберт упал. Умирающий француз дернул поводья, и конь рухнул, накатившись на сэра Гилберта и подмяв его.

Ричард косил алебардой направо и налево, и люди валились, как колосья в страдную пору. Одной лишь его силы было довольно, чтобы изувечить и убить, а уж смертоносное оружие, пущенное в ход с таким неистовством, наносило смертельные ранения полудюжине человек одним ударом. Он был на десять шагов впереди принца, упавшего от французского удара по шлему. Фитц-Саймон бросил знамя на своего владыку, чтобы скрыть и защитить его, и ринулся в атаку, держа меч двумя руками, созывая дворян и осыпая проклятиями французов.

Блэкстоун перескочил коня со вспоротым брюхом. Рыцарь замахнулся на него, но Томас увернулся, двигаясь куда быстрее, чем противник в тяжелых доспехах. Пустив в ход древко лука на манер копья, ткнул тому роговым навершием чуть ниже шлема. Кожаный ремешок шлема, размокший от пота, растянулся на дюйм – вполне достаточно, чтобы рог пронзил французу горло. Тот рухнул, захлебываясь собственной кровью, не способный даже крикнуть из-за рваной раны.

Принц стоял на коленях. От удара по шлему по виску у него стекала кровь. Ричард упал, поглощенный коловращением свистящих мечей и рыцарей, размахивающих булавами.

Блэкстоун выкрикнул имя брата.

Увидел, как отрок повернул голову, пока трое или четверо врагов кололи и рубили его тело. Устремив взор в небеса, отрок испустил невнятный крик и скрылся под массой тел, как тонущее дитя, исхищенное речным богом, уступает непреодолимой силе.

Животный рев, вырвавшийся из груди Томаса, был достаточно громким, чтобы принц и д’Аркур, теперь сражавшийся рядом с ним, на миг замешкались. На ряды англичан сыпались удары мечей и булав, сломанные копья пускали в ход, тыкая ими и размахивая, как дубинками. Блэкстоун бросился на французов, и рыцарь обрушил на него меч, а Томас только-то и смог, что попытаться отразить удар древком лука. Клинок рассек его, как сухую хворостину. В душе Блэкстоуна что-то оборвалось. Великий отцовский боевой лук погублен. Но не успел тот замахнуться для второго удара, как Томас бросился на него, своим весом обрушив рыцаря на землю поверх других тел. Пальцы Блэкстоуна тянулись к горлу врага, но натыкались лишь на броню. Шарившая вслепую ладонь наткнулась на пернач, своей разящей головкой напоминающий оперение стрелы, только отлитое из железа. Томас обрушил шестифунтовую булаву сильнее, чем молотобоец, бьющий по наковальне; снова и снова бил он по забралу рыцаря, пока оно не смялось; послышался хруст костей, и рыцарь под ним спазматически задергался.

Другой рыцарь полоснул его, рассекая камзол, и Блэкстоун ощутил горячую кровь, заливающую бок. Наотмашь отбил нападающего булавой. Другой меч резанул по ноге. Томас размахивал булавой вслепую, чувствуя, как она крушит броню. Принц был всего в нескольких футах, ему помогли встать на ноги, но Блэкстоун не обращал на него внимания, дубася палицей направо и налево, пробивая путь через добрую дюжину человек, отделяющих его от павшего Ричарда. Он обрушивал булаву на песьемордые шлемы, гротескно поблескивающие в умирающем свете дня, с силой, дарованной только камнетесу. Люди валились снопами, но он все не мог добраться до брата. Принц снова сражался вместе с рыцарями и латниками, взявшими на себя роль его телохранителей, но Томас был впереди него и слышал только один последний истошный вопль зверя на живодерне, донесшийся из-под массы французских рыцарей – предсмертный крик брата.

Рыдания несли Блэкстоуна все вперед. Остальные у него за спиной отбивали нападающих сбоку, когда вперед выдвинулся конник, попирая копытами лежащих на земле, – богемский рыцарь, высоко вознесший свой меч, бликующий последними лучами денницы, будто клинок, выкованный в аду. На один краткий, отчетливый миг нескладная массивная фигура попыталась подняться. Отрок, получивший добрую дюжину ран, теперь еще и ослеп от ударов по глазам. Могучая десница рыцаря обрушила его меч грациозно и искусно. Томас взвыл. Другие заслонили от него эту сцену, спасая от необходимости видеть, как удар сносит голову Ричарда с плеч.

Дестриэ едва не сшиб Блэкстоуна наземь, но он, схватив коня под уздцы, вскинул руку вверх. Животное закатило глаза от ужаса, но угол не позволял рыцарю сразить нападающего. Томас наскочил на него, обрушивая булаву на забрало, когда конь заскользил по окровавленной траве. Рыцарь был юрким, проворством не уступая Блэкстоуну, с трудом заставлявшим ногу повиноваться приказам мозга. Она едва тащилась. Бросив взгляд вниз, он увидел кровь, хлещущую из жуткого пореза до кости. Ярость загнала боль в темные закоулки его гнева. Не тратя времени попусту, рыцарь атаковал, наотмашь рубанув сверху вниз. Удар должен был рассечь негодяя от плеча до пояса, но раненая нога спасла Томаса, подломившись под его весом, и клинок со свистом пронесся у него над головой. Покачнувшись, Блэкстоун схватил того за запястье в латной рукавице, гвоздя булавой по шлему, но отлетел, когда рыцарь ударил его щитом в лицо. Падая со звенящей от удара головой, он выронил булаву и ухватился за щит, увлекая рыцаря за собой. Тяжесть доспехов и скользкий склон заставили того потерять равновесие, но меча он не выпустил. Томас почувствовал, как ломается скула и кровь заполняет рот, когда рыцарь наотмашь ударил его рукоятью по лицу.

Выплюнув кровь изо рта, Блэкстоун кое-как поднялся одновременно с рыцарем. Он понимал, что противник не уступает ему в ловкости и силе, несмотря на бремя восьмидесяти фунтов доспехов, и так же настроен на убийство. Меч сверкнул по дуге; Томас отразил смертельный удар древком упавшего копья. Клинок оказался настолько близко к лицу, что он разглядел клеймо волка, выгравированное под изогнутой гардой. Древко расщепилось, но смягчило удар, направив клинок в сторону, к его левой руке. От силы удара волна боли прошила все плечо. Мышцы разорвались, кость разлетелась. В этот миг он понял, что если и останется в живых, то никогда уже не натянет боевой лук снова. Исторгнув муку кратким приступом рвоты, он упал на колени, нашаривая правой рукой хоть какое-нибудь оружие и тряся головой, чтобы отогнать вихрящуюся тьму, готовую его поглотить. Когда клинок устремился вниз, он инстинктивно отдернул голову, но кончик рассек металлические обручи, укреплявшие его кожаный шлем. Если бы он не упал как раз вовремя, меч разрубил бы его голову пополам. Продолжая движение вниз, клинок полоснул по лбу и носу, раскроил щеку и разбил левую ключицу.

Бой окончен. Еще пара шагов, и искусство рыцаря порешит Блэкстоуна, а рыцарь вместе с французами, перебирающимися через трупы к нему, прикончит принца Уэльского.

Томас даже не думал об Эдуарде Вудстоке, Готфриде д’Аркуре, Уорике, Нортгемптоне, флагах, знаменах или славе. Он умирал. На смену сумеркам пришла ночь. Линхард понял, что с лучником покончено. Не стоит терять на него время. Блэкстоун смутно видел, как рыцарь сделал широкий шаг, чтобы обойти его, но все-таки вскинул здоровую руку в последнем непокорном жесте.

Возопив, рыцарь рухнул. Кулак Блэкстоуна сжимал конец сломанного копья, и двенадцать дюймов кованого бритвенно-острого металла вошли рыцарю промеж ног. Хлынула кровь, и руки его инстинктивно метнулись к паху. Вереща в клаустрофобической тесноте своего бацинета, он рухнул на колени. Томас же как-то исхитрился подняться на ноги, схватив меч врага за рукоять и ткнув клинок в землю на манер костыля. Держась за мошонку одной рукой, другой рыцарь поднял забрало, всхлипывая воздух, чтобы унять боль. Держа меч, как кинжал, Блэкстоун вонзил его в открытое забрало, ощутив, как меч заскрежетал по кости, и выдернул его. Сильная рука камнетеса сжала меч, как тиски. Надо отыскать Ричарда. Если понадобится, меч прикончит еще сотню французов. Брат где-то там. В кромешной тьме. Один-одинешенек. Но Блэкстоун не мог сделать ни шага. Из долины поднимался туман, окутывая мертвых своих саваном.

Томас сполз на землю, наконец-то отдавшись ее прохладным объятьям.

* * *

Пятнадцать раз обрушивали французы атаки на ряды англичан. И все они захлебнулись, кроме одной, когда враг добрался до принца Уэльского. Ярость и гордыня французских рыцарей, их ревнивое нежелание уступить великую славу кому-нибудь другому понукало их вонзать шпоры в бока коней, устремляясь на дисциплинированную английскую армию, так и не сдавшую своих позиций. Французы сражались за себя, англичане – за своего короля.

Ко времени, когда Филипп прибыл на поле брани со своим последним корпусом, было уже очевидно, что величайшее войско христианского мира потерпело поражение. Картина кровавой резни перед ним потрясала воображение. Трупы пяти тысяч генуэзцев, тысяч лошадей и более полутора тысяч рыцарей были разбросаны перед рядами англичан. Еще тысячи пехотинцев усеивали склон холма. Бомбарды до сих пор громыхали, и дым от них смешивался с поднимающимся туманом. Воздух оглашало ржание лошадей, людские вопли боли, а трубы и барабаны отказывали умирающим в последнем уповании минутки тишины. Сущее воплощение ада. Не внимая мольбам знати, понуждаемый честью король пришпорил коня, посылая его вперед. Его союзник, незрячий король-воитель Иоанн Богемский, вознамерившись ударить по врагу, ехал обок. Поводья его коня пропустили через свои Анри ле Мойн и Генрих фон Клингенберг – верные рыцари, ведавшие, что сложат головы, даже не приблизившись к передовой шеренге англичан.

Свита Филиппа укрывала своего властителя щитами, но Элфред и тысячи других английских лучников жаждали его смерти. В этот день, ставший легендой, коня под ним убили. Он оседлал другого. Лицо его рассек бронебойный наконечник, и жизнь короля уберегли лишь качество его пластинчатой брони, сумерки и поднимающийся туман.

Развернувшись, французская кавалерия снова устремилась в атаку, но ее отразили. Тщетные потуги. Трубы Эдуарда пропели, созывая его рыцарей и латников, и из задних рядов привели боевых коней. И когда англичане выехали в поле, тысячи французских пехотинцев пустились наутек что есть духу. Франции не будет проку, коли ее король сложит голову в уже проигранном сражении, наперебой твердили его советники. И он неохотно повернул прочь, покинув сотни французских рыцарей, еще сражавшихся небольшими группками, сплоченными узами родства или соратничества в былых кампаниях.

Солнце село, и туман из долины заволок сие поле слез. Английские лучники безжалостно изрешетили священный боевой стяг Франции.

Орифламма валялась, истерзанная в клочья.

* * *

Король Эдуард в полных боевых доспехах и шлеме ехал вдоль линии войска принца, восхваляя их всех и призывая возблагодарить Господа за избавление. Просил не гордиться и не хвастать сей великой викторией, повелев англичанам оставаться на позициях на случай контратаки. Элфред подсчитал цену, уплаченную его лучниками. Уцелели только он, Уилл Лонгдон и Мэтью Хамптон вкупе с двадцатью другими стрелками, стоявшими среди валлийцев. Сэр Гилберт лежал где-то на поле сечи. Ричард Блэкстоун погиб; о Томасе они знали лишь, что прежде чем рухнуть, он истово бился на глазах у всех. Все сошлись в том, что цена ужасающая. Люди разожгли костры по всему склону и занялись восстановлением сил и своими ранами. Король приказал, чтобы мельницу набили валежником и подожгли, обратив ее в маяк для всех англичан.

Ее могучие крылья обратились в пылающее распятие.

Огни костров и факелов осветили принца и дворян. Сняв бацинет, король облобызал принца Эдуарда и подошел к кругу света от факела, осветившему тело Блэкстоуна на земле в окружении группы рыцарей. Преклонив рядом с ним колени, священник нашептывал слова последнего причастия.

– Когда призвали священника, мы испугались, что для нашего сына, – поведал король, взирая на окровавленное тело в свете факела.

– Кабы не сей юноша, могло быть и такое. Он сражался за меня, когда я упал. Фитц-Саймон прикрыл меня в годину величайшей опасности, отвращенной сим отроком. Никакому писцу ввек не описать его доблести, каковую мы лицезрели, – отозвался принц.

Король перевел взгляд на маршалов армии – Уорика и д’Аркура. Те кивнули. Никто из собравшихся и не догадывался, что Блэкстоун сражался только за собственного брата.

– Ему не протянуть и часу, сир, – присовокупил Нортгемптон. – Бог мой, не могу не признать, что мы были на грани. Он прорубил целую просеку, выиграв для нас время.

– Он напомнил мне меня самого в пору молодости, – негромко промолвил старый рыцарь Реджинальд Кобэм. Кровавое свидетельство его собственной доблести густо измарало его сюрко и доспехи.

Король положил ладонь на плечо друга.

– Кабы все бились хоть вполовину так же отчаянно, как ты, Кобэм, мы были бы воистину благословлены.

Блэкстоун не слышал ничего, кроме смутного шепота молитвы над ухом. Боль прошивала каждый нерв. Сгустки крови с разбитого лица забили горло и нос. Дыхание с дребезжанием вырывалось из его груди, а он силился узреть Христиану. Она здесь, ее темный плащ у самого его лица, но ее черты застилает тень. И она подносит к его устам распятие, веля поцеловать крест Христов.

– Сир, – проговорил Нортгемптон, увидев, как священник изумленно отпрянул, когда Блэкстоун приподнялся навстречу распятию в руках клирика.

– Он умрет на собственных условиях, – заметил Уорик, восхитившись, что у юноши еще столько сил.

Томас слышал слова «исповедь», «грехи» и «прощение». Его правый глаз сфокусировался на далеком светоче – истово пылающем распятии. Господь выказывает свой гнев, проклиная его за то, что подвел Ричарда.

– Прости меня, – пробормотал он.

Священник начертал перстом на лбу Блэкстоуна знак креста, а затем попытался разжать ладонь, до сих пор сжимающую меч убитого рыцаря. Но кулак Блэкстоуна не поддавался, продолжая прижимать оружие к груди.

– Благословите сего отрока, сир. Взгляните на него, он не отпускает меча, – нежно произнес Кобэм, узнав воина с первого взгляда.

Король продолжал смотреть.

– Мы приносим нашу благодарность, причащаемся и молимся за душу сего человека. Ведомо ли его имя? – тихонько осведомился он.

– Его зовут Томас Блэкстоун, – ответил д’Аркур. – Он лучник, сир. Один из стрелков сэра Гилберта Киллбера.

– Мы были с ним у Бланштака, где он также выказал доблесть и отвагу, защищая домочадца рода Готфрида, – подхватил принц.

Сэр Готфрид кивнул в знак подтверждения.

Блэкстоун услыхал свое имя. Уставился на размытые цвета сюрко, маячивших в полусвете. Неужто ангелы-воители? Они ему нужны, чтобы отнести к Ричарду. Блэкстоун воззвал к каждому фибру своего тела восстать и встретить ангелов.

– Иисусе благий, – негромко проронил Нортгемптон без богохульства, узрев, как истерзанное тело Блэкстоуна поднимается с земли. Д’Аркур ступил вперед, чтобы помочь ему, но король чуть приподнял ладонь, остановив его.

– Нет, – шепнул король. – Оставьте его. Таково его желание. Он не склоняется перед смертью.

Блэкстоун поднялся на колени, опираясь на меч, воткнутый в землю. На большее его не стало. Размытые ангелы ждали. Один, с пылающим факелом за спиной, отражая блестящими доспехами священный свет, стоял ближе. Господь ниспослал за ним архангела. Жгучие слезы застлали его взор.

– Владыка… – прошептал Томас, – возьми меня к нему…

Король и дворяне на миг впали в недоумение. Потом король обернулся к сыну.

– Он зовет тебя. Окажи ему честь, Эдуард. Сие твое право. И его.

Отныне закаленный в бою шестнадцатилетний принц Уэльский разумел свой монарший долг. Он подошел к Блэкстоуну, до сих пор стоявшему на коленях, навалившись грудью на меч, помогавший удерживать равновесие, готовое покинуть его в любой миг и позволить низринуться во тьму. Принц возложил длани на голову Томаса.

– Ты держался с честью и отвагой, и мы благодарны. Ты верный слуга своего сеньора. Прими сей обет, возложенный на твою жизнь, и благослови тебя Бог, сэр Томас Блэкстоун.

Принц отступил назад, и король знаком велел свите опустить Блэкстоуна на землю. Когда те бережно укладывали его в грязь Креси, король обернулся к д’Аркуру.

– Сей юный рыцарь не умрет, если таковое в нашей власти. Наш хирург и лекарь позаботятся о нем. Готфрид, мы повелеваем тебе принять ответственность за его благополучие до поры, когда станет ясно, что все усилия тщетны.

– С радостью принимаю сию привилегию, сир, – откликнулся д’Аркур.

– Добро, – возгласил король, – нам нужны отважные англичане во Франции.

* * *

Пылающая ветряная мельница отбрасывала на поле брани длинные тени. Священник в клобуке ходил среди мертвых и умирающих. Казалось, он приносит последнее утешение, подходя к каждому павшему дворянину. Усталые солдаты не придавали этому значения. Они не видели ни мешка у него на поясе, ни повязки на руке на месте недостающего пальца.

Исковерканные тела людей и лошадей устилали склон холма, сплетясь в смертном объятии. Туман льнул к полю брани еще целый день, пока англичане ждали новых атак. Они так и не последовали. Французские войска были разгромлены, их копья пронзили грязь Креси вместо английских и валлийских мускулов. Король Эдуард отрядил герольдов в смрад поля сечи разыскать сюрко павших рыцарей и дворян, дабы тех могли опознать и предать их христианскому погребению с надлежащей честью и уважением. Крестьян из окрестных сел и деревень согнали рыть братские могилы, чтобы свалить в них и закопать погибших обеих сторон. Обезглавленное тело Ричарда Блэкстоуна было лишь одним из тысяч.

Готфрид д’Аркур велел отвезти Блэкстоуна на похоронных дрогах в замок Нуайель в нескольких милях позади войска. Негодование графини Бланш при виде английского лучника, которого снова доставили в дом ее матери, несколько смягчило свидетельство, что Томас Блэкстоун пытался помочь раненому французскому рыцарю, которому она предоставила убежище. Показания пажа и пропитанная кровью гербовая накидка, которой Блэкстоун пытался зажать рану рыцаря, доказали его сострадательный характер.

Христиана едва не сомлела от горя, увидев его изувеченное тело. Он был неузнаваем. Госпожа отвратила ее взор от этого зрелища, когда его унесли в одну из комнат замка.

– Христиана, – мягко сказала она, – ты женщина дома д’Аркур. Если не можешь за ним ходить, мы найдем тебе иные обязанности.

– Я позабочусь о нем, – покачала головой Христиана, – как вы заботитесь о своем муже.

Мужа графини Жана уже доставили из Креси с ранами, куда менее тяжелыми, чем у Блэкстоуна, но, как и многие боевые травмы, грозившими его жизни. Всего какие-то часы назад они сражались на противоположных сторонах, не ведая о существовании друг друга; теперь же обоих выхаживали под одним кровом. Взяв дело в свои руки, женщины выпроводили сэра Готфрида, чтобы возвращался к войску, выступившему маршем на Кале. Ворота замка Нуайель заперли на засов. Юный англичанин будет в безопасности в доме своего врага до поправки – или кончины.

Война сдала юному лучнику карты, круто изменившие его участь.

Часть вторая

Волчий меч

12

Смерть маячила в тени, будто ворон, дожидающийся своего часа, чтобы выклевать душу раненого Блэкстоуна.

В этой безвременной юдоли страданий он сражался с вздыбливающимися демонами, слетавшимися в его рассудок с поля сечи. Его душераздирающие крики раскатывались по коридорам Нуайеля до тех пор, пока он в конце концов не затих, и его сочли мертвым.

Христиана не могла ощутить биения сердца в его теле. Призвала слугу разбудить спящего лекаря, веля дурню поторопиться, пока ее угрозы не прогнали его во тьму с мерцающим факелом, дабы привести единственного человека, способного спасти раненого лучника. Ее тревожные крики разлетались по коридорам, будя челядинцев, улегшихся на ночлег вокруг кухонного очага и в дверных проемах у покоев госпожи. Факелы полыхали, двери хлопали, шаги шаркали по каменным полам. Запахивая сорочку, Бланш д’Аркур поторапливала лакея, шедшего на шаг впереди с чадящим факелом.

Господин Джордан Кентерберийский, разбуженный своими подручными, громко распекал их за то, что прервали его сон. Но тут же прикусил язык, как только ему сообщили о безотлагательной ситуации и пропаже дыхания в теле юного лучника. С какой стати великий король приставил его выхаживать истерзанного отрока, было выше его понимания. Бога ради, он же личный медик Эдуарда Английского, пользующий монарха в пышном великолепии Виндзорского замка, где златотканые гобелены висят бок о бок с полотнами великих итальянских живописцев. В уборных, теплых и уютных, имеется проточная вода, и даже в военном походе король Англии трапезничает, как надлежит царственной особе. Не то что здесь. Незатейливые блюда из мяса и хлеб из грубой муки – совсем не ровня белому караваю тончайшего помола. Но теперь он, Джордан Кентерберийский, каковой, коли кто запамятовал, пользовал такоже королевскую матушку Изабеллу в Хартфордском замке – столь высоко он вознесся в королевской династии, а ныне понужден находиться на постое в нормандском замке. Эти голые бревенчато-каменные стены источают холод, как труп утопленника, выуженный посреди зимы. Сия обстановочка – измывательство над идеей благородной роскоши. Дрожа в этой каторге, он вожделел по очагу короля Эдуарда. Когда он подоспел, напрочь запыхавшись на лестнице, ведущей к покою Блэкстоуна, то вынужден был минутку передохнуть, прежде чем склонить лик к лику пациента. Надо было, чтобы его собственное сердце перестало грохотать, прежде чем определять, не забрал ли Блэкстоуна Всемогущий. Пощупал прохладную кожу лучника на признаки горячки или тепла, свидетельствующего о жизни. Ни той, ни другого.

– Миску и воду! Живо! – приказал он одному из подручных.

От толкущихся теней присутствующих казалось, что народу в комнату набилось вдвое против реального. Он обернулся к Христиане, стоявшей на пороге с вытянувшимся от отчаяния лицом, а Бланш д’Аркур утешительно обняла ее за плечи. Чувства графини к рядовому лучнику были общеизвестны.

– Моя госпожа, может статься, что Бог освободил и семейство д’Аркур, и меня от нашего обременительного долга, – возгласил он.

Его улыбка фальшивого сочувствия и сокрушения наткнулась на ее хлесткую отповедь:

– Мой господин и муж покоится на своем ложе, до сих пор отсыпаясь после снадобья, унимающего боль от ранений. Я служу ему и его повелениям, как вы служите своему королю, господин Джордан. Неужели его повеления обременительны?

Пристыженный нагоняем медик понурил голову, уповая, что сия реплика не просочится в уши короля через сплетни прислуги.

От дальнейшего позора его выручил слуга с миской, наполовину наполненной водой. Взяв миску, господин Джордан осторожно пристроил ее на груди Блэкстоуна. Они ждали, вглядываясь в мерцающем свете в гладкую поверхность – не потревожит ли ее дрожь от биения сердца. Ничегошеньки. Медик повернулся, дабы удалиться в теплую постель, исполнив долг.

Томас Блэкстоун скончался.

Глубоко внутри раненый лучник ощутил нежность объятий и уют, ласковое тепло, которого еще ни разу не испытывал. Юдоль безопасности и покоя была прельстительно близка. Надо было лишь отдаться ее соблазнительным объятьям. Он все глубже соскальзывал в уют и мягкое сияние забытья. Но животный инстинкт в нем вцепился в рассудок когтями. Отвернуться от этой юдоли равнозначно возвращению в медвежью яму боли. Тепло было смертью, боль означала жизнь. Как наконечник сломанного копья, его рассудок выскочил обратно в сети отчаяния.

– Господин! – окликнул прислужник.

Поверхность воды подернула едва приметная рябь.

* * *

На время Нуайель оказался в безопасности. Англичане двинулись на север, чтобы осадить Кале, и как ни парадоксально, присутствие Блэкстоуна гарантировало безопасность д’Аркуров. Три дня Христиана и господин Джордан не отходили от Томаса. С помощью слуг срезали с него залубеневшие от крови одежды и омывали его нагое тело, пока все раны не открылись взору. Его охватила горячка, угрожая сожрать его, как горнило. Его запястья и лодыжки привязали к раме кровати, дабы он в бреду не усугубил свои раны. Следуя указаниям медика, Христиана умащала зияющие раны смесью яичных желтков, розового масла и скипидара, наложила толстую припарку из этой смеси на ногу с располосованными мышцами. Теперь рана на ноге была очищена, но по-прежнему была слишком разъярена, чтобы затянуться.

Медик готовился сшить и перевязать зияющие ранения.

– Лицо его я спасти не могу. Когда швы стянут мышцы, оно будет обезображено. Жаль, я вижу, у него были сильные черты.

Он осторожно снял припарку с раны на ноге и вынул из миски с вином ярд жил, полученных из нутра свиньи. Подручный продел их в изогнутую иглу.

Христиана растерянно взирала на нее: выгнутая, как рыболовный крючок, игла стягивала стежки, пронзая рану на ноге Блэкстоуна. Бланш д’Аркур увлекла ее прочь.

– Дозволь господину Джордану заняться своим делом, дитя.

– Мышцы на ноге надобно стянуть, – отозвалась Христиана, – но коли они пустят это в ход на его лице, оно будет выглядеть чудовищно.

И ступила обратно в покой.

– Мессир, коли вы закроете его раны, позволите ли вы мне позаботиться о его лице? Не хочу выказать неуважения, господин Джордан, но более миниатюрная рука, способная подрубить шелковую сорочку едва заметными стежками, сумеет не так изуродовать его.

Мгновение королевский лекарь глядел на нее с сомнением. Он в жизни не видел, чтобы женщина занималась боевыми ранениями. Где уж ей.

– Сия работа не для вас. Она больше пристала цирюльнику[21] на поле боя. Я здесь по требованию моего господина.

Христиана ощетинилась, но тут же одернула себя, сознавая полномочия медика короля Англии. На миг потупила взор в знак признания этого факта, а затем поглядела ему в лицо, твердо вознамерившись, чтобы ее резоны были выслушаны.

– Моя впечатлительность не станет помехой, мессир, я уже помогала вам искупать его и смыть свернувшуюся кровь из этих ран. Его тело не тайна для меня. Я ухаживала за ним последние три дня почти не смыкая глаз. Я не отходила от него ни на минуту. Я обязана сему юноше своей жизнью, как и ваш принц. Я лишь униженно прошу попытаться спасти его от исковерканной полуслепой образины огра. Дабы черты его не оттолкнули короля Эдуарда и его сына, буде они увидят сего юношу снова. У меня есть тонкая шелковая нить, которая стянет кожу плотно.

Господин Джордан поглядел на нее, а затем на Бланш д’Аркур.

– Девушка в вашем попечении, моя госпожа. Всегда ли она столь дерзостна?

– Боюсь, что да, но беды-то оттого не будет, так ведь?

– Так, – вынужден был согласиться лекарь, кивнув головой. – Добро, я наставлю вас, а коли вы убережете его лик и он не будет напоминать лопнувшую перезревшую сливу, честь, разумеется, достанется мне.

– А коли я оплошаю, мессир, то провозглашу, что удеяла сие без вашего ведома, – отвечала Христиана.

– Тогда договорились. И коли он выживет, чаю, сей юнош осознает, какое ему ниспослано благословение, коли король и прекрасная юная женщина столь пекутся о его благополучии.

Час за часом наблюдала она, как медик стягивает края ран узелками, будто брюхо молочного поросенка для жаркого. Работа грубая, но результативная. Когда королевский лекарь закончил свою работу, она осталась одна с аптекарем господина Джордана, помогла ему влить струйку зелья из болиголова и мандрагоры между губами Блэкстоуна, чтобы унять боль.

Затем Христиана бережно стянула края пореза на его лице. Под горло подкатила желчь, но она выплюнула ее на устланный тростником пол, уняла дрожь в руках, а затем медленно и очень неспешно воткнула иглу в его кожу.

* * *

Уврачевав раны Томаса, господин Джордан вернулся в английскую армию, осаждающую Кале. Сэр Готфрид организовал вооруженный эскорт, дабы сопроводить своего племянника Жана д’Аркура вкупе с его семейством и горсткой переживших бойню воинов его свиты дальше на юг, в замок д’Аркур, где семейство укрылось за его надежными стенами. Французская честь и гостеприимство предписывали, дабы граф Жан д’Аркур, оставшийся в живых сын, а теперь и глава династии, велел своим домочадцам проявлять уважение к Томасу Блэкстоуну – более не йомену[22]-лучнику из Центральной Англии, ибо королевский сын посвятил его в рыцари. Сия честь, жалованная монаршей дланью за доблесть на поле брани, приносит более высокое положение, нежели любые другие добродетели. Пусть сэр Готфрид, дядюшка Жана, и сражался против собственного рода, взяв сторону англичан, но верность Жана собственному отцу в сражении при Креси была проста и неколебима – честь во имя собственного отца.

– Почему юноша не расквартирован поближе к нам? – осведомился д’Аркур почти месяц спустя. Его собственные раны заживали, и он уже ходил без посторонней помощи.

Его жена подняла голову от вышивки; собаки, дремавшие у очага, подбежали к хозяину, как только тот ступил в большую залу. Не обращая на них внимания, он с явным раздражением повторил вопрос, прежде чем она успела раскрыть рот.

– Он простолюдин, Жан. Мы не можем допустить его в свой круг, – поспешно проговорила она, не желая навлечь его недовольство.

– Я хозяин сего дома и глава сего семейства, Бланш. Мне вверено благополучие сего юноши Готфридом, а тому в свою очередь английским королем. Где он?

– Он в северной башне, мессир.

Д’Аркур повернулся спиной, не трудясь закрыть за собой большие двери. В конце концов, сквозняк может проветрить затхлое помещение. Уже приспела осень.

* * *

Жан д’Аркур ковылял по коридору, ведущему к неотапливаемой комнате, где разместили Блэкстоуна. Комната была пуста, ложе свободно. Он выглянул в узкое окошко. Во дворе Христиана медленно шагала рядом с конем, держа его за недоуздок. С другой стороны Томас вцепился одной рукой в гриву лошади для поддержки, мучительно хромая и понуждая свою покалеченную ногу принимать на себя чуть больше веса что ни день. При такой прыти не пройдет и месяца, как Блэкстоун одолеет боль от ран и почти восстановит силы.

Заметив прислоненный к стене меч, сопровождавший раненого лучника, д’Аркур взял его, ощутив ладонью прекрасный баланс, вес, деликатно отклоняющий руку. Это работа искусного мастера-оружейника, и в хороших руках будет убивать и увечить с результативностью, способной восхитить любого латника. Быстро взмахнул им влево-вправо, рассекая воздух острым лезвием. Один из чудеснейших мечей, какие он когда-либо видел, и хотя подобное оружие мог позволить себе только богатый и превосходный рыцарь, сэр Готфрид поведал, что Блэкстоун захватил его у такого рыцаря и затем им же прикончил – брутальное, необратимое деяние, когда можно было затребовать выкуп, несмотря на то что ни одна из сторон не давала противнику пощады при Креси. Шанс обогатиться отринут, несмотря ни на какие обстоятельства. Однако же д’Аркуру было ведомо, что накануне великой сечи, когда сэр Готфрид навещал замок в Нуайеле, Блэкстоун спас жизнь юному пажу и пытался помочь раненому повелителю отрока. Ошеломительное противоречие – сострадание и жестокость редко идут рука об руку. И вот теперь этот варвар-лучник вверен попечению его семьи. Поставив меч на место, он поглядел во двор, где Христиана повернула коня. Теперь Блэкстоун стал виден получше, явив взору угрюмую решимость, начертанную на изувеченных чертах юноши с пламенеющей раной, обратившей половину его лица в желто-лиловую маску. Волосы Блэкстоуна слиплись от пота. Даже простая ходьба еще давалась ему тяжким трудом. Одет он был только в долгую исподнюю рубаху: повязка на раненой ноге еще не позволяла ему натянуть бриджи или штаны. Послышался голос Христианы, эхом раскатившийся по замковому двору:

– Довольно на сегодня, Томас. Теперь ты должен отдохнуть и дать мне заняться твоей ногой.

– Еще разок, – упрямо тряхнул головой Блэкстоун. – Туда и обратно. Через двор.

Не слушая ее протестов, он заставил коня тронуться и, несмотря не боль, не проронил ни звука, заставляя мышцы ноги бросать ране вызов.

Д’Аркур взирал на юношу, одного из тысяч английских лучников, противостоявших ему в Креси, осыпавших смертельным дождем его и сливки французского рыцарства. Их свирепое истребление раненых рыцарей, брошенных в эту грозу, общеизвестно, и ему становилось тошно при одной лишь мысли об их жестокой тактике. Его собственные раны – пустяк по сравнению с ранами Блэкстоуна, но они обрекают его на заточение в четырех стенах еще не одну неделю, пока он не окрепнет настолько, чтобы снова предстать перед семьей и домочадцами.

Настало время встретиться с врагом.

* * *

Блэкстоун уселся на бочонок, и Христиана принялась разматывать липкую повязку с его ноги. Достала из холщовой сумки рулон узкой ткани и горшок мази. Длинный порез вдоль бедра собрался складками и сочился гноем из-под стягивающих его швов. Она принялась чистить рану маленьким ножичком, но вдруг встревожилась, ощутив, что нога дернулась.

– Прости, – шепнула она, беря его за руку.

– Пустяки, – улыбнулся он. – Просто она очень нежная, где кожа еще не наросла, и только. Заживает, и это хорошо.

Тут дверной проем заполнился тенью, и Христиана поспешно подскочила на ноги, увидев вставшего на пороге д’Аркура.

– Мессир.

Мгновение Блэкстоун не шевелился, но потом встащил себя на ноги, ни на миг не спуская глаз с человека, во власти которого решить, жить ему или умереть.

– Христиана, есть слуги, которые могут этим заняться, – сказал д’Аркур.

– Сие деликатное дело, господин, и я предпочитаю заниматься им сама. Надо выковырять личинок из раны.

Д’Аркур знал, что личинок мясной мухи используют, чтобы те объедали отравленную плоть, но сам к подобным действиям ни разу не прибегал.

– Ты делаешь это повседневно?

Христиана кивнула.

– Слуги приносят кроликов и ворон, потрошат их, и когда личинки в них закишат, мы берем их и кладем в рану Томаса. А еще мазь, которую аптекарь господина Джордана нам оставил.

Д’Аркур кивнул, но все время этих расспросов смотрел на Блэкстоуна в упор. Томас видел перед собой человека лет тридцати, худощавого, но жилистого и очень крепкого, ниже Блэкстоуна дюймов на пять-шесть. В бороде его уже явно проступила проседь, а длинные волосы доставали до плеч. Кисти его рук избороздили крест-накрест белые линии – старые боевые шрамы. Теперь он хромал, опираясь на узловатую палку ручной работы, но несмотря на это, осознал Томас, осанка его осталась ничуть не менее величественной.

– Доделаешь после, – сказал он Христиане.

На миг она заколебалась. Двое мужчин стояли один напротив другого, и д’Аркур был сильнейшим из двоих, получив меньше ран, да еще и с ножом на поясе. Христиана повернулась уйти, едва удостоив Блэкстоуна взглядом. Выждав минутку, д’Аркур опустился на стоячий мешок зерна.

– Я Жан, пятый граф д’Аркур и глава сей семьи.

Присутствие благородного лица требует обычной учтивости, и хотя Томаса в рыцарское достоинство возвел не кто иной, как сам принц Уэльский на поле боя, да с благословения Эдуарда, короля Англии, Жан д’Аркур выше его. Сломанная рука Блэкстоуна до сих пор висела в лубках на перевязи, а раненая нога, которую обнажила Христиана, безмолвно признал про себя д’Аркур, будет причинять боль при каждом движении. Протянув здоровую руку, Томас чуть оперся о бочонок. А потом медленно заставил тело повиноваться его воле. И опустил непострадавшее колено на землю.

Д’Аркур наблюдал за этой жертвенной болью, и когда колено Блэкстоуна было уже на полпути к земле, поднял руку, не в силах допустить ненужных страданий отважного воина.

– Довольно. Нет нужды, – сказал.

Пропустив его слова мимо ушей, Томас презрел причиняющую мучения рану и поставил колено на землю, а потом поднял голову, поглядев д’Аркуру в глаза.

– Мессир, – произнес Блэкстоун и подтянул себя на ноги. Теперь из раны сквозь желтоватый гной сочилась кровь.

Д’Аркур одобрительно кивнул, признав, что данное сэром Готфридом описание непокорного лучника было точным: Томас не сдастся. И знаком велел Блэкстоуну сесть на бочонок.

Он взглянул сквозь слои общества на тот уровень, с которым почти не имел контакта, не считая случаев, когда его представителей надо было выпороть, помиловать или убить. Почти никаких промежуточных вариантов. Подонки должны знать свое место. Но есть люди, сражающиеся и добивающиеся покровительства и состояния, и такие заслуживают уважения. И Томас уже где-то на пути к тому, чтобы заслужить видное место.

– Король Эдуард еще осаждает Кале. Война продолжается, – произнес он.

– Без нас, господин, – отвечал Блэкстоун.

– Без нас, – согласился д’Аркур. – Мне сказывали, ты умеешь читать.

– Умею.

– Откуда?

– Моя матушка была француженкой. Она научила моего отца, научила и меня.

– Ее имя?

– Энни.

– Оно не французское.

– Так звал ее отец. Имя же было Аннелета.

– Она жива?

– Нет.

– А твой отец?

– Умер.

– Лучник?

– Наилучший. Мне достался его боевой лук.

– Он погиб в бою?

– В каменоломне, где я служил подмастерьем как камнетес и вольный человек.

– И умеешь писать?

– Немного.

– Значит, не совсем варвар.

– Достаточно, дабы исполнять свою клятву и убивать врагов моего короля, – отрезал Блэкстоун, не в силах скрыть непочтительные интонации.

Д’Аркур пропустил их мимо ушей.

– Да. Мне ведома воинственность англичан на собственном опыте. Кто твой владыка?

– Сэр Гилберт Киллбер.

– Он жив?

– Погиб под боевым конем под Креси.

– Мне он не знаком.

– Кабы вы встретились с ним на войне, знали бы.

– Ты дерзок.

– Мне говорили, мой господин.

Д’Аркур видел, что Блэкстоун, рослый и сильный не по годам, не выказывает ни малейшего признака страха.

– Что мне с тобой делать, юный Томас Блэкстоун?

– Не знаю, мессир, но раны мои исцеляются, и уже через месяц я буду достаточно силен, чтобы вернуться в армию.

– Ты уйдешь, только когда я велю тебе уходить, – заявил д’Аркур. – Поведала ли тебе Христиана, почему ты здесь? Почему английский король приказал маршалу армии, моему дядюшке, сражавшемуся за него против собственной родни, доставить тебя сюда?

– Мне приходит в голову только то, что король желал досадить сэру Готфриду, – сказал Блэкстоун.

– Да, это реальная возможность, – вдруг рассмеялся д’Аркур, поддев кучку конского навоза палкой. До какой степени следует проявлять дружелюбие к этому здоровенному лучнику? Собственная растерянность изумила его. В человеке, стоящем перед ним, есть нечто особенное, не встречавшееся ему прежде у крестьян. Быть может, влияние матери на его воспитание.

– Суть дела в том, что род Аркуров давным-давно расколот своими присягами. Некоторые из моих предков отправились в Англию вместе с Вильгельмом Нормандским. У них до сих пор есть там имения. Дальние кузены. Пожалуй, и к лучшему. Мы, нормандцы, не питаем почтения к власти, которую не уважаем. Сдается, в этом мы с тобой близки. Мой отец сложил голову под Креси из-за своей верности королю Филиппу. Я служил из верности моему отцу, но теперь, когда он мертв, а я глава рода, я сам избираю, кому принадлежит моя верность. Английский король предъявит права на трон Франции, и мой род разделит с ним успех. Вот почему ты здесь – потому что наш будущий король повелел мессиру Готфриду спасти тебя. Иначе он бросил бы тебя на обочине гнить в канаве и скончаться от ран. Как бы славно ты ни бился, защищая своего принца. – Д’Аркур поднялся. – И взял бы этот чудесный меч себе. – Уже подойдя к двери конюшни, он обернулся, чтобы добавить: – Если бы сумел вырвать его из твоего кулака.

И заковылял прочь, оставив Блэкстоуна в полной неопределенности касательно ожидающей его участи.

Христиана дождалась, когда господин и муж ее попечительницы захромает обратно к большой зале. Она не спрашивала Томаса, о чем шла речь, он сам поведает ей в свое время, как обычно, виновато поглядывая на нее из-за затаенного в сердце чувства вины за смерть брата и стремления поскорее вернуться к соратникам. Мало-помалу она узнавала Томаса Блэкстоуна все лучше. Она наблюдала за ним долгими ночами, и каждый кошмар открывал еще капельку о его демонах, и каждый день ввергал их обратно в клетку. Перевязав рану, она помогла ему вернуться в северную башню, где их дожидался челядинец.

Ссутулившись, тот отвесил полупоклон.

– Госпожа, мне велено сопроводить мессира Томаса в его новую опочивальню.

Это был первый раз, когда Томас услышал, как его почтительно титулуют.

– Как тебя звать? – спросил Блэкстоун.

– Марсель, мессир Томас.

Томас оглядел пустую комнату. Меч пропал.

– Кто взял мой меч?

– Его унес господин д’Аркур, – отвечал слуга.

Пускаться в дальнейшие расспросы было бессмысленно. Блэкстоун позволил слуге помочь ему на пути по коридорам. Когда они миновали каждое окно с видом на обнесенные стенами дворы замка и лес по ту сторону, проблеск воды рва становился зеркалом его памяти, отражая события, которые привели его сюда – в место, где он спас Христиану впервые. Зачем рок связал его жизнь узлом с этим родом, было свыше его понимания, но девушка по-прежнему была рядом, а враг еще не перерезал ему горло. Он будет утешаться этим как может, а затем наберется сил, чтобы строить свою судьбу самостоятельно. Уповая, что она будет частью этой судьбы.

Покой после смахивающей на застенок комнаты в северной башне показался светлым и просторным. В очаге, набитом поленьями и растопкой, горел огонь, а в нескольких шагах дальше по коридору было отхожее место. На столе стоял тазик и кувшин воды вкупе с полотном, чтобы он мог помыться. Под окном, обращенным на юг, к теплу осеннего солнца, стояла скамья. На матрасе, застеленном одеялами, лежало покрывало, сшитое из шкур. Комната была приготовлена как для званого гостя с присовокуплением чистых вещей и длинной свободной рубахи, чтобы не стеснять подвязанную руку и раненую ногу Блэкстоуна. На подоконнике глубокого окна, сверкая в лучах солнца полированной сталью, лежал меч. Христиана скользнула к нему под руку, и он привлек ее к себе и поцеловал ее волосы.

Он в безопасности.

Покамест.

* * *

В последующие недели Жан д’Аркур тоже подналег на упражнения, чтобы восстановить силы, так что ежедневно мог оценивать и прогресс Блэкстоуна. Увидев, как тот пересиливает боль, д’Аркур вступил в мысленное состязание, возжелав взять над юным лучником верх.

Каждый выкладывался до седьмого пота, и д’Аркур понял, что молодость и тяжелый труд с малых лет дают юному рыцарю преимущество. Что ни день он узнавал о своем подопечном чуточку больше. Скоро Блэкстоун будет достаточно силен, чтобы научиться сражаться, как надлежит человеку чести – с мечом в руке, а не убивая противника издали с помощью боевого лука. Каждый прыгал выше собственной головы, твердо вознамерившись превзойти другого.

Аристократ и крестьянин почти не разговаривали, пока д’Аркур не почувствовал, что готов простереть на второго свою обходительность. А затем – медленно, но неуклонно – начал вводить йомена-лучника в свой мир. Д’Аркур устроил, чтобы по окончании каждодневных упражнений во двор приносили вино, хлеб и сыр. Они с Блэкстоуном смывали с себя пот у желоба с холодной водой, а затем призывали Христиану уврачевать раны Томаса. Д’Аркур понял, что Блэкстоун был прав: месяц пролетел быстрее, нежели предполагалось, – и он видел, что скоро Томас сможет удалиться по собственной доброй воле, коли только д’Аркур позволит.

А этого допустить нельзя. Покамест. Пока этого не одобрит его дядя Готфрид д’Аркур. Надо достучаться до этого неотесанного парня, найти способ завоевать его доверие и уповать, что ему достанет здравого смысла понять, что жалованная ему честь – не только отражение королевской воли, но и благословение Божие. Между ними ничего общего, кроме конфликта, через который довелось пройти обоим. Это может послужить цели.

– Я вместе со своей родней и воинством был в третьей бригаде, – сказал д’Аркур, стаскивая с себя рубаху и подставляя спину слуге, чтобы вытер насухо. Другой челядинец подошел помочь Блэкстоуну стянуть намокшую сорочку, но тот отослал его, предпочитая самостоятельно справляться с рукой, по-прежнему пребывающей в согнутом положении в лубках из деревянных дощечек и кожи, размоченной в воде и высушенной, образовав твердую повязку, удерживающую на месте сломанные кости.

– Я такой бригады не видел, – ответил Блэкстоун. – Я видел лишь тысячи человек в броне, надвигающихся на нас, будто адские полчища. Земля у нас под ногами дрожала, и мы могли думать лишь о том, чтобы перебить вас, пока вы не добрались до нас, ибо тогда мы были бы отданы на вашу милость, а милосердия в тот день не знал никто.

Д’Аркур кивнул. Наполнив два кубка вином, слуга протянул один из них своему господину и уже хотел было дать второй Блэкстоуну, когда д’Аркур сам вручил Томасу свой кубок. Блэкстоун ответил небольшим жестом, выражавшим… что? Дружбу? В последние недели они начали перекидываться несколькими словами. Ни один не жаловался на свою боль, ни один не обвинял другого в кровопролитии на поле брани. Слуга отошел. Старший из двоих пригубил вино.

– Ваши стрелы напугали нас пуще Страшного суда. Вы валили нас, как деревья. Одна из ваших стрел угодила мне в бок, но броня ее отразила; другая проткнула ногу, пригвоздив меня к седлу. Наши атакующие кони натыкались друг на друга, копье сломалось. Оруженосец оттащил меня от коня, когда я упал. И погиб, когда я уже был в безопасности. До сих пор слышу крики коней и людей. Я молился, чтобы Господь послал с небес огненный шар и смел вас, лучников, с лица земли. Ненавидел вашу бойню. Ненавидел всех вас без изъятия. Вы погубили все, что я знал.

В его словах не было ни гнева, ни обвинений – только воспоминания, которыми невозможно поделиться ни с кем из тех, кто не пережил кровавую бойню. Из всех обитателей замка только он да Блэкстоун хранили в памяти эту битву.

– Тебе уже никогда не натянуть боевой лук снова – с такой-то рукой, – заметил д’Аркур. – Ты должен научиться сражаться, как латник. И мне надо еще поглядеть, как ты держишь тот меч.

Правда слов д’Аркура о его увечье причинила больше боли, чем сама сломанная рука. Последние мгновения сражения ожили, как закатный туман на полях родины, вызывая из магических пелен и духов, и демонов.

– Этот меч убил моего брата, – Блэкстоун отхлебнул вина. – Я убил человека, совершившего это. Если я сожму его рукоять, то не смогу сдержать свирепость, рвущуюся из меня наружу.

– Тогда у тебя есть преимущество перед многими. Тебе всего-то надо научиться искусству использовать ее надлежащим образом. Когда будешь готов, я тебя научу.

– Почему? – поинтересовался Блэкстоун.

– Потому что это мой долг, – ответил д’Аркур. – То, что ты должен научиться понимать и чтить.

– Вы сомневаетесь в моей отваге, мессир? – спросил Блэкстоун, чувствуя, как багровеет шея от гнева.

– Нет. Но ты уже больше не тот, кем был, Томас. От тебя никому не будет толку, если тебя не обучить. Думаешь, английская армия примет обратно лучника, не способного натянуть тетиву, человека, не владеющего искусством боя? Тебе повезет, если тебя допустят завьючивать обозных мулов. Ты не глуп, Томас, ты боец. Учись сражаться.

Прополоскав рот, д’Аркур выплюнул вино. Слуга забрал его рубашку и накинул хозяину на плечи плащ, чтобы защитить от сырости и холода осенних сумерек.

Понаблюдав за ними еще минутку, Блэкстоун поднес нож к кожаной повязке, удерживающей лубки. Принялся растирать мускулы, разгоняя кровь, застоявшуюся за последние месяцы, и проверил длину руки. Сжал пальцы в кулак и поглядел вдоль линии прицеливания руки, державшей лук. Как только онемение пошло на убыль, попытался повернуть запястье, будто держа лук. Кости срослись скверно, и предплечье не поддавалось, да притом навеки останется изогнутым. Д’Аркур прав, лучником ему больше не быть, но может статься, Бог даровал ему кривую конечность, чтобы легче было держать щит.

Чувствуя, как пальцы ночного воздуха щекочут кожу, он без посторонней помощи, лишь слегка прихрамывая, вернулся в покой, к Христиане, дожидавшейся у окна.

* * *

Графиня Бланш д’Аркур сидела за столом, застеленным скатертью, омывая руки в серебряной чаше, поднесенной слугой, пока другой нарезал и клал еду на ее тарелку. Вытерла руки полотенцем, сосредоточившись на этом действии, одновременно мысленно прикидывая, как же ответить на вопрос, заданный мужем считаные мгновения назад.

– Она спит в его постели? – снова спросил д’Аркур.

– Жан, откуда мне знать?

– Она наша питомица и пребывает на твоем попечении. Итак?

– По-моему, – осторожно произнесла она, – между ними есть некоторое чувство.

– Под одеялами?

Опустив кусок мяса с ножа для еды на тарелку, Бланш деликатно утерла рот, прежде чем пригубить вина.

– Он не спит в кровати. Она говорит, он стаскивает одеяло и покрывало на пол. Он не желает комфорта. Кроме того, я подозреваю, раны препятствуют ему в совершении… – оставив мысль недосказанной, она положила в рот еще кусочек мяса. Жевать – удобный способ избежать перекрестного допроса мужа.

– Раны его не остановят. Я видел это собственными глазами. – Отодвинув тарелку в сторону, он потянулся за вином. – Поговори с ней. Мне не нужно, чтобы в этом доме было зачато внебрачное дитя от английского варвара. Ясно ли я выразился? Несомненно, они скоро до этого дойдут; она своенравная женщина, которой уже надлежит быть замужем. Коли ее отец переживет войну, он сможет перенять эту ответственность обратно. До той поры сие наше бремя.

– Она не бремя. Она выказала силу духа и отвагу, – вступилась Бланш за Христиану.

– И прикипела к англичанину, как стрела к его луку. Ему нужно дать образование, Бланш. Я могу научить его сражаться, но научить его манерам должны вы с Христианой. Он должен уметь сидеть за столом на цивилизованный лад.

– Он простолюдин. Я с самого начала была против его присутствия, – возразила она, оставляя еду. Этот разговор отбил у нее аппетит.

– Неважно. Он у нас. Потолкуй с Христианой, и решите, как вы это осуществите. Он под твоей ответственностью. – Отодвинувшись от стола, д’Аркур швырнул мясо со своей тарелки псам, предоставив жене справляться с нарастающим гневом и недовольством, как заблагорассудится. Как справиться с задачей – ее дело. Он в этом не разумеет.

* * *

Истлевающие черепа до сих пор красовались на кольях за воротами замка д’Аркур, с отвисшими челюстями, глазея на стайки облаков, пробегающих перед ликом луны. Плоть их сгнила, птицы обклевали кости дочиста, но они по-прежнему служили предупреждением любой шайке дезертиров или мародеров, что нечего и думать нападать на твердыню. Что ни день, когда сквозь лес пробирались лучи рассвета, Блэкстоун видел из своего окна их безжизненный взор, стерегущий лесную дорогу, ведущую к его свободе. Дни шли за днями, и ощущение, что он в плену, становилось все сильнее. Христиана деликатно отвергала его неуклюжие поползновения. Она делала это без гнева, но как бы мягок ни был ее отказ, он лишь усугублял выбивающее из колеи ощущение потерянности и одиночества. Безмолвие и тьма следовавших за этим ночей начали удушать мысли Блэкстоуна. Французский ландшафт не оживлялся ни огоньком окрестных деревень, и когда звонил богородичный колокол, все семейство Аркур и домочадцы сразу отправлялись в собственную часовню, дабы вознести молитвы в честь Вочеловечения Господня; а затем по вечернему колоколу удалялись в большую залу и собственные покои. Блэкстоуна раздирали противоречивые чувства к Богу, спасшему его и погубившему брата. Серебряный жетон на шее приносил больше утешения, и прохладное прикосновение Арианрод к его губам было единственным благословением, которым он мог выразить благодарность.

В часы между ударами колокола Блэкстоун расхаживал по коридорам, не обращая внимания на караульных, бормочущих приветствие врагу, живущему среди них. Он зяб от свободно разгуливающего по коридорам ночного ветра, но с радостью принимал это напоминание об иной жизни, проведенной в диких лесах и на вольных пажитях вместе с братом, прежде чем деяние душегубства послало их на войну.

С каждым днем тело его становилось крепче, но рассудок затеял собственную пытку. Эти черепа – его тюремщики. Ему недоставало дружбы лучников с их грубоватыми шутками и смехом, людей, принявших их с братом в свой круг. Ему отчаянно хотелось услышать английский голос, выкрикивающий приветствие или оскорбление, чтобы подбить его на пьяную драку, потратив последний грош на кабацкую шлюху и выпивку. Он тосковал по рокочущему диалекту изготовителя стрел или луков, по брани кузнеца и желчным командам его владыки, сэра Гилберта Киллбера. Они утрачены для него так же верно, как утренний туман уносит с верхушек деревьев. Есть только один способ одолеть эти отравляющие муки – выгнать их с по́том.

Согнувшись в поясе, Блэкстоун поднял вывалившийся из поврежденной стены кусок камня. Поднял вес, испытывая раненую ногу, заставляя свою искривленную руку сыграть свою роль. Ногу защемило, но это всего-навсего рана протестовала против усилия. Нога выдержит, если он будет достаточно осмотрителен, чтобы не порвать не вполне зажившую плоть. Почерневшие швы удерживали разрез закрытым, как зашитые уста еретика. Его левая рука ослабела по сравнению с тем, какой она была, прежде чем немецкий меч перерубил кости. Но кривая рука лишь малость неверна и позволит ему пользоваться ножом или держать щит в рукопашном бою. То есть если он останется в ловушке стен замка д’Аркур и изучит искусство боя. Жан д’Аркур говорил правду; Блэкстоун бесполезен для английской армии, если не сможет сражаться. Придется игнорировать искус, влекущий его, как птицу, вернуться в родное гнездо и узнать, кто пережил великую баталию.

А Христиана? Последние недели он день за днем ощущал ее руки на своем теле, когда она врачевала его раны, как прислуга господина, вот только у нее имелись собственные слуги, и она могла запросто препоручить свои обязанности по уходу любому из них. Но не препоручила. Она ухаживала за ним не только из чувства долга или по доброте, и ее благоуханная близость терзала его неописуемо. Его фундаментальные инстинкты умеряет запрет отца бросать хоть малейшую тень на его верность лорду Марлдону, пожаловавшему ему свободу и дружбу. Но этот семейный обет нарушен, и горький привкус стыда навяз оскоминой в зубах. Память понукала его куда усерднее, чем боль в раненой ноге. Угасить правду о том, что содеял его брат Ричард, невозможно. Кабы только правду можно было забросать землей, как глубокую могилу, укрывшую его изувеченное тело – теперь уже почти обратившееся в один скелет из многих тысяч на поле брани под Креси. Блэкстоун безмолвно принес присягу, что больше не позволит этим темным посланцам самообвинения терзать себя. Истина проста: Томас Блэкстоун выжил, его раны исцеляются, силы возвращаются. Его способность сеять урон врагу пошла на убыль, но ненадолго. Человек, некогда бывший его противником – а возможно, втайне и остающимся таковым, – протянул руку в качестве наставника, дабы исполнить повеление английского короля. И когда мутные воды рассудка начали проясняться, Блэкстоун осознал, что обрисовывается план, показывающий ему путь в будущее. Все случившееся до этого момента станет источником силы, каменной твердыней, которую не сокрушить больше никаким раскаяниям или сожалениям. Он научится сражаться как латник и оправдает пожалованную ему честь.

Вооружившись молотом камнетеса, Блэкстоун принялся строить стену.

* * *

К исходу осени войско английского короля все еще осаждало Кале, потому что Эдуард твердо вознамерился заручиться портом, который станет для него вратами во Францию. На заболоченные земли вокруг стен города то и дело накатывался прилив, вынуждая англичан регулярно переставлять палатки и фургоны вперед-назад, и, несмотря на старания короля, с мертвой точки дело никак не двигалось. Осада оказалась затяжным и прискорбным предприятием.

Хлеба в тот год не уродились из-за не по сезону сырой погоды, а суровая зима усугубила страдания французов, и без того истерзанных фуражирами английской армии, рыскавшими по стране вдоль и поперек. Новости добирались до замка в далеком нормандском захолустье неспешнее улитки, но порой вести приносили ретирующиеся рыцари, покинувшие французского короля и направлявшиеся в свои имения ради защиты своих семей от частей английской армии, контролировавшей всю Юго-Западную Францию. В руках французов осталась только дорога из Бордо на север в Париж. Если Эдуард сумеет сомкнуть северную и южную челюсти и взять Париж, корона достанется ему. Но только не в этом году. Еще были французские владыки, бравшие сторону Эдуарда и принимавшие плату за верность в то самое время, когда трупы аристократов и принцев, павших под Креси, извлекали из могил на погосте цистерцианского аббатства Валуар, где Эдуард сперва похоронил их после великого сражения. Король Филипп устроил для них похороны со всеми почестями и почтил их семьи, – но имения их остались без властителей, и разлад и недовольство дохнули на многие знатные французские фамилии студеным северным ветром.

* * *

Жан д’Аркур взмахнул мечом по дуге снизу вверх. Запнувшись, Блэкстоун попятился, и тело прошило болью.

– Ты лучник, ты обучен стоять, уперев левую ногу, и если ты так поступишь, я отсеку ее одним ударом. Прикрывай ноги нижней стойкой. Тебя мог бы прикончить десятилетка, учащийся на оруженосца. Ты вовсе не должен быть чертовой неколебимой стеной; пользуйся ногами! Переступай и уклоняйся! Блок сверху, удар вниз, шаг назад. Сколько раз тебе говорить?! Опять! – кричал д’Аркур.

Блэкстоун тряхнул головой в попытке прогнать боль от нанесенного Жаном д’Аркуром удара плашмя по его раненой ноге. Восстановил стойку, выставив вперед кривую левую руку с маленьким круглым щитом, своим единственным средством обороны. Его наставник пользовался деревянным учебным мечом, какие дают пажам и оруженосцам для обучения боевым искусствам, но всего двумя молниеносными ударами едва не покалечил Блэкстоуна.

Ощутив, как сзади по перевязанной ноге течет кровь, Блэкстоун понял, что она уже наверняка просочилась через бриджи, которые он ухитрился натянуть нынче утром. У обоих не было ни малейшей защиты от дождя со снегом, леденившего конечности, кроме полотняных рубах и коротких кожаных камзолов без рукавов. Холод сковывал ногу, лишая Томаса сноровки и делая уязвимым для искусных ударов д’Аркура. Француз даже не вспотел, продемонстрировав Блэкстоуну все атакующие и оборонительные приемы уже в десятый раз за утро. Теперь же урок был пущен в ход самым примитивным и брутальным образом, едва не кончившись серьезным увечьем. День уже казался долгим и изнурительным, и Блэкстоун гадал, не сдаст ли его раненая нога.

На ногах его удержала только злость. Подняв меч, он ударил д’Аркура, едва тронувшегося при этом с места. Стоя на цыпочках, он слегка отступил в сторону и плашмя ударил Томаса мечом по уху. Жгучая боль заставила его свирепо взмахнуть оружием обратно по перекрестной дуге, и на сей раз стремительность его движения и масса тела, вложенная в удар, увенчались попаданием д’Аркуру по руке, и Блэкстоун понял, что отыграл болезненное очко воздаяния наставнику.

Они стояли в нескольких футах друг от друга, и каждый выжидал следующего шага противника. Наконец д’Аркур опустил меч.

– Ты сделал три ошибки. Первая: ты пошел вперед левой ногой, не прикрывшись надлежащим образом мечом. Вторая: сделал выпад, потеряв равновесие. Реакция у тебя хорошая, и перекрестный удар был удачным. Но я буду делать тебе больно, пока не научишься.

– Вы сказали, три ошибки, – проговорил Блэкстоун, смаргивая ледяные капли.

Не успел он договорить, как д’Аркур вдруг снова ринулся на него, полностью вытянув левую руку с поверхностью щита, обращенной вовне в готовности принять любой атакующий удар Томаса, но тот его не сделал. Некогда. Клинок меча со свистом завертелся влево-вправо и сверху вниз, как кружащееся кленовое семечко. Мощь атаки вывела Блэкстоуна из равновесия, и он тяжело плюхнулся в грязь. Д’Аркур стоял над ним, и Томас, лежавший, глядя на острие меча, понял, что в настоящем бою, когда на его горло был бы нацелен не деревянный меч, а острая сталь, она проткнула бы ему глотку.

– Третья. Я уже говорил тебе, Томас: никогда не стой, ожидая, пока противник сделает решительный шаг. Всегда атакуй.

Блэкстоун понял, что д’Аркур бросился на него с беспощадной результативностью, приносимой годами тренировок. Сердце его упало: где уж ему приблизиться к такому мастерству хоть на арбалетный выстрел?

– Довольно на сегодня, – бросил д’Аркур. – Позаботься о ноге.

И повернулся прочь, даже не подумав помочь Блэкстоуну подняться. Тот будет из кожи вон лезть, и д’Аркур понимал, что иначе тот и не пожелает. Этот англичанин наделен упрямой гордыней, позволившей ему подобным одолеть величайшую армию христианского мира.

* * *

Бланш д’Аркур смотрела, как ее господин и муж стаскивает с себя насквозь мокрую одежду. Его шрамы хорошо затягиваются, и вес, потерянный за время поправки, мало-помалу возвращается. Его нагота являет взору гобелен рубцов, живописующий былые сражения. Коснувшись едва ли не любого рубца или шрама, она могла сказать, какой конфликт его принес. И если она чувствует подобное к мужу, то почему же Христиана не должна чувствовать того же самого к Томасу Блэкстоуну? Она приглядывает за девушкой, и челядь тотчас ей доложит, если та отправится в покои Томаса ночью. Слуги спят в коридорах в любом подвернувшемся закутке или дверном проеме, и графиня позаботилась, чтобы один из ее довереннейших слуг еженедельно снимал простыни с постели Блэкстоуна и осматривал на предмет следов девственной крови. Время от времени слуга докладывал, что Томас по-прежнему спит на полу, а на простынях нет ни морщинки от его тела. Бланш гадала, понимает ли Христиана, что за ней следят, когда она не в компании госпожи. Каждому конюху, слуге и поваренку приказано докладывать обо всем, что им ведомо о происходящем между Христианой и Блэкстоуном. Но пока что ни малейшего признака близости.

Бланш подождала, пока Жан опустится в исходящую паром воду деревянной ванны. Свое вожделение к мужу она всегда держала в крепкой узде, не желая оскорбить его похотливостью. Она сбросила сорочку, выступив перед ним на фоне света из окна, смягчившего силуэт, делая ее даже желаннее. По его лицу увидела, что предложенный ею чувственный образ не будет отвергнут. Скользнула в теплую воду и оседлала его. Вожделением нужно управлять, чтобы испить удовольствие в полной мере.

Ощутив, как он входит в нее, как его руки и уста не могут устоять перед ее грудями, она поняла, что уже недалек тот час, когда Христиана возляжет с Блэкстоуном. Женщины почти не властны над собственными жизнями, но мужская постель способна избавить от вопиющего отсутствия влияния. И она, графиня Бланш д’Аркур де Понтьё, женщина высокородная, позаботилась, дабы ее подопечная была искушена в умении, которое наделит подобным влиянием ее собственную жизнь.

* * *

Соломенное чучело из старой мешковины было повешено, как безродный тать, с расставленными ногами, привязанными веревкой к вбитым в землю колышкам. Блэкстоун пошаркал по земле под ногами, чтобы встать попрочнее, и сосредоточился на беспомощной жертве. Уже выпал первый снежок, но зима еще не вступила в полную силу. День за днем, снова и снова д’Аркур повторял несколько позиций, которые мечник может занять, готовясь к схватке с врагом. Синяки и ушибы Блэкстоуна служили свидетельством уроков, вколоченных в него. Теперь он стоял в учебном дворе один, пока обитатели замка занимались своими делами, усердными хлопотами предвещая прибытие гостей.

Пу́гало незряче взирало, как фигура перед ним двигает руками и ногами в туго свитом танце смерти. Правая нога Томаса удерживала его в равновесии, наклоненные вперед кисти защищали от возможного удара по ногам. Левая рука прикрывала грудь щитом, а второй он положил меч плашмя на кривое предплечье, будто скрипач, собирающийся завести мелодию. Это стойка для защиты ног и жизненно важных органов. Голос в голове приказывал повиноваться: баланс и движение, шаг в сторону и выпад – повернувшись в шаге на пальцах ног, словно огибал противника, он нанес удар сверху вниз, и соломенный человек дернулся.

Снова повторив атаку, Блэкстоун вытянул руку, выставив небольшой круглый щит перед собой; теперь меч покоился у него на правом плече лезвием к небесам, большой палец был прижат к гарде над рукояткой, чтобы умножить силу и стремительность удара. Левая нога шаркнула вперед; пламенеющий рубец еще обрамляли черные проколы швов, он еще оставался болезненным при растяжении, но нога уже крепче поддерживала туловище с дополнительным бременем мышц лучника на спине и плечах. Он не сказал д’Аркуру о собственном распорядке регулярных упражнений с куском железа, куда более тяжелым и неуклюжим, чем любой меч, который он поднимал и размахивал им изо дня в день.

Волчий меч по-прежнему оставался на своем месте у его кровати – клинок острый и блестящий, обмотанная шнуром рукоять потемнела от старой крови. Он ждал, будто часовой, чтобы достойная длань обрушила его смертоносный клинок на противника. Блэкстоун знал, что еще не достоин.

Наложи, целься, натяни и пускай! Ритм, поддерживавший его искусство лучника, теперь уступил место иной летальной комбинации движений. Раненая нога запротестовала, когда он двинул ее вперед, внезапно изменив стойку, вынося десницу с мечом перед лицом лезвием кверху. Этот прием с защитой головы обеспечил мощный удар книзу справа налево, отрубивший соломенному человеку ногу в бедре. Должно быть, деревянный клинок напоролся на слабый шов.

Дисциплина боевой связки наполнила его энергией и умножила уверенность, но сейчас, в момент удара, память выплеснула на него подавленное воспоминание последних бурных мгновений под Креси. Именно такой атакующий удар обрушил на него тот немецкий рыцарь, но инстинкты Блэкстоуна каким-то образом отшвырнули его за пределы убийственной досягаемости клинка, вместо отрубленной конечности одарив его раной, которая останется при нем навсегда.

Воспоминание о могучем рыцаре, убившем брата, прорубая путь к английскому принцу, было окутано вечерним сумраком. Все произошло настолько быстро… Его мысленный взор удержал безмолвное видение. Блэкстоун стоял недвижно, опустив десницу с мечом, повернув корпус в бедрах, а разрубленное чучело истекало соломой на ветру. Он был на волосок от того, чтобы тот рыцарь разрубил его, и только теперь, изучив убийственные приемы, постиг, каким благословением были те жизненно важные последние секунды.

Из свистопляски воспоминаний выплыл голос, настойчиво повторявший его имя.

Он обернулся. Христиана, закутавшись в плащ, стояла в нескольких футах позади него с тревожным видом, словно была слишком напугана, чтобы приблизиться еще хоть на шаг.

– Я тебя звала, – сказала она, съежившись от хлесткого ветра. Потом улыбнулась, надеясь этим пробиться через застывшее на его лице выражение непонимания. – Томас?

Кивнув, он ступил к ней, привлекая ее крохотную фигурку к себе, а потом смахнул снежинку с ее носа.

– Прости. Меня атаковало пугало.

Она рассмеялась, когда он отшвырнул деревянный меч и повел прочь от воспоминаний.

Соломенный человек сдался на волю ветра, разметавшего его останки по темнеющим небесам.

13

Блэкстоун уложил последний обтесанный камень в день святого Николая[23], когда пасмурное небо грозило разрешиться густым снегопадом. Теперь его стена достигала высоты плеча и послужит оборонительным редутом, буде чужаки одолеют стены, как случилось прежде, когда беззаконный сброд перебил солдат и челядь д’Аркура. Произведением искусства каменщика ее не назовешь, да и владыка поместья не видел в ней жизненной необходимости, но д’Аркур потакал англичанину, втихомолку восхищаясь мастерством юноши. Он найдет ей применение – скажем, она послужит загородкой, куда его рабы выпустят свинью, а потом будут состязаться в том, кто первый уложит животное дубиной. Выйдет знатная потеха – щедрый дар их господина на Рождество.

Смыв грязь с рук, Блэкстоун наблюдал за лихорадочной деятельностью вокруг. Он ничуть не удивился, узнав, что полдюжины нормандских владык со своими свитами скоро прибудут для празднования Рождества. О лошадях надо будет позаботиться почти с таким же гостеприимством, как о самих гостях. В воздухе витали ароматы жареного и вареного мяса, а дворня Жана д’Аркура занималась последними приготовлениями к пиру, который зададут по окончании поста.

На прошлой неделе в замок доставили из окрестных деревень свежее сено и дополнительные мешки овса. Подмастерья ковочных кузнецов неустанно работали мехами, молоты звенели о наковальни, делая новые подковы для коней д’Аркура. Д’Аркур перед полуднем вернулся с ранней утренней охоты в компании полдюжины домочадцев. Сокол на его руке сидел уже в колпачке, но жертвы хищника – цапля, лебедь и аист – были приторочены к вьючным седлам вкупе с несколькими тушами ланей, окровавленными от наконечников копий, пронзивших сердца и легкие.

С самого прибытия в замок Блэкстоун видел, как челядь юркает по сумрачным коридорам туда-сюда, но теперь слуг стало больше, словно они выползали из щелей потрескавшегося известкового раствора стен. Выкрикиваемые приказания эхом раскатывались по двору и коридорам, а слуги, облаченные в цвета д’Аркура, хлопотали по своим делам с явно ощутимым волнением. Готовили покои, проветривали постельное белье, разбрасывали по залам и комнатам сушеные зелья, чтобы полы под ногами гостей благоухали. Коридоры и отхожие места мыли и надраивали; серебряные украшения выставляли на вид, а столы и скамьи застилали покрывалами, вышитыми шелком. Нескончаемая процессия крестьян несла охапки хвороста и дров на спинах, ругаясь, когда их отталкивали с узких тропок конюхи, ведущие вьючных лошадей, нагруженных провизией. Мысль о прибытии в замок множества французских рыцарей тревожила Блэкстоуна. Это люди, бившиеся с англичанами и, наверное, подобно хозяину замка, пережившие резню под Креси. Как может д’Аркур давать ему приют под одним кровом с ними, не посеяв раздор? Теперь, когда силы начали возвращаться к нему, он еще настоятельней ощущал нужду вырваться из этих стен, а если эти люди окажутся его заклятыми врагами, пожалуй, придется удирать от их гнева.

Гостеприимство Жана д’Аркура не будет попрано, в этом он не сомневался, но услуги наемного убийцы в эти дни недорого стоят.

* * *

В мерцающем свете свечей Томас вглядывался в открытый манускрипт, лежавший перед ним на столе. Аккуратно переписанный текст местами был смазан, свидетельствуя, что пот с искусной руки монаха оросил последние слова на краю страницы. И как взор Блэкстоуна силился совладать с сумраком, так и его рассудок силился совладать с уроком, который давала ему Христиана.

– Почему бы тебе не попробовать сызнова? – сказала она, продолжая втирать успокаивающее оливковое масло с лавандой в его порезанное лицо.

– Я буду пахнуть как женщина, коли ты продолжишь умащать меня этим, – заметил он.

– Ты знаешь, какое это дорогое масло? Оно заживляет рану. Не прочесть ли нам сие стихотворение снова?

– Я не питаю к этому ни малейшего интереса, зачем ты пытаешься меня этому обучить? – проворчал он, досадуя на ее настояния, чтобы он что ни вечер читал слова, скачущие по странице. – Это скучно. Есть вещи и получше, чем рассиживаться здесь.

Он прижал свое бедро к ее бедру, и мгновение она не сопротивлялась, но потом отодвинулась на дюйм-другой, снова уткнув перст в страницу там, где он прервал чтение стихотворения.

– Ты должен ценить красоту, Томас, а поэты тратят целые годы жизни, отыскивая способ поделиться с нами подобными вещами, – ответила она.

– Я знаю о красоте все, – заявил он. – Каждый день по пути в каменоломню я миновал ручей и видел, как рыба скользит меж водорослей, словно серебряный гребень сквозь женские волосы. В каракулях на странице нет никакой красоты. Тот, кто это написал, никогда не разъезжал месяцами верхом по лесам и цветущим полянам. Я не хочу больше заниматься этим. – Он положил ладонь ей на бедро. – У меня здесь довольно красоты. Мне не требуется, чтобы о подобных вещах мне повествовало воображение поэта.

Полумрак замаскировал лиловую рану, позволив Христиане податься вперед и легонько поцеловать его в чистую щеку чуть ли не со снисхождением. Но она слишком долго колебалась, прежде чем отстраниться от него, когда он притянул ее снова и поцеловал в губы, потянувшись ладонью к ее груди. И снова ее сопротивление было лишь мимолетным, но едва его ладонь двинулась выше по ее бедру, как Христиана отстранилась и встала с лавки, на которой они вместе сидели за столом.

Даже в свете свечей он видел, как румянец волной хлынул с ее шеи на лицо, а соски под тканью платья отвердели. В отличие от своей заступницы-графини, несмотря на студеный воздух, она никогда не надевала мантии. Щелочка между ее грудями была едва видна, и Блэкстоун смотрел, как она кладет на них ладонь, словно для того, чтобы утихомирить сердце.

Она налила себе полбокала вина, и его алый сок тронул ее губы краской.

– Вам надлежит быть искушенным в более тонких материях, нежели боевые походы. Рыцарь должен уметь читать наизусть стихи друзьям и семье и выказывать благородную сторону своей натуры.

– У меня нет ни друзей, ни семьи, а благородная сторона моей натуры находится за пределами этих стен в краю, где я вырос. Не пытайся сделать меня не тем, кто я есть, – буркнул он, досадуя на отказ и свое шаткое место в свете куртуазных манер.

Христиану охватил гнев, но она держала его в крепкой узде.

– Теперь род д’Аркур – твои друзья и семья! Эти люди вошли в твою жизнь, предложив тебе кров и шанс стать лучше.

– Для них я по-прежнему английский лучник! В душе они по-прежнему меня ненавидят, нет никакой дружбы, нет семьи; все это они делают из чувства долга, – резко отозвался он.

– И сей долг служит тебе добром. Все, чему тебя наставляют, должно научить тебя цивилизованному поведению. Это брошенный тебе вызов – стать лучше, чтобы удовлетворить стандартам поведения, приемлемым в подобном доме.

– Я уважаю английского короля, и этого довольно для всякого. Я научусь сражаться, потому что тогда смогу ему послужить, посему не рассчитывай, что я буду стоять и распевать перед ужином, аки менестрель. Я буду мыть задницу после испражнения и утирать рот после питья из ваших затейливых стеклянных бокалов, но я есть тот, кто есть!

– Ты намеренно выставляешь себя грубияном и невежей. Ты говоришь как крестьянин.

– Потому что таков я и есть для тебя и здешних обитателей. Я крестьянин-лучник, я невежа и скотина, и сколько бы чудесных одеяний или изящно нарезанных мясных деликатесов на серебряном блюде вы мне ни дали, я предпочту жизнь простую и неотесанную.

Она быстро направилась к двери, уклонившись от его поспешно протянутой руки.

– Тогда ты никогда не разделишь со мной ложе, Томас Блэкстоун, потому что я вижу в тебе больше величия, нежели зришь ты сам. И если ты не сможешь принять мой вызов и стать лучше, тогда я попусту трачу время, пытаясь помочь тебе, – бросила она, притворяя за собой тяжелую дверь, отчего пламя свечей отклонилось, будто сторонясь ее гнева.

Замешкавшись из-за ноги, Блэкстоун все-таки рывком распахнул дверь и проорал в коридор ей вслед:

– Я не буду окаянной ручной обезьянкой для французов! И не позволю держать меня здесь в плену! А когда ты возляжешь в моей постели, то пожалеешь, что не сделала этого раньше! – Он швырнул ей вслед переплетенный манускрипт, угодив по одному из перепуганных слуг, скорчившемуся в дверном проеме. Грохнул дубовой дверью, проклиная боль, расползающуюся от раны на ноге. Ему требуется время, чтобы закончить свои тренировки, и тогда он покинет это место и вернется в Англию. Снял ставень с окна; свечи затрепетали и угасли от порыва холодного ветра. Впустив в комнату мокрый снег, Блэкстоун смотрел, как тот кружится во тьме за окном, терзаясь назойливым вопросом: а дороже ли ему Христиана, чем свобода? Может ли он покинуть это место без нее? Быть может, его непокорность коренится столь глубоко, что ему нипочем не обучиться деликатным манерам, взыскуемым сим благородным родом.

Отгородив буран ставней, он снова зажег свечи; коли уж не обойтись без чтения, тему он будет выбирать сам. У Жана д’Аркура в библиотеке есть манускрипты, переплетенные пергаменты, описывающие древние сражения, чертежи, показывающие устройство замков, – словом, то, что понятно безродному каменщику и лучнику.

Будь прокляты поэты. Они борзописцы, пытающиеся запечатлеть свет свечи; Блэкстоун же предпочитает чувствовать жар пламени между большим и указательным пальцем, когда он угасит этот свет.

* * *

Жан д’Аркур неустанно атаковал Блэкстоуна, не только принимавшего удары, но и пускавшего в ход все выученные приемы, чтобы парировать и контратаковать. Оба взмокли, несмотря на холодный северный ветер. Однако д’Аркур, еще обладавший преимуществом опыта, упорно теснил Томаса, хотя тот был крупнее и сильнее.

– Бей через правое плечо! Никаких широких или бесполезных позиций. Держи боевую стойку! Отбивай мою атаку! Отбивай же! – Вереница команд сыпалась на Блэкстоуна так же быстро, как удары.

Томас крепко упирался в землю ногами, но, приподнимаясь на пальцах, менял баланс, отражая удары д’Аркура, что в этот миг дало ему возможность контратаковать. Клинок встретил клинок, и Блэкстоун вспомнил урок: «Чувствуй давление клинка противника и отвечай!» Он ударил д’Аркура слева и справа, но не мог вывести изворотливого фехтовальщика из равновесия. Пот ел глаза, и Томас начал терять фокус. А д’Аркур тем временем жестко и быстро обрушился на него. Блэкстоун встретил его, не меняя стойки, твердо держа оборону в готовности нанести убийственный удар. Он был всего в двух ударах от того, чтобы наконец побить учителя. Д’Аркур осклабился от натуги, глядя противнику глаза в глаза. А затем, отразив атаку и направив меч к его открытой шее, Томас вдруг рухнул спиной в грязь. И снова д’Аркур держал меч у него перед горлом.

– Ты славно справился, Томас, – отступил д’Аркур назад. – Я доволен. Ты быстро учишься, и твоя сила служит тебе на славу. Как только твои раны окончательно исцелятся, ты за месяцы успеешь выучить столько же, сколько юный оруженосец учит за годы.

Блэкстоун выполз из грязи, отряхнул ее с ладоней и снова взялся за деревянный меч.

– Что произошло? Я блокировал и контратаковал, мой баланс был хорош, а вы все равно меня свалили.

Д’Аркур подождал, пока он поднимется на ноги и приготовится к очередной схватке.

– Когда сближаешься с человеком, проходишь под его защитой; он ждет удара. Заверни, схватись и дерни. Прижмись к нему, схвати за пояс и дерни, он и повалится. – Д’Аркур улыбнулся. – Каким бы крупным ни был твой противник.

Они изготовились для новой схватки, когда со стороны караульных донесся крик:

– Приближаются всадники! – И через минутку, когда геральдическое знамя всадников стало виднее: – Это мессир Ги де Рюймон!

Ворота распахнулись, и кони с цокотом вошли во двор, а д’Аркур, покинув Блэкстоуна, стремительно зашагал туда, где конюхи бросились принять уздечку из рук дворянина. Паж и оруженосец ехали позади женщины, сопровождавшей де Рюймона, быстро спустившегося с коня и обнявшего д’Аркура. Оба облобызали щеки друг друга.

– Жан, твои раны! Полюбуйся-ка на себя! Мой Бог, они исцелились! Как ты, дорогой друг? Как поживаешь?

– Хорошо, и, как видишь, снова в добром здравии. Раны – ерунда, – отмахнулся д’Аркур от старых увечий и подошел к женщине. – Жоанна, если позволите, – протянул он руку, чтобы помочь ей спешиться.

– Давненько не виделись, Жан, – отозвалась она.

Из дома выбежали слуги, сопроводившие Бланш д’Аркур вниз по лестнице и через деревянный мостик, перекинутый через внутренний ров, в наружный замковый двор, чтобы поприветствовать гостей.

Блэкстоун смотрел, как старые друзья обмениваются любезностями, пока паж и оруженосец рыцаря берут коней под уздцы, следуя за конюхами к конюшням.

– Кто таков? – поинтересовался де Рюймон, глядя на Блэкстоуна. – У него лицо как коровья задница. Теперь ты учишь драться слуг? Христос всеблагий, Жан, неужели во Франции так туго с рекрутами?

– Позже расскажу, – ответил д’Аркур, и с такой же радостной суматохой, как по прибытии, гостей повели к дверям замка. Мгновения спустя оруженосец вышел из конюшни и бегом припустил за ними, неся меч и ножны своего господина.

Дьявольский вихрь деятельности подхватил всех, кроме Блэкстоуна, стоявшего в полном одиночестве, и ветер студил его вспотевшее тело. Один из солдат, проходя мимо, поднял брошенный деревянный меч и протянул его Томасу, не скрывая насмешки.

– Сие может вам понадобиться, коли король Франции прознает, что вы здесь.

Блэкстоун взял меч. Скоро новое занятие. Но тон солдата заставил Томаса вдруг осознать, что другие аристократы, подобные только что прибывшему, могут отнестись к английскому стрелку не столь покровительственно.

* * *

Закончив мыться, Блэкстоун промокал рубец раны на лице чистым полотном, когда раздался стук в дверь и в коридоре послышался голос:

– Господин, графиня Бланш требует вашего присутствия в большой зале.

Натянув тунику, Томас открыл дверь, за которой дожидался Марсель.

– В большой зале? – переспросил Блэкстоун. Его еще ни разу не приглашали в сердце замка д’Аркур; это место, где живет семья и где будут собираться гости.

– Да, мессир Томас, – снова наклонил голову слуга.

– Не знаешь зачем? – поинтересовался Томас.

– Нет, мессир Томас, – ответствовал Марсель.

– А кабы и знал, тебе не по чину говорить мне.

– Истинно так, господин.

– Все ли, кто служит в этом семействе, столь же осмотрительны, как ты?

– Я старик, и живу я, благодаря графине Бланш, в сытости и неге, большего и желать грешно. Неужто я могу сим рисковать, мессир Томас?

– Тогда, Марсель, больше не стану тебя смущать или испытывать твою верность своей госпоже.

На взгляд Блэкстоуна, слуге было уже далеко за сорок, и он, вероятно, прав; на лучшее ему нечего и надеяться. Жизнь раболепия и пронзительная сырость холодных каменных стен легли на его согбенные плечи тяжким бременем.

– Благодарю вас, господин Томас, – проговорил тот, но, уже ведя Блэкстоуна по коридору, чуть помедлил. – Мы все слыхивали об вашей отваге, мессир, и что вы здесь под протекцией сей фамилии, но есть некоторые штуки, которые они не станут обсуждать с вами, и растолковать их вам без обиняков должен кто-нибудь из простых, вроде меня.

– Что-то я в толк не возьму, о чем ты толкуешь, – заявил Томас.

– В большой зале накрыли стол. Еда и вино. И…

– И?

– Я бы напомнил вам не ковырять зубы ножом и не утирать рот рукавом, для этого вам дадут салфетку. – Марсель прибавил темп, барабаня свои рекомендации все быстрее и быстрее по мере приближения к большой зале, на подходе к которой он опять замешкался. – И, господин Блэкстоун, не плюйте, не рыгайте и не пускайте ветры.

* * *

Томас ждал за большими дверями, пока Марсель ступил за порог и объявил о его приходе. Его ввели в залу. В камине, достаточно просторном, чтобы десять человек встали в нем плечом к плечу, полыхал огонь, с одной стороны лежала гора поленьев, с другой – груды хвороста. Пол устилал свежий тростник, и в комнату от огня тянуло ароматом лаванды. Не видно было ни собак, ни их хозяина; вместо того посреди комнаты, дожидаясь его, стояли графиня Бланш д’Аркур и Христиана. Позади них был длинный стол на козлах, застеленный скатертью и уставленный блюдами с нарезанным мясом и серебряными мисочками с солью и соусами. У стены стояли трое или четверо слуг, стратегически расположенные для исполнения своих обязанностей за столом.

Блэкстоун быстро прикинул размер помещения. Примерно как у лорда Марлдона, но здесь вроде бы потеплее. Пожалуй, д’Аркур мог бы вместить в залу добрую сотню человек так, чтобы плечо одного не касалось плеча другого. Сводчатый потолок возносился на шестьдесят футов над головой, с дугообразными бревенчатыми стропилами и гобеленами, свисающими с чугунных брусьев. Свет вливался через витражные окна в полстены с каменными подоконниками, достаточно просторными, чтобы на них мог усесться взрослый мужчина, и устеленными подушками ярких расцветок. По велению д’Аркура маляры побелили стены и отбили бордюр цвета охры на два фута над каменным полом. Одна стена выглядела громадным окном, проглядывающим сквозь нарисованные ветви цветущего дерева на цветущий луг. Пожалуй, подобные украшательства находятся в ведении графини, сейчас стоявшей перед ним.

– Мой повелитель и муж пребывает со своим другом Ги де Рюймоном, так что мы с Христианой сочли сию оказию подходящей, дабы посвятить вас в определенные… – она замялась, подыскивая подходящее слово, – …обычаи, когда мы собираемся отобедать здесь.

Улыбнувшись ему, Христиана прошла вперед, стремясь избавить его от неловкости.

– Томас, миледи и я собираемся объяснить тебе, как лучше себя вести в компании почетных гостей.

– Сомневаюсь, что подобный мне когда-либо сядет за стол с почетными гостями, – ощетинился Блэкстоун. – Кем я буду? Предметом обсуждения? Курьезом, деликатно вкладывающим кусочки мяса мозолистыми ручищами в уста?

Христиана смущенно зарделась, и Томас тотчас же пожалел о своих словах, подтверждавших отсутствие у него хороших манер и грубый нрав. Бланш д’Аркур не выказала ни намека на подобную несдержанность.

– Ваши раны заживают, Томас. За вами хорошо ухаживают? – осведомилась она, проигнорировав его невежество.

– Да, госпожа, благодарю вас, – проговорил Блэкстоун, тотчас униженный ее добротой, понимая, что ее хорошие манеры – будто краска, покрывающая стены и скрывающая, что лежит под ней.

Она приблизилась, повергнув его в еще большую растерянность касательно того, что делать дальше. Он поклонился – и не поднял головы.

– Томас, – сказала она ласковей, нежели он заслуживал, – поднимите голову.

Он отвел глаза, но графиня, протянув руку, повернула его подбородок, чтобы осмотреть лицо более внимательно. Англичанин возвышался над ней как скала, но помнил ее свирепость, когда впервые увидал ее в Нуайеле в броневом нагруднике и с мечом, который она готова была пустить в ход. Подобные женщины ставили его в тупик.

– Рана еще скверная, кожа воспалена, но, подозреваю, шрам будет хорош. Лучше, чем я ожидала.

– Я обязан сим искусству Христианы, госпожа.

– Именно так, и не только сим. Она была твоей постоянной компаньонкой по собственной просьбе и с моего соизволения.

Блэкстоун ощутил наметившийся просвет, момент, когда она может позволить ему некоторую свободу действий.

– Меня ведь не будут держать здесь вечно, не так ли, графиня? Я гадаю, к чему вы берете на себя столько труда, дабы обучить меня куртуазным манерам. Я не питаю интереса ни к поэзии, ни к танцам и ем, когда голоден, быстро и просто, как могу. Меня ведь никогда не допустят к вашему высокому столу, ведь так?

Она не отвела взгляда от его лица.

– Сомневаюсь, что это возможно. Нет.

– Тогда к чему затевать сию игру, госпожа?

– Потому что однажды, если вы проживете достаточно долго, вас могут пригласить за стол дворянина, и когда сие свершится, я не желаю, дабы они узнали, что вы были в нашем попечении и остались в своем полуцивилизованном состоянии. Позор падет на нас, а не на вас.

Блэкстоун знал, что сделай кто-нибудь такое предложение его бывшему сеньору сэру Гилберту Киллберу, тот бы развернулся на пятке и покинул этих дутых владык, более озабоченных застольными манерами, нежели верностью своему королю.

Но что-то его остановило. Слова сэра Гилберта, однажды произнесенные на плацдарме вторжения, когда неопытный Блэкстоун бахвалился своим искусным владением боевым луком, эхом донеслись из прошлого. «Ты вольный человек, и веди себя соответственно», – распекал его Киллбер. Как бы хороши ни были люди вокруг него, поведал рыцарь, они лишь бледная тень его отца. «Ты лучше их. Начинай думать и вести себя как он». Блэкстоун постиг суть боя, и если семейство д’Аркур видит в нем всего лишь искусного и жестокого убийцу, быть посему. Он не лишен чувства собственного достоинства и не позволит им перещеголять его, хоть они и помогли спасти его жизнь. Ему всего-то надо не терять голову, и скоро он отсюда уйдет – и заберет девушку с собой.

Томас склонил голову, на сей раз лишь чуть-чуть.

– Госпожа, я предпочел бы, чтобы позор пал только на меня за то, что я столь никудышный ученик.

От удивления брови у нее полезли на лоб.

– Боже мой, Томас, вы учитесь прямо на глазах, – и она обернулась к Христиане, даже не пытавшейся скрыть улыбку при виде его сообразительности. – Позволь нам проводить гостя к столу.

14

В последующие дни справить Рождество прибывало все больше друзей д’Аркура. Некоторые из нормандских владык привезли своих жен, двое приехали сами. Все они были ему неизвестны, пока слуга графини Марсель не наставил его. Блэкстоун старательно запомнил их имена и гербы. Луи де Витри, Жак Бриенн, Анри Ливе, Бернар Обрие. Каждый из них по-прежнему был в состоянии войны с Англией, каждый откликнулся на призыв короля Филиппа, а теперь все они собрались в замке одной из самых лояльных французских династий. Отец Жана д’Аркура, убитый под Креси, покоился в фамильной усыпальнице, удостоившись почестей от самого короля Франции и памяти двора. Итак, гадал Блэкстоун, наблюдая, как эти люди возвращаются с кровавыми трофеями дневной охоты, зачем же они здесь собрались, когда он живет под тем же самым кровом? Кто в большей опасности – он или француз, давший ему приют?

Грянули морозы, хлесткие ветры приходили и уходили, пребывая в такой же нерешительности, как Томас в отношении присутствия такой уймы знати. Были здесь и ровесники самого д’Аркура, и люди старше его лет на десять и даже более. Старшие, думал Блэкстоун, должны иметь больше влияния на ход событий, нежели те, кто помоложе. Томас держался на тренировочном дворике подальше от глаз гостей, оставленный в одиночестве Жаном д’Аркуром, теперь проводившим время с гостями. Когда они не охотились, то сидели в библиотеке за закрытыми дверями. Это более смахивало на совет могущественных владык, нежели на веселое празднование. Если женщины не присоединялись к мужьям, выехавшим на охоту, то собирались в покоях Бланш или в большой зале, где их развлекали менестрели, призванные д’Аркуром из Парижа для забавы гостей и для передачи новостей и слухов из столицы.

Господин де Гранвиль с седыми прядями в бороде, ссутулившись, кутался в плащ. Его паж и оруженосец, отвечающие за двух вьючных лошадей, нагруженных личным оружием и дарами их господина, исполняли свои обязанности без сучка без задоринки. Они знали замок, не спрашивали дороги и раздавали приказы челяди и конюхам д’Аркура с легкостью высокородных отпрысков древних родов. Де Гранвиль в Нормандии воплощал глас властей, как и человек, въехавший в тот день в ворота вместе с ним – мессир де Менмар с вечно хмурым ликом, не прояснившимся даже при обмене приветствиями с д’Аркуром. Мужчины обнялись и облобызались, и было очевидно, что гости – верные друзья и оба верят в святость воли Божьей. Блэкстоун видел, как они отправляются в часовню помолиться трижды на дню, а в святые дни и того чаще. Блэкстоун знал, что эти набожные аристократы ровесники сэра Готфрида – изменника рода д’Аркур.

Прибытие каждого аристократа отмечали очередным пиром с музыкой, и так продолжалось в течение недели. Христиана высказывалась куда откровеннее, чем когда-либо осмелился бы Марсель, предупредив его, что эти нормандцы присягают тому, кто принесет им больше выгоды.

– Ты говоришь с горечью, – сказал он, наблюдая вместе с ней за прибытием очередной группы.

– Мой отец – обедневший рыцарь. У него нет земель, он служит своему владыке на западе и верен королю Франции. Этих людей, собравшихся здесь, можно купить. Его – нет.

Когда она упомянула отца, Блэкстоуна прошила дрожь растерянности. Англичане прошлись по полуострову Котантен частым гребнем, громя французские войска на каждом повороте, и сэр Готфрид, дядюшка его благодетеля, был в авангарде, преследуя и уничтожая верноподданных французской короны силами Киллбера и конных лучников.

– Я по сей день не ведаю, что с ним стало, – промолвила она. – Уповаю, что один из этих господ поведает мне. – Она коснулась его руки. – Будь осторожен с тем человеком, Томас, – со страхом указала она одного из дворян, человека не старше лет двадцати или двадцати одного года от роду.

– Кто он?

– Уильям де Фосса. Под Креси он выступал обок графа Алансона. – В голосе ее прозвучала неприязнь. – Они перебили генуэзских стрелков, чтобы атаковать вашего принца. – Она улыбнулась. – Может, оно и к лучшему, иначе тебя бы сегодня тут не было.

– Они все равно были беспомощны. Мы убили стольких из них, что это не составило разницы, – сказал он, тотчас же осознав, что слова его бесстрастны и лишены хоть намека на чувства. Англичане были изнурены, когда Алансон устремился в атаку, но все-таки остановили его. И убили. Блэкстоун наблюдал, как де Фосса стаскивает свои перчатки для верховой езды, берет протянутую руку Бланш д’Аркур и тянется губами к ее белоснежной коже. Его лицо напомнило Томасу сокола Жана д’Аркура своим острым, загнутым носом и постоянно бегающими глазами. Уильям де Фосса, поведала ему Христиана, впал в немилость Иоанна, герцога Нормандии, королевского сына, лишившись большинства своих поместий.

– Известно, что он совершил душегубство, – добавила она.

– Солдаты погибают в бою.

– Нет. Он убил своего кузена за то, что тот отказался принять вызов, а потом убил человека, бросившего вызов. Большинство этих людей опасны, каждый по-своему, Томас. Держись от них подальше.

* * *

Блэкстоун из кожи вон лез, чтобы именно так и поступать. Когда д’Аркур и владыки уезжали или возвращались, он убирался подальше с глаз. Он стал невидимкой для всех, кроме Христианы, теперь проводившей больше времени с остальными женщинами, упивавшимися возможностью поточить лясы, ведь они зачастую жили в полном уединении в мужних поместьях или замках, лишенные компании женщин равного им звания, не считая разве что дочерей. Это было идеальное время для Блэкстоуна, чтобы воспользоваться отсутствием мужчин и собранием женщин и наведаться в библиотеку. Слуги были слишком заняты, чтобы замечать его визиты туда, но груды теплой золы в камине говорили ему, что д’Аркур и дворяне проводят взаперти в этой комнате многие часы.

Комната была невелика – достаточно просторная, чтобы вместить мягкое кресло, табуреты и стол у окна. Господствовал в ней камин, а основным источником света служили свечи. На полках горками, как поленья, лежали перевязанные лентами свитки, а нарезанные листы пергамента, сшитые и переплетенные, высились, как стена сухой кладки. Пол вместо нарезанного тростника укрывал тканый ковер. В этой комнате сразу же угадывалось святилище владыки поместья.

На отполированной годами колоде из каштана лежал пергаментный свиток. Убедившись, что во дворе не видно никакой деятельности, предвещающей возвращение д’Аркура, Блэкстоун развернул свиток, оказавшийся примитивной, нарисованной от руки картой Франции с неровной линией, намеченной через четверть страны и делящей королевство. Томас пальцем проследил до Парижа, отыскав замок д’Аркур. На карте были сделаны десятки пометок, испещривших пергамент, – красные крестики, черные точки и кружочки, как оспа, расходились от Нормандии через Бретань и на юг в Бордо.

Они отмечали места, имеющие какую-то значимость, и раз замок д’Аркур обозначен, то, пожалуй, рассуждал Блэкстоун, это другие замки, разбросанные по стране. Он сумел определить, где высадилась английская армия, и путь, пройденный им с боями по Нормандии. Креси отмечен не был, а Томас понятия не имел, где он может находиться. Были показаны только города Кан, Руан, Париж и Бордо, и он пытался узреть мысленным оком то, что находилось у него под кончиками пальцев. Он еще ни разу не видел подобных карт, и воображение унесло его, как орел, парящий над путем их марша.

Скатав карту, он вернулся к полкам, легонько ведя кончиками пальцев по пергаментам и переплетам. Неужели одному человеку под силу прочесть столько книг? На нижней полке он отыскал листы чертежей, украшенных текстами на латыни, переплетенными в расписную обложку, изображающую монаха, помавающего мечом. Аккуратно вытащив ее, Блэкстоун поднес книгу к окну, где было посветлее и можно было сразу углядеть возвращение д’Аркура. Переворачивая страницу за страницей, он увидел, что изображения показывают приемы мечного боя, которым учил его Жан д’Аркур. Это книга об искусстве фехтования. Томас сунул манускрипт под камзол, наконец-то отыскав интересующую его книгу.

* * *

У Блэкстоуна сложилось впечатление, что гости подзадержатся. Рождество представлялось нескончаемым пиром, на который его не пригласили. Он в своем покое вкушал трапезы, принесенные слугой, иногда ему компанию составляла Христиана, продолжавшая вкрадчиво обучать его поведению за столом. Никакого сравнения с празднованием Святого дня в его селе, когда местный попик причащал их рождественским элем и они отдыхали целый день, собираясь для совместной молитвы в церкви – холодной, как могила. То были добрые воспоминания о тяжких трудах и братской любви, как в то Рождество, когда Ричард Томас, изогнув свое исковерканное лицо в идиотской ухмылке, ревел от восторга, свежуя попавшего в силки кролика для рождественского угощения.

Господь милосердый и все Твои ангелы, мысленно вел Блэкстоун молитву, пригляди за моим братом, как я не сумел.

– Томас? – спросила Христиана, прерывая его раздумья.

– Что?

– Где ты был?

– Вспоминал иное время.

Она подвинулась поближе, коснувшись губами кончиков своих пальцев и приложив их к его шраму.

– Заживает хорошо. Когда настанет лето, согрев твое лицо, останется только белая линия.

Обняв ее, он потянулся устами к ее устам.

– Ну сколько же мне ждать?

– Пока не придет время, – чуть ли не шепотом ответила она, однако не вырвалась из объятий.

Блэкстоун прижал ее к себе, ощутив, как ее губы, смягченные бальзамом, раскрываются и кончик ее языка легонько дразнит его собственный. А потом она отстранилась.

– Слишком крепко. Ты меня раздавишь, – промолвила негромко.

Он и не осознавал, как крепко ее стиснул, и снова собственная неуклюжесть смутила его.

– Прости.

– Ты научишься. Я не такая хрупкая, как кажусь, просто ты сильнее, чем сознаешь. А теперь мы должны идти.

– Мне некуда идти.

– Ты приглашен в большую залу.

Он отпрянул, словно она дала ему пощечину по раненому лицу.

– Не тревожься. Ты знаешь, как себя вести, – ободрила Христиана.

– С тобой и графиней Бланш – пожалуй, но не со всеми этими аристократами и их женами. Зачем?

– Сам знаешь зачем. Ты курьез. Ты простолюдин, удостоенный благословения короля. Они хотят приглядеться к тебе.

– Они могут убираться в ад.

– Они заплатят священнику за спасение от этого, – возразила она, стараясь по мере сил укротить его страх. – Послушай, любовь моя, это одни из могущественнейших людей в Нормандии, а ты под протекцией графа Жана.

Блэкстоун отвернулся.

– Томас, не веди себя как дитя, – мягко укорила она.

Он развернулся, едва сдерживая гнев, но Христиана, нимало не смутившись, улыбнулась, терпеливо дожидаясь, когда пред ней явится человек, которого она любит. Выражение ее лица остановило его.

– Я не могу туда спуститься, – промямлил он, уже признав поражение, прежде чем выйти за порог своей комнаты.

– Когда ты служил мессиру Гилберту и своему сотнику, о котором мне рассказывал…

– Элфреду.

– Да, Элфреду. Чему они тебя учили, когда ты сражался?

– Как убивать врага.

– Во гневе?

– Нет, друг за друга и во имя любви к моему королю. – Он помолчал и только тогда сообразил: – Дисциплинированно и решительно.

– Тогда ничего другого тебе нынче делать и не потребуется. Выйдя из себя, ты лишь подтвердишь то, за что тебя презирают.

– В самом деле?

– Они презирают неотесанного лучника, каким ты был, но им любопытно поглядеть, каким латником тебя учат быть. Найди в себе место этой дисциплине и решительности, и ты их одолеешь. – Она ласково поцеловала его. – Опять.

* * *

На стенах большой залы плясали тени от двух громадных железных канделябров в десяток футов в поперечнике. Их гигантские обручи, подвешенные к потолку на блоках, вмещали каждый не меньше сорока свечей. На расставленные по зале железные подсвечники были насажены свечи толщиной в мужскую руку каждая, в камине с ревом и треском жарко полыхали дубовые и ясеневые бревна.

За высоким столом восседали Жан д’Аркур и Бланш в компании дворян и их жен. Когда Блэкстоун проходил мимо накрытого скатертью стола на козлах у входа, полдюжины оруженосцев – по большей части старше Блэкстоуна – во все глаза уставились на англичанина, уже пожалованного рыцарским достоинством и честью, минуя годы службы и учебы. Блэкстоун едва заметил их уголком глаза; внимание его было приковано к дальнему столу и аристократам, демонстрировавшим свое богатство и могущество шикарно расшитыми одеяниями, отороченными мехом, и драгоценностями. Он остановился, понимая: сейчас они ждут, что он преклонит колени, ведь эти люди выше его. Но он вместо того встал и с вызовом оглядел одного за другим, не без удовлетворения отметив досаду каждого из нормандцев и трепет неудовольствия его невежеством и надменной осанкой. «Я жалкий английский лучник в этой большой нормандской зале, и я видел вашего брата прежде – и побил вас». Его мысли звенели, будто усердно высеченные в камне. И только когда взор его снова обратился к Жану д’Аркуру, он склонил голову, а затем и преклонил колено перед ним.

Жан д’Аркур заставил его простоять на колене дольше обычного. Рана скоро даст о себе знать, но Томасу Блэкстоуну требовалось преподать урок.

– Присоединяйся к нам, – наконец сказал д’Аркур.

Встать по-прежнему было нелегко, но он скрыл свою боль, как мог. Он не даст французам потешиться. Церемониймейстер направил Блэкстоуна к самому дальнему месту в конце стола и усадил Христиану с ним рядом. Собравшиеся дворяне и их жены не могли отвести от него глаз; он был физически крупнее любого взрослого мужчины за столом, отчего миниатюрная девушка выглядела рядом с ним еще субтильнее, чем на самом деле.

– За моим столом еще ни разу не сидел человек столь низкого рода, – с явным омерзением заметил один из аристократов – с бочкообразной грудью, окладистой бородой и угольно-черными волосами, густыми, как конская грива, зачесанными назад и ниспадающими на плечи. Блэкстоун видел недобрый огонек в его глазах, но заметил и его силу. Несомненно, он боец.

– Тогда мы оба поставлены в невыгодное положение, мессир де Фосса, – произнес Томас, с удовольствием заметив реакцию дворянина на то, что Блэкстоуну известно его имя, – ибо я еще ни разу не трапезничал в столь изысканной компании.

Его ответ породил волну изумления.

– И, при всем моем уважении, сие есть стол мессира графа д’Аркура. – Раздался ропот недовольства дерзостью англичанина, которое Блэкстоун тотчас обратил себе на пользу, быстро добавив: – Ежели, конечно, он не продал его вам.

Жан д’Аркур рассмеялся, другие за ним. Улыбнулся даже де Фосса.

– Я же вам говорил, что умом он не обижен, – сказал д’Аркур и пригласил гостей вернуться к трапезе, что они и сделали, продолжая, однако, то и дело поглядывать в конец стола.

Слуга положил перед Блэкстоуном большой каравай. Он инстинктивно протянул руку, чтобы оторвать кусок, но тут же не услышал, а скорее ощутил порывистый вдох Христианы. И, осадив себя, осторожно отрезал ломтик хлеба.

Колено Христианы прижалось к его колену под скатертью.

Он все-таки усвоил кое-какие манеры.

Теперь осталось, подумал Томас, лишь научиться оставаться в живых в окружении этих могущественных людей.

* * *

Блэкстоун исхитрился выдержать трапезу, не оскорбив никого неумением вести себя за столом, хоть и не без посторонней помощи. Когда он было собрался насадить кусок мяса, Христиана как бы между прочим заметила, что он, как ей всегда казалось, предпочитает не столь нежные куски. Томас с благодарностью передал с ее подсказки более лакомые куски другим. Ее влияние было столь естественным, что этого не заметил никто, кроме Бланш д’Аркур, чья ободряющая улыбка утихомирила тревогу самой Христианы. Никто не заговаривал с Блэкстоуном, никто не включал его в свою беседу, чему он был рад. Пока его игнорировали, он мог держать очи долу и ушки на макушке. Сквозь гомон до него долетали обрывки разговоров: сплетни о короле и его гневе на сына Иоанна, герцога Нормандии, не выступившего достаточно проворно с юга, чтобы принять участие в великом сражении под Креси; что жена короля слишком юна; что вдовы, оставленные войной с большими поместьями на руках, ищут мужей помоложе, дабы те обороняли их наследие до поры, когда можно будет передать его вошедшим в возраст детям. Война раздирала Францию на части. Наверно, болтавшим было безразлично, что он услышит. Для них Томас по сю пору оставался немногим больше, нежели слугой, слепота и глухота которого гарантированы, если он не желает лишиться пропитания и крова. Но стоило Блэкстоуну поднять глаза, и он сразу замечал устремленные на него взгляды некоторых из сидевших за столом – нервные, пронзительные взгляды, поспешно отводившиеся, стоило ему встретиться с ними глазами. Подавали блюдо за блюдом, и обед тянулся нескончаемо. Еще ни разу в жизни Томас не мыл рук так часто, а от жирной пищи у него уже бурлило в желудке. Ломоть хлеба с куском сыра да булькающий котелок похлебки – вот и все, чего он хотел. Да еще, пожалуй, могучего удара Волчьего меча, чтобы проткнуть этот пузырь куртуазного поведения, казавшегося важнее всего прочего.

Фарс Блэкстоуна едва не был разоблачен, когда музыкантам велели играть танцевальную музыку и дворяне повели жен на участок, где тростники были сметены, обнажив плиточный пол. Длиннолицая жена Ги де Рюймона в так туго замотанном на лбу платке, что Томас поневоле задумался, не объясняется ли ее бледность тем, что кровь вообще не поступает к лицу, перегнулась через стол и сказала:

– Не пригласите ли вы потанцевать какую-либо другую из дам, кроме Христианы, господин Томас? Подозреваю, все мы вас побаиваемся, но нечто благородное наподобие танца может умерить эти страхи.

Блэкстоун едва сумел скрыть панику. Заметивший это Ги де Рюймон понял, что жена играет роль адвоката дьявола. Танцевальные навыки Томаса – а вернее, отсутствие таковых – выдадут его незнатное происхождение.

– Моя дорогая госпожа, вы ожидаете слишком многого от господина Блэкстоуна, вы должны помнить, что раны еще не оставили его.

– Конечно, простите меня, как могла я забыть, что вы сражались под Креси? – изрекла она, на сей раз ледяным тоном, и, нахмурив свое тонкогубое лицо, протиснулась мимо него.

– Я благодарен, господин, – сказал Томас де Рюймону, когда тот проходил мимо.

– Я уже видел страх в человеческих глазах, – откликнулся де Рюймон. – Все мы солдаты на поле брани, и танцы даются нелегкой ценой многим из нас, как вы сможете заметить, когда я буду сопровождать жену. – Он шагнул было прочь, но потом, будто спохватившись, растолковал выходку жены: – Она потеряла брата и четверых кровников под Креси. Время еще не исцелило ее раны.

В этот краткий миг Блэкстоун чувствовал громадную благодарность к французскому дворянину, чьи благородные манеры и сообразительность уберегли его от позора, которого все ждали. Томас не питал иллюзий, понимая, что в нем видят душегубца, сидящего за их столом, перебившего их близких. Насколько далеко простирается их цивилизованность? Много ли времени пройдет, прежде чем один из них, испив чашу зелия, выдаст его присутствие французскому двору? Жана д’Аркура считают верноподданным короля Филиппа, но укрывательство англичанина, да притом лучника, может запросто кончиться обвинением в измене. Д’Аркур чрезвычайно рискует, исполняя пожелание дядюшки, а самого сэра Готфрида обезглавят, буде он попадет в руки французских войск. Зачем, гадал Блэкстоун, Жан д’Аркур подвергает себя подобному риску, приглашая этих влиятельных людей к себе домой на Рождество и позволяя им увидеть Томаса? Какой бы резон за этим ни стоял, в надлежащее время он раскроется.

И снова инстинкты Блэкстоуна подсказали ему, что не следует дожидаться разъяснения слишком долго. Рано или поздно надо брать собственную судьбу в руки.

* * *

Музыка менестрелей переливалась по зале, а Блэкстоун ерзал, мысленно извиваясь ужом при воспоминании о попытках Христианы обучить его изяществам танца: мужчины и женщины стоят лицом друг к другу, три шага назад, поклон, вперед, взять даму за руку, три шажка поменее, пауза, в случае Томаса семенящие с запинкой шажочки, неуклюжие и несогласованные, даму за руку, «идем, идем, теперь снова пауза, поворот назад, идем, поворот, лицом к партнеру! Томас! Ты как ковыляющая корова!». Довольно – значит довольно.

Пока Христиана танцевала, Блэкстоун тихонько выбрался под ночные небеса. Одна из собак д’Аркура увязалась за ним – наверное, не меньше устав от музыки, чем Томас. Он поглядел на мерцающий небосвод и искрящийся инеем пейзаж. Часовые стояли на постах, и мир словно затих в спокойной неге. Лунный свет обрисовывал силуэт леса, но его темная масса быстро поглощала малейшие отблески. Если бы этот замок предстояло оборонять ему, подумал Томас, он бы вырубил деревья еще на сотню ярдов от северных ворот, а полученный лес пустил бы на постройку еще одного частокола перед наружным рвом. Когда враг близко, оборона решает все, и король Эдуард доказал это, выбрав место для схватки. Все уроки, усвоенные Блэкстоуном за последний год, четко отпечатались в его памяти, и чутье подсказывало, что он обязательно употребит их в дело, в конце концов покинув это место. Собака сидела рядом, и Томас почесывал ее бархатистые уши, но вдруг ощутил, как они насторожились и мышцы животного в предвосхищении дрогнули. Блэкстоун бросил взгляд вдоль коридора; ни малейшего признака движения, но он знал, что во тьме кто-то таится.

– Кто там? – окликнул он.

Пес издал утробное рычание, и Томас изготовился к внезапному нападению.

– Будьте любезны, мессир, придержите собаку. Я не желаю вам вреда, – отозвался юный голос где-то впереди.

Успокоив пса, Блэкстоун взялся за широкий кожаный ошейник.

– Тогда выходи и покажись, – велел он.

Из тьмы под лунный свет ступила мальчишеская фигурка.

– Собака может меня свалить, – сказал отрок.

– Я держу ее, подойди и дай ей себя обнюхать.

Мальчик подошел, протянув руку к собачьему носу. Несмотря на страх перед собакой, этот паж уверенно ступил вперед по приказу Томаса. Собака заскулила, натягивая ошейник, а затем, завиляв хвостом, лизнула руку мальчишки. Из-за бледного света черты его были почти неразличимы.

– Кто ты? – спросил Блэкстоун.

– Звать меня Гийом Бурден, – ответствовал отрок, поглядев на украшенное шрамом лицо Томаса, в тени казавшееся еще более изувеченным.

– И кому же ты служишь? – продолжал расспросы Блэкстоун.

– Графиня д’Аркур приставила меня к господину Анри Ливе.

Томас вгляделся – было в нем что-то знакомое, хоть он и не мог понять, что именно.

– Ладно, господин Бурден, почему же ты не в конюшне с остальными пажами? Не там ли тебе надлежит находиться, пока оруженосцы трапезничают со своими господами?

– Я видел, как вы упражняетесь, мессир Томас, но не мог подойти к вам, не будучи замеченным, и потому поджидал момента, когда смогу поблагодарить вас и поведать, как я рад, что вы так хорошо оправляетесь от своих ужасных ран.

– Я не знаю тебя, отроче, так к чему же тебе меня благодарить? И что тебе ведомо о моих ранениях?

– Я был в замке Нуайель, когда вас привезли туда после сражения. А пред тем вы пытались помочь моему господину и пощадили мою жизнь. И посему я до скончания дней перед вами в долгу, мессир Томас.

До Блэкстоуна дошло, что этот отрок сторожил раненого рыцаря, прятавшегося за занавесом. Казалось, это случилось давным-давно.

– Неужели твой господин выжил с такими ранами? – спросил Томас, уже зная ответ.

– Нет, мессир Томас, он умер не более часа спустя после вашего ухода из замка.

– И долго ты прослужил ему пажом?

– Почти четыре года. Мне уже почти одиннадцать.

– Значит, графиня Бланш приставила тебя к новому господину. Кому, говоришь?

– Его милости Анри Ливе, – напомнил мальчик, и его улыбка поведала Блэкстоуну, что Бланш д’Аркур тщательно подбирала, куда его пристроить.

– Он хороший господин?

– Так точно, мессир Томас. Он добр, и я быстро учусь.

– Его оруженосец бьет тебя?

– Только когда я не исполняю свои обязанности.

– И часто это?

– Нет, мессир Томас, я решил служить хорошо и отважно.

– Ты уже отважен, – заметил Блэкстоун. – В Нуайеле я видел это собственными глазами. Мне приятно, что ты отдан в добрую опеку мессира Ливе и что ты изучишь все искусства, потребные, чтобы стать добрым оруженосцем.

Томас ощутил тепло довольства, что парнишка уцелел посреди всех этих убийств и боли и получил шанс послужить великодушному господину.

– Ладно, возвращайся к остальным, пока оруженосцы не вернулись и не хватились тебя. Повинуйся им и учись, юный господин Гийом. Похоже, нам обоим дарован второй шанс изменить свою жизнь.

Поклонившись, отрок развернулся и нырнул во мрак, пользуясь покровом тьмы, чтобы скрыть свое возвращение. Чутье мальцу не отказывает, подумал Блэкстоун, а затем и сам шагнул во тьму у колонны, когда слуга открыл дверь, пролив желтое сияние из большой залы. Музыка смолкла. Слуга принялся озираться влево-вправо. Томас ступил вперед, чтобы тот его увидел.

– Мессир Томас, дамы удалились почивать, и мой господин повелевает мне привести вас в библиотеку.

Последовав за ним, Блэкстоун был введен в комнату, озаренную свечами. Полыхающий камин изливал в тесную комнатку тепло, отбрасывая тени людей на стены, отчего они казались еще более угрожающими, чем на самом деле.

– Ты продолжаешь выказывать дурные манеры, Томас, – сказал д’Аркур. – Человек низкого звания не покидает господский стол, не получив на то соизволения. Я больше не потерплю позора перед моими друзьями, ясно?

– Пожалуйста, примите мои извинения, господин, – склонил голову Блэкстоун. – Я думал, чрезмерно долгим пребыванием за вашим столом я злоупотребил вашим гостеприимством.

– У него на все найдется ответ, – прокомментировал Уильям де Фосса. – Не будь он посвящен в рыцари принцем, я бы велел выбить эту дерзость из него.

Больше никто и рта не раскрыл, но все, держа бокалы вина, уставились на пребывающего среди них англичанина. Похоже, большинство присутствие Блэкстоуна волновало куда меньше, чем их агрессивного товарища де Фосса.

– Но принц действительно почтил его, – подчеркнул д’Аркур, – потому-то мы и согласились допустить его в свое число. Садись, Томас; мы хотим потолковать с тобой. И говори без стеснения, понятно?

Кивнув, Блэкстоун присел на скамью к трибуналу лицом.

– Вы обучены фехтованию? – спросил один из них.

– Да, господин.

– А владению копьем?

– Нет, господин. Копью нет. Не вижу смысла.

Неодобрительный ропот тотчас дал понять, что Блэкстоун не имеет представления о том, как должен биться латник.

– Не видите смысла? – снисходительно усмехнулся Анри Ливе. – Рыцаря зачастую оценивают по его владению копьем, когда он входит в списки.

– Я ни разу не видел турнира, хотя и слыхал, что дворяне и латники умирают от ран, полученных на ристалище. Пустая утрата добрых бойцов – умереть только за то, чтобы носить на рукаве почетный трофей. – Комментарий Блэкстоуна заставил их недоверчиво переглянуться, но притом он знал, что его противоборство вполне оправданно. – Копье для всадника – бесполезное оружие. Вы так и не дотянулись до нас своими копьями. Мы убивали ваших коней. Мы рыли ямы и стаскивали вас наземь. Господа, дни копья миновали, если только его не держат на земле два-три человека, чтобы убивать атакующих коней.

– Я не потерплю, чтобы безродный лучник сидел тут, рассуждая о треклятой тактике и повествуя, как истреблял нас! – вскричал де Фосса.

– Позор! Как не стыдно, Жан! Ты привел этого душегубца в наш дружеский круг? – с упреком бросил д’Аркуру другой.

Д’Аркур поднял руку, призывая их усмирить свой гнев.

– Разве не правду он сказал? – невозмутимо заявил он. – Скольким из нас удалось добраться до их рядов? А какое оружие пускали в ход те, кому это удалось? А? Меч, булаву и топор.

– И этого было мало, – подхватил другой. Аристократы затеяли спор. Наконец один из них – в темно-синем плаще, обшитом золотым галуном, с горностаевым воротником – встал и шагнул к Блэкстоуну. Его окружала аура богатства и власти, и он явно привык и к тому, и к другой. Как и большинство присутствующих, ростом он уступал Блэкстоуну почти на шесть дюймов, но массивные мышцы и осанка человека, привычного к рукопашному бою, источали угрозу. «Это могущественный человек, Томас, – поведала ему Христиана, указав этого человека ранее. – Господин де Гранвиль – близкий друг мессира Готфрида, но на сторону англичан не перешел».

– Послушай меня, мальчишка. Имеется кодекс рыцарства, который так же дорог нам, как копье. Рыцарь всегда несет в бой и то и другое, – изрек он, брызжа от негодования слюной, повисавшей каплями на бороде.

Блэкстоун промолчал, позволяя остальным забормотать свое согласие, но д’Аркур свой голос в общий хор не влил, дав своему ученику свободу действий. Если эти люди устрашат Томаса, тогда он немногим больше, чем никчемный йомен, более неспособный натянуть боевой лук. Если же у него склад воина, он сумеет постоять за себя, сделав своим оружием мозги и язык. Пока что, заметил Жан д’Аркур, Блэкстоун не пасует перед своими врагами в этой комнате.

– Полагаю, я разумею честь, господа. Мой собственный присяжный владыка однажды поведал мне, что мерой человека служат его честь и верность. Но рыцарское достоинство?

– Верно! – воскликнул Луи де Витри. – Достоинство рыцаря – его право по рождению и долг.

Блэкстоун переждал, пока этот момент минует. Нет смысла бросаться в гневную перепалку; сейчас его выбор слов так же важен, как выбор места для сражения.

– Я лишь грубый человек из черни, обученный отцом пользоваться боевым луком. Но в рыцарстве я вижу лишь то, что оно подобно плащу, скрывающему тело прокаженного. Какого рода рыцарское достоинство заставило вас растоптать собственную крестьянскую пехоту и порубить собственных стрелков? Если это рыцарство, мне оно без надобности. Я буду сражаться насмерть за моего короля и друзей вокруг меня. Я буду убивать потому, что желаю смерти врага, не пытаясь рядить это под иное обличье.

На минуту воцарилось молчание, нарушаемое лишь тяжелым дыханием. Просто немыслимо, чтобы заурядный английский лучник нагло отпускал подобные комментарии. Блэкстоун даже не моргнул под их испепеляющими взорами.

Де Витри подскочил со своего стула.

– Жан, я не останусь в одной комнате с этой подлой тварью. Пожалуй, мы переоценили короля Англии, раз он допустил возвышение этого низкого создания.

Поспешно встав, д’Аркур преградил другу путь к двери.

– Луи, мы должны дать ему высказаться. Он не один из нас и никогда не будет. Но то, что он сделал, – деяние, требующее великой отваги. Он тоже понес утрату в сражении и получил ранения, с которыми многие из нас до сих пор лежали бы в постели. Он не дурак и прирожденный мечник. Убивать англичан недостаточно. Нам нужно их понимать.

Луи де Витри – всего лет на шесть старше Блэкстоуна, но, подобно д’Аркуру, сын и наследник одной из величайших нормандских фамилий – уступил увещеваниям друга, вернувшись на свое место у камина, но смотрел теперь только в огонь.

Д’Аркур повернулся к Томасу:

– С подобной дерзостью нам почти не приходится сталкиваться, Томас.

– Прошу прощения, мессир. Я вовсе не хотел никого оскорбить. Я лишь говорил нелицеприятно.

– Штука в том, Томас, что все твои оправдания звучат совершенно неискренне, – без гнева заметил д’Аркур.

Один из мужчин постарше подлил себе вина, но Блэкстоуну выпить не предложил.

– Мы бились со свирепостью, которая должна была смести вашего английского короля и его войско обратно в канаву, разделяющую наши две страны. Наше унижение куда болезненнее полученных ран, – проговорил он.

Последовало нарочитое молчание, означавшее, что Томас должен ответить.

– Наш король предупредил нас о вашей свирепости, мессир де Менмар. Он сказал, что вы – величайшее воинство христианского мира и сокрушите нас, если мы дрогнем.

– Что не снимает вопроса: почему вы не дрогнули перед таким ошеломляющим перевесом в силе? – вопросил Ги де Рюймон.

Блэкстоун не мог найти очевидных причин для подобного допроса, но понимал, что его ответы важны для этих вспыльчивых и необузданных людей.

– У нас было очень большое преимущество перед вами.

– Да, у вас были лучники, убивавшие издали. В том нету чести, – подал голос один из других.

– Если бы вы прорвали наши ряды, как сделали это местами, то перебили бы лучников, потому что у нас не было средств защиты от вас. Потому-то мы и убивали вас быстро, как могли, и без пощады, да и ваш король поднял орифламму против нас. Перестали бы вы убивать нас, сдайся мы на вашу милость? Навряд ли. А наши рыцари лучше снаряжены для схватки, чем вы, – заявил Блэкстоун.

– Ублюдок! – выплюнул де Фосса, делая шаг к Томасу, поспешно вставшему, чтобы иметь возможность оборониться.

– Уильям! – осадил его д’Аркур, заставив порывистого рыцаря сдержаться.

На миг воцарилось молчание. Блэкстоун понял, что зашел слишком далеко.

– Не то чтобы они были храбрее. Но их отвага была испытана неоднократно. Они набрались опыта на Шотландских войнах и были преданы своему королю.

– А мы нет? – справился Анри Ливе.

– Вы нет, мессир, не в той же степени.

– О, раны Христовы, Жан! Зачем здесь среди нас этот бессердечный душегуб? – подал голос другой аристократ.

– Затем, – отрубил де Гранвиль, – что он был там, лицезрея нашу мощь. Он видел сражение и как оно разыгрывалось. И он англичанин, думающий не так, как мы. Объяснитесь.

– Я не располагаю мудростью короля или принца, равно как и любого из латников, сражавшихся с вами. Я могу вам поведать, что слышал и видел, господин. Мой король избрал место для боя. Вы не обеспечили стрелкам никакой защиты. Вам не терпелось убить нас.

– Бога ради, что сие означает? Теперь ты еще и оскорбляешь нас своими издевками, Блэкстоун?! – вскричал де Фосса.

– Сие означает, что вы служили своему королю не так, как мы служили своему.

На сей раз пожилой мессир де Менмар схватил де Фосса за руку, чтобы удержать на месте.

– Держите себя в руках, проклятие! Или ступайте сидеть при женщинах и слушать их суды да пересуды. Сей человек и иже с ним учинили нам великое побоище. Наших дворян удерживают ради выкупа, наш король зализывает раны за стенами Парижа. Мы можем кое-чему научиться у этого презренного лучника.

– Каковой, как сказал Жан, доказал свою отвагу ничуть не менее всякого из ныне присутствующих, – признал Анри Ливе.

– И более не являющийся стрелком, – присовокупил Ги де Рюймон. – Поведайте нам, что вы имеете в виду, господин Блэкстоун.

Блэкстоун совладал со своим дыханием, беря под контроль панику, грозившую охватить его при виде такого сонма нормандских военачальников.

– Господа, насколько я понимаю, вы сражались за свою честь, и только за свою честь. Вы сражались вместе, как семьи, как люди, состоящие в кровном родстве друг с другом и состязающиеся с остальными за то, кто перебьет нас, англичан, первым. Вы не могли допустить, чтобы вас лишили бранного дня, – и это нетерпение и сгубило вас.

Все воззрились на Томаса пристыженно, будто получив нагоняй.

Блэкстоун не стал дожидаться дальнейших расспросов или вызовов. Надо поведать этим могучим французам, как их высокомерие довело их до разгрома.

– Нас созвал верховный повелитель. Он обратился к нам всем. Он приблизил нас к себе, и мы бились за него, и только за него. – Все молчали. Ни один не отводил глаз от Томаса. Сказанное попрало их гордыню. – Наш король был более велик, – произнес он и умолк в ожидании очередной отповеди. Та не заставила себя ждать.

– Не тебе оскорблять короля Франции! – резко бросил Луи де Витри.

Голоса собравшихся снова гневно возвысились, каждый старался перекричать другого, но Блэкстоун уже лицезрел подобных, под громовой топот копыт несшихся на него на могучих боевых конях. Их злые слова безвредны. Только Жан д’Аркур и мессир де Гранвиль не раскрыли рта, и Томас заметил, как они переглянулись. Этот взгляд сказал, что оба знают, насколько правдивы слова юного рыцаря.

Блэкстоун встал, и по некой непонятной причине все смолкли.

– Великий король не проигрывает великих сражений, – спокойно обронил он.

Помедлив, отвесил поклон Жану д’Аркуру, ответившему кивком, давая Томасу дозволение удалиться. Больше сказать в этот вечер юному лучнику было нечего.

Как только двери за ним закрылись, холодный ночной ветер выстудил промокшую от пота рубашку, льнувшую к телу. Блэкстоун ощутил, как туго свитое напряжение наконец отпускает, и, опершись о стену, сделал глубокий, медленный вдох, пытаясь постичь, что же именно только что разыгралось в этой комнате. Он бросил вызов, а то и оскорбил высокопоставленных людей, знающих его личность и, наверное, остающихся его врагами. Но ни один не ударил его, ни один не потребовал, чтобы Жан д’Аркур вышвырнул его из этих стен. Блэкстоун удержал позиции, не сдав ни пяди. Сила бурлила в нем.

Перемена произошла в нем самом.

И ее привкус заставил его улыбнуться.

15

Стоя у окна, Жан д’Аркур смотрел вниз, где конюхи и пажи готовили лошадей к дневной охоте. Сбоку, почти вне поле зрения хлопочущей дворни, он увидел Блэкстоуна, проделывающего свой учебный ритуал. Англичанин появлялся там изо дня в день, и д’Аркур втайне наблюдал за ним со времени прибытия гостей. Он и не подозревал, что ему будет недоставать занятий с Томасом. Товарищество мастер – ученик сковало вместе двух людей, вынужденных жить в стенах одного замка. Вчера вечером на собрании в библиотеке он дал Томасу Блэкстоуну свободу слова, и англичанин задел его гостей за самое живое. Теперь д’Аркур гадал, не взбунтуются ли эти люди против долгосрочных планов, выстроенных им и де Гранвилем для Томаса Блэкстоуна. С баронами предстоит еще многое обсудить, но нужно ступать осторожно, ибо выдача даже их разговоров означает верную смерть от рук короля Филиппа. Английский король обещает многое, но война еще не закончена, и нормандцам нужно управлять собственной судьбой. Планы д’Аркура – не более как блуждающий огонек, неуловимый непоседливый дух, как и его виды на Блэкстоуна. Они еще не сформировались, но сулят надежду на исполнение. Юный обученный латник в сердце Нормандии, пребывающий в фаворе у английского короля, в надлежащее время может славно послужить интересам короля Эдуарда и французов, взявших его сторону. Но не сейчас. Помышлять использовать Томаса в роли орудия их амбиций сейчас преждевременно.

В эти холодные зимние утренние часы д’Аркур стоял у окна, закутавшись в плащ от морозного воздуха, и наблюдал, как его ученик упражняется снова и снова. Тайное наблюдение за Блэкстоуном вызывало у него смешанные чувства удовлетворения и зависти одновременно. Томасу по-прежнему недоставало умения эффективно сражаться нос к носу, но его умения довольно, чтобы д’Аркур считал, что тот способен выстоять против любого из оруженосцев, сопровождающих своих повелителей в последние недели. Правду говоря, он мог бы сразиться даже против некоторых рыцарей, потому что отразить и обратить себе на пользу свирепость Блэкстоуна способны лишь самые искусные фехтовальщики. В том, как Томас атакует противника, по-прежнему есть фундаментальный изъян, но д’Аркур пока не видел способа одолеть недостатки лучника. Он ощутил укол зависти к Блэкстоуну, начавшему с самых низов, но одаренному достаточно живым умом, чтобы учиться и откровенно говорить о значении чести. У д’Аркура не было ни малейшего сомнения, что рыцарь, бывший сеньором Томаса, сэр Гилберт Киллбер, сыграл серьезную роль в выковке характера юноши.

Сейчас д’Аркура заботило другое. Среди гостей есть такие, кто принял комментарии Блэкстоуна как личное оскорбление. Если они не сумеют возвыситься над своими чувствами и узреть, что сказанное англичанином – чистая правда, то могут найтись такие, кто захочет отправить месть. Пожилые приняли слова Томаса как есть, ибо, как и сам д’Аркур, понимали, что за скверным предводительством французского короля стоит горячность и неумение принимать решения. А вот молодых нелицеприятная правда уязвила. Скорее всего, какой-нибудь вызов Блэкстоуну бросит Уильям де Фосса. И умерить его неистовство д’Аркуру будет трудно, а помешать насилию так и вовсе невозможно, как только его гостеприимство подойдет к концу. Если эмоции разгуляются, то коллективный гнев молодежи может привести к прямому нападению на лучника. И если такое случится, у д’Аркура не будет иного выбора, как встать на его защиту, а это вгонит между ним и остальными клин, острый, как клинок.

Он уже хотел было отвернуться от окна, когда заметил, что один из баронов направляется к Томасу в тренировочном дворике. Но даже не видя лица, понял, что это не де Фосса.

А потом сообразил, что это Луи де Витри, вскинувшийся из-за высказываний Блэкстоуна о французском монархе.

– Блэкстоун! – крикнул де Витри.

Обернувшись, Томас увидел молодого аристократа, раскрасневшегося от гнева и решимости.

– Я вам нужен, господин? – произнес Блэкстоун, чувствуя, как в нем самом всколыхнулась воинственность. Он уже разогрелся от упражнений с мечом, и если этот нормандец желает подраться, Томас на попятную не пойдет. Деревянный меч в его руке будет бесполезен против меча де Витри, и Блэкстоун поспешно огляделся в поисках какого-нибудь другого оружия. У яслей стояли вилы, но до них добрых полдюжины шагов, и де Витри вполне успеет выхватить меч из ножен и нанести смертельный удар. Но не успел он отбросить эту мысль, как де Витри отстегнул ножны и схватил учебный меч.

– Тебе надо преподать урок хороших манер. Я здесь гость, но за взбучку слуге мне ничего не будет.

– Я не служу в этом доме никому, в том ваша первая ошибка, – ответствовал Томас, глядя тому прямо в глаза, чтобы прочесть его намерения. – А вторая в том, что вы не привычны к схватке с простолюдином. – Блэкстоун издевательски усмехнулся. – Вам может быть больно.

Этого было достаточно, чтобы распалить уязвленную гордыню, и де Витри с воплем ринулся вперед. Томас отступил в сторону, выставляя меч, отразил удары, принял нужную стойку и атаковал лавиной ударов. Вскоре де Витри, атаковавший в сердцах, взял себя в руки, и Блэкстоун понял, что этот боец не уступает в мастерстве д’Аркуру. Но теперь учеба без поблажек и болезненные уроки наставника послужили Томасу на славу. Противник сделал ошибку в стойке, Блэкстоун обрушил на него мощный удар, и тот попятился. В фокусе Томаса не было ничего, кроме лица соперника, и, не страшась ответных ударов, он возобладал над схваткой, развивая свое преимущество. Чутье подсказывало, что он может пробить оборону противника, но тут де Витри контратаковал с таким мастерством, что застал Блэкстоуна врасплох. Хлесткие удары деревянного меча обожгли бедро, грудь и шею. Боль поведала ему, что в реальном бою он бы уже был покойником. Молниеносно оправившись, он принял защитную стойку и снова принялся теснить де Витри, осыпая его руки и ноги ударами, не менее губительными в сражении. С минуту верх не мог взять ни тот ни другой, но затем, переступив на цыпочках, Томас сделал ложный выпад слева, увлекая противника вперед, и ударил с такой силой, что деревянный меч де Витри переломился пополам. Он попятился, наткнувшись спиной на стену, но Блэкстоун так рассвирепел, что жаждал во что бы то ни было поставить аристократа на колени.

Схватив вилы, де Витри ринулся вперед. Схватка стала смертельной. Томас парировал выпад, но преимущество было на стороне противника, как у пикейщика в передней линии баталии. Блэкстоун увернулся от смертоносных зубцов, но нога подломилась, и он упал. Выпучив глаза, де Витри с триумфальным криком обрушил удар вниз. Перекатившись на бок, Томас лягнулся, попав тому по ногам. Потеряв равновесие, де Витри выпустил вилы из скользких от грязи ладоней.

Взор Блэкстоуна помутился. Неистовая сосредоточенность достигла пика, как тогда, когда он, расталкивая всех, прорубал путь к погибающему брату. Выбросив руки, он сграбастал противника за одежду, подбираясь к его горлу, чтобы удушить. Они схлестнулись, и Томас, схватив де Витри за пояс, нанес удар головой, промазав мимо носа, зато угодив ему в переносицу. Аристократ взвыл от боли, но Блэкстоуна не отпустил. Их общий вес был слишком велик для его ослабленной ноги, и оба рухнули, давая де Витри шанс, которого он дожидался. Кинжал с пояса внезапно оказался у него в руке, и он замахнулся, чтобы вонзить его в неприкрытое горло Томаса.

Но за миг до того, как клинок устремился вниз, взор Блэкстоуна внезапно загородил другой человек. Медвежьей хваткой обхватив грудь де Витри, тот поднял его, как малое дитя. Де Витри забарахтался, едва не вырвавшись из объятий, но те удержали его достаточно долго, чтобы слова прорвались сквозь слепую ярость.

– Луи! ЛУИ! Довольно! Хватит уже! Слушай меня! Ты слышишь? Довольно уже!

Уильям де Фосса разжал хватку, и де Витри заработал пятками, отползая по грязи. Самый яростный из критиков Томаса стоял между ними, утихомиривая молодого нормандского барона.

– Ты не смеешь его убивать, Луи. Он не сделал ничего такого, чтобы оправдать убийство. Слышишь меня теперь? – требовательно вопрошал он у де Витри, уже опамятовавшегося и недоуменно уставившегося на человека, нависшего над ним. Потом выплюнул смешанную с грязью слюну и кивнул.

– Я слышу тебя, Уильям, – подтвердил он, принимая протянутую руку, чтобы подняться.

Блэкстоун уже был на ногах, изготовившись на случай очередного нападения. Де Фосса вполне мог продолжить с того места, где остановил друга, и продолжить покушение.

– Вы деретесь как пес, натасканный на медведя, господин Томас, – поглядел де Фосса на Томаса.

– Я дворняга по рождению и воспитанию, мой господин, – ответил Блэкстоун.

Но прежде чем кто успел проронить еще хоть слово, на пороге показался Жан д’Аркур.

– Что сие такое? Ты нападаешь на моих гостей, Томас? – изрек он, прекрасно зная, что произошло, увидев все сверху.

– Прошу прощения, господин, – отозвался Блэкстоун. – Граф жаждал поучить меня, а я застал его врасплох приемами плебейской драки. Я пытался показать ему, как дерутся в кабаке.

– Так ли оно было, Луи? – поглядел д’Аркур на де Витри.

Схватка утолила гнев молодого графа, но он все-таки немного промешкал с ответом.

– Он растолковал не столь внятно, как вчера вечером, Жан.

– Ты утверждаешь, что он лжет?

Де Витри тряхнул головой.

– Я намеревался задать ему взбучку за его оскорбительные высказывания. Похоже, за месяцы пребывания здесь ты его многому обучил. Полагаю, будь он вооружен, то мог бы и убить меня. Вина за происшедшее на мне, и только на мне. Блэкстоун уклоняется от истины, дабы избавить меня от унижения. – Он склонил голову в знак благодарности Томасу. – Мое уничижение – ничто по сравнению с тем, что сносит моя страна, господин Блэкстоун, но я не нуждаюсь в том, чтобы подобные вам щадили мои чувства. – Он отвернулся, отряхивая грязь со своей туники, а потом обернулся обратно. – Ах да, на случай, буде мы схватимся снова, я прикончу вас прежде, чем вы получите возможность причинить мне вред. А теперь, Жан, прошу прощения, я должен переодеться, если мы отправляемся на охоту.

Уильям де Фосса дождался, когда тот окажется за пределами слышимости. Его темная борода раздвинулась в улыбке.

– Вы свирепый ублюдок, Томас Блэкстоун. Когда ваша нога станет покрепче, я дважды подумаю, прежде чем бросать вам вызов. – Потянув носом холодную утреннюю сырость в рот, он выплюнул сопли. – Граф де Витри – добрый фехтовальщик, и тебе нужно побольше практики, парень, – с этими словами он обернулся к д’Аркуру. – Жан, мы все рискуем, пребывая здесь с этим самопровозглашенным дворнягой. Молись, чтобы Луи не проговорился королевским наушникам. Будет жаль сдавать его, когда он продвинулся настолько далеко. – Он положил ладонь д’Аркуру на плечо. – Ну, яйца у меня уже заледенели, не перейти ли нам к окаянной охоте, чтобы подстрелить себе вепря?

* * *

Гончие белой масти и двое мастифов выглядывали из своих деревянных клеток в задке телеги, громыхавшей по лесной тропе. Их мокрые носы втягивали воздух, но ни одна еще не заскулила, почуяв запах вепря. Эти гончие натасканы выслеживать и загонять вепрей; они зрелые, бывалые ищейки, пережившие уйму стычек с этим опаснейшим из лесных зверей. Многие глупые молодые псы пытались атаковать вепря, своими клыками способного вспороть брюхо коню. Как только гончие загонят секача и тот окажется в безвыходном положении, спустят мастифов. Своим огромным весом они смогут сдержать силу мышц кабана, а затем их челюсти сомкнутся на его ушах и шее. И лишь когда зверь смирится, копье пронзит ему сердце. Бывают исключения, когда убивают не с безопасного удаления на длину копья, ибо если вепрь не слишком велик, отважный охотник может подступиться к нему и вонзить нож в глотку. Но д’Аркур ожидал, что лишится собак, если удастся сыскать того самого вепря, который ему нужен, – матерого, травленого секача, украшенного шрамами от копий и стрел, и за все годы, что он рыщет по лесам, никто не осмелился ринуться в чащу за ним следом. Отец д’Аркура однажды едва не прикончил его, но клыки этого вепря, острые как бритва, торчат из его нижней челюсти на добрых дюжину дюймов. У д’Аркура на глазах этот громадный вепрь разодрал собаку и человека, ринувшись в атаку из кустов. В тот день, когда загнанный в угол зверь дал бой, отец Жана лишился трех псов и слуги. Этот секач стал легендой, и когда его видели в последний раз, лесники д’Аркура бросились удирать что есть духу. Преувеличивать размеры и вес зверя даже не требуется. Чтобы убить его, одного человека мало, надо насадить его на копья быстро, вознося молитвы, чтобы ни один из коней не упал. Именно это предвкушение противоборства с достойным противником и гнало мужчин вперед в нетерпении, оставив женщин и их свиты далеко позади.

Восседая на лошадях, по-мужски раздвинув ноги, женщины ехали в сопровождении рыцарских пажей, а оруженосцы уехали вперед вместе со своими господами, вооруженными копьями. Хотя утренний туман цепко льнул к вершинам деревьев, в ближайший час или около того он растает, и как только они достаточно углубятся в лес, лучи солнца позволят им следовать за собаками и псарями. Вилланы д’Аркура, высматривавшие следы месяцами, доложили, что борозды, пропаханные рылом громадного вепря, находятся в одном районе. Все пребывали в приподнятом настроении. Женщины смеялись и щебетали.

– Будет безупречное Рождество! – воскликнула Бланш д’Аркур, когда лошади сорвались в легкий галоп. – Может ли быть лучший пир, чем с диким кабаном на вертеле и его головой на столе!

* * *

После конфликта с де Витри Жан д’Аркур устроил своему ученику головомойку.

– Ты позволил ему пробить твою защиту. Ты думал слишком много. Убийство мечом должно быть таким же инстинктивным, как использование твоего боевого лука. Твой глаз и мозг говорят тебе, когда отпустить стрелу. Один неотделим от другого. Все настроено на один лад – сердце, разум и глаз. Инстинктивно – каждая твоя окаянная жилка. Я не позволю тебе подвести меня, юноша. Я сам пойду на тебя с мечом и отлуплю тебя им.

Блэкстоун выслушал нагоняй молча. Жан д’Аркур казался задумчивым, словно терзался над каким-то решением. Его взгляд неотступно следовал за измазанной грязью фигурой Луи де Витри, направившегося в замок сменить платье.

– Ладно, давай поглядим, можем ли мы заставить твои мозги работать так же хорошо, как твоя десница. Пошли со мной.

Жан д’Аркур вошел в библиотеку. Собаки трусили за ним по пятам. Щелкнув пальцами, их хозяин сделал повелительный жест, и они быстро устроились перед огнем, взглядами ловя каждое его движение. Библиотека принадлежала его отцу, но его собственное воспитание и познания означали, что он сам много часов корпел под неусыпным попечением монаха, чьи поломанные ногти с черными каемками грязи и вонючая сутана навсегда отпечатались в его памяти, равно как и уроки вкупе с побоями с попустительства отца. Отец настаивал, чтобы он получил более глубокое образование, нежели потребно оруженосцу, прежде чем тот начнет отбывать многолетнюю службу, чтобы стать рыцарем.

Его великий род ведет свое происхождение от самого Бернара Датчанина, коему были пожалованы земли, ставшие Нормандией. Один из его праотцев – сир д’Аркур – командовал лучниками, сражавшимися на стороне Вильгельма Завоевателя, незаконнорожденного герцога Нормандии, когда тот узурпировал английский трон. Другой, Робер II, отправился с Ричардом Львиное Сердце в Крестовый поход и служил его верным и ценным дружинником. То, что его отец и дядя мессир Готфрид раскололи семью из-за преданности разным государям, стало раной, заживать которая будет дольше, чем ранения, понесенные юным англичанином. И более болезненной. Его отец, старомодный, гордый и надменный, относился к слабому французскому королю с пребрежением, но ни разу не поколебался в своей верности короне. Он был комендантом Руана, величайшего города Нормандии. Сын умолял отца поддержать мессира Готфрида. Английский король имеет законные права на французский престол. Но глубоко укоренившаяся гордость отца преподнесла ему сюрприз. Жан д’Аркур, тридцати лет от роду, был силен и поджар, способен биться часами кряду, но удар старика обрушился столь стремительно, что поверг Жана на колени. Честь нормандца принадлежит только ему и не предназначается для продажи в доме терпимости, презрительно бросил ему отец. Жан ушел бы с мессиром Готфридом, но долг повелевал ему быть при отце. Вот так брат выступил против брата на поле брани. Жестокость сражения не поддается описанию, и когда отец пал, Жан беспомощно взирал, как он умирает с лоснящимся от крови мечом, с поднятым забралом, кровью, выступающей между зубов, когда его пронзили стрелы. Он рухнул вместе со своим жеребцом, и изрытая земля приняла его, как языческого духа, отказываясь отпустить его умирающее тело, пока облаченные в доспехи кони следующей шеренги не попрали его копытами, швыряя и растаптывая его тело в изувеченную кровавую массу с торчащими костями.

Рука Жана отыскала нужный документ. Он обратил лицо к мокрому до нитки Блэкстоуну, стоявшему спиной к теплу очага, ожидая позволения приблизиться. Уже одно это – сущее воплощение высокомерия и дерзости, осознал д’Аркур. Томас никому не доставит удовольствия увидеть, что он в чем-то нуждается. Что ж, д’Аркура это вполне устраивает. Он не ощутил сострадательного порыва. Бывали минуты, когда воспоминания подстрекали его наказать английского лучника, а не помочь ему, и содержание Блэкстоуна под своим кровом породило раскол между ним и друзьями – дворянами, которых ему нужно привлечь на свою сторону. Потребовалось несколько мгновений, чтобы д’Аркур подавил свой докучный гнев, но он напомнил себе, что вести войну – значит рисковать. Удача покинула их под Креси, и один юный англичанин, вверенный в его попечение, не может быть мальчиком для битья за унижение всей нации. Кроме того, неохотно признался он себе, характер и отвага Блэкстоуна заслуживают уважения.

Он швырнул свиток Томасу.

– Тебе не требуется умение читать, чтобы понять это, – сказал он, присоединяясь к собакам у камина, пока Блэкстоун разворачивал свиток. – Мои предки привезли это, когда сражались с сарацинами. Те понимали человеческое тело куда лучше, чем мы. По сравнению с ними наши лекари – невежественные крестьяне. Ты умеешь понимать строительные планы, так что сумеешь разобраться и с этим.

Он уповал, что дает Блэкстоуну недостающий краеугольный камень для его боевого искусства. В руках лучника был выцветший рисунок обнаженного мужчины с вытянутыми руками, касающимися описывающего его круга. Другая линия пересекала его торс в талии, а две сходные линии шли через тело мужчины от каждого плеча через бедра. Внутри каждого сегмента были показаны жизненно важные органы – сердце, легкие, печень, желудок – это был чертеж безупречного храма Господня.

– Понимаешь? – спросил д’Аркур.

– Это геометрия, – ответил Блэкстоун.

– Это ересь. Святая Церковь запрещает анатомирование, но сие было сделано мусульманским медиком до рождения моего отца. Теперь, сражаясь с человеком, думай об этом и бей соответственно. Оставь его себе. – Он отвернулся; он дал юному лучнику все, что требуется для эффективного убийства.

– Твоя нога уже готова для поездки верхом? – осведомился д’Аркур.

– Полагаю, что так, мессир, – с искренним чаянием поведал Блэкстоун.

– Тогда ее надобно испытать. Настало тебе время покинуть эти стены. Я велю конюху выбрать тебе коня, который тебя не сбросит.

Блэкстоун едва осмеливался поверить своей удаче. Наконец-то ему дана свобода покинуть замок; и не только это, но и возможность присоединиться к охоте.

– Добро, Томас, ступай смой грязь и переоденься. Возьми чертеж к себе в комнату, дабы изучить его позже.

– Спасибо вам, – произнес Блэкстоун, не в силах отыскать иных слов, чтобы выразить благодарность за сарацинский чертеж и шанс выехать из замка. – Но я ни разу не пускал в ход копья против вепря – да и вообще против кого бы то ни было, коли уж на то пошло.

– Тебе и не придется. Тебе понадобится только личная защита. Возьми свой меч. Поедешь с женщинами и пажами.

Сердце Блэкстоуна упало.

– С женщинами? А нельзя ли мне поохотиться с мужчинами?

– Не испытывай мое великодушие, Томас. Женщинам потребуется защита сзади. Ты с пажами сумеешь обеспечить ее, как ты полагаешь?

* * *

Так что Блэкстоун смыл с тела запах пота и сменил платье, но ехал позади вместе с женщинами, следовавшими за своими рыцарями. Д’Аркур подыскал ножны для Волчьего меча, теперь свисавшего с луки седла. Томас впервые вынес меч за порог комнаты и теперь чувствовал странную смесь гордости и смущения. Прежде чем вложить остроконечный клинок в футляр, он ощутил укол нерешительности. Сэр Гилберт учил его держать меч наготове, но это не сражение, и выставлять чудесное оружие напоказ вовсе не требуется. На несколько волшебных мгновений он ощутил идеальный баланс оружия; груз, помещенный под гардой, позволял клинку делать свою работу. Жалко было скрывать такую красоту, но он сунул клинок в ножны.

Еду и напитки везли пажи, и старшим из них, включая и десятилетнего Гийома, поручили задачу расстелить одеяла и покрывала для полуденного подкрепления сил, в котором примут участие и охотники. День будет коротким, и светило скроется через несколько часов, но для пикника под чистыми, как сапфир, небесами собрали дрова и развели костры. Поднялся крик, когда из рощицы на поляну выгнали косулю, и женщины пришпорили коней, чтобы ринуться следом за мужчинами. Напуганное животное заметалось влево-вправо, зигзагами скача прочь от орущих людей. Собаки выли, но выжлятники[24] сдерживали их. Косуля – легкая добыча. Женщины ободряюще кричали.

– Луи! Она твоя! – крикнул Анри Ливе вслед де Витри, когда косуля грациозно уклонилась от его попытки пронзить ее копьем.

Перепуганное животное снова вильнуло влево и вправо, сбивая коней с шага. Блэкстоун держался вровень с женщинами в развевающихся позади платьях и платках. Будто ангельские крылья, думал Блэкстоун, направляя коня поближе к Христиане. Однако выражение ее лица было далеко не ангельским – широко распахнув глаза, часто дыша от волнения в предвкушении убийства, они с Бланш д’Аркур ехали бок о бок, хохоча от вожделения гибели косули. Ее страсть к охоте застала его врасплох, и в этот момент его собственное вожделение к ней усилилось. В голове пронеслась дикая мысль: если удастся отбить Христиану от остальных, можно увлечь ее на поляну и уложить на одеяло, где он медленно разденет ее и накроет ее дрожащее тело собственным. Может ли быть лучший момент, дабы утолить их вожделения? – гадал он.

Эти мысли отвлекли его внимание от охоты всего на несколько секунд, но достаточно надолго, чтобы его конь вдруг резко шарахнулся от ощетинившейся травой кочки без видимой на то причины. Когда над полем разнеслись победные крики и истошный вопль пронзенного копьем и издыхающего животного, нога Блэкстоуна выскочила из стремени, его вес сместился, и попытка ухватиться за гриву лошади не спасла его от кульбита в пространство. Казалось, пролетела уйма времени, прежде чем он ударился о землю, ринувшуюся ему навстречу, но когда это произошло, из него вышибло дух будто исполинским молотом.

Он слышал удаляющийся топот копыт, их трепетная дрожь передавалась от земли его хребту. Ричард Блэкстоун был способен чувствовать звук труб и барабанов; наверное, именно так было, когда его брат умер в своем беззвучном мире, думал Томас, оглушенно лежа и слыша в ушах лишь биение собственной крови. Застонав, он приподнялся.

Выжлятники едва сдерживали собак, когда один из загонщиков перерезал косуле горло и кровь брызнула фонтаном от ударов умирающего сердца. Копье де Витри выдернули из туши, и слуги принялись свежевать животное, даже не дожидаясь, когда кончина заставит его взгляд остекленеть. Им отдадут сердце и печень в качестве специального рождественского угощения, а легкие достанутся собакам, когда охота вернется домой. К моменту, когда Блэкстоун мысленно отметил все это, один из слуг поймал его коня, и внимание группы обратилось туда, где он, пошатываясь, поднимался на ноги. Смех обрушился на него, как град стрел, летящих через луг.

Он увидел, что один из оруженосцев держит его коня, а потом жесты д’Аркура, указывающие, что Христиана должна отвести коня обратно к Томасу. Люди явно решили, что Блэкстоун заслуживает дополнительного унижения тем, что коня ему вернет женщина.

Когда она приблизилась, он глупо улыбнулся, а потом и расхохотался, когда она резко осадила коня. Христиана так насупилась, что пар дыхания вырывался из ее ноздрей струями.

– Думаешь, это смешно? – сердито спросила она.

– Ты выглядишь так свирепо, Христиана, будто фырчащий дьявол, – отозвался он. – А чего такого? Ты разве не присоединишься к остальным, осмеивающим мое злоключение?

Она швырнула ему поводья.

– Может ли мое смущение быть пуще? Нынче утром тебе задал взбучку граф де Витри, а теперь ты свалился со смирной ездовой лошадки? Эти люди смеются над тобой, Томас. Ты больше не английский крестьянин; ты в компании людей высокопоставленных. Верховая езда – самое ничтожное из умений, которые от тебя требуются.

Приняв поводья, Блэкстоун придержал коня, обращаясь к ней таким тоном, будто уже стал ее господином и мужем.

– Не веди себя как дитя. Я превзошел де Витри. Эти бароны – искусные лицемеры, Христиана. Они пытаются усидеть на двух стульях, и однажды либо мой король, либо твой заставят их расплатиться. Они кишащее гадючье кодло, и я не поверю ни одному из них. Это люди твоего племени?

– Я единственная дочь у отца, он верно служит своему господину и отправил меня сюда под призрение!

– Это не делает тебя одной из них! Ты смущена или пристыжена? Это не одно и то же.

Его вызов озадачил Христиану, только усугубив ее гнев. Развернув коня, она поехала обратно к дожидавшемуся ее охотничьему отряду. Блэкстоун вскарабкался в седло, более всего на свете желая оказаться среди своих. Далеко ли отсюда до Кале? – ломал он голову.

* * *

День шел на убыль, осталась всего пара часов, прежде чем солнце скроется за вершинами деревьев. Ясное небо сулило великолепный день для соколиной охоты, но птиц никто не взял: единственной целью сегодняшней охоты была добыча дичи, прежде всего вепрятины для рождественского стола. Блэкстоун слонялся с женщинами, некоторые из которых начали жаловаться на холод, как только лучи света стали прозрачнее, унося даже свое мизерное тепло. Теперь они пробирались по лесу, чувства Томаса обострились, и он не терял бдительности ни на миг, спокойно направляя коня среди деревьев и вспоминая иной лес за рекой у Бланштака, когда он вызволил Христиану от богемских солдат. В лесу спрятаться проще простого; если человек не движется, заметить его почти невозможно. Деревья маскируют даже медленные движения, и теперь он страшился, что из чащобы могут выскочить тати и стащить его с коня. Тогда его подопечные будут беззащитны и он не исполнит свой долг. Поворачивая коня туда-сюда между деревьями, он то и дело ловил взглядом яркие вспышки цветных одеяний женщин и тени пажей, усердно следовавших за ними. Болтовня женщин еще доносилась, так что пока его взор обшаривал лес дерево за деревом, ярд за ярдом, проникая вглубь, уши его определяли их местонахождение.

Отдаленные голоса мужчин, перекликавшихся между собой, были приглушены деревьями. Очевидно, они разделились и теперь криками сообщали, кто где. Анри Ливе заблудился, и когда он крикнул, Блэкстоун расслышал далекий голос, напоминавший Ги де Рюймона, сообщавший, куда ехать. Потом снова воцарилась тишина, оставив лишь хруст подлеска под копытами лошади и перекличку птиц, устраивающихся на ночлег.

Они миновали полянки – островки среди деревьев, где некогда устраивали привал лесники. Там, где не паслись олени, землю устилал пышный ковер папоротников. Поляны понемногу захватывали ежевичники и озаряло угасающее солнце, но Блэкстоун не углядел ни каких следов жизни, ни холодных углей давних костров, а если кто-то и обитает в этой части леса, он бы непременно устроил бивак здесь, где солнце сулит тепло, а папоротники – мягкую постель. И когда он уже поворачивал коня на поляну, тишину прорезал крик под визг и лай собак, почти тотчас же оборвавшийся. Женщины поспешно осадили своих напуганных лошадей, и их тревожные крики примолкли, как только мужские крики усилились. Отдаленные мужские голоса перекликались, отчаянно отыскивая источник пугающих звуков.

– На поляну! Живо! – гаркнул Блэкстоун, погнав коня вперед и тесня женщин на открытое пространство. Горячий рысак Бланш д’Аркур шарахнулся от сутолоки, устроенной женщинами, хлеставшими и направлявшими своих лошадей в центр поляны. Раненую ногу Томаса стиснуло между боками лошадей, но он, не обращая внимания на боль, схватил ее уздечку, своей силой заставив коня повиноваться.

– В круг! Вооружиться! – крикнул он пажам, несмотря на юные лета не выказавшим ни малейшей паники, выполняя приказ. Вопли стали громче, а затем вдруг прекратились. В этот леденящий момент тишины прошло не более удара пульса, прежде чем разрозненные голоса зазвучали снова, ближе, чем раньше, но их заглушило докатившееся из глубины леса отчаянное, скрежещущее ржание лошади. Блэкстоун слышал такие предсмертные вопли прежде, на поле боя, когда пики англичан пронзали французских боевых коней, выпуская им кишки.

– Помогите! Сюда! – взмолился мужской голос. И снова: – Сюда!

– Это Жан! – воскликнула Бланш д’Аркур, поворачивая коня в сторону крика.

– Оставайтесь здесь! – прикрикнул на нее Томас, невзирая на ее титул, огрел ее коня по голове, заставив вернуться к толпе всадниц, и пришпорил своего коня вперед. Он гнал среди деревьев, повинуясь чистому инстинкту, низко пригибаясь к холке коня от хлещущих ветвей. Старый иноходец служил ему добром, бесстрашно мчась через лес и повинуясь рывкам удил, когда Блэкстоун направлял его туда-сюда, огибая деревья.

Через лесок, поросший молодняком, пробивались лучи солнца, и в воздухе отчетливо разливался вкус пролитой крови, льнувший к небу. Его конь, не слушаясь поводьев, вырвался через молодую поросль на поляну, схожую с только что покинутой. Вот только она больше напоминала гладиаторскую арену, устеленную залитыми кровью папоротниками. Лежавший на них торс мужчины был разодран на части, голова с изможденной смертной маской лица свисала на сломанной шее, широко раскинутые руки сжаты в кулаки, захватив стебли папоротника горстями. Большая часть арены была истоптана. Покойник был одним из псарей д’Аркура, и поблизости валялись трупы двух собак. Менее чем в полусотне шагов дальнюю сторону поляны перекрывал густой ежевичник высотой с коня. Там и тут среди папоротников торчали тоненькие молодые деревца, и среди них лежал Жан д’Аркур, придавленный конем. Тот был ранен настолько тяжело, что едва мог поднять голову.

А между трупами и беспомощным человеком стоял дикий кабан, лоснящийся от крови из копейной раны на шее, тяжело дыша раздувающимися боками. В детстве Блэкстоун с братом бегали по лесам лорда Марлдона, ставя силки на кроликов и белок для похлебки, и видели из укрытия охоту, но дворяне ни разу не убивали вепря крупнее малолетнего отрока, если холка того была выше мужского колена. Эта тварь была куда ужаснее любого воина с мечом. Оказавшись в безвыходном положении, он вынужден был постоять за себя, и в его злобных глазках, прикованных к чужаку, виднелся лишь страх животного за свою жизнь. Блэкстоун с трудом удерживал перепуганного коня, прижавшего его к дереву так, что нижние ветки царапали лицо. Спустившись на землю, он позволил животному бежать подальше от этого ужаса. У него самого пересохло во рту от страха, и единственным утешением служил меч, стиснутый в руке так, что саднило костяшки. Что толку от проклятого меча, думал он, кабы я мог натянуть лук, убить его было бы проще простого. Я бы наложил стрелу с широким наконечником, и она прошила бы бестию насквозь. Никто бы и не пострадал. Но лука не было, да и руки лучника, чтобы его удержать. День может кончиться скверно, и притом в ближайшую пару минут.

Кабан, весивший, должно быть, вдвое больше Блэкстоуна, фунтов четыреста самое малое, ростом более аршинной стрелы, выше мужского бедра. Судя по раскиданным останкам покойника, в длину зверь более шести футов. Его клыки и рыло были перепачканы плотью и кровью его жертв, но, не считая чуть заметного движения головы при виде Блэкстоуна, подбирающегося к д’Аркуру, он хранил полнейшую неподвижность. Томас молился, чтобы его медленные движения позволили вепрю удалиться, повернувшись к нему спиной, и либо скрыться в гуще ежевичника, либо ринуться сквозь молодую поросль, находящуюся у него за правым плечом.

Д’Аркур лежал недвижно, обратив лицо к сторожко подступающему англичанину.

– Ваша нога сломана? – спросил Блэкстоун чуть ли не шепотом.

– Нет. Застряла. Я его ранил. Он залег в кустах. Клянусь, он подстерегал нас, – тихонько ответил тот.

Блэкстоуну хотелось всего-навсего убраться с дороги секача, дав ему возможность беспрепятственно пробежать мимо. Убийство не прельщало его, и он чувствовал, что, двигаясь медленно, дает им всем шанс на жизнь, но, осторожно шаркая через папоротники, цеплявшиеся за лодыжки, накинул на запястье кожаный темляк, свисавший с гарды меча. Если вепрь ринется в атаку, Томасу потребуются все силы, чтобы удержать меч, и змеиный узел даст ему второй шанс, если оружие будет вырвано из его хватки.

– Господи Иисусе Христе, Томас, используй копье, – прошипел д’Аркур. – Тебе ни за что не остановить его, если он атакует.

Блэкстоун увидел полускрытое папоротниками древко копья на дюжину футов подальше. И покачал головой.

– Слишком далеко. Он накинется на меня, как только я дам ему шанс.

Каждое биение собственного сердца отдавалось в мозгу, как удар молота по колоколу, отбивающему мгновения до его верной гибели. Он продолжал продвижение, едва осмеливаясь смотреть на раненого кабана. Ослабил его удар копья или только разъярил? Хоть этот зверь и питается корнями да червяками, он кажется опаснее кровожадного волка.

Еще четыре удара пульса. Блэкстоуну уже начало казаться, что он продвинулся достаточно далеко, но тут оглушительный треск лошади, ломившейся через подлесок, все переменил. На опушку продрался конник, и вспугнутый вепрь ринулся прямиком на Томаса, по-прежнему преграждавшего ему путь к бегству. Он несся, пригнув голову, изготовив клыки к удару. Сердце Блэкстоуна колотилось о ребра с такой силой, что он едва мог дышать. В голове проносились мысли, подсказывая, что нога может не выдержать быстрого поворота в сторону, а если он упадет, то окажется беззащитным. Некогда было даже подумать, что предпринять. Все усвоенные им уроки вылетели из головы, когда он инстинктивно поднял меч в двуручном замахе, согнув кривую руку в локте и держа клинок высоко над плечами.

Он чуял тяжелое дыхание дикой свиньи, тучами вырывавшееся в студеный воздух. И тут, будто предостережение, в голове пронеслось, что удар из этой высокой стойки его не спасет. «Избирай свою позицию сам!» В нескольких шагах впереди среди папоротников высилась груда, и он вдруг сообразил, что это упавшее дерево – трухлявое, едва достающее до колена и давно заваленное листвой. Наверно, как раз оно-то и повинно в падении коня д’Аркура. Блэкстоун прыгнул вперед, прямо на атакующего вепря. Если тот не отвернет в сторону, то должен будет перескочить через дерево. Опустившись на колено, Томас уткнул кулак с рукоятью в землю и нанес удар изо всех сил в тот самый миг, когда секач вскинул передние ноги. Скорость и вес столкновения отбросили Блэкстоуна назад, и могучий кабан наступил на него. Перед лицом внезапно мелькнуло размытое видение чудовищных желтых клыков, мышцы груди и рук свело от выворачивающего удара, а змеиный узел темляка впился в запястье. Свернувшись, как еж, он притянул клинок, прижимая его к себе, как утопающий в бурном море цепляется за спасительный кусок дерева.

Его окатило смрадом мерзкой жидкости. Откатившись в сторону, он поднялся на колено, твердя себе, что еще жив, а если клыки и полоснули его, боли он еще не ощутил. Пробежав еще шага три, кабан обрушился рылом в глубокие папоротники, лягаясь задними ногами в попытке найти опору, испустив жалобный, скрипучий вопль из своей разверстой пасти. Меч Томаса попал ему в грудь, а его разгон вогнал отточенную сталь еще глубже во внутренности.

Ступив вперед, Блэкстоун взмахнул мечом по высокой стремительной дуге и отсек ему голову.

Мгновение постояв над убитым зверем, он опустил руку к своей тунике и бриджам. Кровь и жизненные соки принадлежали не ему. Руки вдруг затряслись, и он опустился на колени, вытирая клинок о листву, ссутулившись в ожидании, когда слабость минует.

Уильям де Фосса, продравшийся сквозь деревья, беспомощно наблюдал, как юный англичанин встречает нападение вепря. Как только Блэкстоун прикончил кабана, де Фосса спешился, избавил лошадь друга от страданий ударом ножа, а затем помог д’Аркуру выбраться из-под мертвого животного. Вскоре подоспели и остальные. Спешившись, Луи де Витри увидел, что больше ничего нельзя поделать, картина бойни говорила сама за себя и в разъяснениях не нуждалась. На поляну выехала Бланш д’Аркур, понукая свою упирающуюся лошадь, всполошенную запахом смерти. Вознося благодарения Господу, муж и жена обнялись. Поднявшись на ноги, Блэкстоун, не задумываясь, поднес свой талисман к губам и поцеловал кельтскую богиню в благодарность за защиту. Быть может, подумал он, Бог дозволяет ангелам и богиням распоряжаться в его царстве, дабы они могли прикрывать подобных ему, постоянно грешащих недостатком усердия в молитвах и питающих сомнения в его существовании. Очистить испачканный клинок нехитро, и когда он распустил змеиный узел и повернул запястье, клеймо бегущего волка под гардой будто пришло в движение, бросаясь на жертву. Блэкстоун пятерней прочесал спутанные волосы, прилипшие к крови на лице, а затем утер руку.

Собрались слуги и оруженосцы, псари взяли издохших собак на руки, а Анри Ливе приказал им уложить погибшего на телегу, чтобы доставить его в замок для погребения.

Бланш повернулась к Блэкстоуну.

– Есть старая французская поговорка, Томас: «Благодарность – память сердца». Прими мою благодарность.

Чуть отстранив жену, Жан д’Аркур заковылял к Блэкстоуну на глазах у всех.

– Ты не ранен, Томас?

– Нет, мой господин, но от меня смердит, – ответил он, недоумевая, к чему смущенно городит подобную чушь.

Улыбнувшись, д’Аркур взял Томаса за плечи и притянул его лицо к себе. Дабы облобызать в обе окровавленных щеки.

Блэкстоун едва смел поверить, что удостоен знака дружбы и любви, которые не раздают налево и направо.

– Надо быть живым, чтобы обонять собственный смрад, мой друг. Тебе нужна горячая ванна, надушенная ароматом сухих лепестков роз и лаванды.

– Я не принимал ванны ни разу в жизни, мессир, – промолвил Блэкстоун.

– Тогда самое время, – сказал ему д’Аркур.

16

К моменту возвращения охотничьего отряда в замок ни мертвые собаки, ни погибший псарь уже нимало не заботили дворян. Заменить виллана проще, чем собак; куда важнее, что рождественский стол украсит добытая голова вепря, а его туша будет поджарена на вертеле. Слуги возрадовались благополучному возвращению своего господина, и дворецкий воздал хвалу охотничьей сноровке своего господина. Когда женщины удалились, чтобы заняться своим платьем, д’Аркур, не обращая внимания на боль в ноге, триумфально протопал вверх по лестнице, будто победоносный Цезарь. И обернулся к Блэкстоуну, стоявшему у конюшен.

– Томас! Мы передохнем, а после молебна отобедаем. Присоединишься к нам? Конечно же да! Боже мой, вот зададим праздник!

Ответа он дожидаться не стал, да тот и не сорвался с губ Блэкстоуна. Он бы предпочел остаться в гуще хлопот среди конюхов и конюшенной прислуги, принявшихся ухаживать за лошадьми. Христиана осмеяла его, а после убийства пробовала подойти, но он отвернулся от нее, чувствуя поселившееся глубокое, тревожное неудовлетворение. Запах конюшен и пота лошадей вызвал у него желание взяться за уздечку и энергично растереть коня соломой. Во рту тяжкий запах животных смешивался с затхлым металлическим привкусом крови. Жизнь сельского каменщика покидала его, будто блекнущее сновидение. Медлительная, живая смерть, где не за что уцепиться. Даже слуги д’Аркура, лихорадочно трудившиеся во исполнение требований своего владыки, видели в нем чужака. У них тоже есть своя иерархия. Старшие отроки пинали и лупили младших, а конюхи, не стесняясь в выражениях, распекали прислугу. Повинуйся и живи во страхе.

Погрузив рукоятку Волчьего меча в поилку для лошадей, он оттер засохшую кровь. Я залег на ничейной земле между двумя армиями, думал он, наблюдая, как пажи усердно чистят оружие своих господ, как прислужники рьяно чистят и кормят лошадей, а затем меняют им подстилку, вилами наваливая в стойла свежее сено. Принялся тереть крепче, указательным и большим пальцами сковыривая темные пятна. Ты один, Томас Блэкстоун, и лучше тебе научиться принимать это, твердил назойливый голос в голове. Ты не аристократ и не крестьянин, ты существо, рожденное из крови и страха. И гнева, не забудь про гнев, сказал он себе. Тряхнул головой, отвечая на собственные сомнения: я всегда останусь каменщиком и лучником. Мне незачем присоединяться к чужой охотничьей своре. Я буду делать то, чего ждали бы от меня отец и сэр Гилберт.

Гийом Бурден принес для чистки седло и сапоги Анри Ливе.

– Мессир Блэкстоун, не почистить ли ваш меч? – склонив голову, предложил он.

– Господин Бурден, что понуждает вас жаждать услужить мне? – поглядел Томас на пышущее угодливостью лицо отрока. – У тебя хватает работы и для собственного господина.

– Это было бы честью, мессир Томас, – ответил мальчик.

– Господин Ливе – вся твоя семья? Ты сирота?

– Да, мессир.

– Знал ли ты утешение матери?

– Только когда мне было шесть, мессир Томас, а потом она умерла, и дядя вверил меня доброму рыцарю и дворянину, каковому я служил, когда вы нашли нас в замке Нуайель.

– Ты был на переправе в Бланштаке? – Блэкстоун уже знал ответ. Как еще мог получить рыцарь напуганного мальчонки такие тяжелые ранения? Но спросить стоило, чтобы поглядеть, напустит ли на себя отрок фальшивую браваду – как многие другие.

Мальчик кивнул, и это воспоминание затуманило его взор тенью страха.

– Тебе было страшно? – спросил Блэкстоун.

Тот снова кивнул.

– Я стыжусь своего страха, мессир Томас.

Блэкстоун вгляделся в него долгим взглядом.

– Не надо. Ты можешь использовать его. Обратить себе на пользу. Это лишь зверь, прячущийся в кустах. Выгони его – и он либо погибнет, либо убежит. Никогда не стыдитесь страха, господин Бурден. – Он ободряюще улыбнулся мальчику, ощутив тянущую боль в свежем шраме на лице. – Сегодня мне помощь с мечом не нужна. Может, в другой раз.

Склонив голову, Гийом принял отказ от услуг. Блэкстоун вспомнил, что когда сам был в том же возрасте, отец учил его натягивать свой боевой лук, хотя ни о каких войнах или убийствах он тогда и не помышлял. То были долгие, трудные дни в каменоломне с регулярными побоями от мастера-каменщика, но после на просторных лугах, где прохладная тень дубов и ясеней давала убежище от летней жары, был смех и веселая возня с братом, знавшим, где дикие пчелы делают свой мед и где притаились среди травы гнезда жаворонков с яйцами… Вожделенная жизнь, теперь более далекая, чем его родное село.

Томас зашагал обратно к замку, и когда он проходил мимо работников конюшен, те оставляли свои дела, чтобы поклониться ему.

Та жизнь давно миновала.

* * *

Блэкстоун вернулся в свою комнату, где в деревянной бадье, выстеленной полотном, исходила паром горячая вода, распространяя отчетливый аромат розмарина и лаванды. Горело не меньше дюжины свечей, на кровати было разложено свежее белье и дублет, а рядом шерстяные носки и чистые сапоги. Томас поглядел на слугу, стоявшего склонив голову, держа перекинутые через согнутую руку полотенца.

– Марсель, что это?

– Вот ваша ванна, мессир Томас.

– Это я вижу, но что ты тут делаешь?

– Я ваш прислужник, мессир Томас, – ответил слуга.

– Для чего? – поинтересовался Блэкстоун, кладя меч на подоконник и открывая окно, чтобы впустить холодный воздух в благоухающую комнату.

– Помочь вам разоблачиться и выкупаться, господин.

Стащив с себя окровавленную тунику, Томас покружил горячую воду рукой и поднес кончики пальцев к губам.

– На вкус будто лекарство.

– Жара и травы очищают тело, – сообщил Марсель.

– Значит, ты ее пробовал?

Выражение лица Марселя, шокированного столь провокационными вопросом, красноречиво поведало, что он никогда не погружал свое тело в такую роскошь.

– Ладно, Марсель, – кивнул Блэкстоун, – можешь идти. Я способен раздеться сам и, осмелюсь предположить, забраться туда, не утонув.

– При всем моем уважении, коли я вам не послужу, как велел мой господин д’Аркур, меня выпорют.

Эта тупиковая ситуация не оставила Томасу выбора.

– Встань… там, – указал он куда-то подальше. – Я разденусь и заберусь в воду.

Склонив голову, Марсель отступил к задней стороне деревянной ванны, пока Блэкстоун сбросил одежду и медленно опустился в горячую воду. Это было совершенно новое ощущение, и когда вода достигла верха груди, ее объятья вытянули ломоту из ноющих мышц, а ароматный пар очистил ноздри от вони убийства. С протяжным вздохом откинув голову, он никак не мог отделаться от образа жирной свиноматки, с наслаждением валяющейся в грязи.

Макнувшись с головой, он принялся скрести свои длинные спутанные волосы. Марсель, внезапно выросший рядом, вручил ему брусок мыла. Краткий момент нерешительности, когда Томас поднес брусок к носу, позволил Марселю сделать небольшие жесты, указывающие на голову и пах.

– Может, я и простолюдин, Марсель, но я знаю, что это такое и для чего. Мне уже доводилось мыть собственные волосы и яйца.

Марсель снова отступил, пока Блэкстоун натирал бруском мыла свои спутанные волосы, потом снова погрузился под воду с головой. Когда же наклонился вперед, Марсель принялся мыть ему спину, загодя прося прощения, прежде чем Томас успел отчитать его.

– Мне отдан приказ, мессир Томас. Заклинаю вас, пожалуйста, позвольте мне исполнить свои обязанности. Рука мессира д’Аркура бывает тяжелехонька. Когда вы будете готовы, я вас вытру.

– Марсель, если я дам честное слово, что не скажу нашему господину д’Аркуру, позволишь ты мне хотя бы вытереться самому? Я ж не окаянное дитя.

– Как пожелаете, мессир Томас. Спасибо вам за вашу доброту. А теперь будет мне позволено закончить тереть вам спину?

Уступив, Блэкстоун наклонился вперед, признавшись себе, что ощущения от ванны не лишены приятности, но видел он и недостатки в злоупотреблении ею. Пожалуй, Рождество – достаточно хорошая оказия, но более частые ванны могут подорвать силы.

Энергичное растирание отдраило ему шею и плечи и перешло на тугие мышцы, наработанные годами трудов в каменоломне и натягивания боевого лука. Мысли его блуждали, обратившись к тому, какой его жизнь может стать в будущем. Выбор у него небогат. Если он поднатореет с мечом, то может на родине в Англии обратиться к кому-нибудь из баронов. Быть может, стать управляющим поместьем или бейлифом. Он умеет читать и писать и может постоять за поместные интересы владыки. Но роль орудия взыскания очередных налогов или поборов с тех, у кого и так почти ничего нет, заставит его исполнять эти обязанности с запинкой. Ответ очевиден: когда он покинет эти стены, для него остается только солдатская жизнь.

Движения Марселя стали мягче, прижимая теплую ткань к его шее и плечам, а затем пальцы пробежались по его волосам.

– Марсель, если ты продолжишь подобным манером, я усну и утону здесь. Что тогда скажет твой повелитель?

– Не знаю, – ответила Христиана, обходя его, чтобы оказаться в поле зрения. – И что же он скажет, господин?

Блэкстоун дернулся так, что вода плеснулась на пол. Марсель скрылся. Томас едва сумел выдавить жалкое: «Христиана».

Она закрыла окно. Ее соски уже натянули нательную сорочку – ее единственное одеяние. Она задула некоторые свечи, так что свет оставшихся в углубившемся мраке озарял их теплым желтым сиянием.

– Разве мой господин может утонуть? – спросила она.

Блэкстоун тряхнул головой.

Он не мог отвести глаз от выпуклостей ее грудей. Он воображал Христиану обнаженной с того самого дня, когда переправил ее через реку.

– Неужели мой господин молчит, будучи по-прежнему во гневе на глупую женщину? – ласково спросила она, сбрасывая сорочку. Зачастившее сердце Блэкстоуна заставило его хватать воздух ртом, когда она опустилась в воду. Он ощутил прикосновение ее ног, а руки коснулись его лица и поднесли его губы к своим.

Полнота ее грудей коснулась его лица, когда она склонилась вперед, и он жадно стиснул их, впившись в сосок, как изголодавшийся. Охнув, она отстранилась. Желание, переполнившее ее тело, оказалось таким же ошеломительным, как его вожделение к ней. Блэкстоун обхватил ее руками – не слишком крепко из страха развеять чары. Ее груди прижались к нему, и он ощутил, что сердце Христианы бьется так же часто, как его собственное. Рассудок понукал его растянуть момент, насладиться им как можно дольше. Накрыв ее груди ладонями, он дразнил напружинившиеся соски языком, а потом раздвинул ее ноги, чтобы добраться до нее. Прошли мучительные мгновения, прежде чем он коснулся ее лона, а затем, когда она охнула, охватил ее своими объятьями и поднялся вместе с ней из воды.

Укутал ее в полотняную простынь и осушил ее тело, пока она прильнула к нему, заведя руку назад, чтобы коснуться его твердости. Поленья в камине затрещали, и Христиана подскочила с такой острой тревогой, что та передалась ему. Такая взвинченность рассмешила обоих, а потом Блэкстоун ласково толкнул Христиану на кровать.

Он ласкал ее языком, стараясь не показывать уродливый рубец шрама, но она повернула его голову и поцеловала шрам.

– Каждый шрам заслужен, и я не потерплю, чтобы ты прятал от меня хоть что-то. Никогда.

Ее нежность заставила его заколебаться. В душе шевельнулось чувство вины. Первый убитый им человек был одет в сюрко с таким же рисунком, какой она вышила на подаренном ему лоскутке. Что может их связывать? Она приняла его колебания за нерешительность юного любовника. Притянула его к себе, позволяя собственному желанию направлять ее руки к нему. Бороться с ним ее заставил не страх, а нетерпение. Все сомнения Блэкстоуна как рукой сняло. Прошлое роли не играет. Его сила удерживала ее, и он продолжал дразнить ее ласками, не давая ее ногам сойтись, пока она не заскулила, извиваясь под ним. И наконец входя в нее, он отпустил ее руки. Она прильнула к нему, издав негромкий вскрик; боль и удовольствие смешались для нее в первый раз. Блэкстоун двигался медленно, следя за ее глазами с расширенными зрачками, и губы ее трепетали, когда прижимала их к нему, извернув голову на подушке. Она будто задыхалась, словно никак не могла вдохнуть, и когда выгибала спину, пот их смешивался, ручейками сбегая между ее грудей. Она потянулась к нему, вцепившись в его шею, держась за нее, а прибой удовольствия взмывал все выше и выше, пока она в конце концов не изошла трепетным криком.

* * *

Ветер задребезжал ставнями. Близящийся рассвет пробивался из-под низких облаков. Блэкстоун всегда вставал перед рассветом, чтобы ощутить, как ночной холод отступает перед занимающимся теплом разгорающегося неба. У него стало обычаем первый час посвящать ритуалу отработки приемов фехтования, и к этому времени дом д’Аркура уже бурлил деятельностью. И это утро не будет исключением. Томас раздул огонь и улизнул из комнаты, тихонько прикрыв за собой дверь. Марсель скорчился в противоположной дверной нише, где и всегда. Блэкстоун подтолкнул его носком сапога, и напуганный слуга быстро пробудился.

– Тебе заплатили? – спросил Блэкстоун.

Марсель кивнул.

– Госпожа Христиана?

– Да, мессир.

– А теперь, наверное, ты доложишь своему господину.

– Мессир Томас, я принял монету вашей госпожи и дал слово, что не скажу господину д’Аркуру, – ответил Марсель, но не поднял глаз на Блэкстоуна.

– Смотри на меня, – приказал Томас.

Старик повиновался.

– А теперь повтори, что не скажешь его светлости.

– Не скажу, – повторил Марсель.

Блэкстоун удовлетворенно кивнул.

– Ступай заниматься своими обязанностями, тебе вовсе незачем видеть госпожу Христиану, когда она покинет мою комнату.

Понурив плечи в униженном повиновении, Марсель зашаркал прочь по коридору – доложить новость о том, что юный англичанин взял Христиану в постель. Его обещание Томасу неколебимо, как гранитные стены: мессир Жан д’Аркур за такие сведения спустил бы ему мясо с костей. Однако он служит графине Бланш, и как раз она велела ему следить за Блэкстоуном, чтобы доложить, когда они с девушкой совокупятся.

* * *

Блэкстоун смыл с себя пот у лошадиной поилки, проломив серебристую корочку льда на поверхности. Скоро морозы дадут себя знать, подумал он, и зимовки в этих стенах не миновать, если только не представится случай сбежать. Но теперь бегство стало куда более сложной материей.

Его желание остаться рядом с Христианой теперь стало более заманчивым, но привычка и необходимость вынудили его покинуть тепло ее объятий. Она едва шелохнулась, когда он ускользнул. Надо будет найти какое-нибудь благовидное объяснение отсутствия на вчерашнем пиру, а если он воздержится сегодня от обычая упражняться каждое утро, то Жан д’Аркур почти наверняка заподозрит, что в постели Блэкстоуна удержало нечто более соблазнительное, нежели сон. Христиана вверена в попечение д’Аркура, а лишение девушки невинности, когда она находится под протекцией опекуна, каким бы добровольным оно ни было, может оказаться куда опаснее, чем остаться один на один с вепрем-человекоубийцей. Он понимал, что должен продолжать свою рутину, как прежде, и стать более настойчивым в требовании разрешить ему проводить больше времени вне замка. В одиночку.

– Томас!

Обернувшись, Томас увидел д’Аркура, закутавшегося в плащ и манившего его из верхнего окна. Его призывают. Неужто уже раскрыли? Марсель! Вот ублюдок. Как может Блэкстоун отрицать случившееся? Он натянул поверх рубахи тунику, чувствуя, как по мокрой коже бегут мурашки от холода. Или от страха? – гадал он. Страха перед чем? Не перед телесным наказанием. Это он как-нибудь стерпит. Перед изгнанием. И утратой Христианы. Именно от этого его как морозом продрало.

* * *

Д’Аркур отвернулся от окна.

– Побольше дров, Христа ради! Пусть полыхает вовсю, никчемный боров! – прикрикнул он на слугу. Бланш в толстом зимнем платье с меховой оторочкой, стянутом у горла, сидела за столиком, вкушая холодную мясную нарезку.

– Жан, уже почти Рождество, – укорила она.

Д’Аркур с мутным от вчерашних излишеств взором налил себе бокал вина.

– И все славно повеселятся. И что? – спросил он, когда она посмотрела на него свысока.

– Богохульство, особенно сейчас, непростительно.

– Что непростительно, так это отсутствие на пиру моего проклятого английского героя. Зато полюбуйтесь-ка, вот он, в предрассветный час при свете факелов кромсает тьму. Кровь Господня, Бланш, сей человек лишен радости. – Выпив вино одним духом, он налил себе еще, выдержав нарочитую паузу. – И где же она была? – осведомился он, следя за выражением лица жены поверх края бокала.

Слуга подбросил на решетку обугленную растопку и сухие дрова, и огонь вспыхнул.

– Пшел вон, – сказал ему д’Аркур, а Бланш перебралась поближе к теплу.

– Ненавижу зиму, – сказала она. – Надо перебраться на юг. Прованс до сих пор в руках де Фуа. Ты его знаешь. Мы могли бы напроситься в гости. Это было бы чудесной переменой. Я так устала от тумана и сырости. А ты разве нет?

– Здесь мы в безопасности, Бланш. Здесь власть баронов. Итак, где же она была?

Бланш д’Аркур вздохнула.

– Я велела ей оставаться в своих покоях. Она вела себя как дитя. Оскорбила Томаса.

Жан д’Аркур воззрился на жену, солгавшую не моргнув глазом.

– Мессир? – произнес Блэкстоун, переступая порог и опускаясь на одно колено. Д’Аркур обернулся.

– Встань. Встань. Для этого есть время и место, Томас, а сейчас ни то ни другое.

Поднявшись на ноги, Томас бросил взгляд на графиню, обратившую лицо к огню.

– Ну? И что же ты скажешь в свое оправдание? – требовательно вопросил д’Аркур.

Мысли Блэкстоуна понеслись стрелой. Может, попытаться покривить против правды? Можно принять позор на себя, сказав, что взял ее силой.

– Я не знаю, что сказать, господин, – промямлил Томас в попытке выиграть время.

– Обычно ты работаешь языком без проблем, – буркнул д’Аркур, выждав еще минутку. – Ты не почтил нас вчера своим присутствием. Нешто я должен сносить постоянные оскорбления? Я что, должен и дальше прощать твои проступки? – в сердцах бросил он.

Вероятно, подумал Блэкстоун, истина им неизвестна, так что кривду можно подправить.

– Я уснул, господин.

– Что? – переспросил д’Аркур, будто не расслышал.

– Из-за ванны. Она убаюкала меня, я такого ни разу не испытывал. Ее тепло охватило меня. Осмелюсь сказать, дневные события утомили меня сильнее, нежели я подозревал.

Д’Аркур приблизился к нему, а потом зашел за спину, нюхая воздух.

– Ты до сих пор пахнешь лавандой, Томас. И чем-то еще, – заключил он.

Томас не шелохнулся.

– Это лепестки роз, мой господин, – вступила Бланш. – Их масло просачивается в воду.

На миг Блэкстоуну показалось, что д’Аркур ей не поверит. Потом тот кивнул.

– Я рад, что ты насладился, Томас. Я расспросил Марселя нынче утром. Он сказал, что оставил тебя в ванне. Что ты приказал ему уйти.

– Точно так. Я не люблю, чтобы мне прислуживали, господин.

– Что ж, я влепил ублюдку затрещину за то, что покинул тебя. И в моем доме мои желания не оспариваются. Я предложил тебе дружбу за то, что ты сделал. Ты должен сносить мои выражения благодарности. Я гордый человек, Томас. Этого я изменить не в силах. Никто из нас не в силах.

Блэкстоун склонил голову в знак согласия.

– Тогда могу я просить вас о благосклонности, господин?

– По дружбе – да.

– Не приглашайте меня трапезничать с вами и дворянами. В столь возвышенной компании мне неуютно. Я грубый человек и иным стать не могу, хоть вы с моей госпожой и учите меня манерам. Заклинаю вас, позвольте мне вкушать трапезу в одиночестве.

Д’Аркур уже выпустил пар, и его негодование на Блэкстоуна выдохлось.

– Ты ел нынче утром? Нет. Так я и думал, что нет. Я следил за тобой. Каждый день, Томас. Ты думаешь, ты единственный, кто не страшится холода? Что ж, тут ты заблуждаешься. Я здесь. Каждый день. Каждый раз, когда ты машешь десницей, я наблюдаю, – быстро отбарабанил д’Аркур, сам отвечая на собственные вопросы. И положил ладонь Блэкстоуну на плечо, внезапно смягчившись. – Я пытаюсь облегчить твое пребывание. Коли я должен исполнить свои обязательства перед вашим королем, я открываю свои двери и сердце. Тебе нужна компания людей, разумеющих в войне. А мы научились допускать в свой круг подобных тебе. Ну-ну, не выпячивай грудь, чувствуя себя уязвленным, ты и без того достаточно широк в плечах, Господи Боже. Мы все должны научиться не оскорбляться настолько легко. Все до единого. Ну, и что же мне с тобой делать?

– Позвольте мне выезжать в одиночестве. Я хочу посмотреть окрестности и деревни.

– Ты не нищенствующий монах, Томас, ты воин.

– Тогда мне еще важнее знать характер местности.

– У этих англичан, – повернулся д’Аркур к жене, – ответ найдется на что угодно. Они виртуозные лжецы; их аристократы скрывают свою двуличность хорошими манерами, и в сражении их простолюдины прикрываются таким щитом пренебрежения к благородству происхождения, подобного коему я еще не встречал. – Он кивнул Блэкстоуну. – Одевайся, найди себе коня и можешь езжать.

– Я искренне благодарен вам, господин.

– Ну, может, и не будешь так благодарен, когда я пошлю с тобой эскорт. – Пригубив вина, он схлестнулся с Блэкстоуном взглядом. – Я верю тебе, Томас. Ты спас мне жизнь. Но я не могу позволить одинокому англичанину разъезжать по моим владениям. Если на тебя наткнутся королевские люди, нам придется им солгать и сказать, что ты наш пленник. Понял?

– Да. Благодарю вас.

– Сомневаюсь, что ты напорешься на более кровожадного вепря. Ты уже убил легенду этих краев. Разве что у него остались родственники. Будь поосторожнее с семьями, Томас, они бывают злопамятными.

Блэкстоун не мог понять, не служат ли эти слова завуалированным предупреждением. Может, д’Аркур сообщает, что несмотря ни на какие отношения между ними попрание чести его семьи никогда не будет забыто? Отвесив поклон, он удалился. Д’Аркур подбросил в огонь еще полено. Бланш, улыбнувшись, протянула ему руку.

– Вы добрый человек, муж мой. Вы щедры и великодушны.

Он поднес ее руки к губам.

– И я не дурак, Бланш. Он взял ее. Я почуял это на нем.

17

Из-за стен послышались крики – это часовые задержали людей, возвращавшихся из леса с дровами, нагруженных, как вьючные животные, на дальнем конце моста, перекинутого через ров. Никто не войдет в цитадель, пока свет денницы не позволит разглядеть его черты. Однажды разбойники уже пробрались в замок, и теперь любому очевидно, что повторить эту ошибку Жан д’Аркур не позволит.

С той самой поры, когда замок был атакован и его слуг и селян вырезали, среди челяди пришлось провести ряд замен. Слугами распоряжался временный дворецкий, и было яснее ясного, что все трудятся почти без отдыха, чтобы подготовиться к празднованию Рождества. Война обошлась знати дорого, почти лишив ее ресурсов; мало того что к подобной бедности аристократы не привыкли, так заодно это привело к тому, что некоторые слуги исполняли обязанности не столь искусно.

Блэкстоуну предоставили право покидать замок, но только в сопровождении четверых вооруженных людей. Тягость невелика и не помешает ему получше приглядеться к окружающей местности на случай, если придет день, когда придется податься в бега. Когда король Эдуард огненным смерчем пронесся по Нормандии и когда сэр Готфрид привел его с остальными к замку в прошлый раз, они шли с севера и запада. Теперь же Томасу хотелось углубиться подальше на юг.

Д’Аркур пришел в конюшню, когда конюх заканчивал затягивать подпругу. При виде гнева, исказившего лицо д’Аркура, слуга съежился.

– Кто выбрал эту лошадь? – грозно вопросил д’Аркур.

– Я, – неуверенно отозвался Блэкстоун.

Схватив висевший на колышке хлыст, д’Аркур хлестнул несчастного конюха раза три-четыре, пока тот не отступил, опустившись на колено. Пока Томас боролся с собой, чтобы не броситься вперед и не схватить руку с хлыстом, наказание уже закончилось, и д’Аркур швырнул хлыст на усыпанный соломой пол.

– Возьми жеребца, – приказал он слуге, у которого на лице и шее уже проступили багровые рубцы.

Когда тот поспешил во тьму конюшни, Блэкстоун обратился к д’Аркуру:

– Зачем вы это сделали? Я выбрал не ту лошадь?

– Не смей подвергать сомнению то, что я делаю у себя дома, Томас. Я одарил тебя своей дружбой, но у тебя здесь никаких прав, кроме тех, что дал я.

– Если вы наказываете человека за мой проступок, я имею право знать, что сделал не так.

– Ты выбрал кобылу. Всем моим слугам известно, что ты произведен в рыцари, а рыцарь ни за что не оседлает кобылу.

– И вы выпороли его за это? Смилуйтесь!

– Я едва коснулся его хлыстом. Он должен был исправить твой выбор. А теперь пусть этот кусок дерьма оседлает твоего коня. Я не позволю, чтобы ты выехал отсюда, выставив меня на посмешище.

Инстинкты толкали Блэкстоуна пойти к побитому, заплатившему за его ошибку, но он устоял перед искушением, опасаясь, что его действия могут лишь привести к очередному наказанию невиновного. Он все еще иноземец в этом новообретенном краю привилегированных и жаждет лишь одного – оказаться от него как можно дальше.

* * *

Христиана была недовольна. С чего это ему вдруг возжелалось отправиться за леса до дальних пределов земель и влияния д’Аркура? Неосмотрительного странника подстерегает беда. Разбойники и убийцы могут выскочить, как ночные духи в кошмарном сновидении. К чему такой риск теперь? Почему бы не подождать? Дождаться, когда он еще более окрепнет и сможет путешествовать в компании самого д’Аркура?

Он дал ее тревогам развеяться самим по себе. Он постиг, что бывают времена, когда ее чувства вскипают, как ручей в паводок, и лучше переждать, когда наводнение схлынет. Нужно всего пару минут, чтобы она припомнила, что у нее нет права вставать у него на пути, но ее глубокий, страстный прощальный поцелуй одарил его привкусом и обещанием радушной встречи по возвращении.

* * *

Блэкстоун смерил взглядом солдат, отправляющихся вместе с ним. Д’Аркур избрал самых крупных и сильных из своего скудного гарнизона, понимая, что, буде Томас вздумает ослушаться приказаний их господина, чтобы обуздать его, потребуются четверо. Все четверо были облачены в цвета д’Аркура и на несколько лет старше Блэкстоуна.

– Мёлон, – сказал граф, указав на одного из воинов, – командир твоего эскорта. Он добрый боец; слушай, что он тебе говорит. Поедешь не далее недельного перехода. Мое влияние простирается только дотуда, и есть города, удерживаемые королевскими людьми и наемниками, а наемные ублюдки возьмут твою шкуру в качестве трофея, ежели прознают, что ты англичанин, а после продадут ее королю. Резня – их ремесло. Не отклоняйся от основных трактов через леса, а ежели увидишь вооруженных людей, не стой у них на пути. И держи рот на замке, твой акцент выдает, что ты не из этих краев.

– Я изумлен, что вы вообще отпускаете меня, – поведал ему Блэкстоун.

– Кабы не отпустил, ты сам рано или поздно нашел бы собственный путь, да ты, пожалуй, и так его уже изыскал, – заметил д’Аркур. – Ты проводил вечера в моей библиотеке. Полагаю, к сему моменту тебе известен каждый коридор и дверной проем.

Томас и не подозревал, что за его передвижениями в часы тьмы следят настолько пристально.

– Я каменщик, мне нравятся чертежи зданий, и они достались вам от отца, – в качестве оправдания произнес Блэкстоун.

– Пойми ты раз и навсегда, Томас: я дал дядюшке слово, что ты будешь под моей протекцией, а он дал слово вашему королю, и не смей об этом забывать. Сие долг чести.

– Но вы не просили моего слова, что я не попытаюсь бежать. Считаете, что я не заслуживаю чести?

Поглядев на него, д’Аркур улыбнулся.

– Мне незачем тебя просить. Ты вернешься, – проговорил он, давая знак открыть ворота.

– Сие вам неведомо.

– Нет, ведомо. Христиана здесь.

Д’Аркур повернул обратно к дому, и собаки преданно затрусили за ним. Блэкстоун свободен, как и желал, но нормандский барон прав: узы, удерживающие его здесь, остались в стенах замка.

Раненая нога Блэкстоуна запротестовала, когда он наддал пятками, направляя коня по узкому деревянному мостику, с таким же гулким цокотом, как сэр Гилберт Киллбер во время атаки всего несколько месяцев назад; казалось, это было в иной жизни. Теперь юный лучник сам выехал как рыцарь, с четырьмя воинами эскорта и Волчьим мечом на боку.

* * *

Блэкстоун не возражал против безмолвия эскорта, пока они ехали по знакомым дорогам, понемногу иссякавшим до троп, проложенных крестьянами к своим деревням. Угрюмые стражи держались в двух десятках шагов позади него, но время от времени он слышал, как они недовольно ворчат из-за поручения. Каждый вечер, когда они разбивали бивак, до его слуха доносились обрывки разговоров о том, как они не любят англичанина, но не повиноваться Жану д’Аркуру не смеют. Даже если они убьют его по дороге, представив все, как будто на них устроили засаду разбойники, с жизнью они могут проститься. Покамест Блэкстоун в полной безопасности.

В прозрачном утреннем воздухе разносился хруст легкой пороши, подмерзшей за ночь, под копытами лошадей, а поскольку день выдался безветренный, далекие дымы от деревенских очагов говорили, где находится каждое селение. Ландшафт отпечатывался в его памяти картой; угловатые опушки сменились плавными перекатами холмов, косяк гусей, плывущих по извилистой речушке, сообщил ему, в каком направлении течет вода, когда река скрылась в дальнем лесу. Но чем дальше они уезжали от замка, тем больше и больше тревожился его эскорт. Теперь они не отставали от него, а двое сопровождающих ехали впереди шагах в пятидесяти. Когда они подъехали к перекрестку, впереди открылась широкая полоса лугов, по обе стороны огражденная широколиственными лесами. Голые ветки деревьев окостенело тянулись к небу, будто впившиеся в него его ведьмины когти. Суеверие – наложница религии. Даже Томас ощутил, что нечто зловещее таится вне поле зрения за деревьями, и когда с вершины дерева спорхнул ворон, пролетев поперек дороги перед ними, а потом уселся на ветку неподалеку, устремив на них стеклянистый взор похожих на бусины глаз, воины перекрестились, а Блэкстоун поцеловал серебряный амулет, висевший на шее. Суеверие предупреждало их всех, что смерть обрядилась в личину дьявола, а нахохленный ворон – знамение чего-то более зловещего, нежели обыкновенное невезение.

Повернув коня прочь, Блэкстоун направился в противоположную сторону. Демонстрировать свою отвагу злым духам бессмысленно. До его слуха донеслось одобрительное бормотание сопровождающих всадников. Похоже, теперь англичанин уже не казался им такой уж обузой. Ни один из них, да и человек, которого они охраняли, даже не догадывался, что их неуместная уверенность в том, что они уклонились от опасности, скоро развеется, как пар их дыхания в морозном воздухе.

* * *

Пределов влияния д’Аркура они достигли на пятый день. Деревенские лачуги раскорячились в грязи, как жирные свиньи. Куры что-то выклевывали из грязи, дворняга заскулила от свирепого пинка крестьянина. Когда они проезжали по главной улице, за ними следовали испуганные, но озлобленные взоры ввалившихся глаз крестьян. Кособокие хибары расположились на прогалине в лесу, так что Блэкстоун даже приблизительно не мог предположить, сколько человек живет в деревне Кристоф-ла-Кампань.

На пажитях не было ни единой овцы. Их зарезали месяц назад и, скорее всего, уже съели, а любые остатки баранины засолили на грядущие темные дни. Томас не заметил никаких признаков деятельности. Вероятно, озимый сев ячменя уже закончился, а груды репы рядом с хибарами служили доказательством, что прокормление на зиму уже собрано.

В воздухе тянуло горьковатым запахом горна – значит, где-то здесь трудится кузнец, хоть и не слышно звона молота о металл, выдающего местонахождение кузни. Подтаявший ночной иней до сих пор сочился капелью с набрякших влагой кровель: домишки таились в тени низины, недосягаемой для лучей низкого солнца. Дым цеплялся за тростниковые кровли, как шелк за терновый куст.

Это поселение ничем не отличалось от всех прочих, которые Блэкстоун и конные лучники спалили дотла по пути к Кану.

– Сколько здесь живет людей? – обернулся он к одному из сопровождающих.

– Никто не ведает. Они плодятся, как блохи на собачьей спине, – отозвался тот, сплюнув в грязь.

– Покровительствует ли им ваш господин? – поинтересовался Томас. – Входят ли они в имение?

– Не ведаю, мой господин, иные из сих весей в нашем ведении, аббатств поблизости нет, нет и других поместий. Может, сброд мессира д’Аркура, может, чей-то еще. Нам тут останавливаться не след. Они ненавидят англичан, и их тут довольно, дабы учинить беду.

– Думаешь, они подымут шум и гам против меня?

– Сбежится толпа и попотчует нас дерьмом. Они будто окаянные твари ночные, выскакивающие невесть откудова. А крестьянин с секачом может отрубить коннику ногу так же запросто, как любой треклятый английский латник, прошу у вас прощения, мессир.

Блэкстоун пропустил издевку мимо ушей. Будь дело в Англии, Томас уж знал бы, к какому имению принадлежит какая деревня. Ярмарки графства и пиршественные дни сводят селян вместе, и они обмениваются новостями и пересудами от деревни к деревне. Здесь же эти вилланы живут в сумраке леса, предоставленные сами себе и, наверное, совокупляющиеся с собственными родственниками, и смотрят на любого чужака косо.

Блэкстоун направил коня к околице.

– Вы должны разузнать об этих людях. Они должны знать вас и кому вы служите. Однажды они могут понадобиться вашему господину. Они могут понадобиться вашему королю. – И, подумал Томас про себя, ему тоже, если путь приведет его сюда снова.

– Так точно, ваш-милость, мы видим, как полезны могут быть подобные, коли будет объявлен arrière ban[25]. Заместо мишеней для ваших стрел и подстилок для копыт коней наших рыцарей. И таранов, дабы прошибить вашу стену щитов. – Он снова сплюнул. – Пользы как в борделе от монахини в поясе целомудрия.

Блэкстоун придержал коня рядом со строением, казавшимся крепче других.

– Чуешь?

– Выгребная яма.

– Нет, еда, – с этими словами Томас собрался спешиться.

– Не ходите туда, – предостерег один из воинов. – Этим ублюдкам не по душе любые чужаки, откудова бы те ни были.

– Я не причиню вреда, – ответил Блэкстоун, когда воины повернулись в седлах, обратив взоры на него.

– Со времени разгрома под Креси даже королевским людям грозит опасность. Они думают, что мы драпаем от англичан, – поведал ему другой.

– Под Креси я трусости не видел. Я не видел никого отважнее тех, кто шел против нас, – стоял на своем Томас.

– Господин Томас, попробуйте речь сию этой братии.

Солдаты были явно единодушны в желании удалиться отсюда.

– Крестьян донимают недуги, даже воздух, коим они дышат, может быть смертоносен, – подхватил другой.

Мёлон подъехал ближе к Блэкстоуну.

– Сие неразумно, и мы не можем выставить дозор в столь большой деревне. Пора возвращаться. Мы уже миновали полпути, чаю.

Но Томас уже спрыгнул с седла.

– Господин Томас! А ежели беда?

– Нассать на них! – рассмеялся Блэкстоун, проговорив это по-английски, чувствуя всплеск радости от матерщины на родном языке, и, снова перейдя на французский, приказал: – Ждите меня.

Не успел кто-либо и слова молвить, как он уже шагал через загон для скота, где от тел волов в холодный воздух поднимался парок. Несмотря на смрад животных и помоек, он различал ароматы стряпни. Прочавкав через двор, он увидел дымок, вьющийся над вентиляционным отверстием в верхнем этаже амбара. Поплотнее закутавшись в плащ, который дала ему Христиана, начал одолевать деревянные ступени приставной лестницы по одной, толкая себя вверх силой правой ноги. Когда он добрался до верха лестницы, от усилия пот сбегал ручейками вдоль хребта. Толкнув дощатую дверь, он заглянул во мрак чердака. Потребовалось лишь мгновение, чтобы движение внутри уведомило его, что с полдюжины мужчин и женщин сидят, скорчившись, вокруг огня и подвешенного над ним закопченного горшка. Подобное он не раз видел в родном селе в Англии. Совместная трапеза над хлевом посреди зимы. Место, где вилланы и вольные селяне могут потолковать о жадности аббата, о зверствах констебля и ненавистной десятине помещика. В своем убогом житье они не знали ничего, кроме своих весей или графств, и обычно разговор вертелся вокруг сломанного плуга, охромевших волов, неспособных проложить борозду, или о том, на какую глубину надо сеять в этом году озимый ячмень, не уродившийся в прошлый раз. Суровая погода – либо воля Господня, дабы они молились усерднее, либо дьяволово проклятье за чьи-то проступки, пьянство или прелюбодеяние. Это пристанище, укрывающее от глаз и ушей управляющего поместьем или старосты.

Появление Блэкстоуна напугало крепостных – мужчин и женщин, собиравших навоз, рубивших дрова и подметавших дворы. Даже дворовая челядь занимает более высокое положение, чем эти люди, отмахивающие что ни день многие мили до поместья ради своей черной работы в уповании, что на них не нападут разбойники, лишив и тех крох, что остаются у них после уплаты непомерных десятин и пошлин.

Сгрудившиеся люди подскочили на ноги, потупив взоры, женщины преклонили колени, а мужчины поклонились, поспешно облизывая капли похлебки с губ. Томасу внезапно стало не по себе из-за вторжения. Но он уже вошел и теперь не знал, куда себя деть. Некоторые бросали опасливые взгляды на его изукрашенное шрамами лицо, считая увечье каиновой печатью. Над селянином вечным сумраком нависает предостережение священника, подкрепленное рассказами о возмездии, что надо отдавать матери-церкви больше. Блэкстоун понял, что если повернется, не обмолвившись ни словом, это поселит в сердцах этих людей страх, что их недобрые высказывания о своих господах были подслушаны.

– Я учуял запах харчей, – неловко проговорил он. – Давненько я не едал похлебки.

Богачи питаются мясом, а силу для сражения или тяжких дневных трудов дает ячмень, и Блэкстоун стосковался по нему с той поры, как начал поправляться в тесном мирке замковых покоев и коридоров. Он ступил ближе к горшку.

– Что здесь? Горох и ячмень?

Одна из женщин ступила вперед, по-прежнему пряча глаза.

– Да, господин.

Ее почтительность застала его врасплох, усугубив неуют оттого, что к нему относятся как к человеку высшего ранга. До него внезапно дошло, насколько отличаются его одеяния от лохмотьев этих чумазых селян, перемазанных присохшей грязью и навозом.

– Можно ли отведать?

Вопрос породил немедленную реакцию. Страх был написан на их лицах.

– Господин, у нас нет ничего такого, чего иметь нам не надлежит, – пролепетала женщина. – Убогий пирог из свиных потрохов и овощи, каковые нам дозволены.

– Не бойтесь, я здесь не за тем, чтобы поймать вас. Коли вы добыли силками господского кролика или выловили рыбу из его реки, мне нет до того дела, – проговорил он. Медленно протянул руку и взял деревянную ложку из руки женщины, почти физически ощутив, как ее трясет.

– Господин, негоже. Она касалась моих губ, – мямлила она, упрямо не выпуская ложку из рук.

Увидев трепет замешательства на их лицах, он все-таки отобрал у нее ложку и погрузил в кипящее варево, выгребая разваренные зерна.

– Женщина, я вовсе не владыка поместья, я простолюдин, возвышенный дланью моего принца.

Когда он поднес ложку к губам и подул, чтобы остудить, один из мужчин осмелился заговорить:

– Тогда вы больше не простолюдин, господин.

Рука Блэкстоуна дрогнула. Неужто это правда? Прикосновение к смерти исхитило его из скромного прошлого и швырнуло в иной мир. Похлебка застряла в горле комом. Постучав ложкой о край горшка, чтобы отряхнуть остатки, он вернул ее женщине. Смрад животных и людей, смешиваясь с едким дымом, ел глаза и льнул к одежде, как его прошлое.

– В сердце человек остается прежним, – молвил он.

Двое из мужчин настороженно зашаркали к нему, загородив дверь.

– У вас нездешний акцент, господин. Вы из Парижа? Один из королевских людей?

Настроение внезапно переменилось. Блэкстоун и не заметил, когда в воздухе повисла угроза.

– Нет. Я гость графа Жана д’Аркура, – быстро проговорил он и увидел, что имя д’Аркура заставило их остановиться.

– Латник, господин? Под Креси? Там вы получили эту рану? – спросил другой.

Но не успел кто-либо еще обратиться к нему с дерзким вопросом, как у двери показался один из телохранителей.

– Вам лучше выйти и поглядеть. Зреет беда, – сказал он, сжимая в руке короткую боевую секиру. Люди расступились, давая Блэкстоуну пройти. Выйдя, он увидел, что его стражи собрались теснее, прикрывая собой человека, распростершегося в грязи, а вокруг собирается недовольно ропщущая толпа.

– Кто это, черт возьми? – вопросил Блэкстоун, первым спускаясь по лестнице, пока телохранитель прикрывал ему спину.

– Оруженосец или кто-то навроде. Мы не могли разглядеть платья, потому как оно в грязи и крови, но он не крестьянин, это уж наверняка, – сказал телохранитель. Выразить свое изумление Томас не успел. – Когда спустимся с лестницы, ступайте через загоны и примите вправо, – велел телохранитель.

Блэкстоун протиснулся мимо нескольких напуганных животных, выбравшись на главную улицу деревни с глубокими колеями, еще похрустывающими утренним ледком. Теперь, внимательно посмотрев в сторону колыхания теней на околице, он разглядел висельника с перемазанным телом цвета охры, только вот его волосы и тунику перепачкала не грязь, а проломленный череп и полусодранное лицо, залившие его тело кровью.

Перевел взгляд на человека, недвижно простертого в грязи.

– Он жив?

– Почти. Побит так, что едва душа в теле держится, – ответил телохранитель.

– Подымите его на коня, – сказал Блэкстоун, берясь за луку и карабкаясь в седло. Нога все еще не могла удержать его вес, когда согнутой стояла в стремени.

– Взять его? – с сомнением переспросил солдат.

– Да. Живо! – приказ Томаса прозвучал достаточно властно, чтобы солдат повиновался без дальнейших экивоков. Собравшаяся вокруг всадников толпа роптала все явственнее; уже зазвучали проклятия и угрозы в полный голос. Пока Блэкстоун и двое других с помощью коней сдерживали толпу, не давая подступиться ближе, двое оставшихся взвалили беспамятного на холку коня, и, как только все были в седлах, Томас велел всем пустить коней вскачь, пока они не поднялись на бугор среди пастбища в миле от деревни и не увидели никаких признаков погони.

Уложив незнакомца на землю, окропили его потрескавшиеся губы водой.

Когда Блэкстоун пытался утереть хоть часть грязи с его лица, его ладонь отвела волосы со лба.

– Поглядите-ка! – воскликнул Томас. На лбу избитого красовалось клеймо лилии, еще не зажившее от прикосновения раскаленного тавра.

Мёлон наклонился.

– Он француз? – поинтересовался Блэкстоун.

– Не ведаю. Может, гасконец, – ответил Мёлон. Гасконцы с юго-запада верны английскому королю. – Коли эти селяне ловят человека, коего считают татем или лазутчиком наемников, то клеймят его.

Томас смахнул часть грязи с туники лежащего. Веки раненого затрепетали, а затем он воззрился на них, как лис, вытащенный из норы.

– Англичане? – прошептал он отчаянно, едва слышно.

– Да, – ответил Блэкстоун, уже зная, что это цвета короля Эдуарда.

Тот с облегчением улыбнулся.

– Слава богу… ваше лицо со шрамом напугало меня до усрачки, – прошептал он, прежде чем снова впасть в беспамятство.

Томас отдал свой плащ, чтобы согреть несчастного, пока солдаты рубили молодые деревца и окоряли их, чтобы свить волокушу и неспешно доставить его домой.

– Мессир д’Аркур выпорет меня за то, что я доставил в его стены врага, – простонал Мёлон на подъезде к замку.

– Нет, не выпорет, – возразил Блэкстоун, – он уже дал прибежище одному.

* * *

Им оставалось не более дневного перехода до замка, когда появились всадники. Один из солдат эскорта заметил полдюжины человек, пересекших открытый луг, прежде чем скрыться в зарослях.

– Они будут дальше по дороге, за слепым поворотом, – предположил один из солдат. – Я видал не меньше шестерых, и отличительных цветов на них не было. Надо быть, бандиты. Вот говно, скверное дело. Их больше нашего, а они свирепые ублюдки.

Повернувшись в седле, Мёлон взглядом поискал путь к бегству.

– Бросим волокушу и ходу вверх по холму и через лес.

– Мы его не покинем, – отрезал Томас.

Мёлон подогнал коня ближе к Блэкстоуну.

– Послушайте, мессир Томас, нынче не время геройствовать, – непочтительно изрек он. – Эти дикие ублюдки в большинстве шесть к четырем.

– Шесть к пяти, – поправил Томас.

– Христос всемилостивый, здесь не упражнения с деревянным мечом, вы ни разу так не бились. Им нужны наше оружие и кони.

– Тогда мы им скажем, что пусть держат карман шире, – ответил Блэкстоун.

– О, ага, бандиты страсть как любят малость поболтать. Будь у нас хлеб и сыр, мы могли бы уж заодно и поделиться, – буркнул тот и обернулся к остальным. – Срезайте волокушу. Дуем в лес.

– Стоп! – крикнул Томас. – Мы не покинем этого человека. Если вы удерете, я останусь – и уж тогда сами объясняйте своему господину, как я погиб.

Увидел, что этот аргумент угодил в цель. Воины в замешательстве повернули коней, и Блэкстоун выступил вперед.

– Я с двоими поеду вперед. Носилки оставим здесь, среди деревьев. – Он указал двоих. – Используйте эти заросли как укрытие. Привяжите коней и ступайте пешком. Возьмите только арбалеты и мечи, щиты оставьте. Если их шестеро, они будут заперты между кустами на откосе и склоном у опушки. Зайдете с фланга.

Мгновение все смотрели растерянно, а потом Мёлон неохотно бросил:

– Я это сделаю. Будем держаться поближе к кустам. Пошли, – сказал он одному из солдат и отдал щит Томасу. – Он вам понадобится, и коли вас убьют, я хотя бы смогу сказать, что мы пытались вас спасти. Вы чокнутый ублюдок, господин Томас. Уповаю лишь, что вы не погубите нас всех.

Привязав лошадей и подготовив арбалеты, они вскарабкались вверх по склону и протиснулись сквозь заросли. Блэкстоун дал им время уйти подальше вперед, а затем повернул коня. Молча вознес молитву, чтобы урок, усвоенный им на первом перекрестке дорог Нормандии, сработал и здесь. В тот день сэр Гилберт Киллбер вверил свою жизнь в руки лучников, и засада принесла им победу. Теперь же Томас Блэкстоун просил двоих французов порадеть о его спасении.

– Говорить буду я, – заявил Блэкстоун.

– А коли они не станут слушать? – спросил один из солдат.

– Мы их убьем, – припечатал Томас.

* * *

Блэкстоун поехал впереди, тронув коня неспешным шагом, а двое оставшихся при нем солдат – по обе стороны от него, отстав на полкорпуса. Если он оценил ситуацию правильно, у бандитов не будет пространства для маневра, так что в случае боя Томас может ринуться вперед на прорыв. Но стоило им свернуть за поворот, и эта идея улетучилась. Бандиты уже перегородили дорогу, скучившись так, что не проедешь. От их лошадей валил пар; должно быть, они преследовали отряд Блэкстоуна уже давненько, изо всех сил понукая коней, чтобы нагнать его. Томас понял, что они тоже сориентировались на местности: вперед Блэкстоуну и его людям не прорваться.

Небритые типчики выглядели так, будто выползли из земляного пола кабака. Кожаные камзолы залоснились за годы от жира и пота; в своих картузах и бацинетах с открытыми лицами они выглядели как шайка дезертиров, затянувших пояса и не брезгующих ничем, только бы выжить. Лошади скверные – наверное, украденные у крестьян и едва пригодные для езды, но для этих людей лошаденки с вислыми спинами годятся до поры, пока они не добудут коней получше. А за любого гарнизонного коня, которого и кормили-поили получше, и коновал с кузнецом вовремя подковывали, и убить можно.

Томас и его люди держали клинки мечей на правом плече, продолжая ехать вперед шагом, пока не оказались в полудюжине лошадиных корпусов от бандитов. Уловка в том, чтобы заставить тех сманеврировать, мешая друг другу. Блэкстоун остановил свой отряд у небольшого изгиба дороги, где был разъезд для телег. Если удастся залучить врага сюда, они окажутся в более выгодном положении для боя. Собрался с духом, чтобы найти слова, которые могут толкнуть тех в драку. Смелость города берет.

– Это материны когти тебе лицо подрали, когда она вытягивала тебя из своей утробы? – поддел один из бандитов – очевидно, главарь.

– Его дают людям получше тебя, – парировал Томас, пытаясь спровоцировать того. – И я убил ради него.

– Такой сопляк, как ты? – насмешливо бросил тот.

– Такой английский лучник, как я, – отрезал Блэкстоун и увидел, как выражение их лиц сменилось неприкрытой ненавистью.

– И что же сие тогда такое? Ты разъезжаешь с людьми нормандского владыки?

– Я разъезжаю с тем, с кем хочу. А вам след бы заняться чем иным. Разве не ваше дело – чистить выгребные ямы в монастыре, или от вашего смрада монахов тошнит?

Лицо бандита перекосило.

– Дальше тебе по этой дороге не проехать, английское отребье, – прорычал он.

– Это вольный тракт, и у нас нету при себе звонкой монеты, – сказал Томас, стараясь выиграть как можно больше времени, чтобы арбалетчики наверняка вышли на позиции.

– Нам без разницы, теперь дорога наша, и мы берем что хотим и когда хотим. Где двое других? – спросил главарь.

– Коли вам ведомо, что есть другие, тогда вам ведомо и то, что с нами раненый на носилках. Они охраняют его дальше по дороге.

Главарь бандитов миг поразмыслил над этим, а потом хрюкнул, удовлетворившись объяснением.

– Они не станут чинить бой, как только вы сдадите своих лошадей и оружие. И тогда можете ступать на все четыре стороны.

Сломанный нос и покрытые шрамами руки этого урода с обвисшей кожей, утыканной черными угрями, и желтоватыми глазами от чрезмерного пьянства поведали Томасу, что он боец в лучшем случае и хладнокровный убийца в худшем. Его не тронет смерть мужчины, женщины или ребенка. Никто не проронил больше ни слова и не шелохнулся; каждый готовился к сражению. Лошади бандитов жались друг к другу, вынуждая седоков брать под уздцы и толкаться.

– Значит, торговаться ты не хочешь? – произнес Блэкстоун.

– Торговаться? – расхохотался тот и поглядел на свою шайку. – У вас есть что-нибудь на продажу?

Один из них простер в сторону главаря свой меч.

– Гесен ограбит и изнасилует Деву Марию, пусть даже она выторгует у дьявола пощаду!

Бандиты загоготали, одобрительно бормоча, и с ухмылками принялись смотреть, сумеет ли стоящий перед ними англичанин усидеть и удержать себя в руках.

Томас ощутил, как рана на ноге засвербела и в грудь закрадывается страх. Во рту пересохло. Первый удар нанесут ему. И его действия решат исход стычки.

– Двое этих людей лучше всех говноедов-ландскнехтов, вместе взятых. Проваливайте с этой дороги, пока я их на вас не напустил, – изрек Блэкстоун, уповая, что бойцы у него за спиной не скривились из-за перспективы возглавить атаку.

Наемник потянул носом воздух.

– Да нешто кто-то из вас обосрался? Я чую страх отсюдова. Валяй, малец, наземь, на колени, и моли о пощаде.

– Я меняю твою жизнь на дорогу, – отрубил Томас. – Расступитесь, или я прикончу сперва тебя, а потом твоих людей.

По лицу главаря промелькнула неуверенность, словно он решал сложную загадку. Именно этой провокации Блэкстоун и желал. Его большой палец прижался к обмотанной шнуром рукояти меча.

Страха как не бывало.

Бандит взревел, пришпорив лошадь. Находившиеся по бокам от него были напуганы этим, и их мимолетное замешательство дало Томасу преимущество. Он наддал пятками, и конь ринулся вперед. Меч бандита был на полпути вниз, когда клинок Блэкстоуна промелькнул под ним, попав главарю по горлу. Его конь с разгону врезался в лошаденку бандита, отшвырнув ее влево, и щит Томаса отразил удар, когда лошадь покойника вильнула в сторону, сбросив голову главаря и преградив дорогу другому бандиту. Блэкстоун вывернулся, ощутив, как щит выворачивает меч, дернув нападающего вперед, и один из солдат эскорта Томаса вонзил копье в его открывшиеся ребра. Затем арбалетные болты с глухим стуком прошили двух задних бандитов, и те, падая, заперли оставшихся в живых. Одному удалось развернуть лошадь, но Мёлон, продравшийся сквозь кусты, ударил его с верха откоса. Его клинок разрубил череп бандита от уха до шеи.

Блэкстоун открылся справа как раз в тот момент, когда один конник протиснулся мимо запаниковавшей лошади главаря и изготовился к нападению. Солдат, который должен был прикрывать Томаса с этой стороны, получил два весомых удара, несмотря на усилия отразить атаки на Блэкстоуна, и свалился с коня. Как только солдат упал, меч бандита по широкой дуге метнулся назад, чтобы снести голову Томасу. Блэкстоун припал к гриве коня, и меч плашмя ударил по плечу, порвав его поддоспешник, но не затронув плоти. Бандита от удара развернуло, и Томас всем своим весом обрушился вперед, вонзая Волчий меч в печень и легкие противника. Удар был столь силен, что клинок застрял, и, падая, бандит вырвал оружие из ладони Блэкстоуна, заставив его пошатнуться в седле. Он упал среди копыт, задним числом проклиная себя, что не завязал змеиный узел на гарде меча. Свернулся клубочком, чтобы уберечься, слыша людские крики и вопли боли, перекрывающие ржание объятых ужасом лошадей. Ногу жгло, словно в рану влили расплавленный свинец, по голове попало копытом. На тошнотворное мгновение мир закружился. Инстинкт заставил его прижаться для защиты к откосу, а потом кто-то встал между ним и конем.

– Поднимайтесь! – крикнул Мёлон. – Они все мертвы, кроме одного.

Приняв протянутую руку, Томас не без труда поднялся. Мёлон вопросительно поглядел на него, когда Блэкстоун отвел волосы с лица и увидел мазок крови на ладони. Ему повезло.

– Я в порядке, – сказал ему Блэкстоун.

– Похоже, вы умеете этим пользоваться, мессир Томас, – сказал Мёлон, впервые признавая ранг Блэкстоуна, протягивая ему Волчий меч, выдернутый из трупа.

Блэкстоун прошел по тракту туда, где один из телохранителей охранял уцелевшего бандита. Еще один из людей д’Аркура держал лошадей, а солдат, прикрывавший Блэкстоуна сбоку, сидел с землистым лицом, привалившись к откосу.

– Гайар. Его резанули через кольчугу. Еще малость покровоточит, а потом кровь свернется. Жить будет, хоть и не заслуживает сочувствия за то, что так все обгадил. Кровь Господня! Ему-то и делов было, что ехать обок вас. Я уж позабочусь, чтобы ему удержали плату и выпороли за это.

При мысли о новой боли и утрате той малости, что он заработал, лицо раненого окостенело.

– Он бился славно, – соврал Блэкстоун, – задержал напавшего на меня. Дайте ему вина, и прежде чем трогаться, позаботимся о его ране.

Скрипнув зубами, раненый поднялся на ноги.

– Благодарю вас, мессир Томас.

– Ты везучий ублюдок, Гайар, даже не представляешь насколько, – кивнул Мёлон, прекрасно зная, что куда чаще латники винят в своих неудачах простых солдат, а меч наемника едва не достал Блэкстоуна.

Пленный стоял на коленях в грязи со связанными за спиной руками. Сальные волосы прилипли к лицу, залитому по́том сражения. Мёлон рывком запрокинул его голову, и бандит охнул, обнажив поломанные, почерневшие пеньки на месте зубов.

– За кого сражаешься? – спросил у него Блэкстоун.

– Мы не служим никому, – ответил тот и тут же свалился от пинка Мёлона.

– Лживый ублюдок! Полдюжине подонков вашего толка не выжить самим по себе. Вас тут больше. Где? – вопросил Мёлон.

Тот отрицательно затряс головой, заработав еще пинок за неуступчивость.

– Довольно, – поднял руку Блэкстоун. – Слушай меня. Я дам тебе волю.

Мёлон не мог поверить собственным ушам.

– Мы вздернем этот кусок дерьма и оставим его труп в назидание остальным, осмелившимся ступить на земли моего господина!

– Нет, я сделаю это по-своему, – не уступал Блэкстоун. – Поставьте его на колени и развяжите.

Мёлон подступил к Блэкстоуну вплотную, встав с англичанином нос к носу.

– Мы сделаем его примером, как поступил бы мессир д’Аркур.

– Его здесь нет, – отрезал Блэкстоун и попытался отойти, но Мёлон снова встал перед ним.

– Мы его убьем, – прошипел Мёлон. Остальные, не скрывая недовольства, забормотали в знак поддержки.

Перед глазами Блэкстоуна вспыхнуло воспоминание о силе и властности Киллбера, принимавшего нелицеприятные решения.

– Делай, как я говорю, живо, – проговорил Блэкстоун, не повышая голоса. – Я знаю, что надлежит.

И снова Мёлон заколебался, но Блэкстоун не шелохнулся и не выказал ни малейшего желания передумать. Наконец Мёлон подчинился, за волосы вздернув пленного на колени и перерезав узы.

– А теперь поведай, кому служишь, и можешь ступать, – обратился к нему Блэкстоун.

– Вы все равно меня убьете, – бросил тот с вызовом.

– Нет. Я тебя не убью. Даю слово.

– И чего оно стоит?

– Честь моя заслужена по праву. Этим все сказано.

Бандит заколебался.

– Мне надо выпить.

– Никакой выпивки, только обещанная свобода. Итак, для кого ты совершаешь набеги?

Тот на минутку задумался. А чего терять-то?

– Для наемников, удерживающих Шульон.

Блэкстоун вопросительно поглядел на Мёлона.

– Милях в восьмидесяти с лишком к югу. Он контролирует перепутья, – сообщил Мёлон.

– Кто там? Сколько? – требовательно вопросил Блэкстоун, а Мёлон угрожающе поднял кулак. Бандит вздрогнул.

– Немцы, французы, гасконцы – всякого роду-племени. Английские дезертиры тож. Поболе шестидесяти человек, порой и того пуще. Возглавляет их Сакет. Он ихний вожак. Сакет, le poigne de fer.

– Железный Кулак. Слыхивал я об нем, – сказал Мёлон. – Он бретонец, все они ублюдочные душегубы до единого, они и мать родную за кувшин вина продадут. Он самый отъявленный. Его так прозвали за то, что он любит убивать поверженного наземь, проламывая череп ударом кулака.

Блэкстоун понимал, что люди д’Аркура с радостью выпустили бы бандиту кишки, а потом повесили в качестве предупреждения остальным, чтобы держались от владений их господина подальше. Они выжидательно смотрели на него.

Порой необходимо действовать жестко. Блэкстоун замялся, не в силах решить, какое из действий послужит его цели лучше. Найти меньшее из зол – вот что отделяет бесчеловечную пытку и смертоубийство от преподачи урока врагу.

– Тащите его сюда, – приказал он.

Мёлон поволок бандита за волосы и бороду к поваленному дереву. Блэкстоун занес меч для удара. Колени у бандита подкосились; роняя на бороду слюни и сопли, он взмолился о пощаде:

– Нет, нет! Вы клялись честью!

– Я всегда держу слово. Я дам тебе свободу. Мёлон, его руку туда, – указал Блэкстоун на пень. Мёлон и остальные воины д’Аркура, прижав пленного к земле, заставили положить руку на пень.

– Скажи этому Железному Кулаку, чтобы не вздумал соваться на эту территорию снова и что сэр Томас Блэкстоун, присягнувший своему суверенному владыке, английскому королю, разыщет и убьет его, и это честное предупреждение.

Клинок Блэкстоуна напрочь отсек пальцы десницы татя.

Блэкстоун велел перевязать рану бандита, но прежде чем отослать его прочь, ему преподали еще урок: собрав мечи убитых, их тела пригвоздили к деревьям в качестве предостережения. Покончив с этой работой, Мёлон и остальные не обмолвились и словом. Если они и питали какие-то сомнения относительно англичанина, те исчезли, как кровь, пролитая на дорогу.

18

Жан д’Аркур наблюдал за возвращением забрызганного кровью эскорта. Прибытие вызвало во дворе лихорадочную суматоху, раненым принялись оказывать помощь. Блэкстоун вкратце изложил случившееся, сообщив, что наемники удерживают город Шульон.

– Мы знали, что он взят, но то, что они устраивают вылазки настолько далеко, – новость тревожная, – заметил д’Аркур.

– Неужели король испытывает тех из нас, в ком сомневается? – спросил Луи де Витри.

– Никто не говорит, что они на содержании у нашего короля, – возразил Ги де Рюймон. – Скорее они служат только собственным интересам.

– Мой господин, – подал голос Блэкстоун, – на англичанине цвета короля Англии, а в деревне был повешен еще один. Я не знаю, что они делали так далеко на юге.

– Что они делали, юный Блэкстоун, так это вещали французам, что Эдуард защитит их, коли они присягнут ему на верность, – изрек де Менмар, старший сановник аристократии, протолкнувшийся сквозь группу и подергавший раненого за платье, когда того несли в замок. – Он рассылает гонцов, но без особого успеха. Должно быть, власть и влияние вашего короля не так велики, как мы считали. – Он кивнул слугам с носилками, чтобы те заносили их внутрь.

– Поместите его рядом с покоями мессира Томаса, – распорядился д’Аркур. – Томас, побудь с ним и постарайся разузнать, что можешь, когда он вернется в сознание; ты единственный, кто говорит на его языке.

Действия Блэкстоуна не подвергли порицанию, но и не похвалили за то, что он остановил наемников. Благородное собрание расступилось, когда юный рыцарь последовал за носилками через двери замка.

Уильям де Фосса прочесал свою густую бороду пятерней.

– Добрая сеча, Жан. Это научит охочих до чужого ублюдков держаться подальше.

– Если они удерживают Шульон, то могут контролировать торговлю, следующую теми путями, – поддержал его де Витри. – Мы должны выкурить их, пока к ним не присоединилось еще больше татей.

Жан д’Аркур хранил молчание. Остальные одобрительно заворчали, поддерживая де Витри и Фосса.

– Мёлон! – позвал д’Аркур солдата, хлопотавшего вокруг своих раненых у конюшен. – Внутрь.

Живо.

Д’Аркур развернулся на пятке, и остальные последовали за ним. Ему требовалось знать, были ли действия Томаса Блэкстоуна глупостью, разворошившей осиное гнездо, которая навлечет на его земли новые набеги, или он запустил цепь событий, от которых нормандские бароны и их долгосрочные планы только выиграют.

* * *

Слуги переложили беспамятного на свежие носилки и собрали свои снадобья и травы. Когда они принялись омывать грязь с его лица и рук, он пошевелился, пробормотав что-то в бреду.

– Господин Блэкстоун! – окликнул Марсель. – Он что-то сказал.

Блэкстоун сел рядом с недужным.

– Что вы ему дали?

– Окопник от ожога на лбу и сломанных ребер. Нога у него была покривлена, так мы употребили окопник и в повязках. Зашили рану у него на голове, как умели, и приготовим еще зелий.

– И каких же? – поинтересовался Блэкстоун.

– Душистая рута исцеляет многие недуги и ограждает от злых духов, – сообщил Марсель.

– Пожалуй, с этим справится и молитва, – предложил Блэкстоун.

Марсель взял кисет с травами.

– Мы должны принять все меры, мессир Томас. Госпожа Христиана молилась трижды на дню о вашем исцелении, но мы також лечили вас теми же снадобьями с поры, как господин Джордан воротился в английскую армию. Злые духи отыскивают путь в наши души, когда мы беспомощны. Никто не должен рисковать угодить в пасть адову из-за нехватки пары травок.

С этим Блэкстоун спорить не мог. Он и сам не чужд суеверий. Он бессознательно коснулся серебряной дамы у горла и заметил на губах Марселя отсвет улыбки.

Повернув голову, раненый приоткрыл глаза.

– Я живой? – чуть слышным шепотом спросил он.

Блэкстоун склонился к его лицу, чтобы лучше слышать. Тот повторил вопрос.

– Да, – поведал ему Блэкстоун, – и в безопасности.

Знаком велел Марселю и еще одному слуге, находившемуся в покоях, приподнять раненого, чтобы он мог попить. Ему поднесли питье к губам. Отхлебнув, он закрыл глаза. Блэкстоун ждал, и через несколько мгновений тот пришел в себя снова.

– Кто вы? – спросил его Блэкстоун.

– Я вестник короля Англии. У меня была охранная проездная грамота. – Вздохнув, он закрыл глаза и, передохнув минутку, заговорил снова: – Надо было ею просто подтереться. – Он захрипел, словно не мог наполнить легкие воздухом. Чтобы оправиться, ему потребовалось несколько секунд. – Эти окаянные французские варвары растерзали нас, как стая волков, – скривился он. – Чувство такое, будто меня лягал и топтал чертов боевой конь. Я не воин, я гонец короля. – Он снова вздохнул и снова закрыл глаза. Способность говорить к нему приходила и уходила спазматическими приступами.

Отведя волосы с лица незнакомца, Блэкстоун снова поглядел на выжженное на лбу клеймо. Возраст раненого угадать трудно, но, наверное, на пару лет постарше его. Совершенно очевидно, что простолюдин. Должно быть, состоял в королевской свите, служа камергеру для доставки прокламаций. Из уголка его рта сбежала струйка крови.

– Марсель? – спросил Блэкстоун, указав на кровь.

– Его легкие. Видать, пробиты ребром. Не ведаю, можно ли исцелить, – растолковал Марсель. – Сожгу малость мать-и-мачехи, сказывают, может помочь при трудном дыхании. – И вышел из комнаты за травами.

– Вот я себе и сказал… – продолжал раненый, словно продолжая разговор, даже не догадываясь, что снова проваливался в беспамятство, – …собачьи яйца, сказал я, не протиснутся через дыру в этой клетке – я вам это говорил? – что меня запихнули в плетеную клетку, когда побили и заклеймили? Я говорил, нет? Когда они забили бедного старину Джеффри, вздернули его, будто кота на деревенской ярмарке… ради забавы…

Он снова сомлел. Должно быть, утоляющие боль зелья спутали его мысли.

– Как тебя зовут? – спросил Блэкстоун.

Тот озадаченно вытаращил глаза, слово тужился припомнить невразумительное послание, смысл которого ускользает от него.

– Это… Харнесс, Уильям Харнесс, и я гонец короля Англии. Я вам говорил?

– Да. Меня зовут Томас Блэкстоун. Я англичанин. Ты знаешь сэра Гилберта Киллбера? Он был рядом с принцем под Креси.

– Это там вас располосовали? – уставился Харнесс на шрам Блэкстоуна.

– Да. Ты его знаешь?

– Я в Англии? Как вас зовут?

– Томас. Меня зовут Томас. Ты во Франции. В Нормандии. Так как насчет сэра Гилберта? Он жив?

– Вы пленник?

Блэкстоун сдержал свое нетерпение.

– Нет, я спас тебя из той деревни.

– Верно. Я помню. Я был в клетке, когда увидел ваших всадников. Я подумал… Иисусе благий, благослови Бог моего короля, что послал войска разыскать нас. Потом голос, подаривший мне надежду. Нассать! Нассать на них! Вот что я услыхал. Только англичанин сказал бы такое, подумал я. Нассать на них. Вернее некуда, сказал я себе. Я продрался из клетки из последней унции моих сил. Я хотел вернуться к моему государю и моим друзьям. Эти… ублюдки… они… терзали нас… Сэр Гилберт Киллбер. Я слыхал это имя. Не знаю. Мы перебили французов. Вы там были?

Харнесс снова начал терять связь с реальностью. Слишком рано его расспрашивать.

– Да, – повторил Блэкстоун, – я там был.

Раненый ухватился за запястье Блэкстоуна.

– Я боюсь. Боюсь. Страшусь тьмы и того, что меня ждет. Не позволяйте им меня забрать. Поклянитесь, что не позволите им забрать меня снова.

– Клянусь. Здесь ты в безопасности. Ты огражден от всякого вреда.

Тот вздохнул и закрыл глаза, уплывая в сон.

Раз они нападают и убивают гонцов английского короля, значит, сопротивление в душе французского населения еще не подавлено. Какая бы великая победа ни была одержана месяцы назад, влияние Эдуарда падает, а раз так, понял Блэкстоун, и его жизнь может рано или поздно оказаться под угрозой.

* * *

В большой зале Мёлон стоял перед безмолвными баронами во фрунт.

– Мессир Томас пошел в то село супротив моей воли. А как он зашел в одну из хибар, мы увидали, что человек, коего держат в свинарнике, пытается выбраться. Поначалу мы подумали, что он человек одного из местных господ. Мы увидели, что другого человека забили и вздернули, и мессир Томас приказал нам взять человека, что мы нашли, с собой. Мы отъехали от деревни на пару миль, когда англичанин очнулся и сказал что-то господину Томасу, чего я не понял. Потом, пару дней спустя, мы увидали наемников. Я как мог увещевал его покинуть англичанина, но он настоял, чтобы мы бились. Могло кончиться для нас дурно, но он поставил нас на путь и отослал меня и другого человека им во фланг. Он преподал им добрый урок. Он был прав, а я нет. Молю вас о прощении, господин, что не сумел исполнить ваше приказание и избегнуть опасности.

– Думаешь, англичанин все продумал? – осведомился де Гранвиль. – Или он пытался произвести впечатление на тебя и твоих людей?

– О да, господин, он поразмыслил об том. Мы могли убежать от боя, но он в точности ведал, что деет. То была славная засада.

– А потом? – спросил Фосса.

– Потом он не дал мне убить последнего оставшегося в живых. Я хотел выпустить кишки этой свинье и насадить его башку на кол. Но он не допустил. Нет, господа, он посулил тому жизнь, коли тот выложит ему поболе сведений. Сказал, что сдержит слово. Что его слово – его честь. Тот ублюдок подобного обещания ни разу не слыхал. И как только он получил что хотел, сведения то бишь, тогда отнял у того пальцы от ладони и послал ублюдка обратно. Ни на миг не запнулся. Будто голову куре отсек. Таково было его послание. Поведать Сакету, дабы не вторгался боле на земли господина д’Аркура, или он, мессир Томас то бишь, его прикончит.

Задававшие вопросы примолкли. Напряжение было прямо-таки осязаемым. Мёлон ощутил, как желудок скрутило от страха, неуверенно заморгав.

– Говоришь, у него есть способности? – спросил д’Аркур. – Или удача?

– Господин, всем нам нужна удача в бою, но покамест мы не перебили сих татей, мессир Томас вел нас. Его выбили из седла, но, сдается мне, из-за его слабой ноги. На его отваге то не сказалось. Он не робкого десятка, мессир. Я не заметил ни следа страха даже на его лице. Руки его были тверды. На минутку мне даже показалось, что он смакует мысль. Ввязаться в сие. Есть слово для сего, господа… как там… рвется в бой.

– Воинственный, – подсказал де Гранвиль.

– Пожалуй, оно самое, мессир, – согласился Мёлон. – Звучит подходяще. А когда он отсек ублюдку пальцы, ну, мы уразумели, что у него все при всем. – Мёлон облизнул губы; в глотке у него пересохло от всех этих речей и внезапно пронзившего страха, что похвалами юному англичанину он мог огорчить собственного владыку.

– Как он с вами обращался? – спросил Жан д’Аркур у своего капитана.

– Мессир?

– Он обращался с вами как равный? Он простолюдин. Тот факт, что его пожаловали честью на поле брани, ничего не значит, когда он идет в бой с другими солдатами. Ты мой капитан и умеешь водить людей в бой. Так как же он обращался с тобой?

Мёлон на минутку задумался, потому что его господин задал вопрос со своеобычной властностью, но его любопытство встревожило старого вояку. Когда льется кровь и человек сражается за собственную жизнь, он возлагает надежду на Господа, свой меч и человека, который его ведет. Некоторые мочатся и гадят в собственные бриджи в бою, когда их охватит ужас, и нет человека, который посмеется над другим, коли пережил такое. Сей ужас сотворили другие.

– Может, мессир Томас и черная кость, господин, благородством он не обременен, уж наверняка, и коли попытался бы якшаться с нами, простыми солдатами, то посеял бы сомнение в его способности командовать. Он командовал, и мы повиновались. Он взял командование на себя и доказал свое достоинство, милорд.

Дворяне переглянулись. Мёлон в тревоге ждал, все еще вытянувшись в струнку, не осмеливаясь даже глядеть на этих могущественных людей из страха проявить несубординацию.

Наконец молчание нарушил Анри Ливе:

– Мёлон, ты сражался обок своего господина, как и люди, сопровождавшие тебя сегодня.

Мёлон замялся. Всякому ведомо, что он служил Жану д’Аркуру и его батюшке. Неужели то был вопрос?

– Не понял, господин. Простите.

– Все просто. Такой ли мессир Томас человек, за которым последуешь ты и твои солдаты – все вы, такие бывалые? В бой?

Мёлон помедлил, прежде чем ответить. Англичанин для него никто. Никакой преданности. Но он спас Гайара от бичевания, заслужив его верность. И Мёлона. Надобно верить в человека, подвергающего тебя опасности.

– Я думаю… мы все пошли бы, господин. Истинно, мы последовали бы за мессиром Блэкстоуном.

* * *

Теперь, когда Томас и Христиана причастились радости близости, она приходила по узкой лестнице, грубые ступени которой заглушают любые шаги. Медлила и глядела вдоль коридора: все ли спящие в дверях повернулись к ней спиной или свернулись клубочком на каменном полу, скорчившись во сне. И несколько коротких шажочков до покоя Томаса. Их ночи закружились в вихре неустанной, безоглядной страсти, уносившей их за пределы всяких тревог о разоблачении. Лишь холодный приход каждого рассвета напоминал им, как опасно быть обнаруженными. Им было неведомо, что Бланш д’Аркур знала о каждом мгновении их близости и, в свою очередь, вела деликатную игру против мужа. Дальше ее терпимость не простиралась, но она знала, что он и остальные планируют использовать Блэкстоуна в своих интересах. Она еще не знала, какие козни они вынашивают, но едва план сложится, у Томаса и Христианы почти не будет возможности продолжать свои противозаконные любовные утехи. Это лишь вопрос времени.

* * *

Высунув змеящиеся раздвоенные языки, черти пожирали кувыркающиеся тела грешников, будто бешеные псы младенцев. Лестница в небо пронзала преисподнюю, где держали несчастных, цеплявшихся за землю и раздиравших пальцы в кровь, когда их уволакивали в недра земные. Жалобные вопли о прощении были слышны почти въявь, а взоры их обращены к безмятежной красоте Бога, чья простертая длань благословляла всех окружавших его добрых людей и ангелов.

Блэкстоун не представлял, когда написаны были фрески на стенах часовни д’Аркуров, но мерцающий свет свечей заставлял фигуры гоняться друг за другом по стенам как живые. Образы поблекли, но еще были достаточно отчетливы, чтобы показать впадение рода людского в немилость и вечное проклятие, ожидающее грешников. Раскайтесь, возглашали ангелы, и будете возлюблены Господом. Блэкстоун и Христиана сидели, съежившись, в холодной, сырой часовне. Сквозь высокие узкие окна не пробивалось ни лучика света, и только чадящие свечи тщились одолеть кромешную тьму. Накинув плащ на плечи Христианы, дрожавшей от холода, несмотря на толстое шерстяное платье, из своего рассудка он холод изгнал.

Христиана убедила его, что они должны явиться пред очи Божьи, дабы просить прощения за свое прелюбодеяние и принести клятву пред алтарем, что их страсть – продолжение их любви друг к другу.

Убедить было непросто.

Она молилась, и по мере того, как ее признания Всемогущему перечисляли ее низменные чувства, заставлявшие Христиану опускать голову все ниже и ниже, Блэкстоун, напротив, приходил во все большее возбуждение. Смертный ли это грех – совокупиться во храме, или геенна огненная опалит ему задницу? – гадал он.

Христиана поднялась с коленей, зардевшись от радости, что удалось снять бремя с души.

– Священнику мы исповедаться не можем, – сказала она. – Жалованье ему платит господин д’Аркур.

– Я не намерен исповедоваться никому и ни в чем. Вожделение – часть моих чувств к тебе. Я бы возлежал с тобой день и ночь напролет, если бы знал, что нас не обнаружат. Да где там – твои крики в подушку могут и мертвого поднять.

– Томас, – прошипела она с гневно пылающим взором, – прояви хоть чуточку уважения к месту, где находишься! Не позорь меня еще больше.

– Нет позора в капельке удовольствия, Христиана. Бог все ведает о нас и наших поступках.

В это утро он не вышел в холодный предрассветный час во двор. И уже сожалел, что уступил ее настояниям молить Господа о прощении.

– Ты посетишь со мной мессу в День Рождества Христова, Томас, – заявила Христиана. – Этого ждут.

Для Христианы страх Божий был вполне вещественным чувством, но Блэкстоун считал, что их взаимное притяжение отвращает гнев Господень.

– Я не пойду к мессе. Я еще не готов простить Бога.

Свет свечей заливал их теплым сиянием, но он увидел, как Христиана побледнела и осенила себя крестом.

– Это богохульство, – шепнула она.

– Я лежал, умирая в грязи под Креси, и увидал пылающий крест. Ангелы-воители собрались вкруг меня, и я молил о прощении, но они преградили мне путь на небеса. Вот какой спор веду я с Всемогущим.

– Прекрати! Не хочу слышать больше ни слова, – слова ее отдались под сводами четким и резким эхом.

Христиана пыталась уклониться от его объятий, но Блэкстоун удержал ее.

– Послушай меня. Я вижу деяния Господа повсюду. Мне вовсе незачем идти в холодное каменное строение, чтобы высказать Ему свои мысли. Я зрю духов в лесах и Его ангелов в облаках. Не хорони меня в своих страхах, Христиана. Кроме того, мне не грозит никакое воздаяние, потому что ты будешь молиться вдвое усерднее и спасешь нас обоих.

Звук шагов слуг в коридоре заставил ее воздержаться от дальнейших споров. Запахнув плащ, она проверила коридоры, а затем быстро скользнула на лестницу, оставив Блэкстоуна одного в гробнице безмолвия.

Черти продолжали свою пляску, но Блэкстоун повернулся к ним спиной. Проклятие уже стало его неизменным спутником.

* * *

Он заглянул к англичанину, метавшемуся во сне, приходя в сознание и снова проваливаясь в забытье. Слуга, приставленный приглядывать за раненым, сообщил, что тот большую часть ночи вел себя тихо, потому что данные снадобья утихомирили его боль. С кухни прислали кушанья. Отослав слугу, Блэкстоун присел у ложа Харнесса. У него сложилось впечатление, что одними очевидными ранами дело не кончилось и тот сломлен внутри.

Смочив тряпку в тазу с водой, Томас промокнул лоб Харнесса. Клеймо было воспалено, но когда-нибудь он сможет носить его как знак чести. Вошел слуга с миской супа.

– Мне было сказано, что его надобно кормить всякий раз, когда он будет способен кушать, – сообщил он.

– Я позабочусь об этом, – ответил Блэкстоун, принимая миску с бульоном, благоухающим ароматами трав.

Их разговор пробудил Харнесса.

– Уильям, мне сказали, что большую часть ночи ты проспал. Ты поправляешься. Ну-ка, давай-ка тебя посадим.

Он приподнял Харнесса в сидячее положение.

– Нет ли эля? – спросил Харнесс, отлепляя язык от неба и озирая комнату. – Где я?

– В замке д’Аркур, и приличного эля в этих краях не водится, в этом я ручаюсь. Или вино, или вода.

– Вода?

Реакция Харнесса заставила Блэкстоуна улыбнуться. Тот был бледен, щеки ввалились, руки тряслись. Засохшая на губах кровь из легких снова увлажнилась, как только он пришел в сознание и заговорил. Томас прижал мокрую тряпку к его губам.

– Это смочит тебе рот. Получишь вина, когда поешь.

Всосав влагу, Харнесс благодарно кивнул.

– Не надо еды. Пить хочется. Ладно, выпью вина, коли ничего другого. – Взяв в руки мисочку с красным вином, Блэкстоун, как мог, дал ему попить. Из-за тяжелого дыхания глотать Харнессу было трудновато. – Должно быть, спасти меня вас послала сама Пречистая Дева, – задыхаясь, проговорил он, от натуги задрожав еще сильнее. – Сыскать другого англичанина средь сих ублюдочных французишек, хвала Благословенной Матери Христовой, я до конца дней простою на коленях в любой содомитской поповской церкви. – Он снова изнуренно погрузился в безмолвие, но улыбнулся и положил ладонь Томасу на запястье.

– Тебе надо отдыхать, – сказал ему Блэкстоун, – разговоры подрывают твои силы.

– Совокупление тоже подрывает мои силы, но его мне тоже всегда мало, – рассмеялся Харнесс, но тут же поперхнулся. Прижав тряпку к его губам, Томас увидел на ней брызги крови.

Харнесс поднял ладонь, медленно вздохнув.

– Я очнулся… когда-то… не знаю когда. Свечи горели… думал, я на небесах… вошла женщина… окаянный ангел, сказал я себе, Бог послал ангела, а я мог думать лишь об том, чтобы сунуть руку ей под платье и свой член в нее. Где я, вы говорите?

– Ты в замке нормандского барона, и, по-моему, тебе это приснилось, – ответил Блэкстоун. Ни одна из благородных женщин не осмелится зайти так далеко по коридорам, а Христиана всю ночь пролежала в его объятьях. Он поднес миску с супом к губам Харнесса. Тот наморщил нос.

– Это зелья, – поведал ему Томас. – Они тебя подкрепят.

– Мне бы лучше кусок соленой баранины, – поглядел тот поверх края миски на Блэкстоуна.

– Откушай сколько сможешь, а я погляжу, что смогу добыть.

– Она была здесь, знаете, я видел ее ясно, как вас. И чертовски пригляднее с виду, чем ваше изуродованное лицо. Кто это с вами так?

– Неважно. Он покойник.

Харнесс на миг задумался.

– Они кастрировали моего друга Джеффри. Знаете? Парня, которого они повесили в деревне. Ни капли милосердия. Мы предложили им королевскую защиту, а они его ножом и вздернули. Меня же приберегали для чего-то особенного. Вы можете их убить? Преподать им урок?

– Нынче Рождество, Уильям. Самая святая пора. Пора всепрощения.

– Ах вот как? – Лицо его обострилось, и на глаза набежали слезы. – Нассать. Он был парнишка, моложе и вас, и меня. Любил своего короля и своего коня в равной мере, сдается мне. Гордился своим избранием. Боже, этот отрок мог ехать день и ночь, неся королевское слово. Проехал бы сквозь пекло ради своего верховного повелителя. – Утер слезы. – Его и трогать-то было грешно. Прямо сердце разрывалось глядеть. А как они побили меня до полусмерти, так заставили глядеть, как они сие творят. – Он тряхнул головой. – Когда буду в силах, одолжу коня, поеду к тем паразитам и спалю их дотла. А потом пусть попытаются прикончить меня сызнова. – Он снова поперхнулся жидкостью из своей дребезжащей груди. – Я не солдат, но королевский человек. И уж порадею об ихней гибели, прежде чем уйти.

К бульону он даже не притронулся. Томас понимал ненависть Харнесса. Стоило ему лишь вспомнить о гибели брата, как желудок скручивался в тугой комок, как змея, стискивая сердце. Быть может, эта жажда мести поддержит в Харнессе жизнь, как поддержала ее в Блэкстоуне.

– Мы спалим их вместе. Как тебе такое?

– Клянетесь?

– Клянусь.

– Тогда замечательная идея. Вы воитель, я же вижу. Вы меня поведете, и мы спалим сей сброд. – Он со вздохом снова закрыл глаза. – Истинно, мы их проучим. Бедный паренек… убить одно… но за то, что содеяли они… они сгорят.

Он замолчал надолго, и Томас наконец понял, что больше толку сидеть с ним нет. Лучше дать ему поспать. Когда он встал, чтобы выйти, Харнесс приоткрыл глаза.

– Она была здесь. Я ее видел. С косой и в синем платье. Как Дева Мария. Пришла повидать Уильяма Харнесса в час испытаний.

Блэкстоун не ответил уснувшему Харнессу, но понял, что видение тому являлось отнюдь не в бреду. Это Бланш д’Аркур приходила в его комнату, а раз она была настолько близко к покоям Томаса, то, наверное, знала, что Христиана в его постели.

В душу закралось отчаяние. Долго ли они с Христианой смогут спать вместе, избегая разоблачения? Слуге Марселю уже известно, но Жан д’Аркур никаких обвинений не выдвигал. Он должен знать, должен! Как может столь могущественный человек, способный употребить свою власть, чтобы наказать человека самым чудовищным образом, не ведать, что творится под его собственным кровом?

Если, конечно, его интересы и заботы не ограничиваются одними лишь политическими материями и гонкой за властью против слабого короля. Блэкстоун осознал, что не понимал чувств, обуревающих фамилию д’Аркуров. Когда он спас Христиану и они прибыли в замок Нуайель, именно Бланш д’Аркур поддерживала целостность рода, пока ее господин и муж бился с англичанами. Сэр Готфрид д’Аркур вполне мог предложить ей свое покровительство, но Томас вспомнил, какое облегчение Бланш выказала, когда Христиану вернули в ее призрение. И ее воинственную агрессивность, способность зарубить человека, если бы ее фамилии угрожали. Она – сила, с которой надлежит считаться. После того этот род ничего не значил для Блэкстоуна, и уж конечно, когда его ранили, ему было наплевать, кто его выхаживает. О нем пеклась Христиана, и именно графиня приставила ее к нему. И Марселя. Марсель! Каким же дураком я был, подумал он. Марсель вовсе не слуга своего господина, он хранит верность Бланш д’Аркур. Может, Христиана и думает, что подкупила слугу, чтобы он позволил ей проскользнуть в его покои в ночь после охоты, но он не осмелился бы ослушаться единственного человека, распоряжающегося его жизнью, – Бланш д’Аркур. Христиана – дочь рыцаря, но, правду говоря, под кровом д’Аркуров у нее никаких прав. Марсель мог впустить ее в комнату, только зная, что его госпожа не осерчает. Бланш д’Аркур знала, что больше держать их порознь нельзя. И допустила такое.

Блэкстоун не продумал этого. Может, Бланш д’Аркур в этом доме и не возвысится до положения ровни своему господину и мужу, но она рождена благородной дамой, обладает собственными землями и титулом и влияет на мужа как только может, дабы привести его к власти. Отчаяние Томаса обострилось. Он словно давал два боя разом. Нужно непременно выяснить, почему она дозволила Христиане так сблизиться с ним, однако же, как он считает, не поведала о том мужу. Господи Иисусе Христе, подумал он, меня тут втягивают в нечто такое, над чем я не властен. Жан д’Аркур подарил дружбу, а Бланш позволила своей подопечной потерять невинность и полюбить англичанина.

Именно Бланш двигает фигуры на шахматной доске.

И Блэкстоун должен выяснить, что за партия тут разыгрывается.

19

Слуги готовили дом к рождественскому пиру, и воздух буквально звенел от волнения. Настала пора года, когда на них изольется радость и благоволение хозяев, которые допустят их в свое присутствие, дабы выслушать и рассмотреть любые жалобы и одарить подаянием и харчами. Все наедятся до отвала, а пажи примут участие в празднествах и помогут накрыть столы.

Вскарабкавшись на крепостной вал, Блэкстоун зашагал вдоль стен. Караульные почтительно опускали глаза; после случившегося выказать неуважение не осмелится ни один. Рана Гайара заживала, а Мёлон – сын кузнеца, невесть сколько лет назад сбежавший из дому и возвысившийся на службе его светлости – дал ясно понять, что своими жизнями они обязаны англичанину. Французский рыцарь не стал бы спасать человека от бичевания, да и мерзавцы английские рыцари тоже, он был готов побиться об заклад.

Блэкстоун окинул местность взглядом, наблюдая, как переменчивый ветер гонит облака, увлекая его думы следом. Куда же это его доставили? Южнее Руана и не так уж далеко от Парижа, как узнал он из обрывков разговоров. Даже Христиане неведомо, где находятся большие города или имения могущественных землевладельцев. Этот тесный мирок очерчен лишь их непосредственным окружением да рассказами странников. Люди топают на поля сражений и проливают кровь, удобряя этот уголок Франции, о котором и понятия не имеют. Умереть, не понимая за что, – ересь, думал Блэкстоун. Человек должен знать, ради чего его драгоценную жизнь вверяют в руки врага. «И когда это подобные мысли начали посещать меня?» – задавался он вопросом. Теперь мысли и чувства, некогда ему совершенно чуждые, одолевали его с такой же силой, как гнев, дававший силу его деснице.

Неужели еще год назад он преспокойно жил да поживал в деревне, теша себя смехом и играми на деревенских ярмарках? Он помнил долгий бег по лугам от роя пчел, кончившийся нырком в реку ради спасения от их жал. Вспомнил недобрые проказы в праздники, когда занимать себя трудами церковь не дозволяет. Как люди ухитряются ставить на стол хоть какую-то еду при такой уйме ограничений, он никогда не задумывался, но тогда это казалось куда проще. Он был вольным человеком, осчастливленным благоволением своего господина и опекавшим неуклюжего брата, не способного ни говорить, ни слышать, но ощущавшего дуновение крыл мотылька и воспринимавшего перетоп копытец новорожденного олененка. Как могло столь многое случиться в столь краткое время? Всего лишь на прошлое Рождество они принимали харчи из рук лорда Марлдона и заслужили затрещину по затылку от его управляющего поместьем за нахальство. Будет ли еще форель в том дальнем ручье, вопросил Марлдон юного лучника, и довольно ли ее там Блэкстоун с братцем оставили для стола лесничего его светлости? Томас не помнил, какие именно слова произнес в ответ, но наглая реплика заставила управляющего поместьем вкатить ему затрещину. Лорд Марлдон замял сие из-за уз, связывавших владыку с отцом отрока, о коих тот в то время не ведал.

Всего год назад, а теперь полюбуйтесь-ка, куда его занесло. Он был на волосок от смерти, но ангелы, виденные им в день, когда он лежал на поле под Креси, послали его обратно в сей мир отбывать епитимью за то, что недоглядел за братом. Сомнения его серьезны, тут не поспоришь, ибо он не ведает, что для него уготовано. Его одолевала тяга, будто шелковая нить, не желающая рваться, – желание вернуться в Англию. С появлением раненого Уильяма Харнесса она окрепла, стала более ощутимой. Его отчаяние из-за утраты товарища перекликалось с чувствами Блэкстоуна из-за брата. Оба желали возмездия. Но простая ли это жажда мести? Похоже, дело куда сложнее. Он не знал, что это, но что бы это ни было, теперь оно направляет его жизнь. Празднование Рождества – время просить о благосклонности, и если Уильям Харнесс переживет следующие два-три дня, Томас непременно попросит д’Аркура избавить его от покровительства и позволить вернуться вместе с раненым герольдом в ряды англичан под Кале. Там он явится пред очи своих принца и короля, а уж тогда поглядит, куда заведет его эта новая жизнь. Христиана отправится с ним, потому что оба опутаны страстью, расторгнуть которую может или анафема Церкви, или принудительное расставание по приказу Жана д’Аркура. Блэкстоун знал, что проигнорирует и то и другое.

Голова вепря занимала почетное место на столе, устремив невидящий взор на увешанных драгоценностями мужчин и женщин в ярких платьях, смеявшихся и перекрикивавших музыку менестрелей. Блэкстоун снова сидел в конце стола, но Христиану усадили между Ги де Рюймоном и его женой Жоанной, напротив неженатого рыцаря Жака Бриенна. Он уже трижды танцевал с ней, и Христиана усердно игнорировала Блэкстоуна. Не наказывают ли его за что-то? – гадал он. Может, Жан и Бланш д’Аркур дают понять, что им известно о его близости с Христианой? В одиночестве и пренебрежении он сидел и смотрел, превратившись в злополучного зрителя. Ни одна из жен не смотрела в его сторону, и у него возникло ощущение, что женщины его чураются, будто мужья велели им не держаться с ним накоротке. Он ел деликатно, как учили, но вина пил больше обычного. Больше ничего не оставалось, как выглядеть заинтересованным происходящим и сетовать на изящество Жака Бриенна, ведущего Христиану в танце среди столь же искусных мужчин и их жен.

Блэкстоун ухватился за возможность подкатить к д’Аркуру.

– Мессир, мое танцевальное искусство нынче вечером не востребовано. Я бы хотел отнести Уильяму Харнессу немного еды.

– Томас, ты к танцам не способен. Ты грациозен, как кабан, с хрюканьем и урчанием роющийся в земле, – проговорил д’Аркур с улыбкой, чтобы избавить своего протеже от неловкости.

– С этим не поспоришь, господин, – отозвался Блэкстоун.

– Вы должны показать нам крестьянский танец, – сказал де Фосса, сидевший поблизости. – Нас бы сие позабавило и познакомило с тем, как празднуют вам подобные.

– Мне подобные, господин, сидели бы в лачуге с дымным огнем от сырых дров, потому что местный владыка не дозволяет брать из его леса сухой хворост. Мы откушали бы кувшин эля от священника и пойманного в силки зайца, если бы повезло. Праздновать особо было бы нечего, и едва хватило бы места для сна, где уж там танцевать.

Протянув руку, де Фосса насадил на нож кусок мяса.

– Тогда вам надлежит что ни день преклонять колено перед господином д’Аркуром, просить у него прощения, что вас ему навязали, и благодарить его за тягостную задачу, каковую он исполняет.

Блэкстоун понял, что тот расставляет на него капкан.

– Я преклонял бы колено всякий раз при виде него, но он достаточно милостив, чтобы не просить от меня многого. Уважать человека, подобного мессиру д’Аркуру, – честь, редко выпадающая простому человеку вроде меня. Что же до остальных, то я предпочту глядеть, как они корчатся в грязи с ярдовой стрелой в глотке.

– Матерь Божья, Томас, ты зашел слишком далеко, – уязвленно-сердито прошептал д’Аркур.

– У подобных мне это в обычае, мессир, – ответил Блэкстоун, склонив голову.

Подавившись, Уильям де Фосса выплюнул недожеванное мясо на хлеб, и ему потребовалась помощь слуги, которого он в сердцах оттолкнул. Лицо его потемнело, пока он тужился набрать в легкие воздух, но притом не сводил глаз с Томаса, ухмыльнувшегося, пока д’Аркур не видел.

Наживленный капкан можно заставить захлопнуться пустым.

Де Фосса ринулся вперед, но совсем потерял голову из-за безудержного гнева, и Блэкстоуну потребовалось лишь отступить в сторону, чтобы нападающий распростерся на столе. Этот внезапный переполох заставил остальных обернуться к нему.

– Где твои манеры, Уильям! – беспечно воскликнул Луи де Витри. – Переберешь вина и пропустишь мессу! Или задумка как раз в этом?

Некоторые из молодых баронов засмеялись, как и их жены, но де Менмар неодобрительно сдвинул брови.

– Никаких смешочков, ради Господа нашего Иисуса, – осадил он де Витри, не знавшего, как отвечать на публичный упрек, и потому лишь улыбнулся и склонил голову, признавая авторитет и набожность старшего.

Пока де Фосса приходил в себя, Жан д’Аркур взмахом ладони отослал Блэкстоуна.

– Ступай, Томас, и не возвращайся. Слова могут быть больнее ударов. Тебе надлежит запомнить сие.

Поклонившись, Томас удалился. Музыка продолжалась, и немногие слышали, что де Фосса сказал своему другу, хозяину пира:

– Я не позволю себя оскорблять, Жан. Он должен мне ответить.

– Нет, Уильям, я не позволю тебе с ним драться, – отрезал д’Аркур, подавшись вперед, чтобы его ответ дошел до де Фосса.

– До первой крови, и я буду удовлетворен, – упорствовал де Фосса. – До первой крови.

Покачав головой, д’Аркур схватил друга за руку.

– Уильям, тебе его не побить.

Шокированное выражение лица де Фосса выдало, что предостережение д’Аркура лишь усугубило оскорбление. Д’Аркур тряхнул головой, чуть ли не с печалью опровергая сомнения друга.

– Как и никому из здесь присутствующих.

* * *

Блэкстоун подкинул еще полено в камин покоя, где Харнесс сидел, привалившись к спинке кровати. Камин топился весь день, и в комнате было тепло, но раненому еще может повредить ночной холод.

– Теперь-то поешь, что я тебе принес? – спросил Томас, которого Харнесс попросил разжечь огонь снова.

– Крошечку мог бы проглотить, Томас.

– Да уж, отхватишь овце ляжку – и назовешь это крошкой, – Блэкстоун поставил поднос с блюдом на колени сидящего. А сам поднес к его губам чашу глинтвейна и дал медленно отхлебнуть, проявляя осторожность, чтобы тот не поперхнулся и не зашелся кашлем.

– Забирает прямо до чресел. Еще денек такой роскоши, и мне понадобится шлюха. Бог мой, Томас, ну и гнездышко вы себе сыскали! Будто окаянный кукушонок, заставляете их кормить вас без задней мысли.

Блэкстоун заметил, что к лицу Харнесса отчасти вернулась краска, хотя глаза еще оставались ввалившимися, а кожа на скулах была натянута как пергамент.

– Да, мне дарована верная защита. Моя жизнь была погублена, но вот я здесь.

Харнесс кивнул, жуя мясо с открытым ртом. Задних зубов у него осталось маловато, а передние почернели. Он глодал куски, как кролик, капая слюной и работая языком, измельчая плоть настолько, чтобы можно было проглотить. Собственная реакция на это изумила Блэкстоуна. Манеры, коим его учили, и изящество, с каким ели сидевшие за столом в большой зале, въелись в него куда сильнее, чем он сознавал. Хлюпнув вина, Харнесс удовлетворенно рыгнул и испустил вздох.

– Вы ушлый парень, что доите титьку этой блудницы, Томас. О да, весьма ушлый. Поднакопите жирка на костях, зиму перезимуете – и будете как огурчик, чтобы податься восвояси.

Блэкстоун не ответил. Его день рождения наступил и минул недели назад неведомо для всех, и память о родине и жизни до войны еще ярко пылала.

– Да, – наконец проронил он, – я бы хотел вернуться домой. Я бы хотел снова стать каменщиком. Это что-нибудь да значит. Это достоинство, дающее цель и средства, чтобы жить.

– Только не нынче, – покачал головой Харнесс. – Потребно благословение владыки и его кошель. Строители идут по десятку за пенни. Людям и себя-то не прокормить, не то что семьи. Нет-нет, парень, чтобы заработать на жизнь, надо повоевать. Вот как делают себе состояния, позволь мне тебе поведать. Видал я, как рыцари получают выкуп за пленных врагов и покупают имения. Люди, едва поднявшиеся из оруженосцев. Беднее церковной крысы. Ни приличной клячи, ни меча, чтобы хлеб порезать. Но… – он снова поел и выпил, всхлебывая воздух, чтобы протиснуть слова через терзаемое на языке мясо, – …пара удачных ударов, и богатый ублюдок готов податься в заложники, покудова не раскошелятся на выкуп за него, и вдруг ты уж пьешь из стекла иль серебра и женишься на уродине ради приданого, а ради утехи пользуешь служанок.

Запыхавшись от стараний говорить и есть одновременно, он примолк, чтобы отдышаться. Струйка слюны в уголке его рта была подкрашена кровью. Блэкстоуну доводилось слышать, что человек на смертном одре может внезапно оправиться и наброситься на еду, как голодный волк, чтобы потом испустить дух через день-другой. Словно организму нужно пропитание для его последнего странствия. Откинувшись на подушки, Харнесс положил ладонь на руку Томаса.

– Славно. То было славно. Вы угостили Уильяма Харнесса на славу, господин Томас. Вы спасли его жизнь и оказали вспомоществование, и он благодарен вам, вот оно как. – Он покивал, соглашаясь с самим собой. – И полюбуйтесь-ка на нас. Ась? Два тощих бараньих огузка покоятся на перинах с простынями и подушками. Со мной такого еще не бывало.

– Да. Со мной тоже, – заметил Блэкстоун, забирая поднос. – Я до сих пор сплю на полу, когда один.

Харнесс, пресыщенный едой и теплом, притих.

– Один? Сиречь, у вас есть женщина в постели, когда вы не один.

Томас ответил улыбкой на улыбку.

– Есть.

– Хоть у вас лик, от какового даже лошадь шарахнется?

– Даже с ним.

– Вы либо платите ей с лихвой, либо исхитили ее сердце.

Блэкстоун поправил покрывало на груди собеседника.

– Я ни разу не платил, Уильям. Во всяком случае, пока.

Харнесс прикрыл слипающиеся глаза.

– Все мы платим, парень. Все мы платим. Кто болью, кто деньгой. Дьявольская приманка погубит нас так или иначе. Вот увидите.

* * *

В ту ночь Блэкстоун ждал Христиану, но она так и не переступила порог его комнаты. Он понял, что, должно быть, хватил лишку, когда был с ней в часовне, ведь она воспринимает свою вину иначе, чем он. А может, дело в нарочитом пренебрежении на пиру, давшем ей власть над ним, потому что он не может закрыть глаза на переполняющие его чувства. Откровенность, а порой и бесшабашность могут обойтись ему подороже расплаты со стороны нормандского барона, способного также отнять женщину, к которой он прикипел сердцем. Похоже, это очередной урок, еще дальше увлекающий от незатейливой жизни, которую он вел когда-то. Совершенно очевидно, что если он намерен добиться исполнения своих планов и снова сражаться за своего верховного повелителя, то должен править своими страстями, держа чувства в крепкой узде, дабы они подчинялись ему, а не он им. Если же нет, он станет игрушкой женских прихотей. О покорности не может быть и речи, да и в душе у него почти не осталось сомнений, что предначертанный ему путь будет одиноким. Он будет драться за Христиану, потому что поступал так с самого начала, но волю его не сломить. Он не смеет оспаривать превосходство благородных родов и всегда будет склоняться перед ними. Протянув руку к лежавшему на подоконнике мечу, он опустил открытую ладонь на холодную сталь и мысленно принес обещание, что никогда не позволит себе быть униженным словом или делом других, а уж тем паче собственного сердца.

Уж конечно, думал он, она не могла покинуть его вот так запросто ради другого мужчины, и уж тем более отплясывающего, как девица. Блэкстоун помнил, что чувствовал, когда еще был отроком с телом взрослого мужчины и одна из деревенских девушек дразнила его. Его неопытность, когда они совокупились, смутила его, но ревности, когда она ушла с другим парнем, он не питал. Момент близости с девушкой минул, и он помнил, что не питал злости, только желание порадеть, чтобы его унижение не повторилось. И скоро научился обращаться с женщинами. Наверное, они с Ричардом, будучи двумя самыми сильными парнями в своем графстве, заметно выделялись среди прочих крестьян. Оба были отличными лучниками и брали от каждого дня все, что могли. Беззаботная свобода, обремененная лишь тяжкими трудами и карами властей предержащих. Уже одно то, что они были вольными людьми, ставило их осторонь большинства. Но война, вырвав его из этой небольшой общины, грубо швырнула в большой мир. Теперь же его влечет иная сила. Отчуждение Христианы – пустяк по сравнению с тем, что он уже вынес, но мысль о том, что она может быть с другим мужчиной, вонзилась ему под дых, как нож. И такого он не испытывал еще ни разу.

В паре шагов от его двери свернулся клубочком в другом проеме Марсель. Блэкстоун подтолкнул его носком сапога, и слуга, пробудившись, мигом подскочил на ноги. Оба были окутаны тьмой, но сквозь бегущие облака иногда проглядывал лунный свет.

– Отведи меня к госпоже Христиане, – приказал Томас.

Увидел, как тот вытаращил глаза, но тут же кивнул. Под стоны ветра в открытом сводчатом коридоре Марсель взял пропитанный топленым салом факел, чтобы зажечь.

– Он тебе не понадобится. Это насторожит часового на стене. Ты знаешь замок как свои пять пальцев и можешь отвести меня с закрытыми глазами.

– Как пожелаете, мессир Томас, – покорно шепнул челядин.

Блэкстоун последовал за ним по коридору, а затем вверх по узкой лестнице. Стало темно, хоть глаз выколи, и Томас непроизвольно ухватился одной рукой за пояс Марселя, а второй придерживался за грубую стену. Как слепой за поводырем, споткнулся раз или два, запнувшись о спящего слугу, а затем перед ними открылся очередной тесный коридор, и он снова смог разглядеть краткие проблески с ночных небес. Дверь в коридоре была только одна. Марсель остановился.

– Мессир Томас, – вымолвил он чуть громче шепота, – покои господина и госпожи этажом ниже. – Он перевел дух. – Звуки разносятся, – осмелился он предупредить англичанина, распалившегося настолько, чтобы пренебречь всякими предосторожностями, что сулило слуге сугубо суровую кару.

– Жди здесь, – вполголоса велел Блэкстоун, ощутив, как тот оцепенел от нежданного приказания.

Могла ли она осмелиться пустить Жака Бриенна на свое ложе? – вопрошал себя Томас. А если да – что он собирается делать? Он подзадоривал себя ступить в ее покои. Главное – узнать. Его ладонь сжала деревянный засов; тот был изношен годами службы, но Блэкстоун был осторожен, и дерево издало лишь чуть слышный шелест. Тускло рдеющие угли давали довольно света, чтобы разглядеть кровать. Он ступил дальше в комнату. Постель была пуста и не тронута. Она пошла к нему, сказал себе Томас, и горечь этой мысли изумила его самого. Пьянящее вино, музыка и куртуазное обхождение аристократа, наверное, ничуть не отличаются от шумного кабака с пиликающим скрипачом. Мужчины пьют, женщины флиртуют, да притом и те и другие жаждут плотских утех.

Он вышел в коридор, где Марсель дожидался, прижавшись спиной к стене.

– Где покои графа Бриенна?

– Я не смею, мессир Томас, – затряс головой Марсель. – Коли вы такое сотворите, все погублено. Вы обречете себя, поправ доверие, дарованное вам господином д’Аркуром, – жалобно взмолился он.

Ревность скрутила Блэкстоуна так же туго, как он тунику Марселя, сграбастав его за грудки.

– Она там? Ты следуешь за ней, как пес. Ты знаешь, где она. Она с ним? – пробормотав эти слова, он тотчас же раскаялся в них. Он обнажил свои истинные чувства перед слугой, способным выдать его за мзду. Отпустив слугу, он успокоил дыхание.

Ветер донес отдаленный благовест монастырского колокола, созывающего монахов к молитве, поднимая их с постелей за несколько часов до рассвета. Три часа назад Блэкстоун сидел у постели Уильяма Харнесса, когда колокол зазвонил ко всенощной.

– Месса, Томас, мы должны помолиться, – сказал раненый, пытаясь выбраться из кровати и встать на колени. Глаза его наполнились слезами. – Тот бедный отрок до сих пор гниет на веревке без христианского погребения. Это не по-божески, Томас. Мы должны помолиться о его душе.

Томас осторожно поднял его с кровати, и Харнесс коснулся своими голыми коленями каменного пола. Привалился к кровати для поддержки, сцепив ладони в истовом благодарении за свет спасения, даруемого в сей темнейший час темнейшей из ночей года. Блэкстоун вспомнил, как в детстве его выпорол сельский поп за то, что он с открытыми глазами высматривал в угрюмой церковной тьме свет и ангелов. Ни тот ни другие не появились.

«То язычество, Томас. Зимний солнцеворот праздновали еще до того, как деревенский блудодей-попик произнес хоть одну молитву», – эхом долетели до него слова отца, сказанные, когда он ухаживал за побитым отроком. Скоро прозвонит утренний благовест к Пастырской мессе, и богобоязненные проведут в молитвах еще много часов. Спала ли она с Бриенном между призывами к молитвам? В ту ночь, когда он взял ее, она была девственницей; неужто он пробудил в ней неконтролируемую страсть? Навязчивые сомнения помутили его разум.

– Господин Томас, – подал голос Марсель, – что мне делать?

Его шепот вернул Блэкстоуна к реальности темного коридора. Он вздохнул. Есть черта, переступать которую не следует, особенно когда замешана женщина.

– Проводить меня обратно в мою комнату, Марсель. Нынче Рождество – сердце людское должно преисполниться милосердия.

Когда Томас добрался до коридора, ведущего к его комнате, порыв ветра заставил его отвернуться от обжигающего мороза. И в этот момент он заметил тонкую полоску мерцающего света в другом конце двора. Отпустил Марселя, обязанного прислуживать домочадцам, которые вот-вот встанут. Блэкстоун пробирался по коридорам, отыскивая путь благодаря проблескам света от переменчивых небес. И когда добрался до двора, весь обратился в слух. Свет пропал, но потом мелькнул снова под скрип открывающейся и закрывающейся тяжелой двери. Часовня. На фоне света ненадолго обрисовался темный силуэт, нырнувший во тьму, чтобы почти тотчас же появиться с горящим факелом. Сутулая тень благочестивого Жана Мале, мессира де Гранвиля, двинулась к нему по тропе, на которой стоял Томас.

– Это вы, Блэкстоун? – осведомился пожилой аристократ, приподнимая факел, чтобы было виднее.

– Так точно, господин.

– Я думал, что варвары-лучники оскверняют храмы, а не молятся в них, – произнес он. Срывая с сального факела искры, ветер веером швырял их в воздух.

– Я более не лучник, мой господин. Кроме того, я видел свет.

– Это шутка или благоволение Иисусово снизошло даже на вашу темную душу?

– Я имел в виду, что видел свет из часовни, – пояснил Блэкстоун, заметив хмурую складку, залегшую между бровей де Гранвиля.

– Ах, что ж, полагаю, ожидать, что вы вознесете молитвы перед утренней мессой, было бы чересчур. Я вышел до ветру, а после опять преклоню колени. Оставьте часовню в покое, господин Томас, коли не намерены просить прощения у Всемогущего. Подопечная д’Аркура пробыла там дольше моего, и негоже, дабы ее тревожили или пугали молодые люди, крадущиеся, аки кот в ночи.

Де Гранвиль протиснулся мимо, оставив Блэкстоуна одного во тьме продуваемого всеми ветрами двора.

Томас тихонько прикрыл дверь храма за собой. В часовне мерцала дюжина свечей, ничуть не согревая ее. Холодно было, как в гробнице. Из дюжины или около того длинных скамей и стульев только на одной виднелась фигурка, сгорбившаяся в уголке – в толстом плаще с накинутым на голову капюшоном, ссутулившая плечи, – и бормотание молитв срывалось с ее губ теплом дыхания, едва заметным в морозном воздухе. Блэкстоун подобрался поближе, ступая как можно тише, а затем присел на другой край ее скамьи. И молча ждал, глядя на распятие и отбрасываемую им тень. Человечество проклято, это он знал наверняка, каждый монах и проповедник подтвердят, что мир сей зачат и рожден во грехе. Жизнь – опасное путешествие с единственной целью: обрести спасение. Вот почему по смерти богатые лишаются своих богатых, дивных одежд и облачаются во власяницу или рясу нищенствующего монаха или монахини. Смиренны пред Господом. Блэкстоун фыркнул, и этот бессознательный звук пренебрежения заставил Христиану обернуться. Словно только что очнувшись от сна, она, моргая, смотрела на него покрасневшими от слез глазами.

– Томас, ты пришел к мессе, – с ноткой недоверия в голосе выговорила она.

Следует ли солгать? Он страшился незримой десницы Божией не меньше всякого другого, но не будет ли он поражен, если солжет под сенью креста? Насколько далеко готов Блэкстоун зайти в своем неповиновении?

– Да. Я не знал, что ты будешь здесь. – Итак, ложь лишь наполовину.

Она улыбнулась с нескрываемым облегчением, протянув к нему руку. Он перебрался поближе, ненавидя промозглую сырость часовни и угрожающие образы настенных росписей, желая увлечь ее на волю и перезимовать где-нибудь в другом месте – только вдвоем.

– Ты не пришел в полночь, – молвила она.

– Нет, я был с англичанином. Ему нужна была помощь, чтобы выбраться из постели и помолиться. Так что я остался с ним, – пояснил он, не упомянув о своей ревности. И небеса не поразили его громом, когда эта полуправда сорвалась с его уст, даже ни одна свеча не мигнула. – Почему ты не обращала на меня внимания на пиру?

– Хотела наказать тебя, – понурила она голову. – За грубость со мной, – шепнула.

– Да когда я был груб с тобой?

– Здесь. Ты богохульствовал. Ты не учитывал мои желания и чувства.

Выбор прост, понял он. Либо он просит ее прощения, либо она его. Он хочет ее, и, пожалуй, ради этого можно сдаться. И уже было открыл рот, когда она спасла его гордость.

– Но теперь вижу, что была не права. – Она сжала его загрубелую ладонь своими ладошками. – Прости меня, Томас. Я знаю, что ты носишь в груди боль утраты брата, но придя сюда, ты выказал готовность искать Божьей помощи.

Итак, осознал Блэкстоун, она считает, что он раскаивается. Лучшего исхода он и пожелать не мог, даже если бы молился о подобном.

Она ждала ответа, нахмурившись в опасении, что он может отказать.

Он знал свои чувства к ней. Он, бесспорно, ее любит, а теперь и его сомнения в ее отношении оказались беспочвенными. Все снова хорошо, но если приносить обеты в храме Божием, то он клянется больше никогда не поддаваться этим бесконтрольным чувствам. Он накрыл ее ладонь своей. Оставшись в этом неприютном, гнетущем месте на мессу, он произведет благое впечатление на знать и привяжет ее к себе крепче, чем под силу любым его словам.

– Тебя не за что прощать, – молвил он.

Дальний колокол зазвонил снова, призывая рассвет дня Рождества пролить на мир свет.

20

Богомольцы удалились к теплу и пище в ожидании, когда д’Аркур созовет гостей для празднования святого дня, хотя, подумал Блэкстоун, надо еще порадеть, чтобы обрести хоть какое-то утешение в заунывной литургии приглашенного священника, справлявшего мессу. Не замечая дождя, он дожидался, когда Христиана выйдет из часовни вместе с Бланш д’Аркур, пожелавшей непременно заплатить священнику серебром из собственного кошелька. Он с терпеливым спокойствием считал, что план его сработал, потому что аристократы и их жены хоть и неохотно, но признали его присутствие. И лишь когда Ги де Рюймон сопровождал свою жену из часовни на улицу, где разыгрывалось вялое подобие бури, оказалось, что его уловка не прошла незамеченной.

– Твердая скамья и холодный пол сосредоточивают разум человека, как удавка висельника, господин Томас, – изрек Де Рюймон. – Я знаю, что предпочитаю сам, но человек видный должен быть способен заплатить нищенствующему монаху за раскаяние. – Он улыбнулся Блэкстоуну, прежде чем жена обернулась поглядеть, что это его задержало под холодным дождем, и тогда ее жгуче-неодобрительный взор заставил его нахмуриться. – Улыбаться врагу в нашем доме грех, но, надеюсь, придет день, когда вас перестанут считать таковым. Доброго вам Рождества, юный англичанин. – Он направился было следом за женой, но потом обернулся. – Помолиться с врагом – ход ловкий, – быстро проговорил он, тут же нагнал жену и повел ее в дом.

«Неужто это было настолько очевидно?» – задумался Блэкстоун. Ги де Рюймон прозорлив и вроде бы не столь недоброжелателен, как большинство остальных, и Блэкстоун охотно побился бы об заклад, что больше никто не разглядел в его смиренном присутствии в задних рядах часовни ничего, кроме того, чем оно выглядело. Впрочем, может статься, жест Ги де Рюймона означал признание и прощение за бойню под Креси. Не так уж неслыханно, чтобы рыцари из противоборствующих армий объединялись, чтобы сразиться за общее дело. Какое дело? И когда? – ломал он голову. Минутку спустя на пороге показалась Христиана под ручку с графиней. Обе короткими быстрыми шажочками, как две деревенские девушки, спасающиеся от дождя, пробежали мимо Томаса. Бланш едва удостоила его взглядом, а Христиана скромно потупила очи долу. На сей раз он не позволил отчуждению задеть себя. Она тоже вынуждена играть свою роль, точь-в-точь как Блэкстоун. Он покинул холодный двор. Если французы придерживаются тех же традиций, что и англичане, д’Аркур собирает материю и новые одежды, чтобы одарить слуг в честь дня святого Стефана[26], как только пиршества и молитвы окончатся.

Он решил позволить нормандцам разговеться после ночных бдений и дождаться, когда его призовут. Угрызения совести, острые, как щепка Креста Христова, понуждали его испросить прощения д’Аркура за реплику, отпущенную Уильяму де Фосса. Это была рассчитанная издевка, да к тому же неучтивая. Решение пришло быстро: этого он делать не станет. Воинственный француз может хоть подавиться собственной ненавистью. Томас планировал отправиться в Кале, как только Уильям Харнесс будет способен выдержать путешествие. Блэкстоун успел проникнуться к нему симпатией и считал своим долгом вернуть королевского вестника живым и невредимым. Теперь все прояснилось. Король Эдуард возьмет французскую корону, а Томас возьмет Христиану на родину в Англию. Дождь поутих, и на несколько минут показалось жиденькое солнце, пронзив лучами света серые тучи. Ангелы Божьи указуют ему путь.

Христиана помогла Бланш переодеть промокшее платье, сбросив с плеч мрачный шерстяной наряд, надетый к мессе. Они выбрали более нарядное и элегантное платье. Надевая на шею заступницы драгоценное ожерелье, Христиана бросила взгляд за окно и увидела Блэкстоуна, вышагивающего по крепостному валу.

– Ты же знаешь, что они им воспользуются, – заметила Бланш д’Аркур, перехватив ее взгляд.

– Кто? – встрепенулась Христиана, сообразив, что отвлеклась.

– Те, кто собрался здесь с моим господином и мужем.

Бланш д’Аркур теребила ожерелье, пока то не село как надлежит. Самый крупный камень – изумруд – она пристроила между горлом и ложбинкой грудей.

– Он для них ценное достояние и обладает бесстрашием, которое они собираются употребить вовсю.

Пальцы Христианы, застегивавшие пряжку ожерелья, замешкались. Насколько она смеет выказать графине заботу или интерес к Томасу Блэкстоуну?

– Никто не сможет заставить Томаса сделать не то, что он сам надумал, – вымолвила она.

Бланш села в кресло у окна поглядеть на Блэкстоуна, уюту своих покоев предпочитающего мороз. Подвинула к себе станок для вышивки. Прежде чем празднества начнутся, у нее будет часок уединения.

– Он оружие в их руках, – обронила Бланш, пропуская иглу сквозь канву.

– И теперь он может одолеть любого из них, – вступилась за него Христиана, чувствуя в шее жар от нахлынувших чувств.

Бланш д’Аркур заметила, что ее подопечная, потупив взор, расправляет мокрое платье на ширме, чтобы не допустить складок, но руки ее дрожат. Этих молодых людей притягивает друг к другу, и она сыграла в этом свою роль. Если Христиана влюблена в Томаса Блэкстоуна, тогда дочь бедного рыцаря отдается человеку, которого в один прекрасный ждет слава, чувствовала она. Если доживет.

– Да, Томас замечательный фехтовальщик, – согласилась Бланш. – Я наблюдала, как он упражняется, но мы, женщины, должны задаваться вопросом, желаем ли мы, чтобы люди, которых мы любим и чтим, были не просто тупыми орудиями для убийства других.

Христиана волновалась все более. Это необычно, решила Бланш. Она знала, что когда люди сэра Готфрида тогда захватили татей, Христиана отказала им в милосердии. У нее задатки сильной женщины, сомнений в том никаких. Выхаживая Блэкстоуна и сглаживая его острые углы музыкой и поэзией, Христиана сумела обтесать мужлана, сделав его человеком, однако сама сейчас едва сдерживается.

– Он не просто орудие, – произнесла Христиана, поднимая голову, чтобы взглянуть Бланш прямо в лицо. – Он… осознает. Красоту и природу. Отец учил его многим вещам, и он любил и опекал своего брата, родившегося глухонемым. Он далеко не так прост, как вы полагаете, моя госпожа.

Вот так-то лучше, подумала Бланш. Вдохновенный, но контролируемый, смелый ответ.

– А ты полагаешь, что ведаешь мои мысли, дитя? – намеренно холодно изрекла она, рассчитывая поглядеть, какого рода отклик это спровоцирует.

– Вовсе нет, но вы не знаете его так, как я, – осторожно высказалась Христиана, понимая, что может сгоряча проговориться о своих истинных чувствах к англичанину. – Я видела его отвагу; он спас меня, когда враги едва меня не схватили. Он ослушался приказа, чтобы вернуться за мной. Ему грозила порка.

– Тогда, возможно, он оппортунист, Христиана. Безрассудно храбрые деяния не стоят ничего. Человеком должно двигать нечто большее, нежели вожделение.

– Нет, вы заблуждаетесь на его счет, – стояла на своем Христиана, отчаянно стараясь очистить рассудок от затуманившего его гнева. – Я была там, когда английский принц всем поведал, что Томас держал свое слово, когда вернулся за реку, чтобы спасти меня.

– Как я и сказала, тупое орудие, – пренебрежительно бросила Бланш, нарочно не отрывая взора от канвы. – Грубое и неотесанное.

– У него есть честь и нежность! Он наделен добротой, которой вы не видели, благородством, необычайным для человека. Он говорит мягко и красиво, когда мы… – она прикусила язык. Во рту пересохло, но на лбу выступила испарина. Надо дышать медленно, чтобы удушить страсть, грозящую всему.

Бланш милостиво поглядела на подопечную.

– Когда вы – беседуете?

Христиана кивнула, беспомощная в явном осознании своей вины.

От дальнейших разговоров Бланш д’Аркур воздержалась. Ее пальцы держали натянутое полотно, игла пронзала ткань, протягивая нить, пока Бланш не закончила этот фрагмент вышивки: дракона, олицетворяющего угрозу всем женщинам, и кроваво-красное сердце, стиснутое его когтями.

* * *

День шел славно, с развлечениями и такой уймой танцев и еды, что Блэкстоуну хватило бы на месяц. Он держался как можно глубже в тени, не давая выманить себя на танец или втянуть в разговор с кем бы то ни было из баронов; все равно они наверняка постарались бы настроить его против себя и втянуть в противоборство. Бывали мгновения, когда Христиана оказывалась поблизости, ожидая, когда одна из жен или ее муж вовлекут ее обратно в празднование. Они едва перемолвились словцом, хотя между ними и пробегала искра, но Блэкстоун знал, что из-за праздников в ближайшие дни она к нему в постель не ляжет. Жан д’Аркур и его гости затеяли игры; старшие бароны – де Гранвиль и Менмар – сгорбились над шахматной доской; все это давало ему уйму возможностей улизнуть и вернуться к Харнессу, чтобы посидеть с ним у огня да потолковать об Англии. Раненый был еще слаб; порой дышать ему было трудно, и он то и дело впадал в дремоту, иногда не договорив фразы. Блэкстоун, вполне довольный ролью стража спящего, поддерживал огонь. Один раз, когда Харнесс проснулся, Томас перебирал в руках вышитый лоскуток, подаренный Христианой. Харнесс протянул руку.

– Пустячок на память, да? – произнес он вполголоса. – Дайте тогда глянуть.

Томас вложил лоскуток ему в ладонь, и Харнесс повертел его так и эдак.

– Очень хитроумно, вот оно как. Как ни погляди, птаха ныряет. Это ваша дама дала вам, правда?

Блэкстоун кивнул и, уступая настойчивым просьбам рассказать обо всем, наконец изложил ему события первой встречи с Христианой, потом переправы ее через реку под Бланштаком.

Харнесс сидел как ребенок, слушающий сказку. Когда же Томас закончил, сказал:

– Я тогда был с королем. Вы, лучники, заставили его прям-таки сиять от гордости, вы да латники, что бились с вами плечом к плечу. Вы, парни, свершили великий труд, но я не видал, как вы плыли через ту реку с девушкой. А жаль. Об таком можно детям рассказывать. Я и не представлял, кто вы такой, юный господин Блэкстоун.

– Да и повода не было.

– Не-а! – негодующе захрипел Харнес. – Чего? Мне, королевскому глашатаю? Мне, кто носит послания? Мы слыхали про юного лучника. Мы слыхали будь здоров! Мы ведали, что случилось. Солдат хлебом не корми, а дай сплести лесу да выудить рыбку-другую-третью. Ваше реноме, именно сие словцо я слыхал из уст самого Кобэма, когда он толковал о нашем верховном повелителе, реноме юного лучника росло как на дрожжах. Надо быть, вы перебили сотню человек, коли они до сей поры толкуют об сем, это уж непременно. А почему бы нет? Сэр Томас Блэкстоун, а? Но теперь я вас знаю и, когда вернусь, буду повествовать им всем об вас и что вы живы.

Они потолковали о войне и как мало ее видел королевский вестник, торчавший в заднем эшелоне в ожидании приказа скакать, как и другие человек двадцать, несущие слово монарха и получающие плату из королевской мошны. Слишком низкое положение не позволяло Харнессу даже близко подойти к великим полководцам-графьям, и сражения были для него сущей загадкой. Он только и помнил, что звуки боя и гибели – грохот сражения и вопли, докатывавшиеся волнами гнева и страха, вздымавшимся по холмам. Беседа шла натянуто, и Харнесс быстро уставал, снова впадал в дремоту, и всякий раз с печальными восклицаниями о том, что крестьяне сделали с юношей, въехавшим с ним в ту деревню.

За Рождеством последовал день святого Стефана, и слугам обещали заступничество и раздали подарки. Селяне пришли со своими убогими подношениями господину, а он в ответ, вкупе с другими аристократами, раздал милостыню бедным, слепым и увечным. Д’Аркур шагал среди них вместе с Бланш, а Блэкстоун наблюдал за происходящим издали. Некоторые дворяне, не желая даже касаться вилланов, вручали монеты оруженосцам, чтобы те вложили их в протянутые руки. Этот день навеял на Блэкстоуна воспоминания. Отец всегда заставлял его помолиться, прежде чем отправляться за благостыней лорда Марлдона. Святой великомученик Стефан – святой покровитель каменщиков, а каждый ремесленник должен чтить своего святого, настаивал отец. Более ничего Томас не ведал, но всегда чтил сей час молитвой за отца. А теперь и за брата. Видение святого Стефана ни разу не являлось благословить его или поблагодарить за молитвы, так что Блэкстоун не давал молитвам затянуться, а воспоминаниям об отце и брате – поблекнуть.

Отправиться на охоту в Святую неделю д’Аркур с остальными даже не пытались, потому что один святой день следовал за другим, и мясо сменилось рыбой, рыба дичью, создававшей впечатление, что на тарелки попадает все, что способно летать под небесами. Вальдшнепов, голубей и обычную домашнюю птицу, лебедей и гусей готовили в дровяных печах или в углях, мазали медом и шафраном, превращая в деликатесы для знати. И Блэкстоун брал по крошечке от каждого блюда. Богатая палитра соусов была противнее простой еды, но этим он кормил Уильяма Харнесса, а для себя заказывал на кухне менее экзотические харчи. К концу недели уже казалось, что от неумеренности в еде и молитвах устали даже самые несгибаемые из гостей д’Аркура, и споров с Блэкстоуном никто не затевал. Он уже начал надеяться, что насмешница по имени Фортуна поворачивает свое колесо везения в его сторону.

* * *

Он прогуливался по крепостному валу, перекинувшись словцом-другим с солдатами на постах на ничего не значащие темы – погода, возможное приближение бури, безмолвие и пустынность местности в районе поста, – когда внимание Блэкстоуна привлекло какое-то движение. Не было ничего необычного в том, что низкий туман льнул к земному лону, упрямо удерживая позиции чуть ли не до полудня. Призрачная дымка миазмов лимонного оттенка лежала у опушки леса, где посеребренная инеем земля не была тронута ни крестьянами, ни всадниками. Теперь же по ней двигались тени. Затрепетало знамя, но еще слишком далеко, чтобы разглядеть. Он поспешно оглянулся на караульных на стенах между ним и следующей боковой башней; еще один часовой на мосту через ров проверял селян, которым нужно было войти в замок.

– Всадники! – крикнул Томас, и часовые начали вглядываться в горизонт.

Из караулки сторожевой башни, нахлобучивая шлем, выбежал Мёлон.

– К оружию! – призвал он и склонился через парапет. – Эй, внизу! – крикнул часовому на мосту. – Внутрь!

Вытолкав селян от входа на мост, тот побежал к воротам. В случае атаки они подвергнутся нападению раньше, чем он.

– Я их потерял! – крикнул один из часовых, озирая горизонт.

Блэкстоун вгляделся. Несмотря на сумрак, его более острый взор различил трепет знамени, ненадолго выглянувшего из ложбины холмистой местности.

– Знамя вашего господина! На северо-восток! – крикнул он, указывая туда, где вскоре вдали показалась колонна из полудюжины всадников с геральдическим флагом д’Аркуров из алых и золотых полос. Повернув, они направились прямо к замку. Еще не видя лиц, Томас уже понял, что их похожий на быка предводитель – сэр Готфрид. Неужто война выиграна?

Блэкстоун ссыпался по лестнице во двор, испытывая угрюмое удовлетворение от того, что рана на ноге только тянет мышцу и ничего более. Уже находясь у ворот, увидел Жана д’Аркура, спускающегося по лестнице замка в сопровождении остальной знати.

Ветер уже доносил громовой топот копыт, когда д’Аркур поглядел через глазок ворот. Солдаты стояли наготове, чтобы открыть главные ворота по команде. Державшийся позади Томас видел выражение озабоченности на лице д’Аркура. Очевидно, визит дяди оказался для него неожиданностью.

– Это сэр Готфрид, господин. Я узнаю его с пятисот шагов, – сообщил Блэкстоун.

– У тебя око лучника, Томас, но под сюрко и шлемами могут притаиться бесчестные люди, чтобы привести в твой дом врагов.

– Это он. Клянусь, – уверенно заявил Томас.

Д’Аркур вглядывался в дальнюю опушку, ожидая, когда приближающиеся окажутся в паре сотен ярдов от замка.

– Открыть ворота! – приказал он, и когда громадные створки разошлись, лошади уже затопали по деревянному мосту. Аристократы и слуги подались назад, когда в наружный замковый двор въехал маршал английской армии. Лошади исходили паром, раздувая бока. Их явно гнали во весь опор.

Сэр Готфрид спешился с легкостью человека вдвое моложе себя. Наспех обнял племянника и поглядел на собравшихся. Блэкстоун заметил, какая гамма чувств пробежала по их лицам. Готфрид – враг, но кровный родственник хозяина. Все бились против англичан, а теперь среди них откровенный изменник. Враждебные настроения против собственного короля – дело одно, а радушно встретить человека, способствовавшего опустошению их земель, – совсем другое.

– Остудите их, потом накормите и напоите, – приказал сэр Готфрид конюхам, бросившимся принять уздечки. – Соберите еду и питье для моих людей! Выезжаем через час!

Потом быстро повернулся, взял Жана д’Аркура за локоть и захромал к большой зале. По пятам за ним следовали полдюжины забрызганных грязью воинов, развернувшись защитным веером. В сторону Томаса он даже не глянул, отчего тот ощутил необъяснимую боль утраты.

– Здесь вы в безопасности, – услышал Блэкстоун слова Жана д’Аркура дяде, бросавшему тревожные взгляды на людей, последовавших за ними, положив руки на рукояти мечей.

– Безопасности для меня нет нигде, Жан. Больше нет, – отозвался сэр Готфрид, не сбиваясь со своего прихрамывающего шага.

– Мессир Готфрид! – окликнул его де Фосса. – Вы здесь, чтобы предъявить нам условия сдачи англичан?

Старый воин обернулся, и аристократы ощетинились.

– Я здесь, чтобы повидаться с племянником. Кабы я ведал, что здесь будете вы, де Фосса, я взял бы побольше людей прикрывать мне спину.

– Будьте вы прокляты, Готфрид, мы здесь по его приглашению, и вы знаете почему! – огрызнулся де Фосса, не испытывая страха перед положением старика.

– Тогда обождете, пока за вашим не пошлют, – заявил ему сэр Готфрид.

– Вы победили? – поинтересовался Анри Ливе. – Эдуард отобрал корону у Филиппа?

– Пока вы охотитесь да судачите, война напрочь застопорилась. Великий король Филипп заперся в Париже на все засовы, – ответил ему сэр Готфрид, сдобрив слово «великий» изрядной толикой сарказма. – Эдуард со своей королевой морит голодом Кале. Я призову вас, когда буду готов! – и с этими словами поторопил племянника вверх по лестнице внутреннего двора к большой зале.

Уильям де Фосса встрепенулся, словно хотел ступить вперед и преградить сэру Готфриду путь, но де Менмар удержал его за руку.

– Зреет беда. Оставьте его. В надлежащее время он нам поведает. Мы в этом деле вместе. По душе вам или нет, мы должны подождать его.

Униженные отпором сэра Готфрида аристократы встряхнулись, как павлины, душа свой гнев; только де Менмар с де Гранвилем, нимало не смутясь, двинулись прочь с видом людей, понимающих необходимость проявлять терпение.

Смысл слов де Менмара и де Фосса не ускользнул от внимания Томаса, но он, не обращая внимания на оконфуженных дворян, деликатно увязался следом за сэром Готфридом и его племянником. Что сейчас делать здесь старому вояке? – гадал он. Дело важное, а он не выказал к остальным дворянам почти ни малейшего уважения. Может, они и враги, но связь между всеми этими людьми явно есть, думал он.

Несмотря на долгую поездку, люди сэра Готфрида выглядели бодрыми и бдительными. Блэкстоуну отчаянно хотелось добраться до небольшой галереи с видом на залу из одной из приватных комнат д’Аркура, прежде чем двери внизу будут взяты под охрану. Он свернул вниз по коридору, где маленькая дубовая дверь открывала путь по ступеням к лестничной площадке, а дюжиной ступеней выше лестница выходила в хозяйские покои. Он молился, чтобы там не было Бланш д’Аркур вместе с другими женами или личных слуг хозяев. Он приостановился, задержав дыхание, вслушиваясь сквозь грохот собственного сердца. Верхние покои были пусты. Он пересек этаж, а затем поднялся еще на несколько ступенек. Прижавшись спиной к стене, бережно повернул деревянную щеколду и закрыл за собой дверь. Половица скрипнула под его весом. Он оцепенел, не смея шелохнуться и поглядеть поверх края галереи. Д’Аркуры уже вошли в комнату, и тяжелые каштановые двери, закрываясь, толкнули воздух.

– Матерь Божья, Жан, это дьявольская кутерьма. Но я должен был прибыть и предупредить тебя.

Звон стекла, бульканье бутылки, изливающей содержимое, и дребезг металлического предмета о стол – должно быть, шлема сэра Готфрида, подумал Блэкстоун.

– О чем? Мой король не может сомневаться ни во мне, ни в остальных. Мы проливали кровь за Филиппа!

– Истинно, до поры это придержит подозрения. Мне вынесен смертный приговор, Жан, – проговорил сэр Готфрид, отхлебнув из бокала. – Еще. Мне надо выпить.

Снова бульканье наливаемой жидкости. «Хочешь слышать движение кролика? Или как лань ступает по лесу, будто придворная дама? Разинь рот, парень, – пусть звук дойдет до тебя. То ведомо каждому браконьеру». Вспомнив отцовский урок, Блэкстоун приоткрыл рот, сняв напряжение. Внизу говорили вполголоса, но Томас все равно различал напряженные нотки.

– Эдуард не станет бросаться на Филиппа в Париже.

– Сдался?

– Нет, его устраивает обладание территорией, которую он хотел. Только вообрази сражения в этом кроличьем садке улиц – Иисусе, это будет похуже, чем в Кане! Каждый горшечник и каждая блудница смогут устраивать западни и убивать солдат.

– Значит, они подписали перемирие? – спросил Жан.

– Еще нет, и ни малейших признаков, что оно будет. Так что эта грандиозная завоевательная война обернулась всего-навсего окаянным набегом! – Звон разбитого стекла.

– Значит, Эдуард вас покинул? – с недоверием поинтересовался Жан. – После того, как ему отдали Котантен, Сен-Ло, Кан? И скольких из нас вы еще могли перебить под Креси? Мы сделали скверный выбор, но я не мог убедить отца отречься от своего долга перед королем. Тут надо считаться не только с горечью, дядюшка! Эти люди ждут договора. Они ждут возможности встать на вашу сторону! Неужели вы ничего не можете сказать Эдуарду?

– Со временем он возьмет Кале – это даст ему все, что нужно. Это его врата во Францию. Нет, он не покинул меня, но я барахтаюсь в потоке дерьма, изливающегося на меня. Гарнизон в Кане прорвался и перебил людей, которых мы оставили для охраны града. Моих людей убили дома. Остатки моих земель захвачены. Французы вернули себе большую часть того, что мы захватили. У Эдуарда нет денег, чтобы продолжать эту войну, а Филипп банкрот. Господи Иисусе Христе! Мне придется отправиться в Париж и молить о прощении, или мы лишимся всего.

– Король никогда не простит вас. Никогда. Он мстителен. Ему нужна ваша голова на колу, чтобы выставить всем на обозрение.

Последовало молчание и звук, издаваемый усталым человеком, тяжело осевшим в кресле.

– Это надо сделать. Сейчас речь идет не только о моей жизни. Эдуард вернется. Нормандия должна присягнуть английской короне. Теперь мы распоряжаемся собственной участью.

– Я последовал за отцом и видел, как он умирает. Этот род расколот из-за Филиппа и его слабости, но я не отдамся англичанам, да и другие тоже. Не сейчас!

– Знаю, – вздохнул сэр Готфрид. – Иисусе благий, я думал, Эдуард сметет все на своем пути. Слушай, Жан, нам нужно держать других под контролем. Мое помилование просто означает, что понуждать короля придется дольше. Он проиграл эту войну, и если Эдуард не может закончить работу сейчас, придет время, когда сможет. Однажды он призовет нас снова, и мы должны быть готовы.

Последовало неловкое молчание. Потом Жан д’Аркур сказал:

– Приведу остальных. Скажете им сами.

Блэкстоун услышал, как д’Аркур направился к двери.

– Жан! Погоди. Есть резон, по которому я хотел прежде потолковать с тобой. Блэкстоун жив?

Томас едва удержался, чтобы не сделать пару шагов вперед и не назваться. «Я здесь, сэр Готфрид!» – хотелось ему крикнуть. В голове у него так и роились вопросы. Кто жив, кто погиб под Креси? Выжил ли хоть кто-то из лучников? Ощутил биение пульса в горле при упоминании своего собственного имени и возможности услышать мнение о себе.

– Томас? Да.

– Он силен? Искусен?

– Он боец. Грубый, воинственный и чертовски дерзкий. Но он спас мне жизнь, и я предложил ему дружбу. И вы должны сказать своему принцу и королю, что человек, которого он просил нашу семью защитить, жив и в добром здравии. Мы чтим свои ручательства, Готфрид, даже в отношении врагов. Пусть Эдуард учтет сие и помнит нас за это. На будущее.

– Его присутствие может привести к твоему аресту. Филипп использует наемников, чтобы искоренить англичан и гасконцев, удерживающих французские города. Они придут сюда и будут требовать его. Человек, спасший принца под Креси, – ценный трофей. Выкупа за него не получишь, так что его убьют, чтобы сделать примером.

Мысли Блэкстоуна неслись стрелой. Не для того ли сэр Готфрид привел людей? Чтобы взять его в плен? Не предложат ли его в качестве жертвенного подношения королю Франции ради спасения жизни самого сэра Готфрида? Голос в голове приказывал ему успокоиться, но ему приходилось бороться с приступом гнева, грозившего возобладать над ним. Побег из замка обратно в ряды англичан – его единственная надежда.

– Они не знают, что он тут, – сообщил Жан д’Аркур. – Откуда им знать?

– Оттуда, что он убил каких-то наемников, удерживавших Шульон, и послал им предупреждение, чтобы держались подальше от твоих земель!

– Так что с того? Они богомерзкие тати, не заслуживающие ни малейшей жалости.

– Жан, Шульон они удерживают по приказу Филиппа.

На минутку оба смолкли.

– Он использует их, чтобы не позволить англичанам брать города, – продолжал сэр Готфрид. – Платить им ему нечем, так что они берут что пожелают, не страшась, что им помешают. Предлагают защиту тем, кто этого хочет. Короля это более чем устраивает. Как по-твоему, почему я здесь? Чтобы предупредить тебя. Блэкстоун отпустил одного из них живым, но он видел цвета твоих людей.

– А вам это откуда известно?

– Мы перехватили одного из их гонцов. Он изрыгал желчь и сведения, пока мы его не прикончили, но остальные сбежали. Они послали в Париж весточку, что ты дал прибежище англичанину, ходящему в фаворитах Эдуарда. Король выдаст ордер на арест и отправит за ним наемников. Этот сброд будет здесь, Жан. Учти. Они идут.

– Я не выдам его наемникам, – сказал д’Аркур, – даже с королевским ордером.

Чувство благодарности и облегчение буквально захлестнули Блэкстоуна.

– Делай что хочешь, но на решение у тебя остается едва ли пара дней. Ты сказал Томасу, какую роль ему предстоит сыграть в наших планах?

Вот оно, понял Блэкстоун, силок, удерживающий его, затягивает сам великий браконьер.

– Еще нет.

– Тогда и не говори. Если его схватят, он может довести до виселицы всех вас до единого. Ладно, давай остальных сюда; я расскажу им об Эдуарде под Кале и попытаюсь удержать на своре, доколь фортуна не облагодетельствует нас снова. Я бы не рассчитывал, что они помогут тебе защитить Томаса.

Блэкстоун как можно тише выбрался с галереи и по лестнице в нижний коридор. Он слышал достаточно. Эти люди состоят в заговоре, и надо выяснить, что они уготовали для него. Он пока не знал, как это выведает, но когда выведает, то заберет Христиану в Кале и снова будет служить королю Эдуарду.

* * *

Прибытие сэра Готфрида вызвало лихорадочную суматоху, а заодно всполошило слуг и караульных на стенах. То, что ему позволили беспрепятственно войти в замок, показало, что Жан д’Аркур допускает союзника английского короля в сердце его врага.

Увидев Блэкстоуна, шагающего через колоннаду, Мёлон поднял руку, чтобы привлечь внимание, и когда тот остановился, бросился к нему бегом.

– Мессир Томас, не можете ли поведать, что происходит? На нас нападут англичане?

– Нападения не будет, Мёлон. – Томас помялся. – Это дело семейное.

– Ходят слухи, что господину д’Аркуру грозит опасность со стороны нашего короля. Кое-кто из слуг поговаривает, что сэр Готфрид в сговоре с другими баронами.

Схватив его за руку, Блэкстоун развернул Мёлона спиной к солдатам, стоявшим на стене, глядя на них.

– Ты их капитан. Ты знаешь не хуже меня, что слухи могут раскалывать людей. Приструни их. Господин полагается на тебя, как и раньше.

Мёлон кивнул. Объяснение англичанина его не порадовало, но он принял его.

– И если услышишь какие-нибудь кривотолки, побей их. Защити своего господина и его семью от подобных пересудов и поставь слуг на место. – И когда Блэкстоун отдавал эти приказы, внутренний голос сказал ему: «Ты, простолюдин, велишь солдату побить слугу». Отринув самоосуждение, он развернулся. Христианы нигде не было видно; должно быть, она с женщинами, скорее всего, с графиней, так что пытаться разыскать ее бессмысленно. Бароны потянулись в большую залу, и к моменту выхода сэра Готфрида час спустя кони уже освежились и были приготовлены припасы на обратную дорогу. И снова Жан д’Аркур сопроводил дядюшку до главных ворот в окружении телохранителей сэра Готфрида. Блэкстоун увидел Бланш и Христиану, выходящих из боковой двери, и призыв госпожи заставил сэра Готфрида приостановиться.

– Бланш, прости, сейчас некогда.

Христиана осталась позади, когда Бланш д’Аркур ступила вперед, чтобы расспросить его.

– Сэр Готфрид, похоже, вы всегда приносите в мой дом невзгоды. Моя семья в опасности?

– Бланш, – встрял Жан, раздосадованный ее вмешательством. – Мой дядюшка уезжает, не задерживай его.

Но вздорная графиня не сдалась.

– У меня малые чада, да и другие фамилии у меня в гостях. Так что если опасность следует за вами по пятам, я должна знать ничуть не меньше, чем мой господин и муж. – Она чуть вздернула подбородок, словно провозглашая собственный ранг. – Я имею право.

Блэкстоун подобрался поближе к старому воину, желая, чтобы тот его заметил.

– Для вас или вашей семьи нет никакой опасности, – ответил ей Готфрид, – даю вам слово. Угрозе подвергаюсь я, и прибыл я помочь Жану. Вы должны мне верить.

Она посмотрела на него долгим взглядом, а потом кивнула в знак благодарности.

– Спасибо.

Поглядев мимо нее, сэр Готфрид увидел Христиану. И, как и прошлый раз, на глазах у Блэкстоуна этот закаленный рубака смягчился.

– Дитя, иди сюда.

Исполнив приказание, Христиана преклонила перед ним колено.

– Ты расцвела с тех пор, как я видел тебя в последний раз, и я скажу тебе то же, что говорил твоим заступникам: здесь ты в безопасности.

– Спасибо, сэр Готфрид, за вашу доброту и добрые пожелания.

– Я хорошо знал твоего отца, и хотя сражались мы на разных сторонах, это я сказал ему отослать тебя ради безопасности к графине. Так что я рад, что хоть одно из принятых мной решений было правильным.

Не ведая о трудностях, постигших сэра Готфрида, она не углядела в этом комментарии особого смысла.

– Вы не видели моего отца? – с искренним упованием спросила она.

Томас увидел, как Жан д’Аркур отвернулся. Сэр Готфрид, тоже пойманный врасплох, на миг замялся. Блэкстоун ощутил, как всем сердцем потянулся к ней, и его скрутило тошнотворное предчувствие беды.

– Ты ей не сказал? – вполголоса спросил сэр Готфрид племянника.

Вид тихого отчаяния на лице графа сказал все. Христиана попятилась.

– Он погиб, да?

– В первые же дни, когда мы высадились, – кивнул сэр Готфрид. – Он сражался за своего сеньора господина Робера Бертрана. Моего врага. Я думал, он мог бежать в Кан, но никто не видел его сражающимся там, а все передовые рубежи обороны мы смели. Сожалею, дитя.

Маршал армии вскарабкался в седло. Блэкстоун пребывал в колебаниях, а Бланш взяла Христиану за руку, чтобы утешить. Глаза ее наполнились слезами, но Блэкстоун знал, что она не выкажет слабости перед слугами. Свой шанс спросить, пережил ли сэр Гилберт сражение, он упустил. Теперь подходить бессмысленно. Горе Христианы попирать нельзя.

Вместо того он взялся за уздечку коня, удерживая его на месте, пока солдаты поспешили распахнуть ворота. Седобородый вояка поглядел на него сверху вниз.

– Томас Блэкстоун, – произнес он, узнав его, несмотря на шрам.

– Мой господин.

– Твой день придет, но доживу ли я узреть его – вопрос другой. На тебе долг перед твоим принцем и королем, и ты будешь соблюдать повеления моего племянника. Нам не нужен норовистый англичанин в наших рядах, действующий собственным умом. Эти материи можешь предоставить другим, более сведущим. – Коротко кивнув, он пришпорил коня, освобождая его от хватки Блэкстоуна. Солдаты последовали за ним, и ворота за ними захлопнулись.

Томас обернулся, но Христиана уже шла прочь. Более всего на свете ему в этот миг хотелось обнять ее и утолить ее боль. Но подойти к ней на людях он не смел. Она поймала его взгляд, когда Бланш отпустила ее в уединение собственных покоев. Блэкстоун понимал, что она придет к нему, но к предвкушению близости с ней подмешивалось сокрушение.

Воспоминание о засаде, мастерстве лучника и мертвом рыцаре в цветах ее отца не стереть никогда.

21

Царившее среди аристократов настроение беззаботного веселья сменилось напряжением, натянутым туго, как тетива. На два дня мужчины заперлись в тесной библиотеке, предоставив женщин самим себе. Блэкстоун никак не мог выкроить случай переговорить с д’Аркуром, ни на минуту не остававшимся в одиночестве, ведя серьезные беседы то с тем, то с другим аристократом. В одном из случаев, когда Томас попался д’Аркуру на глаза, он и Ги де Рюймон посмотрели на него долгим взглядом и тут же отвернулись, пригнув головы друг к другу и беседуя вполголоса. Блэкстоун жаждал знать, какую роль должен сыграть в их жизнях, а главное, когда он может подготовиться к побегу. Если наемники идут, чтобы арестовать его по приказу французского короля, то эти бароны не посмеют отказаться исполнить приказ, не проявив откровенного неповиновения. Томас раскаивался, что не внял совету Мёлона прикончить наемника. Его собственное желание послать предупреждение – в каком-то смысле поднять собственное знамя – затмило ему взор, не позволив предусмотреть последствия. Теперь природное чутье понукало его бежать, хоть д’Аркур и обещал сэру Готфриду, что не сдаст его, но ради Христианы Блэкстоун готов был рискнуть многим, и это удерживало его.

На вторую ночь Христиана проскользнула в его комнату, трепеща от горя. Он обнимал ее, утоляя ее растерянность и страх и не делая попыток сблизиться. Она спала у него в объятьях перед камином, как дитя. Когда же пробудилась в ранний час, он был не рядом, а сидел на табурете перед огнем, чтобы поддерживать его, обеспечивая ее теплом всю ночь. Прошептала его имя, и Томас перебрался к ней. Поначалу не понял, что ею движет – жажда его объятий или вожделение соития, но быстро раздел ее и возлег между ее бедер. Христиана закрыла глаза, словно отчаянное ощущение боли и удовольствия заставляло ее двигаться все быстрее, жестко толкая его бедрами, вбирая его в себя, кусая его плечо, впившись ногтями в его спину, всхлипывая, будто утопающий ребенок, в страхе и отчаянии. Содрогнувшись, она заплакала, проваливаясь в пустоту и чувствуя его тепло, изливающееся в нее. Блэкстоун понял, что ее потребность в нем далеко не так проста, как желание, это вопиющая нужда, чтобы их страсть изгнала ее отчаяние и горе.

Опустошенные, они лежали в молчании, его рука покоилась на ее груди, и Томас видел, как она легонько колеблется от сердцебиения Христианы. Никто не обмолвился ни словом, и чувство вины терзало его. Надо ли говорить ей? Узнает ли она, если он не скажет? Не лучше ли позволить войне унести свои жертвы и похоронить их там, где они пали? Убил ли он ее отца? Может ли он питать уверенность, что старик на перекрестке был ее отцом? Это мог быть любой из тех, кто бился на стороне врага сэра Готфрида. Почему же это обязательно должен быть он?

Скоро рассвет, и она начала одеваться.

– Христиана…

Помедлив, она оглянулась на Блэкстоуна и ласково поцеловала его.

– Томас, прости меня. Я нуждалась в тебе так, что и объяснить не могу. Теперь я в порядке.

Томас понял, что события вырывают из его рук управление собственной участью.

– Христиана, пойдем со мной. Нам надо уйти, – сказал он.

– Зачем мне уходить? – неуверенно поглядела она. – Мы оба здесь в безопасности. Война не кончилась. Никто еще не подписал перемирия. Нам некуда податься. Что ты имеешь в виду?

– Я хочу, чтобы ты поехала со мной в Англию.

Она воззрилась на него, словно не понимая.

– Я могу обратиться к королю и попросить его приставить меня на службу к одному из английских лордов, – осторожно проговорил он. – У меня будет служба, а ты будешь со мной в безопасности.

Распахнув в панике глаза, она мгновение пыталась подобрать нужные слова, и когда нашла их, настал его черед стараться сохранить спокойствие.

– В Англию? Да я ни за что не поеду в Англию. Как ты можешь просить меня о подобном?! Англичане убили моего отца. Я никогда не смогу жить среди убийц отца.

Собственное сердце едва не удушило его. Какой жестокий поворот судьбы привел его в это место! Он понурил голову, и Христиана потянулась к нему.

– Не ты, Томас, я не про тебя, клянусь. Я знаю, ты сражался. Я знаю это. Я что ни ночь молилась, чтобы не любить тебя. Я молилась, чтобы ненависть моих попечителей к тебе смягчилась. И это сбылось. Ты доказал, что совсем не такой, как они.

В этот миг Блэкстоун ощутил, что раскол между ними шире, чем море, принесшее его на войну. Он не мог рассказать о том, что подслушал, из страха, что она может броситься за разъяснениями к д’Аркуру. Тогда она захочет узнать, правда ли, что французский король приказал схватить Томаса. Все раскрутится, как упавший клубок ниток. Д’Аркуру придется сказать ей, и она повернется к Блэкстоуну спиной. И что тогда стрясется с ними обоими? Как будут они жить, если такое противостояние вынудит ее покинуть замок? Как он может остаться, если она не поедет в Англию?

– Это война, – сказал он. – Все мы потеряли в этом столкновении своих близких. Но меня принял к себе мой враг, и ты полюбила врага. Я отправился за тобой в тот день, потому что был должен. Вынужден. Как и ты. Правда ли это?

– Да, – шепнула она. – И я не признавалась в своей любви никому из страха, что тебя отошлют. Они этого не допустят, Томас, хоть ты и доказал свою доблесть.

– Тогда это еще повод уйти. Король ко мне благоволит. Он удовлетворит мою скромную просьбу.

– Только не в Англию. Я не могу, – покачала она головой. – Только не с англичанами.

Накинув мантилью на плечи, она прошла мимо него.

– А я кто тогда, Христиана?

– Твоя мать была француженкой. Ты иной.

Она направилась к двери, и Блэкстоун даже не пытался ее остановить.

* * *

Никто не путешествует по ночам. Тьма таит ужасы, а дороги слишком коварны, когда луна прячет свой светлый лик за грозовыми тучами. Даже человек, знающий местность вдоль и поперек, должен быть бесшабашным храбрецом, чтобы хотя бы попытаться. Когда всадники прибыли, миновало уже три часа после заката, и домочадцы занимались своими обычными делами. Налетевшая с севера буря несла мокрый снег, обрушивавшийся колоссальным прибоем, будто стаи скворцов, вздымаясь и опадая вслед за ветром, стелющимся вдоль холмистой земли.

Часовой на посту едва расслышал их голоса, требовавшие разговора с д’Аркуром, и позвал Мёлона. Призвали д’Аркура, и он вышел навстречу полудюжине всадников. Мёлон и стража прикрывали ему спину. Христиана смотрела из комнаты Бланш д’Аркур, а графиня, сидя, излагала обязанности женщины перед мужем.

– Христиана, – сказала она. – Я с тобой говорю.

И поспешно встала, увидев, как девушка крепко ухватилась за подоконник и плечи ее окостенели.

– Что там? – вглядевшись сквозь бурю, Бланш увидела, что ее насквозь промокший муж беседует с предводителем отряда. Тот вручил ему какой-то документ, а потом выхватил его и повернулся спиной. Всадники терпеливо ждали, явно не придавая бешенству Жана д’Аркура ни малейшего значения. Бросив что-то Мёлону, он зашагал обратно в замок, а Мёлон жестом велел всадникам оставаться на месте.

В замок – укрыться от непогоды или подкрепиться – королевских солдат и наемников не пригласили, оставив их дожидаться среди бури.

– В чем дело, дитя? – мягко спросила Бланш, видя неподдельный страх подопечной.

Паника заставила Христиану отшатнуться от окна.

– Он знает, что я здесь?

– Кто? Кто знает?

– Человек в задних рядах, – указала она на людей внизу. – Это Жиль де Марси. Ему кто-то сказал, что я здесь?

Бланш встревожилась ничуть не меньше девушки.

– Человек, преследовавший тебя в прошлом году? Это он?

Христиана кивнула. Жиль де Марси – священник, которому сан купила его семья. Он жестокий и распутный человек, ставший притчей во языцех за свою изуверскую свирепость, и он затеял столь рьяное преследование Христианы, что ее отец счел за лучшее отослать ее под защиту семейства д’Аркуров в дебрях Нормандии.

– Он не может знать, что ты здесь. Клянусь тебе, сие совпадение. Ты понимаешь? – Она развернула девушку, чтобы посмотреть ей в лицо. – Он не может причинить тебе вреда. Он не ведает, что ты здесь, – утешительно повторила она. Взяв Христиану за плечи, обернула ее лицом к себе, заставив осознать истину.

– Но я только что узнала о смерти отца. И теперь он здесь.

Подав знак слуге, Бланш д’Аркур опустила Христиану в кресло.

– Побудь с ней, – велела она слуге. – Христиана, я выясню, что происходит. Не покидай комнату до моего возвращения.

Бланш стремительно вышла за порог. Если Христиана права и узнала человека, отравлявшего ей жизнь не один месяц назад, значит, его появление у ворот ее пристанища – либо ужасающая прихоть рока, либо он обрел некие полномочия, чтобы забрать ее. Для подозрения, что у него есть такие полномочия, нет никаких оснований. Он ехал позади всадников, как мелкая сошка или человек, только-только присоединившийся к наемникам.

– Жан! – окликнула она, завидев своего растрепанного мужа. – Эти люди…

В бороде д’Аркура блестели капли дождя, волосы пристали к голове пластырем, плащ на плечах почернел от воды.

– Королевские люди с ордером.

– На Христиану? – ужаснулась она.

– Что? – неподдельно изумился он. – Что ты такое толкуешь?

– Она говорит, один из них Жиль де Марси.

– Он один из них? Она уверена?

– Да.

– Ступай обратно и оставайся с ней, Бланш. Держи ее подальше от глаз. Они здесь не за ней. У них ордер на Томаса.

Не успела она выказать изумление, как муж отодвинул ее в сторонку и дал знак Мёлону и четверым солдатам проследовать по коридору к покоям Блэкстоуна.

– Исполните, как я приказал, – бросил он им и снова нырнул в бурю.

Томас поупражнялся во дворе и, вернувшись в свою комнату, поливался теплой водой, доставленной Марселем, чтобы смыть пот с рук и груди. Ставни были закрыты от бури, и приезда всадников он не видел. Он уже натянул нижнюю рубаху и взялся за тунику, когда в дверь заколотили.

– Сэр Томас, вы нужны моему господину сейчас же! – крикнул Мёлон.

Настоятельные нотки в голосе Мёлона заставили Блэкстоуна распахнуть дверь тотчас же. В коридоре, кроме бывалого воина, никого не было.

– В чем дело? – осведомился Томас, впопыхах заканчивая одевание.

– Ступайте со мной, – сказал Мёлон, разворачиваясь на пятке, так что Блэкстоун последовал за ним без дальнейших расспросов. Не успели они пройти и дюжины шагов, как Мёлон распахнул дверь, ведущую, как знал Томас, к одной из задних лестниц замка. Мёлон почтительно отступил в сторону.

– Сюда, господин Томас, господин ждет.

На несколько жизненно важных секунд спешка откликнуться на зов Жана д’Аркура притупила его инстинкты, предупредившие его об опасности, только когда он, шагнув мимо Мёлона, заметил выражение его глаз. Ловушка! Дверь в дальнем конце коридора заперта. Но едва он развернулся, как Мёлон захлопнул дверь у него перед носом. Блэкстоун рванул тяжелую дверь, но она была заперта на засов.

– Мёлон! В чем дело?!

Прижав ухо к дереву, Томас услышал шарканье ног остальных стражников. И в тот же миг все понял.

– Нет! Только не он! Мёлон! Заклинаю! Оставьте его!

По ту сторону двери люди Мёлона подняли полубеспамятного Уильяма Харнесса с постели и понесли.

– Что происходит? Куда вы меня несете? – лепетал он. Услышал удары кулаков в дверь и слабо крикнул: – Томас, они меня схватили. Томас, помогите мне, ради Бога, умоляю!

Но солдаты быстро повлекли его прочь, и вскоре крики затихли вдали. Мёлон выжидал по ту сторону двери еще минутку, положив ладонь на крепкий дуб, будто хотел тем успокоить человека по ту сторону. Он понимал, что такое верность людей друг другу.

– Сэр Томас, он умрет, чтобы вы могли жить, – просто выговорил он.

И пошел за своими солдатами по коридору, преследуемый эхом бессильной ярости Блэкстоуна.

* * *

Харнесса усадили на коня, привязав ступни к стременам, а руки – к луке. Люди Мёлона по приказу Жана д’Аркура обрядили раненого в собственное платье, делавшее очевидным, что это англичанин, коему благоволит король Англии. А его бессвязные проклятия доказывали, что он таков и есть, еще убедительнее.

Жан д’Аркур вышагивал среди всадников. Теперь, передав англичанина им, он бранил их за то, что хватают раненого, и сетуя на позор на его голову за то, что попустил подобное. Но притом подчеркивал, что исполнил приказание, изложенное в ордере, скрепленном королевской подписью. И, проталкиваясь среди коней, чтобы взглянуть на каждого, он высматривал Жиля де Марси, чьи черные одеяния выдавали в нем чужака среди остальных. Д’Аркур хотел приглядеться к человеку, запугавшему его подопечную, – не собираясь пока ничего предпринимать или вступать в конфронтацию, но желая хорошенько отпечатать его лицо в памяти. И еще заметил, несмотря на ездовые перчатки де Марси, что на одной руке у него нет мизинца.

Вожак всадников не выказал к благородству д’Аркура почти никакого уважения.

– Мы уж порадеем доложить светлейшему, что вы подчинились. Но неудовольствие может вызвать одно уж то, что вы дали сему человеку прибежище.

– Тогда почтительно напомните ему, что я, мой отец и мой брат сражались под Креси, отстояв его доброе имя и дело ценой собственной крови. А коли он посылает исполнять его приказание сброд вроде вас, то мы раскаиваемся, что страдали и погибали за него вотще.

Презрительно ухмыльнувшись, предводитель всадников сплюнул в сторону. Уильям Харнесс уже осунулся в седле, и если поездка и холод не убьют его в ближайшие часы, то эти люди довершат дело наверняка. Он им нужен лишь для того, чтобы доставить его королю, уплатившему им кровавые деньги.

Жан д’Аркур остался на мосту, глядя, как всадники исчезают за пеленой бури. Стало еще холоднее, мокрый снег повалил стеной. Граф радовался хлесткому истязанию, как флагеллант радуется бичу.

– Ты должен был мне сказать, – упрекнула Бланш, когда они остались наедине.

– Я не мог, – отвечал муж, чувствуя ее му́ку. – Предстоявший мне поступок был бесчестен, но иного способа спасти Томаса я измыслить не мог. Но теперь страшусь, что едва наладившееся доверие между нами может быть утрачено.

* * *

Д’Аркур оставил Блэкстоуна запертым в тесном коридоре на день и ночь в уповании, что его гнев остынет и он придет к пониманию необходимости сего деяния. Христиану успокоили и заверили, что негодяй, послуживший причиной ее бегства из родного дома, даже не догадывался, что она в замке д’Аркур.

Лежа с мужем в кровати, Бланш прильнула к его груди. Рассвет едва забрезжил, и они еще были обнажены после любовных ласк вчерашней ночи. Ощутив прикосновение ее грудей, он открыл глаза и повернулся на спину, откинув руку, чтобы она могла прижаться к нему плотнее.

– Ты не спишь, – сказал он, зевая. – Я слышал, как ты ночью ходила в уборную; не спалось?

– Я тебя побеспокоила?

– Нет, но ты ворочалась, и я уже было хотел тебя лягнуть, но решил, что лучше уж ты будешь копошиться рядом, чем брякнешься на пол и будешь меня проклинать. Выбор был нелегкий.

Она улыбнулась, наслаждаясь запахом затхлого пота после их ночных упражнений. Провела пальцем по одному из белых шрамов, протянувшегося от плеча до груди.

– Я думала о нас и детях и что будет, если король уступит Эдуарду. Ты служишь ему или выступаешь против?

– С какой это поры тебя волнует нормандская лояльность?

– Ты забываешь, Жан, я графиня де Понтьё и должна принимать собственные решения о том, кого я поддерживаю, – негромко проронила она и потерла кончиком пальца верхушку его соска.

Он застонал – не столько от удовольствия, сколько от предвосхищения того, куда ее вопросы заведут. Повернулся на бок, оказавшись с ней лицом к лицу. Она соблазнительно подняла колено к его чреслам.

– Итак, моя графиня может присоединиться к противоположной стороне, и мы станем врагами. Это ты говоришь?

– Я всегда могу предложить тебе союз, – проворковала она, ногой чувствуя, как он обретает твердость.

– И, вероятно, на определенных условиях.

– Я устрою их под свои нужды, мой господин.

Он не отстранился, когда она, протянув руку, взялась за его естество.

– Меня так просто не подкупишь, – проговорил он, отодвигая от себя ее запястье и беря дело под свой контроль.

Она поморщилась, потому что его хватка сделала ей больно.

– Ты всегда должен быть сильнейшим из нас двоих? Неужели я не могу править хоть пару мгновений? – Она намеренно позволила глазам наполниться слезами, не отводя взгляда от него.

– Нет, Бланш, потому что тогда ты отведаешь вкус власти, а это игра, потому что ты никогда не плачешь. Ты не больше думаешь об Эдуарде и короле, чем я об отстройке хижин в деревне.

Игривость пошла на убыль. Муж ждал ее признания. Положил ее на спину, раскинув ее руки, чтобы груди выпятились и он мог, наклонившись дразнить их легчайшими прикосновениями губ. И вдруг вскинул голову.

– Иисусе благий! Эти твои слезы. Ты, часом, не беременна?

– И чья же в том вина, если и да? – осторожно ответила она.

– Твоя! Бланш, мои раны едва зажили, и мне надо распутать гадючье кодло нормандских владык, а ты думаешь, я должен обрадоваться такой новости? В другой день – быть может, но сейчас? – Он пригляделся к ней. – Ты? Скажи мне правду.

– Мне целых двадцать шесть лет, я становлюсь старой каргой, годы моей плодовитости на исходе.

– Бланш! – сурово отрубил он.

– Могла бы, кабы ты подсобил. – И она снова потянулась к нему.

Откатившись от нее, он направился к уборной; нужник находился в дальнем конце их комнаты за шторой, с деревянным сиденьем и подушкой, затыкающей дыру в нем.

– Мне надо отлить, и тогда мой мозг заработает, потому что если ты чего-то добиваешься, Бланш, ты манипулируешь своим мужем. Нынче Рождество, и мы принимаем друзей и союзников, и все же ты, я же вижу, чего-то добиваешься. – Он выдернул подушку и вздохнул, когда эхо струи зазвучало в каменном стоке.

Бланш понимала, что здесь, как и в сражении, исход может решить правильно подгаданный момент, а когда мужчина мочится, это дает его противнику преимущество.

– Я должна знать, что ты наметил для Томаса.

– Для Томаса? Зачем? Это сложно, – отмахнулся он.

– Ага. Я так и предполагала. Неважно. Я хочу знать.

– А тебя это касается? – ответил он, не оборачиваясь и наслаждаясь освобождением от излишков жидкости после вчерашнего пьянства в попытке заглушить угрызения совести из-за предательства.

– Это больше касается тебя. Он ведь тебе нужен, не так ли? Это очевидно. А после случившегося ты его лишишься. – Она выдержала паузу, подбираясь к моменту, когда сможет пустить в ход оружие своего знания. – Он просил Христиану уехать с ним в Англию.

– Она согласилась? – насторожился он.

– Нет.

Д’Аркур понимал, что придет день, когда Томас Блэкстоун захочет вернуться на родину, и планировал сделать предложение настолько соблазнительное, чтобы тот остался.

– Если уж девушка не может его удержать, то я тем паче, – обреченно проронил он.

Бланш выждала еще минутку, прежде чем поведать ему о своих подозрениях, и увидела, как он в шоке дернул головой, оборачиваясь и невольно орошая сиденье.

– Томас, ты не должен питать зла к моему попечителю, – шептала Христиана Блэкстоуну, прижавшись головой к толстой двери. – Он спас твою жизнь единственным доступным ему способом.

– Тебя послали уговорить меня? – Он буквально задыхался от гнева.

– Нет-нет, вовсе нет. Я пришла, потому что благодарна им за твое спасение. Один из прибывших был человек, обещавший сделать мне худо. По-моему, всеблагий Иисус благословил нас, ибо он даже не догадывался, что я здесь.

Упоминание о грозившей ей опасности умерило его гнев. Блэкстоун знал причину, по которой ее послали под протекцию д’Аркура и его фамилии. Раз человек, когда-то грозивший ей, оказался у ворот ее убежища, то это может дать Томасу еще шанс уговорить ее вернуться в Англию вместе с ним. Судьба снова подарила ему возможность.

– Ты одна? – уже потише спросил он.

– Да.

– Ты испугалась?

– Поначалу. Но затем граф выдал твоего англичанина, и они уехали. Но это дало мне понять, как враг на тебя вышел.

– Это было как шквал, Христиана. Надо просто переждать.

– Но он может вернуться.

– Тогда я его убью. Но будь ты в Англии, ему бы нипочем до тебя не добраться.

В конце коридора хлопнула дверь, и послышалось эхо шагов по каменному полу.

– Томас, кто-то идет. Я должна идти.

– Поехали со мной! – отчаянно прошептал он. – Теперь я здесь не останусь. Решай, Христиана. Я пригляжу за тобой.

– Нет. Не могу. Не принуждай меня, Томас. Не бросай меня, заклинаю, – торопливо проговорила она, поставленная перед дьявольским выбором.

Блэкстоуну пришлось рискнуть всем.

– Я ухожу, Христиана. Здесь я не останусь. Ты должна отправиться со мной.

Томас не видел ее слез, а она постаралась, чтобы голос звучал ровно, не выдав ее му́ку.

– Не могу, – шепнула.

И в этот миг он понял, что должен скрепя сердце отправиться на родину без нее.

Христиана поспешно удалилась за считаные мгновения до того, как в коридор свернул Жан д’Аркур. Помявшись перед запертой дверью, распахнул ее.

Из сумрака внутри пахну́ло спертым воздухом, и Блэкстоун заморгал от внезапно хлынувшего света. Д’Аркур отступил на шаг, позволяя Томасу делать что вздумается. Он ожидал, что юный лучник ринется на него, чтобы ударить, и в таком случае волей-неволей придется защищаться. Теперь д’Аркур хорошо знал, насколько Блэкстоун агрессивен, и пришел без оружия и сопровождения. Томас вышел в коридор.

– Другого пути не было, Томас, – пряча взор, проговорил д’Аркур. – Я выражаю свое сожаление. Ты знал, что он умирает. Его легкое пробито, он бы ни за что не выжил. – Небольшим взмахом ладони указал вдоль коридора. – Там для тебя оседлан конь и еще один с провизией. Они в полном твоем распоряжении. Дорога на Кале расположена к северу, и если ты сначала направишься в Руан, то, надо полагать, избежишь стычек с французами. Не пройдет и недели, как ты будешь обок своего короля.

Блэкстоун продолжал хранить молчание. Жан д’Аркур выразил свое раскаяние. Несмотря на мольбы Христианы остаться, он был готов последовать своему желанию вырваться из замка.

– Вы довели до погибели доброго человека, ни разу не поднявшего руки против ваших соотечественников, – бросил Томас.

– Я дал обещание сэру Готфриду, что не отдам тебя подонкам-душегубам, какой бы ордер они ни предоставили.

– И он спросил вас, открыли ли вы мне, чего от меня хотите.

И тут д’Аркур понял, что Блэкстоун все подслушал.

– Где ты был?

– На галерее.

Д’Аркур на миг призадумался.

– Значит, ты знал, что они придут тебя арестовать, но все-таки остался.

– Вы присягнули сэру Готфриду спасти меня, но я даже не помышлял, что вы отдадите им Уильяма Харнесса. Где мой меч?

– При коне.

– Что вы с остальными планировали?

– Поведать тебе – значит вверить свои жизни в твои руки.

– Как у вас в руках была моя, – парировал Томас.

– Это слишком большая игра, Томас, – покачал головой д’Аркур. – Оставайся, и тебе будет сказано.

Блэкстоун позволил желанию знать развеяться.

– Прощайте, мессир. – Развернулся на пятке и зашагал к конюшням.

– Она умоляла тебя остаться? – крикнул д’Аркур вослед.

– Отныне я иду своим путем, – обернулся к нему Томас.

– Как и надлежит каждому. Желаю тебе всего доброго, Томас.

Блэкстоун сделал еще три шага, и тогда следующие слова д’Аркура прошили его, как бронебойный наконечник, вошедший сквозь хребет в самое сердце.

– Христиана понесла.

22

Христиана теребила платочек между пальцами. Они с Томасом стояли друг напротив друга в стенах ее комнаты.

– Я видела, как седлают коня. Один из пажей поведал, что это для тебя. Я не знала, придешь ли ты повидаться перед отъездом.

– Я еще раз прошу тебя отправиться со мной в Англию, – сказал Блэкстоун, держась на расстоянии от нее и чувствуя, как бурлят в груди чувства.

Печально улыбнувшись, она покачала головой.

– Я не могу покинуть своих. Здесь мое место и все, кого я знаю.

– Я боюсь, – признался он.

– Только не ты, – удивилась она.

Томасу казалось, что их кружит невидимое течение. Ветер по-прежнему завывал среди зубцов стены и карнизов, так что теплая комната была уютным убежищем, и все же они были не в состоянии приблизиться друг к другу, потому что какая-то сила удерживала их порознь.

– Я боюсь, потому что теперь знаю. Почему ты мне не сказала?

Она озадаченно отвернулась от него.

– Ты не мог узнать.

– Должно быть, ты сказала графине Бланш.

– Я даже словцом не обмолвилась. – Она присела на табурет у окна. – Быть может, она заметила, как я переменилась.

Блэкстоун подступил ближе к ней. Он не заметил никаких перемен, что там можно было заметить? Однако он подозревал, что женщины, как и прочие творения Божьи, наделены шестым чувством. Инстинкты мужчины могут спасти ему жизнь, но неведомый мир женской интуиции глубок, как трясина.

– Я взволнован и страшусь, потому что иметь ребенка – все равно что блуждать по темному лесу. Пути, почитай, не видно, – неуверенно проронил он.

– Я не стану использовать дитя, чтобы удержать тебя.

– Но хотела за той дверью, когда умоляла меня не покидать тебя.

– Я не могла принудить тебя остаться. Кроме того, у меня не было месячных лишь раз.

Он присел рядом, не в силах постичь, что семя поселилось в ней. После неловкого молчания, показавшегося бесконечно долгим, она вложила руку в его ладонь.

– Ты должен следовать собственным инстинктам, Томас. Нет нужды, чтобы ты остался из-за этого. Бланш украдкой примет дитя, а я буду его кормилицей и нянькой. Позор можно скрыть, как растущий живот под свободными одеяниями. Твое дитя будет в безопасности, а ты сможешь вернуться повидать его, когда пожелаешь. Вовсе незачем, чтобы кто-либо проведал. Пожалуй, так будет лучше для нас всех, включая и чадо.

Он минутку помолчал, прежде чем ответить, подыскивая правильные слова, способные передать его чувства:

– Когда ты отказалась отправиться со мной в Англию и сказала, как сильно ненавидишь англичан, я думал, даже наши чувства не могут перекинуть мост через подобную пропасть. Отец твоего дитяти – англичанин, и ничто на свете не может этого переменить. И мой сын будет знать о своем отце, и мой сын будет знать о своей семье, потому что это будет даром, который поддержит его в сей жизни.

– Это может быть и не мальчик, – возразила Христиана.

– Будет, – поведал он. – И я не позволю ни одному мужчине занять мое место. И никто не заберет наше дитя. Я не ведаю, как мы будем жить, но мы сделаем это здесь, во Франции, дабы ты была в безопасности и окружена теми, кто любит тебя.

Она склонила голову, крепко сжимая его руки. Из глаз у нее хлынули слезы, и плечи затряслись. Блэкстоун привлек ее к себе.

– Я тащил тебя через ту реку не затем, чтобы ты уплыла от меня сейчас. И мы не позволим нашему ребенку прийти в этот мир незаконнорожденным. Ступай повидайся с графиней и спроси, здесь ли еще священник.

Засмеявшись, она утерла слезы со щек и ткнулась лицом в его плечо.

– О, Томас, я так боялась тебя потерять.

Он прижал ее теплое тело к себе покрепче. Сколько еще извилин и поворотов поджидает его на пути, неведомо. Но если он и сгубил ее отца по неведению, то теперь заронил семя, зачавшее ее дитя.

Он и эта женщина связаны вместе столь же неразрывно, как его меч привязан своим змеиным узлом к его деснице.

* * *

Жан д’Аркур первым вступил в библиотеку, указав Блэкстоуну на стол на козлах, где были выложены в рядок свитки пергамента.

– Найди там самый захватанный пергамент. Тот, которым пользовались больше всего, – велел д’Аркур, наполняя два бокала вином.

Блэкстоун принялся перебирать свитки и заметил один с винным пятном. Он уже видел его прежде.

– Он самый, – сказал д’Аркур, вручая Томасу бокал. А затем свободной рукой смахнул остальные документы на пол. – Разверни его. – Он опустил пресс-папье на развернутый пергамент. – Ты уже видел его прежде, когда проводил здесь вечера?

Блэкстоун поглядел на карту. Она была испещрена крестиками в кружочках – тот же самый схематичный чертеж, который он уже видел, по-прежнему совершенно невразумительный.

– Да, я его видел.

– Тогда ты должен знать, что пред тобой – карта разделенной Франции, – растолковал д’Аркур, постукивая пальцем по значкам. – Вот герцогство Нормандское, вот Бургундия, Аквитания, а каждый красный крестик обозначает город-крепость или замок, удерживаемый верными сторонниками французского короля. Отмеченные кружком с крестом удерживают именем Эдуарда, а эти… – его палец указал на усеивающие карту черные точки, – очаги скверны удерживают независимые командиры.

– Наемники? – уточнил Блэкстоун.

– Каковые частенько меняют стороны. Они устрашают округу и выжимают ее досуха; некоторые из них заточают себя среди стен, не осмеливаясь высунуть носа на случай, если местное население восстанет против них. Они жертвы собственной алчности и, разорив град, покидают его.

Томас изучал карту.

– А это северное побережье, вот эта граница?

– Это Бретань. Там конфликт тлеет веками. Заповедник мятежа.

Блэкстоун взглядом следил за пальцем д’Аркура, следующим по карте.

– Многие из этих городов удерживает мой король, они французские. Бретань решительно поддерживает его.

– А дальше к югу идет Гасконь, и ты видишь, что здесь у твоего короля тоже много выгодно расположенных городов, – добавил д’Аркур, ожидая, пока Томас изучит значки, и гадая, понимает ли тот хоть отчасти стратегическое значение того, что ему только что вкратце изложено.

– Это Руан. А мы вот здесь, – сказал Блэкстоун и повел пальцем на юго-восток. – Париж. Ваш король запрятался, как спеленутый младенец. Там он в безопасности.

– Важно все прочее, – заметил д’Аркур. Томас кивнул, мысленным взором видя ландшафты, снова вспоминая свой марш при вторжении и поездку с сэром Готфридом, когда они огибали Руан. Я здесь, подумал он, а дальше к югу деревня, где убили гонца Эдуарда. Итак, Шульон вот тут, и пограничный край…

Он поднял глаза на д’Аркура, смотревшего на него с ожиданием.

– Эти населенные пункты удерживают французы и наемники. Почему же французы не отобрали их? – поинтересовался.

– Потому что король позволяет им брать у люда что пожелают. Они совершают набеги и убивают. Ему это обходится дешевле, чем платить им, но они действуют с его одобрения. Как мы только что видели в лице этого парижского отребья.

Блэкстоун заметил, как близко некоторые значки подходят к границе. Его палец двинулся вниз, влево и вправо, намечая схему.

– Король Эдуард осаждает Кале на севере, но при вторжении прошел… здесь. Через полуостров. Вот почему после нашей высадки боев почти не было. Сэр Готфрид знал, что большинство городков сопротивляться не будут. Кроме Кана, но там дело другое, это большой город.

– И не забудь, что ваш король удерживает Гасконь на юге, и Бордо у него.

Томас ощутил трепет понимания; хитросплетения начали проступать перед его мысленным взором, как костяк здания на плане мастера-каменщика. Он отхлебнул вина, возбудившись от этого открытия и желая узнать побольше.

– Когда мы высадились, нас изводили мелкими стычками, чтобы французы подошли с юга, заперев нас в ловушке, но вы не могли добраться до нас ко времени, потому что там у нас были свои люди. Если король потеряет Кале, ему придется вторгаться из этих двух мест сызнова. Нормандия на севере и Бордо на юге. Вот где его слабость. Здесь, в этом пограничном краю. Там есть города, способные препятствовать любым перемещениям войск.

Он поднял палец, позволив пергаменту свернуться в трубку.

– Почему вы показали это мне?

– Ты англичанин, – промолвил д’Аркур, поворачиваясь, чтобы сесть у огня. – И мы чаяли воспользоваться этим фактом. – Он помолчал. – В надлежащее время.

Блэкстоун последовал за ним; д’Аркур сумел его заинтересовать.

– Я простолюдин, мессир, и мне нечего вам предложить, кроме моей готовности сражаться.

Он сел напротив д’Аркура, но лицо того не отразило ни малейшей реакции. Ожидая, когда Томас постигнет реальное положение дел, граф подбросил дров в огонь, и пламя набросилось на сухую древесину.

– Эти города представляют угрозу, если король Филипп попытается еще больше надавить на вас и остальных, – сказал Блэкстоун, – чтобы еще более подчинить себе, раздавить вашу – как это называется? – ну, когда вы хотите управлять сами собой?

– Автономия, – подсказал д’Аркур.

– Именно. – Томас замялся, пытаясь узреть последовательность событий, которые могут обрушиться на Жана д’Аркура и его друзей. – Вы не можете штурмовать и взять эти города, потому что по-прежнему связаны присягой королю Филиппу. – Рассуждения разворачивались в его сознании, как карта, и каждая морщинка открывала укромный уголок. – Но если мой король отберет французскую корону, Нормандия присягнет на верность ему, и это развяжет вам руки, позволив предпринять все необходимое для защиты ваших границ.

Смягчившись, д’Аркур налил Блэкстоуну еще вина. Может ли подобный ему постичь великую французскую нацию и ее распри? Его собственная история тяжела, как наковальня.

– Мы сами избираем, кому присягать на верность. Но теперь, когда ваш король получил желаемое, мы в западне.

– Есть люди, которые будут сражаться за ваше дело, если вы им заплатите, – предложил Томас.

– И которые предадут нас тому, кто заплатит больше.

Блэкстоун ощутил трепет волнения сродни тому, какой ощущаешь, настигая на охоте добычу.

– Вам нужен кто-нибудь, кому вы доверяете, чтобы взять эти города и удерживать их, не впутывая вас. Человек, который получил благословение английского короля, но притом не будет мешать, потому что эти города – шелковая ниточка, удерживающие все эти территории вместе. На это могут уйти годы.

– Да, мой юный друг, это верно, – поглядел на него д’Аркур с выражением сожаления. – А если подобное лицо погибнет или будет схвачено при попытке свершения оного, оно не будет иметь к нам ни малейшего отношения. Мы не будем вовлечены и не предложим никакой помощи.

Сердцебиение Томаса унялось. Война выбила из него глупые мысли о приключениях. К битвам и завоеванию лучше подходить с хладнокровным мастерством и решимостью. Жажда крови приходит на острие меча, когда смерть распахивает свои мучительные объятья.

Он сидел, глядя в огонь, позволяя пламени соблазнять себя. Он может предложить свой меч Эдуарду и остаться бедным рыцарем во Франции с женой и ребенком или послужить своему королю иным манером, удерживая землю от его имени – стать самому себе хозяином.

– Сэр Готфрид заблуждался. Кто вам нужен, так это своенравный англичанин, – проронил тихонько.

* * *

Аристократы собрались тем же вечером. Де Витри был угрюм, Ги де Рюймон насторожен, а самые старшие из них – де Гранвиль и де Менмар, более других уповавшие, что их нацию возглавит сильный король, – непрерывно призывали пререкающихся уладить свои разногласия, поддержать предложенное д’Аркуром предприятие и ждать исхода. Если сей юный англичанин погибнет, это их долгосрочным планам не повредит; если же преуспеет, это станет первым камнем, заложенным в мост, который приведет их к успеху. Этот план не даст непосредственной выгоды; им надо думать о будущем. Король Филипп может править годами. Анри Ливе считал, что подагра доконает короля менее чем за год, Жак Бриенн располагал достоверными сведениями от родственника при дворе, что король страдает апоплексией, а еще один барон полагал, что трон узурпирует королевский сын Иоанн.

Пока перепалки перекатывались туда-сюда, Жан д’Аркур и Блэкстоун молча ждали. Наконец де Гранвиль поднял ладонь, чтобы заставить всех замолчать.

– Сей план пришел чересчур рано для нас. Мы не можем ожидать поддержки короля Эдуарда, так как же нам остаться в тени, позволив неопытному латнику выступить походом и начать штурм, кажущийся обреченным на провал еще до начала?

– Ему нужны люди, и единственный способ их залучить – заплатить им, – сказал Анри Ливе.

– А они возьмут что хотят, а потом дезертируют, потому что уж таков сброд, который пойдет на подобное предприятие, – возразил де Витри.

Они разом обернулись поглядеть на Томаса, и он уповал, что его упомянутым сбродом уже не считают.

– Господа, – заявил он, – порой отсутствие опыта выступает преимуществом. Умение видеть вещи в ином свете может принести успех. Мне потребуются люди, но те, кто будет служить мне от вашего имени.

– Мы не можем спрятать свои одеяния и выступить под мошеннической личиной, – не согласился Ги де Рюймон. – Ни один человек чести не свершит подобного. Подобный обман навлечет позор, как только ухищрение будет раскрыто.

Блэкстоун лихорадочно размышлял, подыскивая ответ, способный удовлетворить их честь, но притом оградить от обвинений.

– У всех у вас есть люди, служившие и сражавшиеся вместе с вами. Коли вы разрешите их от долга перед вами, то они смогут сражаться, как вольные люди. На них не будет отличительных цветов, а сражаться они будут под началом командира, избранного вами. А дабы заручиться их верностью, вы будете платить им, как прежде.

В комнате воцарилось молчание. План простой, но все же гарантирующий им анонимность.

– Томас прав, – подал голос д’Аркур. – Мы не раз поддерживали короля средствами, а в обмен получали лишь поражения и рост налогов. Я бы сказал, терять нам нечего. Я переговорю со своими солдатами и предложу им освобождение. Они будут по-прежнему верны мне, а Томас Блэкстоун со временем соберет вокруг себя тех, кто будет верен ему одному.

Каждый задумался над предложением. Наконец молчание нарушил Уильям де Фосса:

– У меня нет земель, а мое состояние отнял король. Так что я беднейший из нас всех, однако же у меня еще довольно богатств, чтобы поддержать авантюру, а если град падет, я возьму свою долю его достояния и удерживаемых им земель. Томас может выступить под моим началом. Я возьму десятерых из ныне сопутствующих мне. Я не боюсь, что наемники нашего короля узрят мои цвета.

– Нет, Уильям, – сдержал д’Аркур в узде его нетерпение. – Это перечеркнет цель показать, что во главе отряда выступает англичанин. Он будет удерживать захваченные грады для своего короля. Во всех отношениях он не наш человек. Неужели не очевидно? Он сражается и захватывает территорию для короля Эдуарда. Если только ты не принесешь фуа Эдуарду и открыто выступишь против Филиппа.

– Тогда я закрою свой щит, ибо разве кто в здравом уме последует за Томасом Блэкстоуном? Задайтесь этим вопросом!

Томас понимал, что де Фосса по сю пору ярится из-за мнимого оскорбления на пиру. Он рвется в драку, а если такое случится и Блэкстоун побьет его, он может с горя и унижения пойти против всех и выдать их план французскому королю. Если же, напротив, проиграет Томас, то остальные усомнятся в его дарованиях, что может заставить их воздержаться от его поддержки. И куда же это заведет Блэкстоуна? Но как же ему добиться хоть чего-то, когда враждебность нормандского владыки язвит его, как сыпь спину шлюхи?

– Я приму людей, которые последуют за мной сообразно вашей щедрости, – сказал он, озирая аристократов одного за другим. – Но раз господин де Фосса столь твердо намерен возглавить штурм Шульона, тогда игра проиграна еще до начала. Его честь чересчур велика, чтобы он отрекся от собственного имени, коли от него потребуют назваться. Закрыть свой щит и скрыть свою гербовую накидку недостаточно. – Повернувшись лицом к де Фосса, Томас посмотрел ему прямо в глаза. – Мой господин, совершенно очевидно, что я причинил вам обиду, за что прошу прощения. Но если вы поставите под вопрос любое из моих командных решений, я буду стоять на своем.

– Тогда можешь считать себя уже проигравшим, – усмехнулся де Фосса.

– Нет! – подскочил на ноги д’Аркур. – Уильям, я тебя уже предупреждал. Не усугубляй дело.

– Выскочка-рыцарь со шрамом меня не страшит, Жан. Ради Бога! Ты выдрессировал щенка.

Скрывая тревогу, Блэкстоун подступил к де Фосса в упор с намерением выказать дерзость. Не время сейчас выказывать хоть малейший трепет, глядя на вышестоящего снизу вверх.

– И что же вы докажете всем присутствующим, одолев меня? Что лучше владеете мечом? Что ваша честь восстановлена? И какой от того прок делу сих господ? – вопросил Томас.

Де Фосса ринулся вперед, целя кулаком Блэкстоуну в лицо, но тот стремительно повернулся, вынудив де Фосса потерять равновесие, споткнуться о стул и рухнуть. Остальные поспешно зашаркали, расступаясь. Теперь схватки не избежать; де Фосса поставил вопрос ребром, и Томас сделал ставку на их поддержку.

– Прекрати, Уильям! – крикнул Ги де Рюймон. – Это бессмысленно!

– Это меня удовлетворяет! – огрызнулся де Фосса, выхватывая меч.

Д’Аркур быстро ступил между ними.

– Уильям! Послушай! Дай каждому присутствующему слово, что если проиграешь, то не будешь искать отмщения и не встанешь у него на пути исполнения нашего распоряжения.

– Даю! – буркнул де Фосса.

– Только отрекись от своего слова, и мы убьем тебя, – подвел черту д’Аркур. Слова эти огорошили де Фосса, вроде бы остудив его пылкую воинственность. Д’Аркур и остальные ждали.

– Понимаю, – произнес де Фосса. – Даю клятву верности, и да пребудет она нерушима.

– Тогда бейтесь на улице, – бросил д’Аркур и повел аристократов в ночь.

* * *

Держа в руках пылающие факелы, они все до единого обступили учебный дворик. Ветер рвал пламя в клочья, но мерцание света не имело для сражающихся ни малейшего значения. Во мраке теснились солдаты, получившие дозволение Мёлона поглядеть. Оруженосцы и их пажи, покинув постели в конюшнях, собрались во дворе, как только сталь лязгнула о сталь.

Взяв меч двуручной хваткой, де Фосса рассек воздух с такой силой, что слышен был посвист, несмотря на хлесткий ветер. Блэкстоун полуобернул корпус, и клинки столкнулись. Вес де Фосса развернул его, но равновесия Томаса не нарушил. Позволив удару скользнуть мимо, он сделал шаг вперед, врезавшись в де Фосса плечом и вынудив перейти к обороне. Масса и рост Блэкстоуна давали ему преимущество, но де Фосса, тоже немалых габаритов, был искушен в ближнем бою и перешел в нападение низким ударом, который Томас парировал. Сила столкновения была так велика, словно два архара столкнулись рогами. Они взмокли, кряхтя от натуги. Если бы де Фосса мог пустить в ход искусство и уловки, усвоенные в сражениях, он сумел бы побить юного противника. Меч Блэкстоуна мелькал перед его телом крест-накрест, как кнут, – настолько быстро, что де Фосса едва поспевал закрывать уязвимые места. Он попятился на шаг. Томас мог бы шагнуть за ним и покончить с делом там же и тогда, но он ждал. Оба тяжело дышали, втягивая морозный ночной воздух в раздувающиеся легкие. Они бились уже почти полчаса, и Блэкстоуну хотелось добиться полного поражения соперника, чтобы все узрели в этом неопровержимое свидетельство, что он способен завоевать уважение своим искусством владения мечом, которое ему столь необходимо. Кряхтение и вздохи издавали не только поединщики; собственные боевые инстинкты аристократов заставляли их дергаться и переминаться с ноги на ногу при каждом ударе, дошедшем до цели или отбитом. Каждое слово и сокрушительный удар, которые д’Аркур обрушивал на Томаса, отпечатались в его памяти, как прыгающий волк, вытравленный на закаленной стали. Блэкстоун двигался быстро, но д’Аркур себе под нос осыпал его проклятиями. Он двигался недостаточно.

Стойка Томаса менялась лишь с небольшими поправками – шаг туда, шаг сюда, но он не отступил ни разу, в то время как де Фосса перепробовал все, что умел, чтобы пробить оборону противника. Однако не мог проломить брешь в этой стене, и усилия де Фосса были столь же тщетны, как удары волн, пытающиеся сокрушить утес. И все же Блэкстоун дает ему возможность оправиться, отдышаться и утереть пот с глаз, и ждет следующей атаки. Что он затевает? – недоумевал д’Аркур. «Двигайся, человече! Пошевеливайся!» А потом до него дошло, что Томас демонстрирует свою силу. Он сообщает врагу, что может двигаться как пожелает быстро, а может стоять на месте и отбивать атаки. Он унижает де Фосса еще больше.

Де Фосса сделал ложный выпад, и клинок чуть не рассек кривую руку Блэкстоуна. Аристократы охнули. Де Фосса его достал! На миг перевес оказался на стороне нормандца, и решительный выпад вот-вот воздаст отмщение за каждого погибшего друга и унижение французов под Креси. Перехватив клинок гардой меча, Томас повернул его. Этого было довольно, чтобы отвести удар, но уловка придала де Фосса уверенности, и он вложил в атаку на англичанина всю свою мощь.

Пока де Фосса двигался бочком, выискивая прореху, Блэкстоун позволил себе на миг поверх плеча де Фосса поглядеть прямо в глаза д’Аркура. Беспощадное послание во взгляде графа было недвусмысленным: кончай это.

Томас выплюнул слизь изо рта, чувствуя, как звенья кольчуги сквозь рубаху впиваются в кожу, потому что вздувающиеся мышцы набирают мощь, которую до сей поры он пускал в ход, лишь когда требовалось остановить или перенаправить выпад. Теперь же они вступят в схватку, как резерв из засады.

Дракон вздыбился, когтя его грудь. Резня под Креси, кошмар, никогда не покидавший его, замаячила в отблесках света факелов. В его сознании тела громоздились, лошади кричали, и одинокий рыцарь сразил его брата. Рты зияли, захлебываясь кровью. Павший рыцарь укрылся знаменем принца, умолкнув, отчаянные крики призывали держать строй! Держать! Но Блэкстоун устремился вперед, клином врезаясь в гущу врага, как мясницкий нож сквозь тушу, оскальзываясь на человеческих кишках и пролитой крови. Исковерканные тела, разодранные и растоптанные, крики и вопли, проклятия и предсмертные вздохи.

Он попирал гордыню де Фосса беспощадным и расчетливым актом мощи и неповиновения.

А потом услыхал кряхтение, учуял пот; набросившись на него, толкнув спиной на факельщиков, увидел, как упавший светоч шипит на земле, когда схватил противника за пояс и опрокинул в грязь.

Окровавленное лицо противника уставилось на него. Ужас перед неизбежной кончиной.

– Пощады! ПОЩАДЫ! – раздались нестройные крики.

– Томас! – голос д’Аркура. – Довольно!

В него вцепились руки.

– Опусти клинок, Томас. Дело сделано. – Д’Аркур встал над поверженным перед горящим взором Блэкстоуна, защищая де Фосса. Потом потише: – Ты победил.

Д’Аркур кивнул остальным, и те разжали руки.

Все беспокойно зашаркали в стороны. Томас был готов добить поверженного. Хоть его и ранили, все понимали, что двигало им нечто иное.

– Христос всемилостивый, – пробормотал де Фосса, сплевывая кровь. – Иисусе…

Д’Аркур помог побежденному подняться на ноги. В душе того не осталось ни капли злости. Даже унижение не смело поднять свою злобную голову от столь сокрушительного поражения. Де Фосса, будто оглушенный таким исходом, принял свой упавший меч из рук одного из зрителей и благодарно кивнул д’Аркуру.

Жан д’Аркур неспешно повел избитого, изнуренного товарища прочь. Нормандские владыки поглядели на Блэкстоуна. Они знали толк в поединках, знали, как охваченные ужасом люди выдирали друг другу глаза или проламывали черепа шлемами. А еще они знали, что лицезрели нынче ночью бойца, одаренного могуществом, даруемым очень немногим. Ниспосланы эти силы небесами или подарены дьяволом, они сказать не могли. Но были устрашены.

Они молча потянулись прочь. Никто не раскрыл рта, никто не подошел к Блэкстоуну. Его десница взмокла от пота, и кожаный змеиный узел впился в запястье. Стащив свой шлем без забрала, он выронил его в грязь и подставил лицо дождю. Тени заколыхались – это солдаты, перешептываясь, возвращались в свои казармы. Выступить вперед осмелился только паж. Остановившись, Гийом Бурден поднял шлем Блэкстоуна.

– Я почищу его для вас, господин.

Поглядев на отрока, Томас кивнул. И зашагал к внутреннему двору. «Пощады!» – крикнул тот же голос снова.

Блэкстоун знал, что пощады не будет.

Во всяком случае, от зверя, когтящего его изнутри.

* * *

«Помнит ли он бой?» – поинтересовался у него д’Аркур. Да, каждый выпад и контрудар. И он намеренно позволил де Фосса броситься на него? Да. Он понимал, что тот устанет и испытает более сильный страх, когда на него обрушится атака, понимая, что обречен. Блэкстоун осознавал каждую мысль, видел каждое воспоминание и чувствовал все.

Д’Аркур собрал остальных в большой зале, не призвав Томаса. Они обещали все деньги и людей, каких могли выкроить после потерь под Креси. Сошлись на том, что у Блэкстоуна за спиной будет тридцать человек, из них дюжина от д’Аркура с Мёлоном в качестве их капитана. И ни один из присутствующих и словом не обмолвится о причастности к англичанину. Связь не будет прерывать только он, д’Аркур. Назавтра аристократы разъехались по домам, прислав солдат из своих имений, чтобы д’Аркур избавил их от одежд. Всем им владыки приказали следовать за Томасом.

Д’Аркур объяснил Блэкстоуну все, что мог.

– Кристоф-ла-Кампань, где ты нашел англичанина, находится в руках аббата Пьера. Он верный сторонник Филиппа. На перекрестке в нескольких милях от Шульона есть небольшой монастырь – с дюжину монахов. Ключом к захвату Шульона станет контроль над дорогой, но как ты это сделаешь и как выманишь этого Сакета – дело твое, Томас. Аббату нападение не грозит, потому что папа благоволит нашему королю, а тот вкупе с аббатом платит Сакету за удержание Шульона, и посему он выступает в роли своего рода защитника аббата. Сей бретонец – подлая тварь. Хоть он и получает у короля жалованье, ему дозволено брать что вздумается в деревнях, входящих в епархию аббата. Благочестивый Пьер в своем лицемерии призывает селян платить за заступничество, дабы уберечь благословенную матушку-церковь и их собственные греховные жизни.

– А вы откуда знаете? – поинтересовался Томас.

– Когда ты вернулся, я отрядил доверенного монаха из моего монастыря в Шульон. Держись подальше от деревни, Томас. Они непримиримые сторонники французского короля, а Сакет пустится на охоту за тобой даже прежде, чем ты успеешь составить план захвата города.

– Я дал обещание Уильяму Харнессу, мессир, – промолвил Блэкстоун. – И эти люди узнают о том.

– Ты всем рискуешь с самого начала, – предостерег д’Аркур.

– Я дал слово. Есть ли у подобного мне иная честь?

* * *

Когда аристократы покинули замок, Жан и Бланш д’Аркур встретились с Христианой и Томасом и устроили, чтобы на следующий день они увиделись в часовне, где священник совершит таинство их бракосочетания. Свидетелями выступят д’Аркур с женой.

– Нам не позволили пожениться в присутствии баронов из-за моего позора? – спросила Христиана.

– Никто не знает, что ты носишь дитя. Мы ничего не сказали им, потому что покамест предавать вашу женитьбу огласке не надлежит, – пояснила Бланш. – Мы не хотели рисковать, что кто-либо из них проговорится. Свадьба на Рождество – событие, о котором женщины непременно будут судачить, а если Жиль де Марси еще в Нормандии вместе с этими людьми, мы не хотим, чтобы это дошло до его ушей.

– Пожалуй, добрая половина дворян Франции рождена вне брака, Христиана, – подхватил д’Аркур. – Теперь мы печемся о тебе, как заботился бы твой отец. Его самопожертвование не может пройти в сем доме незамеченным.

Блэкстоун отвел глаза от д’Аркура. Тот ни за что не мог узнать о причастности Томаса к тем первым дням вторжения, но при упоминании о ее отце ему все равно стало не по себе.

– Ты должна разуметь, что Томас будет в опасности, как и сия фамилия, если кто-либо выведает о его связи с нами. Мы слыхали из Парижа, что моего дядюшку заставили надеть на шею висельную петлю и, одетого в одну исподнюю рубаху, провели в таком виде по улицам. Жизнь его король пощадил, но предал полнейшему уничижению.

– Юношеские радости для тебя закончились, Христиана, – вступила Бланш. – Теперь ты женщина и до возвращения Томаса останешься при нас.

– А коли он потерпит крах, то погубит только себя, – добавил д’Аркур. – Пока что ваш брак должен сохраняться в секрете. Сей союз между вами был бы ручательством жизни в нищете, если бы не то, что Томас согласился предпринять. Его успех определяет не только его благосостояние, но и наше тоже.

Христиана кивнула в знак понимания. Замужество только по любви допускают редко и никогда не считают хорошей партией. А Томас Блэкстоун беднее церковной крысы. Не будь ее опекунами Жан и Бланш д’Аркур, она кончила бы жизнь где-нибудь в монастыре или доме терпимости – или ее мог бы изнасиловать и убить Жиль де Марси.

Д’Аркур утер вино с губ сложенной салфеткой.

– Кроме того, тебе следовало бы быть помолвленной уже не один год назад. Об этом твоему отцу надлежало поразмыслить куда более серьезно. Найти достойную партию девушке старше лет двенадцати-тринадцати непросто, – изрек он, заслужив неодобрительный взор Бланш.

– Моему господину и мужу ведомо лишь, что чувства крепнут с годами. Он ни разу не испытывал сего в юности. – Помолчав, она улыбнулась. – Лишь когда женился на мне.

– Безудержные сантименты – дело женское, Бланш. Кабы Томас потрудился изучить благородные слова путем поэзии, то мог бы постичь сие. – Он поглядел на Томаса. – Это единственное, в чем ты не преуспел. Постижение искусства куртуазной любви – способ почтить свою возлюбленную, Томас. Мы идем на войну и сражаемся из-за любви к нашим женщинам. – Он ответил на хорошо знакомый красноречивый взгляд Бланш, говоривший: «Храни безмолвие и береги слова». – Ему нечего предложить девушке, насколько я вижу, кроме своей силы, отваги и любви к ней. Хотя, осмелюсь полагать, сего вполне довольно, – попытался смягчить он.

– И оба благословлены вашей дружбой. Они богаче большинства, мой господин, – присовокупила Бланш.

Она не собиралась позволить ему окончательно превратить в руины свадебную церемонию, о которой даже нельзя рассказать.

День, когда невеста должна удушать собственную радость. Д’Аркуру пришлось изящно сдаться. Не сделай он этого, и зимние ночи станут холоднее и покажутся еще длиннее.

– Истинно, и по заслугам, Томас Блэкстоун. Тебе еще предстоит отмахать долгий путь, прежде чем я посмею допустить тебя в благовоспитанное общество, но для меня ты доказал свое достоинство бесспорно. Однако здесь не будет ни предуведомления о свадьбе, ни праздничного пира. С менестрелями уже расплатились. Так что день ваш пройдет тихо, ничуть не отличаясь от любого прочего. И так и должно быть. Я договорюсь со священником отвести нас в часовню и провести церемонию без предписываемого обычаем оглашения брака.

Бланш приподняла брови. Надо сказать еще одно, но д’Аркур нахмурился.

– Негодная сделка, Христиана? – кротко спросил Томас, словно прозрев ее сомнения.

– Для меня это лучшая из сделок, Томас, и ты не должен в том сомневаться. Ты сыскал меня в этом замке и доставил к сэру Готфриду, а после снова рисковал собственной жизнью ради меня. Тут замешана не только благодарность. Ты будешь сокровищем моей души до конца моих дней, как и наше дитя.

Протянув руку, Блэкстоун накрыл ее ладони своей.

– Не слишком прислушивайся к тому, что вещает мой господин. Для нас грядет много радости, и мы будем вместе, как только я позабочусь о месте, где мы будем жить. Теперь я отвечаю за тебя, но мессир Жан и его добрая госпожа Бланш будут твоими заступниками, доколе я не пришлю за тобой.

Бланш д’Аркур подождала, пока ее муж закончит приготовления.

– Мой господин и муж также вручает Томасу приданое от лица твоего отца.

Схватив д’Аркура за руку, Христиана прижала ее к губам.

– Мой господин… Благослови Бог вашу доброту и щедрость! Я буду возносить молитвы за вас каждый день до самой смерти.

Д’Аркур со вздохом отпустил ее, чтобы они с Бланш могли обняться.

– Мы исполнили свой долг, дитя. Как Господь вразумился свести вас двоих под моим кровом – воистину тайна, но мы почтили Его желания – хотя пути Его озадачивают меня более, нежели мою супругу. – Он приглашающе распростер руки. – И не вкусить ли нам теперь трапезу? Свадьбы хороши для любых нужд. От всех этих речей о неугасающей любви и деторождении мой желудок извивается, словно червяк, взыскующий, чтобы его покормили.

Назавтра все четверо отправились в часовню и преклонили колени перед священником, как в обычный час для молитвы. Священник, получивший щедрую плату, исполнил все, как велел д’Аркур. Были вознесены особые молитвы благодарности за сбережение жизни сэра Готфрида, а затем священник справил таинство бракосочетания. Бланш дала Христиане одно из своих лавандово-серых бархатных платьев, расшитое серебром и шелком, подчеркнув ее красоту ожерельем из драгоценных камней, а для ее заплетенных в косы волос, вымытых розмариновой водой, Бланш предоставила филигранную золотую сеточку.

Уступив обычаю, Томас принял ванну. На нем были свежие вещи и туника, а его длинные волосы были расчесаны на прямой пробор. Д’Аркур велел Марселю подстричь бакенбарды Блэкстоуна, теперь обрамлявшие его лицо и пробивавшиеся через начавший белеть шрам. Марсель был единственным достаточно доверенным слугой, знавшим о церемонии и, не спрашивая, догадывавшимся о причине столь спешного ее устройства. Эти события ненадолго повергли Томаса в ошеломление, а для их ночлега Бланш приготовила гостевую комнату, достойную аристократа и его невесты, украсив ее сухими лепестками роз и насытив воздух благовониями.

– Я не могу преподнести в подарок никаких драгоценностей, – сказал Христиане Блэкстоун, когда они сидели нагишом перед теплом очага, и раскрыл ладонь, показав ей серебряную монетку, аккуратно рассеченную надвое. – Но сие памятка моей любви к тебе. Где бы ни были обе половинки, там будем мы. Едины. Как одно существо. – Он нежно поцеловал ее, уповая, что хорошо запомнил слова, вычитанные в одной из книг д’Аркура.

Дни спустя, когда он обнял на прощание свою новоявленную жену, приняв добрые напутствия Бланш и пожелание благополучного возвращения, Жан д’Аркур отвел его в сторонку, прежде чем он выступил в путь с двумя десятками воинов.

– Со временем к тебе придут и честь, и слава, но умеряй свои убийства состраданием к тем, кто его заслуживает, Томас. А кто не заслуживает – пусть одно лишь имя твое вселяет ужас в их сердца.

Часть третья

Клятва

23

Праздник Богоявления, двенадцать дней спустя после Рождества, отмечал прибытие трех мудрецов – волхвов – с дарами для святого Дитяти. Но именно в этот промозглый день Блэкстоун принес дары отнюдь не доброй воли.

– Смилуйтеся над нами, – изрек крестьянин, на кривляющееся лицо которого Томас смотрел с коня сверху вниз. Осклабившись, тот с хохотом оглянулся на толпу из добрых трех десятков односельчан, вооруженных вилами, секачами и топорами. Они были явно не в настроении угождать одинокому бедному рыцарю в сопровождении всего двух человек. Мёлон и Гайар тревожно озирались.

– Сиречь, вы полагаете, что я должен проявить милосердие к тем, кто зверски убил безоружного человека и вестника короля Англии? – отозвался Блэкстоун.

Крестьянин угрожающе шагнул вперед, приподнимая секач.

– Лучше вам ехать своей дорогой, мерзкий англичанин. Наш заступник Сакет, le poigne de fer, будет огорчен, коли мы прикончим вас сами, но не станет нас распекать, ежели мы оттяпаем вам ногу иль руку.

Несколько человек засмеялись, набираясь отваги с каждой минутой. Прикончить английского гонца было нехитро, но трое вооруженных людей на конях могут и причинить кому-нибудь вред. Не беря пока в руку Волчий меч, Блэкстоун тронул коня вперед шагом. Подрастеряв нахальство, крестьянин чуть попятился.

– Толкуешь о Железном Кулаке. Слыхал я о нем. Говорят, силен как бык и глуп вдвое против того. Я здесь, дабы покарать, а не угрожать.

– Хватило же вам наглости приехать сюда. Проваливайте, покуда мы за вас не взялись! – крикнул мужлан, ободренный остальными, но их отвагу как рукой сняло, когда воздух раннего утра вдруг огласили женские вопли. Мужчины обернулись. Пламя уже охватило три дома, а с опушки огненным ожерельем выступили вооруженные люди с факелами.

– Сегодня я даром милосердия не облечен, – возгласил Блэкстоун, кладя десницу на рукоять меча.

* * *

Дома яростно полыхали, а всех мужчин, женщин и чад, не улизнувших из сжимающегося кольца солдат, согнали на вымешенную в слякоть главную улицу. Их заволакивало едким дымом, и их слезы страха и жалости к себе мешались со слезами от дыма. Блэкстоун без труда распознал полдюжины лиходеев, засадивших Уильяма Харнесса в клетку, как свинью, и забивших друга Харнесса до смерти. С перепугу селяне обратились друг против друга, выдав повинных в оскоплении и убийстве юного гонца. Их заставили снять его изувеченный труп, перерезав веревку, и похоронить в такой глубокой могиле, чтобы дикие звери не смогли откопать его останки.

А затем, на глазах у мужчин, обнимавших причитающих женщин, Блэкстоун повесил зачинщиков и предал их дома огню. Деревенскому кузнецу, заклеймившему Уильяма Харнесса, держа за руки за ноги, запечатлели на лбу цветок лилии тем же самым тавром. И когда правосудие свершилось, каждый мужчина, женщина и ребенок, стоя на коленях в грязи, молили Томаса пощадить их.

– Я еду к побережью разыскивать другие веси, также дурно обошедшиеся с вестниками моего короля, – провозгласил им Блэкстоун. – Больше Сакет вам не защитник. Помните сие. Я сжалился и выказал вам милосердие. Надлежало бы заклеймить всех вас до единого, отправив в лес выживать, как звери, кои вы и суть. Помните же, как я даровал вам жизнь и мое имя.

Томас повел отряд прочь из деревни.

– Навряд ли они приняли вас за переодетую Пречистую Деву. Скорей уж за Смерть с косой, – заметил Мёлон.

– Как бы там ни было, они меня не забудут, – откликнулся Блэкстоун.

– Мы не можем ехать на побережье, мессир Томас, – вступил Гайар, – сии селяне, аки зайцы, помчатся в Шульон, и Сакет будет дышать нам в затылок.

– Разумеется, помчатся. Этого-то я и хочу, – согласился Томас.

– Думаете, мы сможем победить здесь в жарком бою? Они устроят засаду на нас при первой же возможности. И бьюсь об заклад, они превосходят нас числом не меньше трех к одному, – высказал Мёлон вслух общие опасения. Пусть у англичанина прямо-таки бычьи яйца, но это не значит, что его не может завалить стая оголодавших волков.

– К побережью мы не пойдем. Сакет потратит добрую часть недели, разыскивая нас. Мне нужно, чтобы он до поры убрался с нашей дороги. Когда он вернется, мы будем ждать. Мы сами выберем место сражения. Найдите мне окольную дорогу до монастыря в Шульоне и дайте нашим друзьям-пейзанам довольно времени, дабы исполнить свою работу. – Он пришпорил коня, заставив остальных последовать его примеру.

Поход во главе отряда принес нежданное ощущение свободы. Будучи вентенаром, он командовал двумя десятками лучников, и теперь под его началом такое же число. Эти рядовые солдаты – простые, незамысловатые люди. Это обстоятельство наполняло его душу надеждой, избавляя от кандальной тесноты замка с его правилами поведения. Христиана в безопасности, и он получит скромное приданое, а если преуспеет в захвате хоть одного города, то оправдает доверие д’Аркура. Он уже продемонстрировал, что милосердием удерживает его от опрометчивых поступков, а когда вешал смутьянов, призрак сэра Гилберта ехал обок с ним, одобрительно хмыкая. Потребовалось проехать еще пару миль, прежде чем он осознал, что в нем переменилось. Он был счастлив.

На следующее утро они сидели на вершине невысокого холма, озирая безжизненный, промороженный пейзаж. Они вполне ясно видели, что со времени последней искрящейся пороши движения через перекрестки почти не было. Монастырь был совсем маленький, одноэтажный, задуманный в древние времена как пустынь отшельника, но со временем расстроившийся по мере того, как за годы все новые люди искали там уединения от мира и созерцательной монашеской жизни. С годами монахов избавили от жертвенных трудов в поте лица, переложив заботы на собратьев-мирян. Селяне платили десятину и возделывали землю, хотя могли бы найти своему усердию иное применение, взращивая свои скудные посевы. Монахи сходились на молитву каждые три часа, днем и ночью. О подобном житье ни один знакомый Блэкстоуну воин даже и помышлять не стал бы, хоть были в нем и свои выгоды в виде эля и вина – и не так уж неслыханно, чтобы аббат или приор[27] содержал любовницу для прочих мирских утех.

Над монастырскими трубами курился дымок. У них есть тепло, дабы они в своем уединении не терпели особых лишений. Некоторые внешние стены начали разваливаться, но основная постройка еще стояла, и монахи поддерживали ее в исправности. Через реку был перекинут мост из дерева и камня. Река местами была совсем мелкой, что выдавали валуны, не дающие образовываться льду, но виднелись и омуты, затянутые коркой льда. Переправиться через нее без моста было бы затруднительно. Должно быть, в былые дни монахи видели выгоду в постройке такого моста, и Томас подумал, что аббат, скорее всего, взимает проездной сбор.

Отсюда было видно, что некоторые из старых амбаров и хлевов совсем развалились, откуда следовало, что монастырь мало-помалу перетащил все в стены имеющегося здания. Вполне разумно, потому что теперь, чтобы стащить зерно или выпивку, бандитам или обычным ворам придется карабкаться на стены.

– Зачем мы здесь? – спросил Мёлон. – До града отсюда много миль.

– Шульон там, – указал Блэкстоун на разбитые колеи, уходящие в одном направлении, – и, похоже, вчера-позавчера здесь проезжали всадники.

– Сакет ищет нас, – заметил Мёлон.

– Аббат под защитой Сакета, а король к нему благоволит. Ладони у него наверняка мягкие, а брюхо жирное. Иждивенец к сопротивлению не способен. Добрый харч, вино и теплая кровать подточили его силы.

– По-моему, правда, – сказал Гайар, и остальные замычали в знак согласия.

– А коли люд вроде нас придет и заберет сие у тебя, что тогда? – проворчал Мёлон. – Ежели повезет, останется только жирная задница в синяках, чаша для подаяния да шлюха.

– Иисусе, Мёлон, коли есть мягкая титька да бурдюк вина – чего ж еще просить? – отозвался Гайар.

– Не приплетал бы ты сюда свою мать, Гайар, – сказал один из солдат.

Гайар принял оскорбление добродушно, позволив солатникам подтрунивать, а Мёлон сосредоточил внимание на местности, пока Блэкстоун указывал ее особенности.

– Хорошее место для монастыря – на перекрестке. Кабы человек, знающий толк в деле, разобрал старые здания и перестроил стену, можно было бы полностью перекрывать движение по дороге силами всего нескольких человек, а переправиться через реку вброд всякий найдет затруднительным.

Приподнявшись в стременах, Мёлон поглядел налево и направо.

– Тут земля идет под уклон, а за рекой поднимается, так что это стратегически выгодное место, где можно хорошо держаться.

Блэкстоун улыбнулся. Мёлон в точности выразил его собственные мысли.

Вздохнув, Мёлон выдул из носа ледяные сопли.

– Вы суете палку в осиное гнездо, вот что вы затеваете. Сперва потеребили одну из его весей, теперича собираетесь взять монастырь. Сакет ужасно на вас осерчает, – проговорил он и ухмыльнулся. Этот англичанин как докучная вошь, влезет под кожу, и будешь чесаться, пока не раздерешь все до крови.

Блэкстоун и его отряд тронули коней вниз по холму. Похолодало, а одно Томас знал наверняка: люди ненавидят воевать зимой. В такое время телеги войн со скрежетом застопориваются. Фуража для коней почти не сыщешь, а людям, чтобы сражаться должным образом, потребны еда и тепло. Он надеялся, что пока Сакет будет искать ветра в поле, им хватит времени, чтобы взять дорогу, ведущую в Шульон.

* * *

– Эй, вы! – донесся голос от главных ворот. – Вы что делаете? Грядите прочь! Прочь!

Блэкстоун и его люди, носившие упавшие камни из полуразвалившихся стен к мосту, даже не приостановились. С рассвета миновало уже три часа.

– Ты молился, добрый брат, – отозвался Томас. – По-моему, день будет славный. Небо очистилось. Но холодный, заметь, да и ветер снова окрепнет, пожалуй, так что снова грядет окаянный дождь со снегом. Неважно, за пару дней закончим.

Оставив ворота открытыми, озадаченный монах подобрал рясу и побрел туда, где незнакомцы продолжали свои труды. Увидел, что в паре сотен ярдов дальше в обе стороны дорогу стережет по коннику.

– Вы берете наш камень, – сказал монах, не в силах постичь, зачем такое может занадобиться.

– Да. Камень добрый, – прозвучало в ответ.

– Но вы не вправе его брать!

Блэкстоун вытер ладони о тунику.

– Но он вам не нужен. Он просто валяется на полях.

Монах разевал и захлопывал рот, как рыба, вытащенная на берег.

– Аббат должен об сем узнать.

Он развернулся на месте, и Томас зашагал с ним рядом.

– Полагаю, вы узнаете, что аббат с радостью пожалует камень на доброе дело.

– Какое дело?

Они уже подходили к открытым воротам.

– Наше дело, – сказал Блэкстоун. – Объясню аббату, когда увижусь с ним.

– Вы не смеете с ним увидеться. Кем это вы себя вообразили? Он не допустит сюда вооруженных людей, – запротестовал монах.

– Сюда? – Остановившись под аркой ворот, Томас распахнул их створки пошире. – Считай нас паломниками, ищущими укрытия, брат. Вот только мы собираемся злоупотребить вашим гостеприимством.

Блэкстоун ввел ошарашенного монаха в ворота, а Мёлон и остальные последовали за ним. Они захватили монастырь под Шульоном.

* * *

Еще никто не осмеливался бросить вызов власти аббата Пьера. Спасовал даже гнусный и грозный Сакет, ибо аббату благоволит сам король, а наемник прекрасно понимает условия собственного контракта. Может, аббат и посетовал в душе, что подверг селян опасности, покинув их, но, по собственным представлениям, аббат Пьер дал им жизнь, подладив свои цели под цели наемников. Незатейливое оправдание для незатейливого корыстолюбивого человека. Но теперь его грозили лишить уюта его эластичной совести. Аббат Пьер явственно дрожал. Один вид лица Томаса Блэкстоуна прошивал его морозом до самых чресел. Англичанин представился, но не выказал надлежащей куртуазности к положению аббата.

– Вы под домашним арестом, – заявил ему Блэкстоун, вдыхая витающий в воздухе сочный аромат жареного мяса. – А у вас хорошая кухня, судя по запаху. Жареная свинина – слишком жирная пища для смиренных монахов. Неважно, моих людей надо накормить.

– Вы ошибаетесь, если считаете, что вы со своими бандитами избежите возмездия. Вы даже не представляете, какой гнев на себя навлекаете.

– Не с вашей стороны, полагаю.

– Ваша заносчивость просто несносна, – пролепетал аббат.

– Предводитель должен быть заносчив, брат аббат, вы сами тому хороший пример, – заметил Мёлон.

– Не тревожьтесь, вашей серебряной утвари и украшениям разграбление не грозит, – заверил Томас. – Король Эдуард вешает людей, грабящих церкви и монастыри. Мы не станем красть ваших святынь. У вас ведь есть щепки от креста, не так ли? Для продажи крестьянам? Чтобы подарить им надежду?

– Конечно, – настороженно отозвался аббат. – Вы намерены их забрать?

– Я спалю их, когда найду, – прозвучало в ответ.

– Да простит Бог подобное святотатство, – прошептал аббат и перекрестился.

Сграбастав в кулак плащ аббата, надетый поверх рясы, Блэкстоун повлек его к ожидавшему Гайару.

– Никчемные куски дерева, отщипываемые от любого бросового леса и служащие, чтобы наживаться на страхах невежественных крестьян. Вы сулите им надежду на спасение, и вам даже не надо разжимать их пальцы, чтобы забрать деньги, заработанные тяжким трудом. Кабы собрать щепки креста из всех монастырей и церквей, нашего Господа Иисуса пришлось бы распять тысячу раз на такой уйме крестов. Молитесь о собственном прощении. Ступайте в свои покои, мой большой жирный ворон, я велю кому-нибудь из братьев принести вам хлеб и воду.

Брыли аббата колыхались, а его уста с поджатыми губами не могли проронить ни слова.

– Ваши губы сморщены, как кошачья задница, – проговорил Томас, толкая его к Гайару. – Поймите одно: ваша привольная жизнь закончена. У вас тут много монахов? Десять? Больше?

Аббат всегда имел простые представления о власти и о том, кто ею распоряжается. Сложив трясущиеся персты домиком, он потупил взор. Человеку без роду-племени вроде этого англичанина явно потребно, чтобы его люди признавали его положение вожака.

– Сэр Томас. Сия смиренная обитель не может представлять интереса для вашего английского короля. Правда ведь?

– Это уж мне решать. А теперь я либо обыщу каждую щелочку и закуток, чтобы выволочь их на свет Божий, либо вы мне можете поведать, сколько здесь монахов. Или вы предпочитаете недельку посидеть на голодном пайке, чтобы подрастерять часть этого сала?

Аббат с натугой сглотнул. Если он не будет артачиться, то ему хотя бы могут дать мяса, питаться коим он привык. Не для него скромная пища смиренного монаха. От запахов стряпни у него прямо слюнки текли.

– Четырнадцать монахов и столько же послушников.

– Добро. Они нужны мне все в помощь моим людям.

– Что же тут можно делать?

– У меня всего пара дней, чтобы выстроить стену, и если бы я считал, что от вас при переноске камней будет хоть какой-то прок, я бы выгнал вас в поле кнутом, но вы чересчур медлительны и неуклюжи.

Блэкстоун кивнул Гайару, и тот выступил вперед, чтобы сопроводить аббата в его покои.

– Стену? – Непонимание, словно Томас говорил на иностранном языке, лишь усугубило глупый вид аббата. – День нынче короток. Стену?

– У вас есть топленое сало и масло, так что у нас будут факелы. Вот увидите. Стена будет замечательная.

Схватив озадаченного аббата, Гайар заставил его прибавить шагу.

Блэкстоун повернулся к Мёлону.

– Людей накормить, лошадей поставить в конюшни. Потом сделай опись съестного и припасов. Пока мы не организуем рабочие бригады, за стену никого не выпускать. И наплюй на традиции, пусть будут вооружены. Двое часовых постоянно. Днем и ночью.

Кивнув, Мёлон повернулся исполнять, не вдаваясь в расспросы. Он и так скоро узнает, что задумал этот юный англичанин, а пока был рад возможности заняться людьми. Никто еще не задавал лишних вопросов, почему их поставили под начало Томаса, но обязательно зададут, так что он решил собрать всех вместе и по-солдатски пресечь любое зреющее недовольство. Томас Блэкстоун командир, но их капитан Мёлон, и он уж позаботится, чтобы о разногласиях не могло быть и речи.

Стоя в пустой комнате, Томас представил порочную жизнь аббата в холе и сытости вместо смирения и тяжких трудов хождения среди терзаемых недугами и нищетой с предложением исцеления и подаяния. Побродил в одиночестве по монастырю, заметив, что огонь в кухне исправно поддерживают, четыре мешка с мукой в пекарне сухие, но мука грубого помола. Значит, еще не пристрастился к тонкому помолу, как по вкусу знати, подумал Блэкстоун. Наверное, в своих воздыханиях аббат не залетел настолько высоко, как мог бы. Часовня скромная, но служащая своей цели; в лазарете чисто, бинты из прокипяченного полотна аккуратно сложены, настойки, зелья и мази расставлены по полкам и надписаны. Пожилой монах склонился перед ним, а когда Томас поинтересовался его именем, приложил ладонь рупором к уху. Звать его брат Симон; чистый взор, согбенная спина и, хотя кожа на руках от возраста натянулась как пергамент, пальцы не дрожат. Блэкстоун понял, что тот способен искусно зашить рану. Он в полях работать не будет, растолковал ему Томас, и его не станут просить делать что-либо другое, кроме своего дела. При работе с камнем возможны и ушибы, и переломы, да и спинам потребуется притирание, а при вывихах надо будет и плечи вправлять.

Куда бы Блэкстоун ни зашел, везде заставал образцовый порядок. Послушники, привычные к тяжким трудам в любую погоду, своей дубленой кожей явно выделялись среди монахов – рыхлых, по большей части сутулых и бледных от корпения над манускриптами. То, как послушники отступали, почтительно склонив головы, когда Томас проходил мимо, наводило на мысль, что настоятель по приказу аббата держит их в ежовых рукавицах. Эти люди не покладая рук прислуживали потворствующим себе монахам, выскабливающим старые пергаменты и переписывающим свои страницы в тепле скриптория. Осмотрев различные части монастыря, Блэкстоун внимательно исследовал фундамент стен, пока окончательно не убедился, что они в хорошем состоянии и вряд ли могут быть проломлены из-за скверной кладки. Всегда есть риск, что Сакет предпримет штурм еще до того, как Томас изыщет способ захватить город. Монастырь для его подчиненных – безопасное прибежище, где они и будут укрываться до поры, когда он одолеет наемника, прозванного Железным Кулаком.

* * *

Копья и щиты воинов были составлены в пирамиды, чтобы можно было их быстро схватить, буде поднимется тревога. Все до единого таскали камни с полей и из разрушенных строений, которые Блэкстоун приказал разбирать по камушку. Двух монастырских ослов завьючили парными корзинами и использовали, чтобы побыстрее переносить булыжник. За годы в каменоломне под началом мастера-каменщика Томас научился сколачивать рабочие бригады, и монахи послушно работали, как только высказали свои протесты по поводу ограничения их молитв на ближайшие дни только утренями и вечернями. От изнеженной жизни в молитвах и чтении рукописей монахи разленились, так что им приходилось трудиться куда усерднее, чтобы поспевать за своими послушниками. Монашеская жизнь строится на покорности, сказал им Блэкстоун, а свои молитвы они могут читать, пока работают. Бог все равно их услышит, да притом Господь восхищается труждающимися. Ведь долг монаха строить нечто на века? Так он, Томас, даст им возможность угодить Богу и сызнова постичь покорность и смирение. А тем, кто будет мешкать, посулил он, вервие с узлами напомнит, как карается слабость плоти.

Вдвоем с Мёлоном он подготовил реестр, дабы все были накормлены и получали четырехчасовой сон каждые двадцать четыре часа. Монастырские амбары были полны зерна, а соленой рыбы и баранины хватило бы, чтобы кормить всю зиму целое село, не то что пару дюжин монахов. Блэкстоун приказал кухарю заняться делом, готовя котлы с кашей, и позаботиться, чтобы пекарня выдавала для людей хлеб грубого помола. Кухня должна работать круглые сутки. Главная трапеза из питательного зерна будет подаваться в полдень, и такую же горячую пищу надо выдавать в полночь тем, кто трудится в ночные часы. Для подкрепления под ледяным дождем, принесенным северным ветром и способным подорвать силы человека за несколько часов, людям надлежит выдавать по чашке горячего вина со специями. После утрени будет соленая рыба, а после вечерни – сыр и хлеб; затем рабочие бригады продолжат труд при свете факелов. К моменту, когда тьма заволокла пасмурное зимнее небо в первый день, у моста уже выросла пирамида из камней, а еще одна на полпути к ней от монастырских ворот. Факелы мерцали всю ночь. Монахов, оказавшихся слишком тщедушными для тяжелой работы, отослали на кухню помогать послушникам, терпя унижение от пребывания под их началом, когда те велели им готовить пищу, мыть кастрюли и драить полы.

Собрав людей, Томас растолковал им, что надлежит сделать. Камешками и голышами он наметил на земле контуры монастыря, потом мост и пересекающиеся дороги, уходящие в лес к неведомым местам назначения. Все солдаты, кем бы они ни служили, будут заняты на постройке фортификаций того или иного рода; чтобы строить стены, быть саперами вовсе незачем. Добрый кладчик может выстроить за день три-четыре ярда стены в два камня, а в его распоряжении было тридцать воинов и столько же монахов.

– Будем работать с монахами и послушниками. У нас два, от силы три дня. Мы все можем укладывать булыжник и валуны, но мне нужно, чтобы кто-нибудь надзирал за работами, чтобы эта треклятая штуковина была возведена. Есть ли среди вас те, кто работал с камнем?

Руки подняли двое.

– Я Талпен, я строил отцу житницу, когда был отроком.

– А ты? – спросил Блэкстоун второго – одного из людей де Гранвиля.

– Перенн. Я строил стену для своего села, чтобы помешать набегам вороватых бретонцев, и они так и не смогли ее проломить.

– Добро. Тогда вы двое будете командовать каждой рабочей вахтой, – распорядился Томас, заметив, что повышение ответственности им польстило. – Будь у меня выбор, я бы построил землебитную двухслойную стену. – Все закивали в знак согласия. – А потом посадил бы боярышник, чтобы отпугнуть посягателей. Но этого мы сделать не можем, земля промерзла, и это только временное укрепление.

Откашлявшись, Перенн сплюнул.

– Нет, господин Блэкстоун, стена простоит тут годы и годы. Так уж я строю стены. Насчет человека графа Ливе не ведаю, – сказал он, имея в виду Талпена. – Готов поспорить, тот сарай развалился в первый же раз, как его старик пустил ветры в коровнике.

Солдаты принялись добродушно перекидываться насмешками и подтрунивать друг над другом. Замечательно, подумал Томас. Они становятся единым отрядом, хоть и были солдатами разных владык. Талпен улыбнулся.

– Я строил житницу, мой друг; двухсветную, сводчатую. Ее даже англичане не смогли развалить, когда нагрянули.

Все засмеялись, но тут вдруг сообразили, кто ими командует, и примолкли.

Блэкстоун не мешкая заполнил неловкую паузу быстрым ответом:

– Коли англичане не могли развалить житницу, а бретонцы не сумели перебраться через стену, значит, вы те самые, кто нужен для дела.

Они снова воспряли духом.

– Нам всего-то нужно, – продолжал он, – что осложнить жизнь всякому, кто попытается обойти нас стороной или пробить стену. Двойной слой камня в основании, камни покрупнее для опоры, сухая кладка, без извести, выбираешь по форме и кладешь. Покажите монахам, если они ни разу не занимались подобным, хотя готов побиться об заклад, некоторые уже занимались, а остальные, кто не сумеет научиться достаточно быстро, пусть грузят и таскают камень. Постройте стену по грудь…

– Вашу грудь или нашу? – выкрикнул один из солдат, снова вызвав дружный взрыв смеха. Мёлон терпеливо ждал, не раскрывая рта. Как и Томас, он понимал, что каждый раз, когда эти грубые и легкие на подъем люди оскорбляют друг друга, а затем осторожно, но уважительно поддевают титулованного командира, объединяющие их узы только крепнут. Сказать подобное французскому владыке никто бы не посмел; да и англичане, рассудил он, вряд ли так рискнули бы перед лицом человека в положении. Но сей англичанин умеет ладить с людьми и вроде бы разумеет солдатский юмор.

– Четыре с половиной фута в высоту, – сказал Блэкстоун.

– Ах, тогда, значит, сраного недомерка Ренуара! – заключил один из воинов, снова вызвав общий гогот.

– С девятидюймовыми карнизами, – продолжал Томас, утихомирив их. Обещание горячего вина и жареной свинины уже сгладило острые углы сомнений по поводу предстоящей нелегкой задачи. – Двадцать четыре дюйма шириной в основании над камнями фундамента и тринадцать дюймов шириной под камнями карниза. Неизрасходованные камни раскидайте за стеной вкупе с нарубленными ветками и бросовыми бревнами – это придержит всякого, кто попытается проломить ее с разгона.

Талпен и Перенн закивали в знак согласия. Англичанин знает, что толкует.

Темнота была на руку Блэкстоуну. Он знал, что из Шульона никто не рискнет одолеть несколько миль по лесной дороге ночью. Жуткий ветер, стенающий среди деревьев, вселит страх в души многих, как бы благочестив ни был человек. И даже если Сакет пренебрежет предостережениями перепуганных селян об этой шайке английских и французских наемников, то подоспеет лишь через несколько часов после первых проблесков рассвета. Томас терпеливо ждал, пока Мёлон устраивал засаду на подступах, отрядив в нее некоторых из своих арбалетчиков, несмотря на тревогу Блэкстоуна, что после первого залпа они будут уязвимы, потому что на взвод оружия им требуется порядком времени. Эта мысль навеяла на него тоску по неотесанным лучникам, одним из которых он некогда был. Будь у него хоть полдюжины этой братии, он мог бы отбить налет втрое большего числа. Мёлон заверил его, что если атака будет, первых всадников они завалят, а пока следовавшие позади продерутся сквозь низко нависающие ветки, его стрелки уже успеют отступить в безопасное место. Пока шла постройка стены, он и Мёлон хранили бдительность. Случай всегда может подкинуть сюрприз даже осмотрительнейшему из командиров, так что он с радостью уделял время подобным предосторожностям. Драчуны редко отличаются терпением, но тот, у кого оно есть, имеет больше шансов на победу. На заре налетчики не появились, и даже на горизонте не видно было ни души. Настала пора провести рекогносцировку в городе.

Не прошло и часа, как он вместе с Мёлоном уже был на высотке, вздымающейся над Шульоном почти на сотню футов, словно застывшая известняковая волна. Подъехав окольным путем, Томас и Мёлон спешились и с лошадьми в поводу пробрались сквозь низкие ветви деревьев. Привязав коней в сотне ярдов от обрыва, дальше они двинулись уже ползком и залегли на лесной подстилке, чтобы изучить городок. Свежий ветер уносил прочь дым дровяных домашних очагов, а съежившиеся от холода караульные на двух сторожевых башнях, установленных по диагонали на городских стенах, заметят лишь того, кто будет приближаться по лесной просеке.

– Знаешь, сколько там жителей? – спросил Блэкстоун, не оборачиваясь к лежащему рядом Мёлону. Почувствовал, как тот пожимает плечами.

– Даже не догадываюсь. Может быть, тысяча человек, набившихся по десятеро в комнату, или треть от того, живущих по домам. Там есть ремесленники, кузнецы и пекари, но вы только поглядите, это просто какая-то деревня за стенами. Сакет наверняка поселился у градской площади – наверно, в купеческом доме. Допрежь здесь был добрый торговый путь, пока он не захватил град, но теперь уж не то.

Блэкстоун высматривал хоть какое-нибудь движение за городскими стенами. Там было достаточно спокойно, чтобы предположить, что Сакет уже ринулся в погоню за англичанином.

– Как думаешь, он встал здесь на зимние квартиры? – спросил он.

Мёлон кивнул.

– В такое время года никому не по душе устраивать набеги и сражаться. Подкопил зерна и провизии, как и добрый аббат – по большей части для своих людей, а значит, горожане сидят впроголодь и слишком слабы, чтобы пытаться что-нибудь предпринять.

Часовые, жавшиеся спинами к стенам сторожевых башен ради хоть какой-то защиты от жгучего ветра, почти не шевелились. На этих башнях ветер чувствуется куда сильнее, отметил про себя Блэкстоун, и скорее всего, они стараются и носа не высовывать в своем убожестве. И уже хотел было возвращаться с Мёлоном к перекрестку, когда ветер донес от городских стен вопль боли. Лениво повернувшись, часовые поглядели сверху на площадь. Увидеть ее отсюда было невозможно, но судя по невозмутимости часовых, подобный звук был в Шульоне не в диковинку и не представлял остальным наемникам ни малейшей угрозы. Через несколько мгновений истошный вопль заглушил дружный хохот на площади.

– Увечат какого-то бедолагу, – заметил Мёлон. – И наслаждаются этим.

Один из часовых что-то крикнул находившимся на невидимой площади, но до слуха Томаса его слова не долетели.

– Не расслышал? – осведомился он.

Мёлон покачал головой. Вой ветра перекрыл очередной крик боли.

– Говорит тем, кто внизу, чтобы врезали ему еще разок. Ублюдки. Тут я даже жалею, что с нами нет пары ваших английских лучников, уж я бы пригвоздил гадов к месту.

Блэкстоун лежал молча, положив подбородок на кулаки и глядя вниз на город.

– Как нам взять Шульон? – спросил он. – Осаду мы устроить не можем. Не вижу с этой стороны ни одной отремонтированной стены, чтобы подвести подкоп. Не знаю. Можно устроить засаду на Сакета, прежде чем он вернется. Но тогда… Не знаю, сколько у него людей.

– Вы меня спрашиваете или рассуждаете сами с собой? – уточнил Мёлон.

– Спрашиваю.

Мёлон со вздохом задержал взгляд на городе-крепости.

У Томаса Блэкстоуна довольно отваги и безумия, чтобы напугать черта в пекле, но он не брезгует и спросить совета у старого солдата вроде него.

– Лучше всего эскаладой, – сказал он. – Сладим лестницы, приставим ночью к стенам и перебьем, кого только сможем, пока есть время. Пока Сакет не вернулся.

– Ты уже делал подобное?

Стащив шлем, Мёлон поскреб череп, а потом вогнал роговой ноготь в спутанные волосы и выудил вошь.

– Пару раз. Господин д’Аркур сего не одобряет. Считает бесчестным способом, приличным только бандитам.

– Но ты считаешь иначе.

Мёлон потер палец о палец, проклиная вошь.

– А чего ж, по-вашему, он отрядил меня с вами?

Блэкстоун оглядел стены снова. Сторожевые башни расположены на востоке и на западе, одна дает обзор подступов по дороге от монастыря, другая – единственного тракта, исчезающего на пригорке в лесу ярдах в двухстах от нее.

– Высота стен двадцать футов.

– Двадцать пять, – поправил Томас. – Где перелезем? На ближайшей к нам стене, как по-твоему? Она сильней всего затенена лесом и ночью будет в самой глубокой тени.

Внимательно оглядев небо, Мёлон пососал обломок упавшей веточки, приспособив его вместо зубочистки.

– Нет. Не там. Ветер с севера. Тот северо-восточный угол – самая холодная и сырая часть града, – указал он, – да вдобавок овражек, спускающийся еще на пять футов. Хорошее укрытие. Если часовые и ходят по стенам, хотя готов поспорить, что нет, потому что они ленивые полусонные ублюдки, считающие, что никто никогда не посмеет им угрожать, там они задерживаться не будут. Повернутся спиной к этому сучьему ветру. Зайдем оттуда, а оба караульных на сторожевых башнях будут таращиться в другую сторону.

– Я не могу вести людей в город, пока мы не знаем, сколько их против нас. Нам известно, что их не меньше шестидесяти, но скольких Сакет взял в погоню за нами?

Щелчком отшвырнув изжеванную палочку, Мёлон снова нахлобучил шлем.

– Вы бросили вызов и угрожали ему. Нас тридцать – значит, он возьмет не меньше сорока. Коли там осталось человек двадцать или тридцать, хорошо бы знать, где они, потому что нам нужна внезапность, иначе взять перевес будет трудновато. И кто еще знает, как отнесутся градские.

Блэкстоун быстро обдумал это. Ответственность за захват города лежит на нем. Нет, даже более того, сказал он себе. Еще и его амбиции. И потери, и приобретения отнесут на его счет. А ему не хотелось возвращаться к нормандцам, бросив большинство их людей полегшими в зимнем поле.

* * *

Блэкстоун вернулся в монастырь, где Мёлон тут же приставил послушников мастерить штурмовую лестницу. Стена Томаса уже обретала форму. Сколотили деревянные рамы – снизу пошире, чем сверху, – в качестве шаблонов, чтобы она была как можно ровнее по высоте. Разметили участок в форме стены, а затем туго натянули между рамами отрезки шпагата в помощь кладчикам. С помощью свинцовых отвесов Талпен и Перенн выставили ее строго вертикально. Стена росла ряд за рядом, и через каждый ярд или около того ее скрепляли, пуская камни вперевязку. Блэкстоуну увиденное понравилось. Эти люди знают в деле толк. Камни клали чуть под углом вниз, чтобы дождь сбегал с них, а по окончании каждого ярда группа пожилых монахов вываливала в пустоты корзины мелких камней и гравия. Стена ни за что не будет настолько прочной, как хотелось бы Томасу, зато скорость работы служила добрым предзнаменованием. Заступая на место другой, новая смена видела, как много камня уже уложено. Ни Талпен, ни Перенн не желали уступать друг другу, и это состязание захватило и их подначальных. Скорость работы все возрастала, солдаты начали вступать в союзы, чтобы превзойти предыдущую смену, что повергало монахов в уныние, пока настоятель брат Марк не узрел в более взыскующей работе путь к спасению. Состязанием Бог указует им путь, возвестил он братии. Чем быстрее они закончат стену, тем быстрее смогут вернуться к своей молитвенной жизни. Ревностный труд дарует им освобождение от ярма англичанина.

Перемена не ускользнула от внимания Блэкстоуна; заметили ее и Талпен с Перенном.

– Они следуют за настоятелем охотно? – поинтересовался он у двоих строителей стены.

– Смахивает на то, – ответил Талпен. – Насколько я уразумел, аббата пристроили сюда не меньше года назад, когда орден отделался от него. Монахи его не желали: когда старый аббат помер, они высказались за настоятеля. Но у аббата Пьера есть какие-то связи, он добился благосклонности короля и был водворен сюда. Кто бы посмел выступить против? Селяне возделывают землю, а он собирает их десятины, сидя на своей толстой заднице.

– Впрочем, настоятеля они вроде бы слушаются, – подтвердил Перенн.

– Хорошо. Вы довольны их работой?

– Сами видите, сэр Томас, – указал Перенн взмахом руки. – Ночная работа удвоила наши старания. Истинно, они работают на славу.

Блэкстоун был доволен не меньше строителей стены.

– Тогда подбодрите их. Не бейте.

Нормандцы переглянулись.

– Стегнуть веревкой по ленивой спине и не наказание вовсе, сэр Томас, – возразил Талпен.

Блэкстоун кивнул.

– Я работал в каменоломне с семи лет от роду. Камнелом лупил меня что ни день, пока мастер-каменщик, заметив мое усердие, не попридержал кнут. Порадейте, чтобы мы поступили с ними так же. Похвалите их работу. А за каждый лишний ярд, уложенный раньше срока, мы будем выдавать людям и братии дополнительные пайки хлеба, в конце каждой смены добавку вина или эля. Обязательно передайте кухарю.

Мгновение казалось, что Талпен и Перенн хотят оспорить его приказ, но они понимали, как ценен для человека свежий хлеб, а уж обещание добавки эля – получше, чем яблоко перед носом у осла. Обещаний их владык сполна заплатить им за службу Блэкстоуну и возможность заработать на этой авантюре еще больше хватило с лихвой, чтобы они выступили вперед и принесли клятву молчания и повиновения. Во-первых, не раскрывать, кому они верны на самом деле, а во-вторых – исполнять веления юного англичанина. Все эти люди ходили за своими владыками в бой. Видели, как глупость и беззаботное пренебрежение их жизнями уносит многих из их товарищей. Пока что Томасу удавалось избегать обоих промахов. То, что он говорит по-французски, ничуть не отменяет тот факт, что он по-прежнему ублюдочный англичанин и лучник до мозга костей, хотя эти недочеты ему начали мало-помалу прощать, видя в нем такого же человека, как они, – солдата, добившегося высокого положения своим искусством и доблестью.

Это они уж как-нибудь переживут.

24

Перед наступлением сумерек Блэкстоун повел двадцать человек в лес. Десятерых солдат он оставил охранять монастырь и следить, чтобы монахи не покидали дормитория. Отправившиеся с ним несли две штурмовые лестницы, чтобы перебраться через стены под сенью черных кудлатых туч, кувырком гонимых по небу студеным ветром. У основания стены зиял тьмой овраг, выстуженный оттого, что солнечный свет никогда туда не заглядывал, где туман застаивался не только ночью, но и почти на весь день и вечно тянуло сырым могильным духом.

Блэкстоун принял решение, которое Мёлон счел глупым и заспорил натужным шепотом, чтобы его голос не долетел до часовых. Томас собирался перелезть через стену в одиночку, чтобы провести в городке разведку. А затем, как только получше сориентируется, вернется, чтобы забрать людей с собой. Это безумие, твердил ему Мёлон, и уже перебираясь через край между зубцами стены, Блэкстоун начал задумываться, так ли уж не прав был Мёлон. Может, было бы разумнее привести людей с собой и искать врагов в тесноте городских улиц. На углу площади покачивался фонарь, своим тусклым светом едва обрисовывая три тени, неподвижно стоящие ближе к центру открытого пространства. Томас скорчился, взглядом прослеживая линию стены и силуэты часовых на каждой сторожевой башне. Мёлон был прав минимум в том, что оба кутались в плащи, повернувшись к ветру спинами. Быстро двинувшись вперед, он спустился по лестнице, ведущей на площадь. Город выглядел беспорядочным скопищем различных строений, разделенных тесными переулками. Тут и там попадались дома в два этажа, лучшей постройки из камня и дерева, а остальные были приземистыми курными хижинами под соломенными кровлями с дымоволоками.

Стелясь в тени вдоль стен, чтобы не быть увиденным, он обошел главную площадь по периметру. Сердце билось часто-часто при мысли, что в любой момент он может наткнуться на спящего или потревожить часового, будет поднята тревога, и волей-неволей придется во весь дух бежать обратно к лестнице на стену, где Мёлон с солдатами, скорчившись у основания стены, дожидаются его команды снова приставить лестницу и идти на штурм. Один-одинешенек в этом враждебном окружении, он костерил себя за безрассудство. Но удача всегда потворствовала ему, и когда он подумал о серебряном талисмане на цепочке у себя на шее, то уже обогнул заднюю часть площади, приблизившись к трем теням, оказавшимся столбами, к каждому из которых был привязан безвольно обвисший человек.

Подобравшись поближе, он попытался расслышать, дышат ли они, но ветер и бряцание фонаря заглушали все звуки, какие могли от них исходить. Приложил ладонь к лицу каждого по очереди. Двое были холодны как лед, но у третьего шея была теплой. Ощутив пальцами что-то липкое, Блэкстоун тотчас же понял, что это кровь. Должно быть, тот самый, которого пытали раньше и чьи крики они слышали. Жизнь в нем едва теплилась, и помочь ему Томас ничем не мог. Вдруг порыв ветра загасил фонарь. Ближайший часовой крикнул, но его голос унесло ветром. Блэкстоун представил, как тот, ругаясь под нос, покидает пост и спускается по деревянным ступеням, которые привели на площадь и его самого. Быстро отступив спиной к стене ближайшего здания, Томас наблюдал, как силуэт часового ныряет во тьму стен и выныривает, пока тот наконец не заколотил гневно в дверь и распахнул ее, крикнув находящимся внутри, чтобы снова зажгли фонарь. Должно быть, в этих комнатах спит караул, подумал Блэкстоун, и действительно, мгновения спустя, когда часовой уже направился обратно к лестнице, из двери, зевая и почесываясь со сна, вышел человек, чтобы зажечь уличный фонарь.

Как только светильник снова закачался на ветру, дверь за караульным захлопнулась и свет внутри погас. По крайней мере, удалось обнаружить местонахождение хотя бы некоторых наемников. Осмелится ли Томас углубиться в переулки, рискуя наткнуться на пса или горожанина, которые могут поднять тревогу? Мгновения нерешительности было довольно, чтобы чья-то рука ухватила его за лодыжку.

Блэкстоун чуть не вскрикнул, но сумел совладать с испугом. Упав на спину, перекатился по земле, выхватывая нож. Но не успел еще подняться на ноги, как услышал отчаянный шепот:

– Чужак, помоги нам! Ради всего святого, помоги нам!

Томас быстро бросил взгляд в сторону часового, не видел ли тот его кувырок, но часовой по-прежнему стоял к площади спиной: разве изнутри может исходить какая-нибудь угроза? Вглядевшись во тьму, Блэкстоун менее чем в шести футах от себя, где стоял мгновение назад, увидел в земле решетку, прикрывающую яму. Ячейки были достаточно велики, чтобы человек мог просунуть сквозь них голову, и Томас увидел, что там кто-то есть и ему машет та самая рука, которая ухватила его за лодыжку. Блэкстоун не знал, как быть. Сколько человек внизу в заточении? Если не подойти, тот может заорать с отчаяния, подняв караул на ноги. Выбора нет. Скорчившись в три погибели, Томас приблизился к человеку, черты лица которого были едва различимы во тьме. Качающийся фонарь давал достаточно света, чтобы разглядеть, что узника били.

– Незнакомец, – снова зашептал тот, – слева от вас ведро с водой. Достаньте его, заклинаю. В этой яме со мной больше дюжины человек. Дайте нам воды, ради Бога! Помогите нам!

Бросив взгляд через плечо, Блэкстоун увидел деревянное ведро с ковшиком. Что делать? Если дать этим людям воды – не станут ли они кричать и драться между собой? В лучшем случае он может передать в яму только ковшик.

– Кто ты? – спросил он.

– Гино, меня звать Гино. Я здесь служил. Они каждый день выводят нас и избивают до полусмерти. Помоги нам, – натужно, но едва слышно прошептал узник пересохшим ртом.

– Очень хорошо. Воды я вам дам, но сколько здесь человек? Наемников то бишь? Скольких Сакет оставил?

– Сейчас… я… я не знаю, по-моему с ним уехало где-то… человек пятьдесят…

По-прежнему догадки. Кто его знает, у Сакета могло быть и полторы сотни человек. Может, темные дома сейчас так и кишат ими.

– Вы пришли убить его? – спросил Гино, хватаясь за край плаща Томаса.

Блэкстоун разжал его пальцы.

– Ты и остальные не подымете шума, если я дам вам воды?

– Это мои люди. Мы гасконцы, – прошептал тот решительно. Гасконцы с юго-запада Франции считают Эдуарда своим законным владыкой, наследником местного древнего герцогского дома[28].

Быстро повернувшись, Томас поднес ведро с водой к краю ямы, закрытой решеткой, и дал раненому узнику ковшик. И в смутном свете различил, как потрескавшиеся, сухие губы Гино в отчаянии раскрылись, когда истерзанный жаждой человек принял ковшик и передал его вниз, шепотом предупредив остальных, чтобы помалкивали. Каждому по глотку. Ковшик вернулся. Блэкстоун подавал и подавал воду, пока несколько драгоценных минут спустя наконец не попил и Гино.

– Мои люди за стенами. Смогу я взять город? – спросил Томас, уже тревожась, что кто-нибудь из часовых может бросить взгляд на площадь. Пошел дождь, за считаные мгновения от легкой мороси дошедший до ледяного ливня. Блэкстоун игнорировал жалящие непокрытую голову капли.

– Сколько человек? – спросил узник.

– Двадцать.

Написанное на лице Гино огорчение было почти видно, а уж в голосе оно прозвучало вполне отчетливо:

– Двадцать?

Томас услышал, как часовой затопал ногами, пытаясь их согреть.

– Не знаю, – произнес Гино. – Тут не меньше этого числа. По-моему, больше. Даже тридцать-сорок. Пришли еще люди и присоединились к Сакету. Вон там десятеро, – указал он на караульное помещение. – Остальные со своими шлюхами. По всему граду. Двадцать человек, говорите? – он потянулся, чтобы пожать Блэкстоуну руку. – Надеюсь, вы останетесь в живых. Мы помочь не в силах, даже если бы смогли вырваться на волю. Мы слишком слабы. Удачи, незнакомец.

Старания стоять прямо между прутьев решетки взяли свою дань, и Гино устало опустился в сырую яму.

Настала пора либо предпринять дерзкую атаку на город, либо отступить в монастырь и выманить Сакета в чистое поле, когда тот вернется несолоно хлебавши. Томас рысцой припустил к лестнице, которая выведет его туда, где Мёлон с солдатами, скорчившись, дрожат от холода по ту сторону стены. Прошел короткий шквальный ледяной ливень, и мороз немного пошел на убыль, когда набрякшие небеса разрешились тяжелыми хлопьями. Добрый знак. Снег замаскирует атакующих.

* * *

Закоченевшие в такую ненастную ночь мышцы часовых совсем застыли, а мозги отупели от нудной обязанности нести караул. Они умрут первыми. Мёлон оставил двоих подчиненных с арбалетами на позициях, понимая, что скоро достаточно рассветет, чтобы они могли прицелиться с близкой дистанции. Блэкстоун изложил Мёлону свой план, но старик предложил иную тактику. Пока Томас с полдюжиной человек будет разбираться с караульными, он подпалит пару зданий и спрячется в тени на противоположном конце площади, прикрывая Блэкстоуну спину. Как только забьют тревогу, мерзавцы наемники помчатся на площадь по всем переулкам. Главный удар обрушится на Томаса, но Мёлон окажет ему поддержку.

Блэкстоун быстро подбежал к караулке с восьмерыми солдатами и мешком, принесенным из монастыря, набитым овечьей шерстью и войлоком, завязанным и пропитанным ламповым маслом. Мешок мигом занялся от фонаря с площади, который Томас сломал над ним, и как только один из солдат пинком распахнул дверь, другой швырнул полыхающий сверток в помещение. Рывком захлопнув дверь, они заложили ее засовом, чтобы затруднить жертвам бегство. Потребовались считаные мгновения, чтобы огонь охватил помещение, и тревожные крики из караулки разнеслись по всей площади. Наконец дверь караулки поддалась, и задыхающиеся от дыма, обгорелые наемники вывались в ночь, под пламя, будто низринувшееся свыше, – это снежинки, слетающие с черных небес на городские крыши, ярко рдели, отражая пламя другого горящего дома, подожженного группой Мёлона. Поджог был сделан с тщательно продуманным умыслом, чтобы пожар не пожрал весь город дотла, так, чтобы ветер раздул и понес пламя на три-четыре ближайших здания, но дальше наткнулся бы на каменные стены. Это ошеломительное столкновение пламенных искр и снега было последним, что увидели солдаты караула, прежде чем Блэкстоун и его люди зарубили их.

Томас со своей группой намеренно остался как на ладони в свете разгорающегося пожара. Вдоль стен поползли тени, когда зазвучал набат, и его люди открыли ворота, чтобы горожане могли убежать. Живущие рядом с горящими строениями перебегали площадь поодиночке и парами, когда на нее выскочили первые наемники. Преградив им дорогу, Блэкстоун и его люди зарубили их. Некоторые бросились к лестницам, ведущим на стены, но первых свалили арбалетчики, теперь четко видевшие цели в свете горящих домов.

Люди Сакета были разношерстной компанией отчаянных головорезов, вывалившихся из кабака и постелей шлюх, когда грянула тревога, но вдруг объявилась дюжина человек организованной боевой группой, а затем еще не меньше пятнадцати других из казармы поблизости, созывая ковыляющих из переулков. Этот отряд мог оказать куда более действенное сопротивление, и они ринулись в атаку, осыпая напавших оскорблениями и криком изливая ярость на Томаса, уже завязавшего бой на площади. Две группы схлестнулись, призрачные фигуры, изрыгая проклятья, оскальзывались на кровавом снегу под ногами. Блэкстоун встал впереди других, примкнувших к нему по бокам, как наконечник копья, парируя удары атакующих, а избежавшие гибели от его меча напарывались на его людей, валивших наймитов, как гнилой лес. Но из города подоспело еще больше вояк Сакета, криками уведомленных, что на главной площади идет сражение, и численное преимущество оказалось на их стороне.

– Давай! – гаркнул Томас. – Давай!

От Мёлона ни слуху ни духу.

Он внезапно ощутил себя совсем брошенным, и в душе вспыхнул страх, но Блэкстоун выплюнул его, вкладывая еще больше веса в десницу.

– Ко мне! – крикнул он, и люди сгруппировались плотнее, образовав как можно более тесный строй, чтобы противостоять нападению.

Пожар еще полыхал, но пламя врезалось в каменные стены и, не находя питания, начало угасать. Видя, что пожар не распространяется, некоторые горожане принялись таскать воду, заливая огонь, но остальные еще паниковали, опрометью мчась к воротом, чтобы избежать бойни. Они-то и задержали группу Мёлона на подступах к площади. Вопли женщин смешивались с криками тревоги – это наемники Сакета мечами прокладывали путь сквозь толпу. Под напором яростной атаки Томас и остальные начали отступать. Блэкстоуна ударили по плечу, но пробить кольчугу меч не смог. Томас двинул противника плечом, оттолкнув в сторону, а затем, обрушив Волчий меч сверху вниз, сокрушил ему ключицу. Быстро переступил в сторону, вонзил меч наемнику в грудь, а потом снова развернулся, чуя новое нападение, и увернулся, когда другой наймит нанес удар из верхней позиции. У Блэкстоуна было лишь мгновение, прежде чем клинок достанет до его открытого плеча. Не имея времени на разворот собственного оружия, он сжал рукоять обеими руками и врезал ее яблоком врагу под нос. Разгон собственного движения атакующего сложился с силой Томаса, и двуручный удар, сокрушив его череп, отшвырнул назад, на залитый кровью снег. Драгоценные секунды утекали прочь. Они проигрывают. Больше им строй не удержать.

А затем через площадь ринулась толпа теней, и люди Мёлона начали безжалостное избиение.

Вокруг Блэкстоуна воцарилась кутерьма. Один из нападающих нанес ему удар вскользь по голове, и на шрам сбежала струйка крови, сделав его лик еще более устрашающим. Он рванул к себе перепуганную женщину, пробежавшую между ним и атакующим наемником, заметив ее неподдельный ужас при виде его изувеченного шрамом лица, когда он оттолкнул ее прочь от удара. Он слишком открылся. Клинок уже не отбить. Мёлон широко шагнул вперед, держа меч низко, и с высоты пояса ударил наемника в живот.

Нападавший запнулся, и Томас сделал вперед шаг, за ним другой, тесня врага, рассекая белую пелену, сыплющуюся с небес, и людей, с прищуром вглядывающихся сквозь слепящие хлопья – ветер дул ему в спину. Один из наемников с бородой, слипшейся от снега и крови и диким, сосредоточенным взором ринулся на него с секирой. В его лице было что-то знакомое, но Блэкстоун не понял, пока не увидел сшитую кожаную повязку на культе, где несколько недель назад были отсеченные пальцы.

Топор ударил Томаса сбоку по голове плашмя, подошвы скользнули по мокрому снегу, и земля ушла у него из-под ног. Успех воина с топором ободрил остальных, готовых контратаковать, но люди Блэкстоуна быстро образовали барьер вокруг оглушенного командира, наставив копья на наемников. Их выпад захлебнулся. Томас уставился на однорукого, вдруг сложившегося пополам, когда копье пропороло ему живот. Он рухнул в снег на расстоянии древка стрелы от Блэкстоуна. Мгновение спустя из его перекошенного рта хлынула кровь, глаза остекленели, а солдат, убивший его, наступил сапогом ему на грудь и выдернул копье.

Медвежий силуэт склонился над ним, из-под шлема с планкой для защиты носа сверкнули глаза, и темная борода раздвинулась в ухмылке.

– Неужели мне вечно заниматься этим? – проворчал Мёлон, поднимая Томаса. – Ради Христа, держитесь на ногах! – и двинулся вперед вместе с солдатами, защитившими англичанина.

Он уже знавал боевое изнурение – усталость, способную исчерпать человека настолько, что он уже не способен поднять меч для следующего удара, но тут было нечто совсем иное. Схватка была короткой и свирепой, истребление – быстрым и результативным. Не прошло и часа, как все было позади. Уцелевшие наемники сложили оружие, и их, согнав на площадь, заставили преклонить колени на снегу, орошая его белизну алыми каплями из своих ран. Некоторые простерлись в его холодной сырости, понемногу истекая кровью до смерти.

Когда рассвело окончательно, снегопад почти прошел, лишь изредка налетая порывами. Пленных сковали теми же кандалами, которые прежде были на Гино и его людях, теперь освобожденных из ямы. Обугленные бревна погоревших домов еще дымились, смердя, как шерсть мокрой собаки. Всего в городе оставалось сорок три наймита. Люди Блэкстоуна убили тридцать семь, потеряв четверых, и это, понял Томас, благодаря способности Мёлона изыскивать способ причинять врагу наибольший урон. Однако Мёлон просил простить его за то, что они вступили в бой с опозданием, объяснив, что удирающие горожане преградили ему путь, а причинять им вреда он не желал. В этот миг Блэкстоун понял, что Мёлон стоит перед ним как подчиненный, и хлопнул извиняющегося капитана по плечу.

– План был хорош, Мёлон, и вы подоспели вовремя. Остальное ерунда. И клянусь, сделаю все возможное, чтобы в следующий раз удержаться на ногах.

Мёлон смущенно улыбнулся из-за слов, брошенных в пылу боя, но заодно отметил про себя, что Томас опять был щедр на похвалы.

Снег скрипел под сапогами Блэкстоуна, шагавшего вдоль трупов, уложенных на площади в ряд. Гино и его товарищи, бывшие пленники, перебрались в здание, где горел огонь и готовилась еда. Они ослабели, но Томас послал в монастырь всадника, чтобы привез брата Симона с его лекарствами. На обыск квартиры Сакета много времени Блэкстоуну и Мёлону не потребовалось. Дом, некогда хорошо меблированный – символ успеха владельца в собственном ремесле, – теперь больше напоминал бордель. Повсюду следы пролитого вина и эля, обрывки подпаленной материи в тех местах, где на нее уронили горящий светоч, устилающие полы всех комнат настенные ковры и матрасы наводили на мысль, что Сакет со своими клевретами валились спать где попало. Двери подвала были заперты, но взломать их не составило труда.

Мёлон только рот разинул при виде накопленной там добычи.

– Надо быть, ограбил каждый монастырь и каждого дворянина на мили окрест, – сказал он, опрокидывая открытые сундуки с монетами и золотой утварью.

– Кроме аббата Пьера, – уточнил Блэкстоун.

Они видели здесь громадное богатство, трезво прикинув, что этого более чем достаточно, чтобы купить людей и поддержку на многие месяцы вперед.

– Запри дверь на засов и запечатай, Мёлон, и затем перекрой вход. Я хочу, чтобы все это здесь и оставалось до нашего возвращения.

Делегация мещан почтительно дожидалась аудиенции у солдата со шрамом, явно командовавшего теми, кто теперь захватил их город. Люди Блэкстоуна вовсе не сыпали угрозами и даже поощряли за выдачу тех, кто удрал от схватки обратно в город. Из шестерых оставшихся в живых наемников Гино и старейшины города опознали четверых, особо изощрявшихся и наслаждавшихся пытками.

– Ворота под охраной, и я выставил людей на стены, – доложил Томасу подошедший сбоку Мёлон. – Как быть с пленными?

– Найдите плотника. Строить виселицы, – отрезал Блэкстоун.

* * *

Когда прибыл брат Симон под эскортом, Блэкстоун ходил среди людей Гино. Решил, что трое скоро умрут от ран, остальные при надлежащем отдыхе и питании оправятся достаточно быстро. Теперь, по окончании своих суровых испытаний, поправляющиеся после заточения и зверского обращения по большей части просто отсыпались. Он остановился рядом с одним, потом другим, поднимая их руки и проводя подушечкой большого пальца вдоль их пальцев и чувствуя знакомый мозольный гребень. Лиц их он не знал, но готов был присягнуть, что они лучники. У одного бородатого солдата длинные волосы облепили лицо, будто водоросли. Он был едва в сознании. Раны, оставленные кнутом наемников, загноились, его мелко трясло – верный признак горячки. Однако было в его облике нечто узнаваемое – крепость сложения, пласт бугристых мышц на плечах. Блэкстоун отвел волосы с его лица. Этот человек месяцы назад стоял с ним бок о бок, не дрогнув, когда волки войны драли их в клочья под Креси.

Мэтью Хамптон был одним из людей Уорика, верно служившим сэру Гилберту Киллберу в числе лучников Элфреда, и одним из опытнейших ветеранов под командованием Элфреда, оделявшим юного Томаса советом и наставлением. Как же его сюда занесло?

– Мэтью? – ласково спросил Блэкстоун, утирая его лицо влажной тряпкой, смочив ее в ведре с водой и отжав.

– Вы его знаете, сэр Томас? – приподнялся Гино, узнавший имя своего спасителя у Мёлона.

– Это Мэтью Хамптон. Я сражался вместе с ним в Нормандии.

– У нас была дюжина лучников, присланных королем Эдуардом. Мы должны были удерживать города на юге, и пока сюда добрались, думали, что погнали французского короля до самого Парижа, но с наемниками просчитались. Он и пара других лучников – вот и все, кто пережил атаку Сакета. Мэтью добрый человек, и коли он ваш друг, ему повезло.

Блэкстоун подозвал брата Симона и юного монашка, прибывшего с ним в качестве подручного.

– Всем этим людям требуется твое искусство, брат. Когда уврачуешь их здесь, оказав всю возможную помощь, я хочу, чтобы ты взял их в свой лазарет, где сможешь за ними ухаживать.

Прижал ладонь к щеке солдата, едва удерживающегося на грани беспамятства.

– Мэтью, если можешь меня слышать, я Томас. Томас Блэкстоун. Теперь ты в безопасности.

Старик не отозвался ни звуком и даже бровью не повел. Блэкстоун отошел, чтобы дать старому монаху осмотреть лучника. Ему же самому нужно было расспросить Гино, чтобы выяснить, как наемник прорвал оборону города англо-гасконскими солдатами.

Все оказалось просто.

Гино был на посту, когда один из англичан смешанного контингента позвал Роджера Уотермана – латника, приставленного удерживать город силами полусотни человек. Новый аббат Шульонского монастыря явился к воротам с оравой из тридцати селян – дескать, наемники напали на их деревню, порушив и спалив их дома. И от их имени умолял предоставить убежище. Уотерман колебался. Половина его войска отдыхала, и он не доверял этому французскому монаху, которого в пот бросало от вожделения при виде барашка на вертеле. Аббат распинался добрых полчаса, и только когда на дороге появилась шайка всадников, направившаяся прямиком к безоружным селянам, только тогда комендант Шульона приказал открыть ворота, дабы предотвратить бойню. Не успели беспомощные селяне оказаться в стенах города, как тут же выхватили оружие и начали убивать направо и налево, оказавшись наемниками, выряженными в лохмотья погибших от их рук. Всадники, приближение которых и подтолкнуло к сему акту милосердия, въехали прямиком в город. Кошмар продолжался целый день. Уотермана зарубили, а труп его проволокли по городу. Гино и его люди забаррикадировались на улице, но силы противника были чересчур велики, и они один за другим сложили головы. Женщины некоторых из гасконцев были в городе, и их приволокли, чтобы понудить уцелевших сдаться. Из двадцати одного человека, собранных Гино, чтобы оказать сопротивление налетчикам Сакета, в живых остались только он да еще один из сидевших в яме. Остальных забирали по одному, а затем на главной площади избивали и пытали до смерти.

Времени осталось в обрез. Сакет вернется, и Блэкстоун должен быть наготове. Оставив всего десять человек под командованием Мёлона караулить стены Шульона, он собрался отвести остатки своего воинства обратно в монастырь, взяв с собой Гино и выздоравливающих из числа уцелевших.

– Сакет отлучился на три дня, не боле, а потом вернется, – сказал ему Мёлон. – У вас остался день, от силы два. Вам нужны люди на перекрестке. Эти горожане удержат стены с помощью всего, что можно вылить на них сверху, если он разделит свои силы и пойдет на штурм, а он сего не сделает, потому как вернувшись и узревши, что вы учинили в монастыре, ему будет надобно убить вас, всех нас, ежели он хочет взять сей град обратно.

Мёлон принялся развивать свой аргумент. Если Томас собирается возвращаться в монастырь с такой горсткой людей, это рискованная ставка, особенно теперь, когда Шульон у него в руках: на кону сам город и опасность потерять его.

Сообразив, что это не лишено смысла, Блэкстоун приказал призвать к нему старшин гильдий, составляющих совет города. Склады зерна и провианта должны быть открыты и розданы всем поровну. Половина денег и утвари, награбленных наемниками, будет возвращена, а остальное – трофеи его людей за взятие города. Вместо того чтобы сыпать угрозами, он заключил с ними сделку. Готовы ли и способны ли горожане защищать собственные стены в грядущие часы, пока Томас не сможет оставить воинский гарнизон для постоянного удержания города от его имени – само собой подразумевается, что и от имени английского короля? Члены совета, благодарные за избавление от наемников и не питающие особого восторга перед высокими поборами, которыми обложит их французский король, буде они снова окажутся под его правлением, охотно согласились. Англо-гасконский гарнизон, стоявший тут до прихода Сакета, не чинил им никакого ущерба, кроме требования кормить и платить pâtis[29].

– Оружие здесь есть? – осведомился Блэкстоун.

– У них припасено полдюжины бочонков с мечами и фальшионами, да и копья найдутся, – ответил один из старейшин.

– И английские луки, – ревностно присовокупил другой, – целая дюжина. Они пытались их натянуть, да втуне.

– А стрелы для луков есть? – подступил к нему Томас.

– Да, господин, – отвечал тот, – но только горстка, самое большее дюжина.

Если хоть кто-то из этих изнуренных лучников сможет взять лук в руку и найдет силы пустить его в ход, даже эти несколько жалких стрел дадут Блэкстоуну грандиозное преимущество при его численном меньшинстве.

– Принесите. Мечи и копья оставьте себе, – распорядился он. – Какие ручательства можете вы мне дать, что будете держать ворота на засове, а людей на стенах?

Ссутулившись, те в тревоге посовещались. То и дело вспыхивали споры, пока один из членов совета – не старейший, зато молодой негоциант – не уладил их разногласия. Сошлись в том, что они отдадут по ребенку из каждой семьи англичанину в заложники. Если придется выбирать между Томасом и Сакетом, они предпочтут англичанина. Все молили рыцаря с жутким ликом прикончить наемника, потому что если этого не сделать, жизни их похерены.

Были отданы приказания сложить трупы наемников в холодный овраг, а по весне засыпать все, что от них останется. Погибших горожан надлежит похоронить на их собственном кладбище, хоть земля и промерзла. Блэкстоун велел Мёлону собрать своих людей и пленных. Мёлон, довольный тем, что Томас внял его доводам, раздобыл для раненых повозку.

– Где заложники? – спросил он Блэкстоуна уже перед самым выездом.

– Они нам не нужны, – ответил тот. – Они были готовы отдать нам родных детей, и это подтверждает искренность их слов.

– Очень уж вы легковерны, господин Томас, – покачал головой Мёлон.

– Я доверил тебе свою жизнь, Мёлон. Неужели я тогда заблуждался?

На это бывалому рубаке крыть было нечем. Этот англичанин никогда за словом в карман не лезет. И притом всегда прав.

25

Такой стеной можно гордиться. В точности повторяя изгибы дороги, она образовала низкое оборонительное заграждение перед монастырем, по полсотни ярдов в каждую сторону, что вкупе с передней стеной составляет в общей сложности сто тридцать ярдов, опытным оком оценил Томас. Она еще не закончена, но даже если Сакет вернется сегодня же, подумал Блэкстоун, уже такой стены хватит, чтобы организовать крепкую оборону, перекрыв доступ к перекрестку кому бы то ни было. Завидев возвращение уцелевших из Шульона, люди побросали работу и встретили их шумным ликованием, но попритихли, когда монахи, выгрузив погибших, понесли их в монастырь. Пусть эти солдаты служили разным владыкам, но они пришли сюда биться рука об руку под началом одного человека, и каждый мог положиться на другого.

Среди тел, извлеченных из повозки, Гайар узнал старого друга.

– Это Якопо. Иисусе, ну и глупый же был ублюдок. Коли за ним не приглядеть, о собственное копье споткнется. Неудивительно, что дал себя прикончить, – проговорил Гайар, служивший вместе с погибшим с самого отрочества. – Сражался-то он хорошо?

– Был со мной рядом, – ответил Томас. – Мы были в меньшинстве, но он позиций не сдал.

– Вот оно и получается. Я ему вечно твердил, чтобы пошевеливался, – с этими словами Гайар снова принялся укладывать камни в недостроенный участок стены. Сантименты и молитвы по падшим могут обождать до поры, когда он останется наедине с собой на своей койке, задув ночную свечу.

Городские плотники вытащили лес из своих повозок, а шестерых пленных бесцеремонно вывалили на землю.

– Будете повешены за свои пытки, – объявил Блэкстоун приговоренным. – А вы двое, – указал он на остальных пленных, – будете повешены, потому что мне не нужны ни вы, ни вам подобные.

Один из них оскалился, как цепной пес.

– Давай, валяй, блядин сын с уродской рожей, – возвысил он голос, чтобы слышали все люди Томаса, – потому что когда Сакет узрит, что ты содеял, он выпотрошит вас всех, медленно и деловито, вгонит нож вам в кишки, отрежет вам елды и затолкает вам в глотки. Поджарит вас на вертеле и заставит жрать друг друга. А потом спалит Шульон дотла. Творите, иже вздумается. Пусть мой труп будет качаться на ветру, как кабацкая вывеска, зато мы вырезали этих хиляков в Шульоне, забрали себе их женщин и жили, как мужику надлежит. Смерть ждет вас всех до единого. Скверная смерть! На колени и молитесь о своих душах, потому что…

Достигнув его за пару шагов, Мёлон перерезал ему горло. Последнее проклятие захлебнулось кровью, забулькавшей и забрызгавшей прикованных к нему кандальников, пытавшихся отпрянуть от лягающегося в предсмертных корчах тела.

– Слишком много болтал, – пояснил Мёлон нахмурившемуся Блэкстоуну, вытирая лезвие. – Тут есть парни, еще не бывавшие в жарком бою. Негоже, чтобы подобный говнюк посеял непотребные мысли в их башках. У них и так-то там тесновато. – Повернувшись, Мёлон приказал солдатам и монахам, прервавшим свои труды: – Заканчивайте работу! Сакет – злобный ублюдок, убивающий женщин и чад ради потехи. Вы убьете и его, и сопутствующее ему отребье, когда эта сволочь будет здесь. Мы взяли Шульон, и вас ждет добыча благодаря сэру Томасу! – Мёлон поднял кулак, и солдаты возликовали, хотя монахи выглядели встревоженными не на шутку. Для подобных людей перерезать горло – пара пустяков.

Когда Блэкстоун пришел проведать Гино с остальными, брат Симон ухаживал за недужными. Люди сидели на соломенных матрасах, опираясь на подушки, а пара монахов, переходя от одного к другому, кормили их с ложечки жидкой кашкой.

– Они смогут сражаться? – спросил Томас.

– Их морили голодом, сын мой. И били. Я добавил в похлебку лекарство. Дай им срок.

Блэкстоун понял, что хотя убийца с войском, числом превосходящим его собственное, вот-вот нагрянет, подымать этих изнуренных людей с одра болезни из-за этого не стоит.

– Поведай, в чем нуждаешься, и получишь это, – сказал он.

– Ваш приход – Божье благословение для нас, – просто ответил старик.

Томас ощутил растущую в груди тяжесть. Такого он еще не испытывал – не страх, но какой-то трепет, стиснувший сердце. А затем понял, что это. Это возложенные на него упования других.

– Брат Симон, я ничей не спаситель. Даже не помышляй подобного. Я солдат. Завтра я могу быть уже мертв к этому часу, став лишь добрым провиантом для червей.

Задержав на нем долгий взор, старый монах указал дрожащим перстом на серебряный образок Арианрод.

– Некогда я был язычником, сын мой, и молился всем богам, и нашему Господу среди прочих. Надо думать, один из них услыхал меня, хоть и не ведаю, какой именно. Несомненно, я узнаю это достаточно скоро.

– Я не язычник, – возразил Блэкстоун.

– Это неважно. Важно лишь, что те, в кого ты веришь, направляют и защищают тебя. Не стыдись преклонить колени и просить их о помощи, – отвечал старик и снова занялся хворыми.

Спустив ноги с лежанки, Гино попытался встать.

– Я слышу, что уже строят эшафот. Вы повесите их здесь, не так ли? Это вызов Сакету будь здоров! Ему надо поддерживать репутацию, и повесив его людей на перекрестке, вы заставите его явиться за вами лично, но прежде того я хочу узреть, как их удавят.

Томас помог ему опуститься на лежанку, пока ноги не подкосились.

– Увидишь. Даю слово. Тебе и остальным нужен отдых, дай брату Симону позаботиться о вас. Бывают времена, когда мы должны сдаваться на волю тех, кто может нам помочь.

Кивнув, Гино опустился на матрас.

– Полагаете, сумеете остановить наемников здесь? С горсткой людей, раскорячившихся на перекрестке? Любезная Матерь Божья, да в Шульоне вам повезло. Убитые вами – просто отбросы, плавающие сверху в отхожей клоаке. Приготовьтесь, ибо когда Сакет вломится в эту дверь, все из нас до последнего будут преданы мечу. Я слыхал слова старого монаха. Послушайтесь его, дайте людям мессу. Призовите Бога на их сторону.

Блэкстоуну хотелось призвать на свою сторону не только Бога, ему бы не помешали еще полсотни человек. А лучше сотня. Проходя мимо лежанок, он увидел, что лихорадка отпустила Мэтью Хамптона. Взгляд старика изучающе впился в исполосованное лицо, глядящее на него сверху вниз. Шелестя дыханием от натуги, он раскрыл потрескавшиеся губы.

– Томас?

Томас кивнул.

– Глянь-ка на него. Мы думали, ты покойник. Благослови тебя Бог, отрок. Где я?

– В монастыре.

– То бишь ты вызволил нас с Шульона, – кивнул лучник. – Мы были уже покойники. Они обвели нас вокруг пальца, Томас, и прикончили. Скверно. Мои ребята умерли скверно.

Взяв ладонь Хамптона, Блэкстоун легонько пожал ее.

– Отомстим за них вместе. Твой лук у меня.

– Нет, его забрали они…

– Я отобрал его. Он твой. Больше ни у кого не было лука с такой темной полоской дерева, скрутившей волокна поперек. Я его сразу узнал. – Томас взял стоявший в сторонке лук и поднес его Хамптону на обозрение.

Ладони лучника ласково огладили тисовое древко, а кончики пальцев нащупали роговые навершия с засечками. Кивнув с почти беззвучным вздохом, он вернул лук Блэкстоуну.

– Бери его, Томас, и убей, скольких сможешь. С тобой никто не мог сравниться. Даже Ричард, упокой Бог его душу. Возьми его, парень.

Томас вытянул свою искривленную руку.

– Мне больше никогда не натянуть лука снова, Мэтью. Удар меча переломил меня, как хворостинку.

Хамптон взглядом проследил изгиб его руки.

– Удару меча не сломить могучий дуб, Томас. Дай мне с остальными еще денек и хлебово доброго брата, и встанем обок тебя.

Блэкстоун взял протянутую руку ветерана. Он видел, что каким бы рвением ни горели Хамптон и остальные, дня на выздоровление им маловато. Если Сакет атакует завтра утром, как они предполагают, лучников наготове не будет. И пока это не произошло, надо устроить для людей мессу.

Аббата Пьера выволокли из его покоев и пинком толкнули к приговоренным к повешению. Когда он упал, сутана задралась, открыв взорам его голый зад. Люди Томаса и послушники захохотали над его унижением. Но другие монахи, выгадавшие от правления жирного аббата, заметил Блэкстоун, выглядели встревоженными, понимая, что если их епитимья, заключавшаяся в постройке стены, не угодила англичанину, то их может ждать столь же позорное изгнание из собственного монастыря. И куда им тогда податься? Монашеская братия их ордена наверняка слыхала, как они тут жили. Скорее всего, от них открестятся, если их выдворят из сих безопасных стен, а епитимья в другом монастыре будет построже нынешней. Все они понимали, что время аббата Пьера прошло и их будущее в руках англичанина.

Люди Томаса вздернули его на ноги перед англичанином.

– Те, кто желает причастия перед повешением, могут его получить. И ты можешь возглавить своих братьев в молитве о твоем собственном благополучном избавлении, прежде чем я отправлю тебя на все четыре стороны.

Взгляд аббата Пьера заметался туда-сюда по собравшимся солдатам и монахам.

– Вы не можете отослать меня прочь, тут мой монастырь. Я в фаворе у короля, а он в фаворе у папы. Вы не можете выслать меня отсюда – до ближайшей деревни отсюда целые мили.

– Коли доберешься до нее живым, то сможешь ради Христа молить о пропитании и крове, как и надлежит истинному монаху нищенствующего ордена. Хотя, подозреваю, все запрут перед тобою двери за то, что позволил Сакету и его шайке обобрать их донага. Твое благословение ему стало их проклятием.

– Вы не можете! Надвигается ненастье. – Брыли аббата затряслись.

– Ты привел Сакета и его наемников в Шульон. Мне бы следовало поставить тебя на эшафот вместе с остальными, но сомневаюсь, что у нас найдется виселица, способная выдержать такой куль сала, – отрезал Блэкстоун.

Аббат Пьер пал на колени, сложив ладони в мольбе о помиловании.

– Сэр Томас, мне ни за что не добраться до ночи даже до ближайшей деревни. Холод убьет меня, надвигающаяся метель похоронит меня под снегом, и я лягу в неосвященную землю. Отрекитесь, заклинаю вас.

– А как же эти люди, которых ждет смерть? За них вы вступиться не хотите?

Аббат с трудом поднялся на ноги, взмахом руки охватив обреченных.

– Богохульники и душегубы. Их кончина была предрешена, когда блудодейки-матери исторгли их из своих мерзостных утроб. Я был в полной их власти. У меня не было выбора!

– Тогда прости им их грехи, когда они примут последнее причастие, прежде чем отошлю тебя в путь. Поторопись, день уже на исходе. Скоро твоим спутником будет одна лишь тьма. За дело.

Один из наемников, ступив вперед, харкнул в аббата полным ртом мокроты, забрызгав ему плечо и лицо. Аббат в ужасе отшатнулся.

– Я не позволю подобной твари молиться надо мной. Я встречусь с дьяволом на собственных условиях, – заявил наемник, попытавшись пнуть жирного аббата. Тот попятился нога за ногу, поворачиваясь туда-сюда и высматривая на лицах окружающих хоть след сострадания. Но не находил. Некоторые из монахов нарочито отворачивались от него.

– Я не смогу поглядеть в лицо своему королю, если предам тебя мечу или подвешу на суку, – изрек Блэкстоун. – Я даровал тебе жизнь. Делай с ней что хочешь.

Аббат задрожал как осиновый лист, из глаз его хлынули слезы. И заковылял как слепой, не ведая, куда направить стопы. Он оказался за стеной, и его молящий жест, когда он простер руку к оставшимся по ту сторону, не принес ничего, кроме ссадин на руках от камней карниза, щетинившихся вдоль ее верха, как клыки.

Все смотрели, как аббат Пьер уходит все дальше, нащупывая тропу обутыми в сандалии ногами, оказавшись по ту сторону моста. Раз или два он упал, а потом чуть ли не на четвереньках, как дитя, начал карабкаться по склону к опушке леса. Ни один из провожавших его взглядом не сомневался, что скоро его жирный труп станет пиршеством для тварей лесных. Зима выдалась суровая, и волки скоро отыщут его.

Блэкстоун спросил у наймитов, желает ли кто-либо из них причаститься. Все приняли причастие, кроме того, кто обдал аббата своим презрением.

– Брат Марк, – жестом пригласил Блэкстоун настоятеля вперед, – ты провел мессу для моих людей вчера вечером, и теперь ты во главе сего монастыря. Ступи вперед и облегчи души этим людям перед переходом в мир иной.

Гино и остальных принесли из постелей посмотреть на казнь. Увидев виселицы, Мэтью Хамптон сразу понял, что отрок, поднявшийся до вентенара, а ныне и до латника, не растерял ни крупицы прирожденного мастерства лучника. Шестерых схваченных в Шульоне повесили на краю стены через каждую сотню ярдов. Покойники послужат вехами, отмеряющими дистанцию для его стрелков, будь они французскими арбалетчиками или англичанами с их длинными изогнутыми боевыми луками. Хворые или здоровые, но он и другие выпустят столько стрел, сколько смогут, в людей, которые скоро нападут на них.

Некоторые из нормандских владык обратились против короля Эдуарда; другие еще не решили, кому отдать свою верность. Ярый Уильям де Фосса, узрев возможность восстановить свою гордость и репутацию, предложил свои услуги – и тридцать воинов – французскому королю. Он принес королю клятву, что выследит мародеров, возглавляемых англичанином. Но потом наткнулся на наемника Сакета.

Сакет и его люди ночевали в лесах в шалашах, выстроенных на скорую руку из нарубленных ветвей и мертвых папоротников, пока наконец не вышли к тому месту, где под снегом должна была таиться дорога. Они уже много дней не вкушали горячего, и их медленное продвижение домой все больше растравляло их чувства. Ордер французского короля на убийство дерзкого англичанишки не давал Уильяму де Фосса никакого положения среди бандитов, к которым он примкнул, так что он со своими людьми покорно следовал у наемников в хвосте, признавая, что бретонец – повелитель наемников, находящихся под его командованием.

Удача даровала защитникам монастыря целых три дня, прежде чем на горизонте показались наемники. В первую ночь и весь следующий день шел густой снег, а еще два дня он налетал порывами. Снежное одеяло толщиной в добрый фут застлало дороги, ведущие к монастырю, и укрыло препятствия, уложенные людьми Блэкстоуна перед стеной. Всадникам ни за что не подойти развернутым фронтом, только по двое-трое в шеренгу, осторожно понукая лошадей, боязливо ступающих по снегу, скрывающему ямы и рытвины. Блэкстоун обозначил дорогу в том направлении, с которого хотел заставить наемников подойти. Трупы висельников едва заметно покачивались от морозного ветерка, облепленные снегом, отваливавшимся от них пластами, как гнилая плоть. Бандит с перерезанной глоткой занял свое место среди покойников с веревкой, пропущенной под мышками; зияющая рана почернела, одежду с него сорвали, превратив его нагое тело в трапезу для падальщиков – воро́н и во́ронов. Он станет первым трупом, который попадется на глаза Сакету, когда тот свернет за поворот дороги, открывающей ему вид на монастырь и перекресток, ведущий к его городу. Это заставит его устремиться по тракту именно так, как Блэкстоун и планировал.

Отпечатки ног Томаса вели к мостику, где он стоял, глядя, как река смывает снег со своих валунов. Переменчивая погода склонялась к оттепели; снег может скоро растаять. Уж лучше бы Сакет подоспел, пока земля еще под снегом. Ему хотелось, чтобы бой был уже позади и все разрешилось так или иначе. Люди находились по его приказу в монастыре, потому что он знал, что когда враги придут, они будут замерзшими и до судорог окоченевшими от долгой поездки и бесприютного ночлега под открытым небом. И потому хотел, чтобы его люди находились в тепле, были сыты, сильны и готовы убивать.

– Как думаешь, сегодня придет? – спросил Гайар у Мёлона, стоявшего с ним у передней стены, наблюдая, как Блэкстоун расхаживает по мосту.

Великан кивнул, дернув себя за бороду.

– Должен. Никто не путешествует зимой; ему даже падали в харч не сыскать. Сей снегопад выиграл для нас время. – Он устремил взгляд вдаль. На сером горизонте замаячила темная фигура всадника. – Сегодня, – подытожил он.

* * *

Придержав коня, Сакет воззрился на изувеченные трупы. От гнева его закоченевшие конечности налились жаром. Сплюнул и изрыгнул проклятие. Он гонялся за призраками по лесам, а теперь англичанин дразнит его повешенными. Быть посему. Он зарежет Блэкстоуна, как зверя в поле, а после отправит его изрубленные останки королю по кусочкам, употребив сего нормандского владыку как ничтожного гонца. Эти несколько жалких защитников скоро будут валяться в окровавленном снегу, а потом каждый мужчина, женщина и ребенок в Шульоне умрут лихой смертью. Он оставит в поле кровавую полосу в милю длиной, и больше ни одна живая душа не осмелится бросать ему вызов. А французский король щедро вознаградит его.

Уильям де Фосса остановил коня рядом с Сакетом.

– Он проскользнул у тебя за спиной и взял то, что ты держал в руках. Я же говорил, что он коварен. Твои? – спросил де Фосса, имея в виду повешенных. Нужды в ответе не было, довольно было лишь взглянуть на лицо Сакета.

– Раз он захватил перекресток, то захватил и Шульон. Гляди, двадцать с небольшим человек за наспех сляпанной стеной и ни единого лучника за душой. Вид такой, что в ближайшие дни ты отморозишь себе задницу. Убить его для тебя? – глумился дворянчик.

– Назад! – огрызнулся Сакет. Нормандского владыку уже поставили на место. Ему не нужна помощь барона, или кто он там; эти графья ничем не лучше его, но прячутся за завесу своего благородного происхождения. Спросить Сакета, так они просто в пух и прах разряженные бандиты, попирающие бедных и домогающиеся благосклонности короля. Сакет в точности знал свой кодекс: чтобы оставить в сем мире след, человек должен убивать и сеять ужас. Он пришпорил коня вниз по тропе, намеченной висельниками и отпечатками стоп их палача. Всадники Сакета бесцеремонно отпихнули де Фосса и его кавалькаду в сторону. И как только последний из приблизительно полусотни наемников пришпорил своего коня мимо, де Фосса повернулся к своим людям. Чем бы ни кончилась убийственная атака Сакета, де Фосса не сомневался, что добьется цели.

– Товсь! – скомандовал он, выхватывая меч.

В пяти сотнях ярдов от него Блэкстоун стоял во главе своего отряда. Они были за стеной, надев щиты на руки, держа пики и мечи на изготовку, когда всадники опрометчиво понеслись по узкой дороге. Арбалетчики стояли наготове по обе стороны от него, до поры не показывая своего оружия. Мэтью Хамптон стоял в десяти шагах позади вместе с полудюжиной английских лучников. Стрел у них было маловато, зато они способны разить врага куда быстрее арбалетов.

Мёлон стоял рядом с Томасом.

– Вы видите? Слезы матушкины! Это ж де Фосса вон там на гребне. Примкнул к ублюдкам. С людьми Сакета их тут верных восемьдесят, а то и поболе.

Даже одно войско Сакета превосходит их числом, а с де Фосса и его кортежем одна лишь их масса запросто проломит их хрупкую линию обороны. Блэкстоун бросил взгляд на лица воинов. При приближении орды глаза их расширились. Четыреста ярдов. Кто же станет их винить, если они не выдержат и побегут?

– Проклятие ублюдкам! – гаркнул он. – Проклятие на них за то, что они блядские дети и говно! Они издохнут без прощения! Проклятие на них! Пусть горят в аду! – и выкрикнул оскорбление во всю мощь легких, держа Волчий меч над головой, взобравшись на верх стены, чтобы его видели все. – Горите в аду! – взревел.

И клич взмывал все выше и выше, вместе с Мёлоном и Гайаром, шагавшими вдоль линии, выкрикивая проклятие.

Горите в аду! ГОРИТЕ В АДУ!

Обернувшись, Блэкстоун поглядел на Мэтью Хамптона. Лучники выглядели больными и слабыми. Их землистые лица и растрескавшиеся губы поведали ему, что их хватит только на залп или два.

Бандиты Сакета приближались, криками понукая коней вперед.

Томас ждал. Наблюдал, как лошади с трудом скачут под гору, видел, как бандиты жаждут перебить их.

Еще несколько шагов – вот и все, что ему от них требовалось. Держитесь на тракте, мысленно призывал он.

Пора.

– Лучники! Триста шагов! Наложи…

Стрелки приготовили снаряды трясущимися от немощи руками, но годы выучки и опыт придали им твердость.

– Натяни… – Блэкстоун снова бросил взгляд на всадников, стиснутых узкой дорогой при приближении ко второму повешенному. – Пускай!

Хотя лучников было не больше горстки, гнусавое пенье тетив и внезапный порыв воздуха заставил нормандских солдат у стены повернуться и уставиться на летящие стрелы, разинув рты. Первые оперения еще рассекали воздух, когда следующий залп устремился следом. И еще один. Томас не удержался от триумфального выкрика, рвавшегося из груди. Смертоносная английская машина снова делает свое дело. Кони и люди покатились кубарем, кувыркаясь и скользя, уворачиваясь от упавших, чтобы тут же рухнуть от невидимых под снегом ловушек. Некоторые наемники осадили коней из страха перед новыми стрелами и спешились, побежав вперед как попало, спотыкаясь и тяжело продираясь сквозь снег, полной грудью вдыхая морозный воздух. Они выдохнутся, еще не добежав до стены.

Двое из лучников опустились на колени – напряжение отняло у них последние силы. Хамптон и еще трое дали последний залп, и стрелы у них закончились.

– Благослови вас Бог, ребята! – крикнул Блэкстоун, а затем стены содрогнулись от его рева: – Нормандцы! Гасконцы! Товсь!

Наемники были в двух сотнях шагов от моста, когда стрелки Томаса подняли арбалеты, направив их на атакующих.

– Ждать! Ждать!

На ста пятидесяти шагах они вышли на ровный грунт, некоторые двинулись через реку вброд.

– Пускай!

И бронебойные болты с жужжанием врезались в первую волну нападающих, как кольчужный кулак. Наемники дрогнули, но быстро оправились. Арбалетчикам на перезарядку нужно две минуты, а за это время люди Сакета уже перемахнут через стену. Эта уверенность придала им сил и отваги.

Мёлон занял место в конце его людской цепочки, Гайар на фланге, а выздоравливающий Гино стоял с мечом в руке, опираясь о главные ворота, чтобы не упасть; он станет последним, кого придется убить, чтобы войти. Мэтью Хамптон и его лучники потащились, чтобы встать рядом с ним. Наемники бежали в диком самозабвении жажды убийства. За стеной никто не шелохнулся. Блэкстоун спрыгнул, чтобы встать рядом с ними. Пятьдесят шагов.

– Пикейщики! – гаркнул Мёлон. И на месте арбалетов зубчатая, как пила, стена вдруг ощетинилась пиками. Они вовсе не собирались терять время на перезарядку оружия. Наемники спотыкались, оступались и падали из-за камней и веток, разбросанных повсюду строителями стены по приказу Томаса и замедлявших продвижение атакующих. С ушибами и переломами неупорядоченная орда поднималась на ноги и продолжала наступление, но упавшие теряли разгон. Блэкстоун высматривал Сакета. Ни один не выглядел кровожаднее другого. Кто же из них главарь наемников?

– Гино! Который? – обернувшись, крикнул он.

Сделав шаг вперед, Гино принялся отчаянно вглядываться в атакующих, находящихся всего в тридцати шагах. Сакет находился в гуще группы людей, бежавших со щитами, полуприкрывавшими их тела и лица.

– Отрок! – крикнул Гино, указывая мечом.

Томасу показалось, что он ослышался. Его глаза перебегали от одного оскаленного лица к другому, пока не остановились на одном из них – чисто выбритом парне, с виду не старше большинства отроков из родной деревни Блэкстоуна, но возвышавшемся над остальными на целую голову и плечи. Кожаный шлем со стальным ободом увенчан развевающимися светлыми волосами, над краем щита сверкали голубые глаза. На миг Томаса охватили сомнения. Разве это Железный Кулак? Крупный отрок бежал мощно и упруго следом за первым рядом атакующих, приподняв меч в облаченном в рукавицу кулаке. Не издавая ни звука. Не изрыгая проклятий. Он не нуждался в боевом кличе, чтобы заставить себя ринуться на острия пик. И вдруг Блэкстоун постиг. Люди перед этим мальчишкой должны проломить стену. Они погибнут, если придется, хоть все до единого, только бы пробить для Сакета брешь. Томас увидел, каким накалом горят эти голубые глаза. Прикованные к нему неотрывно. Его мишень – Блэкстоун.

Наемники врезались в стену. Пики кололи, проливая кровь, но наемников было слишком много, чтобы обороняющиеся могли их остановить; некоторые карабкались через стену сухой кладки, срывая верхние камни и неистово бросаясь на людей, почти не искушенных в рукопашной. Раздался лязг стали и тошнотворный глухой звук клинков, разрубающих тела, как мясницкий топор на колоде, исторгая мучительные вопли раненых. Перенн и Талпен сражались бок о бок, шквалом ругани умножая мощь ударов их копья и меча, а Мёлон и Гайар образовали стену щитов, чтобы закрыть брешь.

Гино увидел группку людей, пробивающихся к Томасу, а где-то за их щитами – Сакета, пригнувшего голову и своим напором поддерживавшего штурм, как бык, топчущий всех на своем пути. Гино понял, что вовремя к англичанину не поспеть, а Блэкстоуна, изворачивающегося туда-сюда, разя мечом и убивая ближайших атакующих, мало-помалу отрезают. Гасконец выкрикнул предостережение Мёлону, рявкнув дважды или трижды, чтобы быть услышанным поверх криков и грохота. Наконец Мёлон, полуобернувшись, увидел, что происходит. Совместным напором стены щитов полдюжины человек, к которым присоединили свои усилия Перенн и Талпен, они оттолкнули нападающих, вынудив наемников карабкаться через стену обратно, чтобы обороняющиеся не настигли их. Вокруг было не меньше двадцати убитых и еще с десяток раненых. Бросок Мёлона переломил ход штурма. Воцарилась странная тишина. Воздух не раздирали ни крики ярости, ни вопли боли, только непрекращающийся лязг и звон меча о металл щита.

Мёлон и Гайар остановили штурм, но, повернувшись, стена щитов открыла Сакету коридор, позволив ему шагнуть вперед вместе с бойцами, чтобы ринуться на Томаса. Он обрушился на англичанина, как стенобитный таран, заставив откачнуться на пятках. Блэкстоун использовал силу нападения, позволив толчку развернуть его, прежде чем Сакет сделал выпад, устремив меч поверх своего щита. Его мощь и сила были несомненны, но Томас все равно не мог поверить, что этот юнец возглавляет шайку душегубов. Это сомнение не помешало ему с маху полоснуть по открытой шее отрока, – но там, где этот атакующий бык был всего секунду назад, оказалась пустота, и Волчий меч рассек лишь воздух.

Ни у одного из бойцов не было и мгновения, чтобы восстановить равновесие или занять стойку, каждый отреагировал инстинктивно, и оба столкнулись снова. Сакет толкнул щит Блэкстоуна своим, одновременно ударив его по шлему основанием меча, двинув рукояткой с такой силой, что Томасу показалось, будто его огрели булавой. Сакет, с пяти лет ходивший в ученичестве у забойщика скота, купался в крови с младых ногтей. Жестокая гибель животных была для него повседневной рутиной. Сакета натаскивали забивать скот точно так же, как Блэкстоуна учили носить и обтесывать строительный камень. Удар молота, способный оглоушить корову до бесчувствия, прекратив ее панику, вызванную вонью других забитых животных, стал для него пробой сил, возраставших день ото дня, пока не разнесся слух, что он может свалить животное голыми руками, прежде чем пустить в ход нож. Несмотря на кроткий облик, отрок был прирожденным и взлелеянным убийцей.

Ощутив эту зверскую мощь, Томас ухитрился поднять щит, слыша и ощущая удары, и подумал, что колени вот-вот подкосятся. Врезался всем телом в Сакета, разбивая мышцы и жилы, и взревел воинственным проклятием, способным поднять и мертвого. Снова и снова наносил он удары по непоколебимому щиту Сакета, чувствуя, как мышцы плеча забурлили силой, как только он сам ринулся в атаку. Сакет держался стойко, но Томас видел, что удары пошатнули его. До сих пор еще никто не мог ответить могучему Железному Кулаку ударом на удар, а Блэкстоун снова использовал свою кривую руку, чтобы получить нужный угол для атаки. Его научили двигаться быстро, ни на миг не задерживаясь на одном месте, чтобы не дать врагу преимущества. Переместил вес, чуть подвинув назад правую стопу, затем опустил плечо, наклонил щит и устремился всем весом вперед, словно хотел проломить дверь. Сила столкновения застала Сакета врасплох, попав ему по краю шлема. Он качнулся назад, ошарашенно вытаращив глаза. Потерял равновесие, а Томас развивал атаку, и, несмотря на свое превосходство в росте и весе, Сакет начал заваливаться назад под ударами, градом рушившимися на него с яростью, направлявшей Блэкстоуна к сердцу противника, чтобы уничтожить его. Сакет парировал, перехватив клинок Волчьего меча гардой, и на его юном лике сверкнуло нескрываемое торжество. Однако его инстинктов убийцы и бесстрашия было мало, чтобы сравняться с Томасом в силе и мастерстве. Он нанес этот удар с умыслом, вынудив Сакета принять на себя вес атаки, что дало Блэкстоуну шанс сделать врагу подсечку, пинком сбив его с ног. И как только Сакет замахал конечностями, изумленно выпучив глаза при падении, Томас сделал выпад, вогнав клинок сквозь разинутую челюсть отрока, и удерживал его там, поставив ногу на грудь душегуба с заливающимся кровью лицом, пока демоны корчей, увлекающие души убиенных в потусторонний мир, не прекратили свою схватку.

Дело сделано.

И едва увидев падение Сакета, наймиты развернулись и дали деру. Уильям де Фосса и его люди получили возможность прикончить Блэкстоуна. Железный Кулак распростерся трупом с отвисшей окровавленной челюстью и угасшими пронзительно-голубыми глазами. Томас не дал победе вскружить себе голову ни на миг. Некоторые из бойцов полезли на стену, чтобы пуститься в погоню за парой десятков наемников, бежавших к всадникам де Фосса вдали.

– Пускай бегут! – крикнул Блэкстоун. – Другие на подходе!

Мёлон и Гайар стаскивали солдат со стены, в тычки направляя на позиции.

– Крепко стоять! – осадил их Мёлон. – Держать позиции!

Лица их заливал пот, и Томас улучил секундочку, чтобы стянуть шлем и утереть лицо. Люди понурили плечи, тяжело дыша, но кто-то лежал без движения. На лучниках не было ни царапинки, как и на Гино, но он, должно быть, сражался, сообразил Блэкстоун, увидев его окровавленный клинок.

– Мёлон! – окликнул Томас. – Скольких мы потеряли?

– Четверо убитых, двое раненых, – ответил тот. – Боже мой. Это пустяки. Обороняй дом Господень, и Он возьмет тебя под свою десницу, а, господин Томас? Мы благословлены.

– Каменной стеной, сто́ящей пятидесяти человек, – ответил Блэкстоун. Люди подняли головы. Он прав. Их труды над этой стеной дали им преимущество. Подняв упавший карнизный камень, Гайар уложил его на место, и остальные последовали его примеру. Эта каменная стена сберегла много жизней.

– Поглядите вперед, – сказал Мёлон, завидев всадников де Фосса, рысью направляющихся к ним. Их уже не поприветствует град стрел, и если они подберутся верхом на конях, некоторые из них смогут перепрыгнуть через стену. Если они окажутся внутри – а де Фосса и его люди достаточно опытные бойцы, чтобы именно так и поступить, – то выжить у обороняющихся почти ни шанса. Они отразили штурм наемников, но если нормандский владыка с тридцатью кавалеристами окажутся за стеной, это будет столь же губительно, как лиса в курятнике.

– Слушать меня! – воззвал Томас. – Если мы будем стоять крепко, они не смогут перескочить на конях через стену. Каждый второй у передней стены – присядь за стеной, вгони древко пики в землю, а острие оставь наверху. Вы пропорете им животы. Остальные – на десять шагов назад вместе со мной. Возьмем на себя тех, кто прорвется.

Солдаты с угрюмым видом зашаркали на позиции. Свистопляска только начинается.

Блэкстоун зашагал среди них, понизив голос.

– Приготовьтесь. Пикейщики вперед, стена щитов назад. Они дураки, если попробуют. Впрочем, некоторые из наших благородных владык своим трезвомыслием отнюдь не славятся.

Разношерстная компания солдат заворчала.

– Сэр Томас имеет в виду, что у их коней больше мозгов! – выкрикнул Мэтью Хамптон.

Это вызвало нестройный смех. Томас понял, что они успокоились и будут держаться.

– Ладно, – молвил он. – Займите позиции.

Старшие, более опытные, направляли остальных. Стена снова сделает свое дело, но кони даже со вспоротыми брюхами развалят низкую каменную стенку – это понимали все, но никто не высказал этого вслух.

Как только бойцы были наготове, Блэкстоун нахлобучил шлем и взялся за Волчий меч.

Его взгляд был устремлен на дальний гребень, где наемники и люди де Фосса встретились.

И тут произошло нечто совершенно нежданное.

По дороге прокатилось эхо воплей, а склоны холма внезапно окропила кровь. Де Фосса и его свита топтали и рубили наемников. Лошади ржали и оскальзывались, некоторых всадников выбросило из седла, но это не имело значения, они не понесли потерь, стоя на изрытой копытами и мечами земле.

Выехав из сечи, де Фосса тронул коня к Томасу и его людям шагом. Остановившись в пятнадцати шагах, поднял забрало, и его лицо с черной бородой и ястребиными глазами взглянуло из-под шлема, как хищник из клетки.

– Что ж, Блэкстоун. Чудесный день. Вы живы и невредимы, как я погляжу.

Томас перебрался через стену, но слишком близко подходить не стал.

– Истинно, господин. Как и вы.

– Едва-едва. Я отморозил себе задницу, мой меч нуждается в чистке, а у меня ордер на ваш арест и казнь. А еще мне надо выпить.

* * *

Противоборствующего нормандца пригласили в монастырь и усадили у огня в прежних покоях аббата. Схватка между де Фосса и Блэкстоуном не состоится.

– Неудивительно, что король потворствовал сему аббату; тот жил с удобствами, – заметил де Фосса, потягивая глинтвейн и выбирая кусочки мяса своим ножом для еды. Томас позаботился, чтобы Мёлон и Гайар держали людей наготове на случай, если де Фосса подстраивает западню. Но скоро выяснилось, что солдаты, оборонявшие монастырь, – компатриоты всадников свиты де Фосса. Им предоставили еду и питье. Несмотря на разношерстное сборище солдат, служивших собственным владыкам, Мёлон не терял бдительности и выставил часовых. Он переходил от одного к другому, пока те разжигали костры, и знакомые толковали между собой о сражении и о том, как Блэкстоун взял Шульон почти без потерь. Его репутация расцветала все более буйным цветом – участники боев приукрашивали сусальным золотом свои рассказы неумеренными восхвалениями его бойцовскому искусству, повествуя, как они таким малым числом перебили уйму врагов, сражаясь час за часом. Чем грандиознее выглядел в их байках Томас, тем более возвышалась их собственная преувеличенная роль и слава.

Уильям де Фосса принял очередную кружку горячего вина со специями.

– Вот как все обстоит, господин Томас. Когда вы удалились, Жан д’Аркур отправил меня к королю от имени нормандских владык. Мы – самоуправляемое герцогство, всегда пребывавшее в руках королевского сына. И теперь, когда ваш английский король отступился от захвата французской короны, мы нуждаемся в некоем ручательстве безопасности, защите, если хотите. Так что Жан предложил, чтобы я направил стопы в Париж и поведал, что независимый капитан англичан – сиречь вы, – поведал де Фосса, чуть склонив голову в сторону Блэкстоуна, – вознамерился захватить Шульон, а я с солдатами, выделенными моими нормандскими владыками, направлюсь на юг, дабы позаботиться о вашем разгроме. Мы вас схватим, снимем вашу голову с плеч и выставим ее на колу. – Он отхлебнул вина. – Таковы были мои обещания, каковые я вовсе не обязательно исполню. Обстоятельства меняют намерения человека, как камень перенаправляет воду в потоке. Сакет был таким камнем.

Блэкстоун в молчании ждал, внимательно разглядывая человека, которого сам предал унижению в замке д’Аркур. Может ли быть лучший кандидат, чтобы пообещать королю отомстить?

– И это еще входит в ваши намерения? Вы помогли перебить наемников, сторону которых взяли. В каком же свете это выставляет вас теперь? – Он не мог отделаться от смутной тревоги, до сих пор гадая, не является ли прибытие де Фосса частью более хитроумных козней. Может, в лесу дожидается войско, пока он утратит бдительность, чтобы потом налететь на них, потому что враг уже в стенах?

Уильям де Фосса вскормлен заговорами и честью, смешавшимися и створожившимися, как кислое молоко с красным вином. Нормандским владыкам талдычат об их варяжском происхождении, не успев отнять от груди. Всю жизнь внимать «Песни о Роланде» – эпической поэме о доблести, повествуемой в дни пиршеств, воспевающей французскую честь и доблесть, – точно такая же часть их наследия, как викинг Роллон[30]. И вот де Фосса снова сидит тет-а-тет с крестьянином-каменщиком, теперь удостоенным титула. Загадочный поворот мироздания. На него был устремлен взгляд человека со шрамом.

– А почему бы не убить Сакета, пока он не напал? – спросил Блэкстоун.

– К чему рисковать своими людьми? – Де Фосса даже не попытался покривить душой. – Олух считал себя более пригодным для задачи прикончить вас. Вот я и дал ему попытаться. Едва увидев ваши оборонительные сооружения, я понял, что верх одержите вы. Но если бы по какой-то прихоти случая он вас убил, я все равно удостоился бы благосклонности короля, – бесстрастно констатировал он. – Ваша жизнь или смерть важны для меня постольку, поскольку они служат цели. Я – не Жан д’Аркур, Блэкстоун; ваша гибель не лишила бы меня сна.

– Значит, доверять вам нельзя, – заметил Блэкстоун.

– Воспринимайте как есть. Я вернусь с мешком голов и заявлю королю, что они принадлежат вашим людям, а я помог их перебить. К несчастью, у вас было больше людей, нежели мы предвидели, а эта скотина Сакет был отнюдь не тактиком, а необузданным крестьянином. Его наемники кто разбежался, кто полег, так что в бой с вами пришлось вступить мне с моими доблестными воинами. Выбить вас из Шульона оказалось невозможно, и мы отступили с честью, перебив не меньше трех десятков ваших, – он отхлебнул вина, – смотря сколько голов я доставлю. А подлец королевский сын, герцог Нормандии, вернет некую часть моих конфискованных земель за то, что я выказал верность его отцу – подлому королю. В итоге все мы сохраним в неприкосновенности и свою жизнь, и свои земли.

Жульничество действенное, и теперь, когда сэр Готфрид опозорен и впал в немилость, план Жана д’Аркура обеспечил нормандским владыкам защиту.

– А что будет со мной и моими людьми? Не пошлет ли ваш король против меня новое войско?

– Король не станет морочить себе голову потерей парочки городов-крепостей так далеко от Парижа, раз я попытался и потерпел поражение; у него хватает забот куда посерьезнее. Это попросту означает потерю очередной пешки в его военной игре, зато вы – хозяин того, чем владеете.

– Я удерживаю город для Эдуарда, – возразил Блэкстоун, – а не для себя.

– И он услышит об этом. Вы не дурак, Томас, со временем вы возьмете под контроль всю эту округу; тут хватает небольших городков, которые вы можете взять, искоренив те, которые чинят нам все неприятности. Денег у вас будет в достатке, нормандские владыки об этом порадеют, начиная с малого – чтобы ваши люди получали плату, но после вы начнете получать долю с урожаев и скота, совершать набеги и брать трофеи, – закончил де Фосса свое объяснение.

– Тогда дела наши закончены, господин. – Томас встал, этим еще раз поведав нормандцу, что хоть Блэкстоун и находится в присутствии человека высшего ранга, теперь это его территория и он будет поступать как вздумается.

Черные глаза де Фосса сумрачно сверкнули властным превосходством. Поставив оловянную кружку, он утер усы и бороду.

– Имейте в виду: вашим людям платят нормандские владыки, так что вы – латник у нас на службе. Есть ли у вас какие-либо сообщения для тех, кто тайно поддерживает вас?

– Наши действия – достаточно красноречивое сообщение.

Натянув перчатки, де Фосса повернулся, чтобы выйти. Но не успел сделать и нескольких шагов, когда слова Блэкстоуна заставили его застыть в полушаге.

– Еще одно: больше я в их деньгах не нуждаюсь. Теперь у меня есть земля и припасы. – Он помолчал, давая де Фосса время уяснить, что это знаменует его независимость. – И целый подвал, набитый добычей.

Де Фосса кивнул.

– Значит, вы более не латник у нас на жалованье, а рыцарь и сам себе голова… сэр Томас.

Блэкстоун понимал, что остался еще один вопрос, который нельзя не поднять.

– А что будет между мной и вами, господин?

Нормандец выдержал его взгляд, не моргнув.

– Вы превзошли меня в состязании. Моя гордыня была уязвлена – да и остается уязвленной. А кабы Жан не сдержал вас, коренящееся в вас безумие стоило бы мне жизни. В какой-то степени я перед вами в долгу.

– Никакого долга нет, мессир. А если и был, он погашен ролью, сыгранной вами в истреблении наймитов. Хоть сие и было исполнено не ради меня.

– Широкий жест – знак добрых манер, сэр Томас Может статься, вы взыскуете сидеть за высоким столом?

– Вы однажды сказали, что я дерусь как пес, натасканный на медведя.

– Что вы и делаете.

– Тогда навряд ли куртуазные манеры укротят столь свирепую дворнягу, вы не полагаете?

– Полагаю, – улыбнулся де Фосса и помолчал. – Мы из разных миров, Блэкстоун, но, надлежит вам ведать, вы заслужили мое уважение как рыцарь, и я выступил бы рука об руку с вами против общего врага. Но если мы окажемся по разные стороны, я убью вас, когда вы будете меньше всего этого ждать.

* * *

Трупы собрали и положили в снег, дабы они сохранились до весны, когда земля оттает и их можно будет похоронить в яме. Люди де Фосса отрубили им головы и погрузили в мешки. Коней и оружие Сакета оставили Томасу. Знакомые по службе у одного и того же нормандского владыки простились и проводили взглядами всадников, проехавших мимо повешенных наемников и скрывшихся на дороге, нырнувшей в лес.

Пока люди де Фосса занимались своей зловещей работой, Блэкстоун, собрав своих людей вместе, предложил им шанс вернуться к своим господам. Это сулило возможность покинуть службу у англичанина и вернуться в собственные гарнизоны, под защиту их собственных владык. Потребовалась всего пара минут, пока люди переглядывались; одни пожимали плечами; другие вполголоса обменивались мнениями. Наконец вперед выступил Талпен, один из строителей стены.

– Вы добыли нам твердыню здесь и еще Шульон, сэр Томас. У нас есть пища в животах и деньги в кошельках. Я чаю, мы можем сделать эту стену выше и крепче, так что, пожалуй, я останусь и погляжу, можно ли сие содеять.

– Истинно, и без меня ему нипочем не сделать ее прямой и крепкой, – подхватил Перенн.

По группе уцелевших прокатился одобрительный ропот.

– Мы останемся с вами дотоле, доколе вы будете в нас нуждаться, сэр Томас, – заявил Мёлон.

Блэкстоун обернулся к Мэтью Хамптону, стоявшему вместе с теми лучниками, которых не унесли в лазарет.

– Вы просите меня сражаться рядом с французиками, – проворчал Хамптон, волком поглядев на собравшихся. – Мы с ребятами не питаем к ним особой любви. Вот гасконцев мы знаем, они навроде нас, – он оперся на свой боевой лук, – но сия компания нормандцев вроде как к вам привязалась, и нам того довольно.

26

Находясь в монастыре две недели, пока недужные поправлялись, составили план разобрать еще несколько хозяйственных построек, о чем и договорились с настоятелем братом Марком. Монастырь обнесут еще одной крепостной стеной и поставят сменяющийся контингент из четырех человек – богобоязненных и приветствующих молитвы, возносимые монахами. Блэкстоун и его люди будут чтить монастырский устав ордена святого Бенедикта, к каковому они принадлежат, и ни один не будет носить оружия в стенах монастыря, а дабы исполнить сие, к стенам будет пристроена казарма, где эти люди и будут проживать. Питаться они будут с послушниками, а если в дверь постучится беда или кто откажется платить пошлину, тогда монастырский колокол прозвонит набат и люди из Шульона приедут к ним на выручку. Образовался анклав, удерживаемый людьми, которые еще несколько месяцев назад и помыслить не могли не то что о сосуществовании, а даже о сражении плечом к плечу.

Теперь настоятель Марк разослал избранных братьев по местным деревням провозгласить, что душегубец Сакет убит рукой сэра Томаса и набеги им более не грозят. Шульон и монастырь отныне захвачены от имени короля Эдуарда Английского, и ни один гонец или англичанин, служащий таковому, не должен пострадать. В обмен на церковную десятину, каковая прокормит людей Блэкстоуна, они обретают такую же защиту, как и монастырь. Также с приходом весны в Шульоне будет ежемесячно проводиться ярмарка, открытая для торговли и обмена, где будет взыскиваться сбор в размере двух процентов с каждого торговца не из этой округи. Преступления будут караться силами сэра Томаса или его капитанов. Повешение татей будет проводиться в рыночный день в назидание негодяям и для увеселения народа. Забой скота в стенах Шульона возбраняется, а в реку выше по течению от монастыря нельзя сливать помои, мыть туши или использовать по нужде. Это было новое начинание.

Блэкстоун выехал во главе своего отряда к Шульону. Настало время поглядеть, как горожане держат свое слово. Когда он остановился перед воротами, они были закрыты.

– Внутри! – рявкнул Мёлон. – Открыть ворота!

Над стенами показалась дюжина лиц, напоказ выставили копья и мечи, чтобы пришельцы знали, что люди вооружены. Это добрый знак, и эти люди знали, что отныне Томас господин города, монастыря и окрестных деревень и сел. Через считаные мгновения Блэкстоуна признали, внутри послышались крики, ворота открыли, и та же самая делегация, которая предлагала заложников, поспешила поприветствовать человека, избавившего их от Сакета и его головорезов.

Теперь осталось позаботиться, чтобы город остался в его руках.

* * *

Быстро пролетала неделя за неделей, и пришли вести, что королю Франции не удалось мобилизовать армию, чтобы сорвать осаду Кале Эдуардом, таким образом укрепив уверенность многих дворян, что Филипп изнурил войска, и Генеральные штаты[31], контролирующие правительственную казну, высказывают свое недовольство монарху все более открыто, твердя, что он теснил англичан недостаточно жестко. В Нормандии подняли каминный налог, но в герцогстве Бургундском нарастают волнения, и мятежники, состоящие на содержании английского короля, выступают против королевского шурина. Все больше дворян, разоренных войной, предлагают свои услуги Эдуарду, еще более осложняя французским сборщикам податей разъезды по стране для получения налогов от пребывающей в стесненных обстоятельствах мелкопоместной знати.

В своем собственном уголке терзаемого королевства Блэкстоун надзирал за строительством нового дормитория и конюшен в монастыре для размещения его стражи. Эти люди ели в трапезной послушников, оставив монахов наедине со своими рукописями и молитвами. Но с момента прихода к власти Томаса была и одна разительная перемена. На два дня в неделю брат Марк отправлял монахов в поля трудиться с остальными, и к концу сезона земледелие и животноводство дали вдвое против прежнего. Площадь пахотных земель возросла; монастырь начал поднимать целину и умножать свои богатства. К исходу первого лета козий сыр и прочие продукты продавали и обменивали на шульонском рынке, подаяние раздавали бедным, и округа начала славиться как безопасное место, дающее прибежище ищущим защиты англичанина.

Учитывая, как мало людей было под командованием Томаса Блэкстоуна, достижения его были тем более примечательны, но по мере того, как стабильность Шульона и окрестностей росла, проситься к нему на службу начали приезжать и другие. По большей части из армии Эдуарда: осада Кале закончилась, и Эдуард завладел своими воротами во Францию. Но Томас брал в компанию немногих, привлекая своих капитанов Гино и Мёлона для оценки достоинств новоприбывших и оставляя на их долю окончательное решение, кому позволить присоединиться к группе людей, вынужденных полагаться друг на друга. Пищевое и денежное довольствие играло важнейшую роль в содержании его солдат, число которых уже превысило семь десятков, считая и пятнадцатерых английских лучников, теперь возглавляемых Мэтью Хамптоном, в большинстве своем из резервного батальона Эдуарда, более в их услугах не нуждавшегося. Во время поправки здоровья в замке д’Аркур после Креси Блэкстоун научился терпению, и теперь при расширении контролируемой территории его дерзость умерялась осторожностью. Затяжных осад, способных истощить его скудное войско, он избегал.

– Скольких бойцов способен поддержать город? – спросил он у капитанов.

– Сотню запросто, – ответил Гино.

– Для них есть новые казармы. Некоторые взяли женщин, плодятся, аки кролики, – присовокупил Мёлон.

Томас разложил карту, врученную ему Жаном д’Аркуром.

– Мне не нужно слишком много людей в любом из удерживаемых нами городов. Полсотни здесь самое большее. Его можно оборонять и меньшими силами. Война закончилась, и теперь придут другие, и найдутся желающие бросить нам вызов. Солдаты без войны подобны стае волков. Я хочу отправиться дальше на юг, собрать, что удастся, и привлечь тамошних на свою сторону.

Он выхаживал по комнате, занятой им для себя в купеческом доме, вмещающей простую койку, стол для карт и тарелку с едой. Пока что им везло. Назойливый вопрос, как исполнить обещание тем, кому он предложил защиту, мучил его что ни миг. Теперь люди ждали от него благоденствия и вознаграждения, а поскольку он отверг денежное содержание нормандских владык, приходилось совершать вылазки далеко за пределы безопасного Шульона. Слава и репутация Блэкстоуна умножались, но сундуки понемногу опорожнялись, в терзаемой расколом стране плодились другие шайки наемников, готовых вырвать сердце у края, лишенного защиты.

– В этом году мы добились многого, но нужно запастись провизией на зиму, – сказал им Томас. – Начинайте отбирать людей, пользующихся уважением, и возложите на них обязанности командиров. Мы должны полагаться на имеющихся людей. – Он постучал пальцем по карте, показывающей несколько деревушек и поместий. – Выберите вот эти поселения, разбросанные в пределах нескольких миль от городов-крепостей. Взяв их, мы воспрепятствуем тем, кто правит городами, употреблять дороги и передвигаться по стране. Захватить и удержать.

В эти первые несколько месяцев его воины совершали набеги за пределы Шульона, игнорируя города-крепости и нацеливаясь на более мелкие укрепленные имения, чью оборону можно было быстро подавить, а затем достаточно усилить, чтобы удерживать силами нескольких человек. В результате его стратегии, сводившейся к выбору поместий и деревень, захват которых не составлял особого труда, передвижения и доступ к провизии небольших гарнизонов мелкопоместного дворянства значительно осложнялись, когда их веси переходили под защиту английского рыцаря. Два из этих городов, помельче Шульона, с древними разваливающимися стенами, почти не дававшими защиты, пали к осени. Их жители не могли одолеть и пяти миль, чтобы не подвергнуться нападению и домогательствам мародеров Блэкстоуна. Этот неспешный, взвешенный план исполнялся с помощью внезапных атак и способности стремительно менять тактику, зачастую застававшую французов врасплох. Несмотря на малочисленность – нередко в ударный отряд входило не более дюжины человек, – они совершали набеги на торговые тракты и купцов, и Томас отправлялся биться вместе со своими солдатами, пока не удавалось взять города и веси дальше к югу. Эту способность наносить удары по врагу в разных местах он уподоблял нанесению множества незначительных ранений более сильному противнику. Рано или поздно кровопускание ослабит его и он преклонит колени. Вторжения Блэкстоуна стали шелковой ниточкой, удерживающей все эти поселения вместе, превратившись в гнойник на теле Франции. То было дерзкое начало кампании, но теперь люди начали уставать, и скоро пробьет час позаботиться о безопасности того, что у них уже есть.

– Сражаться еще одну зиму мы не сможем, – сказал Мёлон. – Это изнурит нас.

– Мои люди сражаются до тех пор, пока сражаюсь я, Мёлон. Я ем то же, что и они. Я не делаю себе поблажек, – возразил Томас, но еще не договорив, сообразил, что раздражение, прозвучавшее в его голосе, объясняется как раз усталостью.

Мёлон стоял на своем. Это его мессир д’Аркур послал в качестве правой руки Блэкстоуна, и он был одесную Блэкстоуна в каждой схватке.

– Мы не вы, господин Томас. Мы изнурены, некоторые еще не оправились от ран. Заберемся чересчур далеко и чересчур быстро – и можем лишиться части уже обретенного.

Блэкстоун поглядел на Гино.

– Он прав, – развел тот руками. – Мы в безопасности, у нас есть харчи. Они восстановят людям силы. А лошадям досталось пуще, чем людям.

Томас понимал, что силы и у людей, и у лошадей еще есть, но понимал и то, что рискует отказаться от собственной стратегии захвата и удержания. Но не успел прийти к окончательному решению, как объявили о прибытии гонца из замка д’Аркур, и в комнату ввели одного из солдат д’Аркура. Тот склонил голову перед Блэкстоуном и кивнул своему бывшему командиру Мёлону. Очевидно, вестник скакал без отдыха. Его мокрая одежда была забрызгана грязью, лицо осунулось, словно он не спал пару суток.

– Я служу моему господину д’Аркуру, – объявил он.

– Да знаем, идиот, – осадил его Мёлон. – Чего тебе надобно?

– У меня послание для сэра Томаса, – доложил курьер.

– Так давай сюда и ступай на кухню поесть, – буркнул Мёлон, не удержавшись от ноток досады в голосе на тупоумие некоторых солдат гарнизона.

– Оно не записано, мне дал его господин д’Аркур, строго-настрого приказав говорить только с сэром Томасом, – ответил тот.

– И ты помнишь слова своего господина, Баскар? – спросил Мёлон, наконец припомнив имя солдата.

– Да. Мой господин заставил повторить их много раз, прежде чем послал меня в путь.

– Что ж, добро, прямо удивительно, что он не повесил тебе на шею аспидную доску, чтобы не забыл, – бросил Мёлон, вместе с Гино выходя из комнаты.

Блэкстоун почти и не вспоминал о д’Аркуре, потому что время летело стрелой. По ночам ему снилось, как он возлежит с Христианой, и это перевозбуждение возвращало его к реальности пола и койки, где он спал в одиночестве. Некоторые из его людей взяли себе женщин, а другие прибегали к услугам городских шлюх, но Томас находил забвение в том, что вел войну.

– Давай свое послание, и получишь стол и кров до возвращения, – сказал Блэкстоун.

Солдат будто окостенел, уставив невидящий взгляд прямо вперед, и отбарабанил затверженные слова:

– Ваше отсутствие столь многие месяцы вызывает озабоченность, и поелику сей год близится к завершению, мой господин уведомляет вас, что вы не предприняли усилий в еще одном направлении.

– В каком же? – уточнил Томас.

Тот совсем растерялся, словно не ожидал вопросов.

– Не ведаю, сэр Томас. Но господин повелевает вам искупить умышленное небрежение вашим долгом. – Солдат нервно сглотнул. – Вот что он сказал.

Блэкстоун даже не догадывался, что может означать это послание. Он закрепил за собой территорию от имени своего верховного господина Эдуарда и установил полосу отчуждения между нормандскими баронами и теми, кто может представлять для них угрозу. Долгие тяжкие месяцы в разъездах сковали небольшую команду людей, бившихся так, будто их вдвое больше. Какой еще долг? А потом его озарило, в чем состояло его небрежение. Христиана.

– И что же мессир д’Аркур повелевает мне свершить?

– Воротиться для улаживания вопроса.

С мучительной до тошноты болью Блэкстоун понял, что мастер осаживает пса, дернув за поводок. После стольких месяцев его свобода вдруг подверглась усекновению, и несмотря на внезапное напоминание о его вожделении к Христиане и доброй воле д’Аркура, не ощутить обиды он не мог. Его отнимают у его людей. Он знает их так же хорошо, как знал английских лучников, с которыми служил. И больше не желает разрывать подобные узы. Может ли он противостоять д’Аркуру? А почему бы и нет? Он не зависит от них, показав, чего стоит. Но как же быть с честью и обещанием вернуться, данным жене?

Он отдал Гино и Мёлону распоряжения исполнить то, что они предлагали, и дать людям отдых. И на следующий день отправился обратно в замок д’Аркур.

* * *

Внушительные стены замка выросли перед ним, и когда копыта застучали по деревянному мосту, воспоминания об утраченном времени нахлынули на него.

Жан д’Аркур поглядел на стоявшего перед ним человека. Его буйные волосы сбились в колтуны, как у пса, гонявшегося за добычей через заросли ежевики и терновника, небритое осунувшееся лицо обветрилось, кожа на скулах натянута, напружинивая шрам, как тетиву. Графу уже доводилось видеть этот затравленный взгляд глаз воинов; взгляд постоянной настороженности, неустанной бдительности. Ступив вперед, он обнял Блэкстоуна.

– Томас, славно видеть тебя столько времени спустя. Я рад, что ты в добром здравии и не ранен.

В стенах замка Томас ощутил знакомый комфорт. В каком-то смысле это напоминало возвращение домой, и все же его не покидало ощущение, будто часть его души, желающую свободно разъезжать в чистом поле, разя врага, заточили в темницу.

– Мне везло, мой господин. А как ваши отношения с королем Филиппом? Все ли прошло, как чаяли?

– Благодаря тебе – да. – Он налил вина, а Блэкстоун тем временем, не находя себе места, подошел к окну. – Де Фосса вернулся с исчерпывающими доказательствами, дабы убедить короля, что мы охотимся за тобой от его имени. Если в голову королю и закрадывались подозрения, что нормандские владыки попустительствовали твоим успехам в городах на юге, то они тотчас развеялись, когда наш друг Уильям весьма церемонно вывалил перед ним головы из мешков. Королевского канцлера стошнило, потому что они уже разложились, но Филиппу страсть как хотелось поглядеть, нет ли твоего лица со шрамом среди голов, раскатившихся по двору. Уильям де Фосса вернул себе часть земель, хоть королевский сын и негодует на него за это, но такова политика, а уж де Фосса сумеет пожать богатый урожай со щедро засеянных полей.

– Значит, ваш план сработал, однако вы могли бы предупредить меня, господин. Когда он объявился, я уж подумал, что нам придется биться до последнего.

– Лучше не выдавать заранее, куда ты собираешься поставить своего рыцаря на шахматной доске, – промолвил д’Аркур, вручая Блэкстоуну бокал вина, которое тот проглотил одним духом, пока д’Аркур неспешно потягивал свое. – Я возносил за тебя молитвы, Томас. Но разыгравшееся между тобой и Уильямом стало притчей во языцех, и я воспользовался этим, потому что он был единственным среди нас, кому король поверил бы на слово.

– Значит, вы поставили на кон мою жизнь. Он бы прикончил меня, если бы пришлось.

– Нет, я знал, что он этого не сделает, потому что он перед тобой в долгу.

– Каковой теперь погашен.

– Послушай, Томас, то, что случилось в Шульоне с Сакетом и де Фосса, выиграло для нас время.

– Может, оно и так, но я его не понимаю. Он сказал, что будет биться со мной рука об руку за общее дело, но если мы встретимся лицом к лицу на поле брани, он убьет меня. И что арбалетом это сделать легче, чем мечом.

Д’Аркур положил ладонь другу на плечо.

– Уильям выберет путь, который его больше устроит. Относись к нему, как относился бы к цепному бойцовому псу. Не подходи слишком близко и не вынуждай его рваться с цепи. Он достаточно силен, чтобы порвать ее.

Блэкстоун попался в паутину нормандских владык, и хотя дружба с Жаном могла бы его удержать, оба понимали, что он из нее уже выпутался.

– А теперь, Томас… надлежит позаботиться и о прочих материях.

Томас ощутил трепет иного рода, совсем не похожий на мгновения мимолетного страха перед сражением. Он предстанет перед Христианой после многих месяцев отсутствия.

– Где она? – спросил.

– В своих покоях. Ей известно, что ты здесь.

– Она во здравии?

– Да. Она и Бланш не расстаются ни на день. Она тут счастлива. Но скучает по тебе, хоть и ни разу не сетовала. Пора тебе вернуться, Томас. Немало воды утекло.

– Мне надо делать дело. Мы обеспечили коридор, который дает Эдуарду возможность нанести удар через сердце Франции, буде таковой понадобится.

– И он ведает о том. У нас есть свои способы сообщить английскому королю то, что ему надо знать. Ты отказался от нашей платы, Томас. Неужели наши деньги недостаточно хороши?

– Я хотел независимости, чтобы вас с остальными не могли связать со мной, но если мне не удастся взять кого-нибудь в плен за выкуп или разжиться при очередном набеге, я вернусь с рукой, протянутой для подаяния. Чтобы перезимовать, мне средств хватит.

– В этом доме никто и никогда тебя нищим не считал, как и все, кто имеет ко мне отношение. Мы наблюдали, как ты несешься по стране, будто яростный ураган. Мы бы ни за что не смогли действовать с таким самозабвением.

Блэкстоун позволил теплу комплимента успокоить себя.

– У меня добрые люди. Все до единого. Поведайте баронам, что они сделали верный выбор, когда их посылали. И я должен быть с ними.

– На каждом человеке возлежит более одного долга, Томас. Христиана была под нашей опекой, но ты не смеешь бросать свою жену и дитя.

Слова д’Аркура оглоушили его, как удар цепом.

– Дитя? Уже?

Нормандский владыка поглядел на человека, которого учил фехтованию, отрока, ушедшего отсюда наемником и вернувшегося закаленным командиром.

– Иисусе благий, Томас, можешь пересчитать месяцы!

Блэкстоун уставился в пространство, пытаясь подсчитать, сколько вылазок и атак предпринял. Месяцы шли с завоеваниями рука об руку. Сколько человек осталось в живых и сколько погибли и когда – вот и весь его календарь.

– Восемь?

– Десять, чертовски близко к одиннадцати.

– Дитя, – шепнул он себе. – Что мне теперь делать? – спросил, как дурак. А затем: – Какого рода дитя?

– Что ж, никаких намеков на рога или раздвоенные копыта, так что, скорее всего, ниспосланное ангелами. Ты должен увидеть сына.

Сын!

* * *

Христиана переменилась. Черты ее смягчились, и кожа ее источала какое-то тепло, как румянец; она будто стала моложе, как дитя, думал Блэкстоун, глядя на нее. Тело ее под мягкой тканью платья округлилось, а ее груди, заметил он, стали полнее, и от приступа вожделения к ней прямо перехватило дыхание.

Когда он переступил порог, она тихонько дула на шнурок, к которому было привязано не меньше дюжины цветных ленточек, покачивавшихся над маленьким свертком, спеленутым в колыбельке. И нашептывала утешительный звук, способный утихомирить даже самое дикое сердце. Вот только у него при виде нее сердце зачастило. Он шелохнулся, и Христиана обернулась; выражение испуга тотчас уступило место удивлению и радости, и она подбежала и прыгнула на него, накрыв его губы своими с их незабываемым вкусом. Прошептала его имя дюжину раз, а потом опустила ноги на пол, глядя на него снизу вверх, держа его лицо в своих ладошках, и провела пальчиком по его шраму.

– Томас, мой возлюбленный муж! Я так скучала по тебе и каждый день молилась о твоем благополучном возвращении. – Она потянула его за руку. – Пойдем, пойдем, посмотри на своего сына.

Подняла спящего младенца из колыбельки и отдала ему спеленутое дитя. Блэкстоун неуклюже держал его подальше от себя, и по сравнению с крохотным свертком его руки казались здоровенными, как зерновые лопаты.

– Он как каравай хлеба, – проронил озадаченно. Поднес ребенка к лицу и понюхал. Повеяло деликатным запахом, не встречавшимся ему еще ни разу.

– Я его только что покормила, – сказала Христиана, бережно беря дитя из его рук. Поцеловала младенца в лобик, и Блэкстоун увидел, что она сама как ребенок с новым котенком.

– Здесь есть кормилица? – удивился он, потому что служанок в замке Аркур отродясь не было.

– Его покормила я. У меня довольно молока для каждого ребенка в Нормандии, – без намека на стыдливость сказала она с шаловливыми искорками в глазах.

– Как мы его зовем? – спросил Блэкстоун, воображая, как ребенок сосет ее грудь, лежа у нее на руках, а она гладит его личико и воркует нежную колыбельную. И пожалел, что этот ребенок – не он.

– Генри – в честь твоего отца, Гюйон – в честь моего – и Жан – в честь крестного.

Блэкстоун сообразил, что даже не знал имени ее отца. И то, что узнал его именно сейчас, сделало обстоятельства его гибели еще больнее, чем прежде. Христиана заметила тень, набежавшую на его лицо.

– Неужели я сделала неправильный выбор?

Томас быстро оправился.

– Нет, он идеален. Генри Гюйон Жан Блэкстоун. Просто сразу и не выговоришь, – соврал он, чтобы скрыть озадаченность. – Надеюсь, я запомню.

Он развеял ее хмурый вид улыбкой и, наклонившись к миниатюрной девушке, ставшей его женой и матерью его ребенка, поцеловал ее. И потянулся к младенцу.

– Ты грязный, – возразила она, выставив руку поперек его груди, как заставу. – От тебя разит лошадиным потом и сальной кожей. – А потом, поцеловав его в губы, шепнула: – Мы должны принять ванну.

* * *

Следующие дни были вольготными. Они часто занимались любовью, и напряжение командира, заботящегося о благосостоянии подначальных, уступило место тягучим ночам после вечерни, когда она возвращалась после молитв и удовлетворяла взаимное вожделение, дабы еще больше времени проводить в молитвах, прося о прощении за сладострастные помыслы и деяния. Блэкстоун о молитвах и слышать не желал, да и ее заклинал не молиться за него, иначе она не будет выходить из часовни до самого утра.

Днем час едва тащился за часом; солдаты испрашивали разрешения подойти, чтобы разузнать у него о своих товарищах, ныне служащих ему, кто жив, а кто погиб. Спал он в постели Христианы с пуховой периной, держа ее в объятьях, но большинство ночей, когда их сплетенные тела во сне отстранялись друг от друга, он начинал чувствовать ломоту в мышцах спины, более привычных к жесткой койке с соломенным матрасом, и Христиана, проснувшись, находила его скорчившимся на половике и укрывшим свою наготу ее плащом. Каждый день тянулся куда медлительнее, чем обычно. Армейский быт в Шульоне напрочь стер у него из памяти, какой тихой и простой может быть жизнь в стенах замка. Марсель по-прежнему маячил перед глазами, как слуга своей госпожи и, подозревал Блэкстоун, наушник, зато выказывал исключительное умение обращаться с младенцем, и Бланш частенько присылала его привести мать и дитя в ее покои. Христиана вроде бы даже бровью не вела, когда Марсель опускался на ковер, где Генри лежал на спинке, похныкивая и суча крохотными ручками и ножками, как выброшенная на берег рыба, и брал его на руки, укутав в шаль. Со стороны слуга, мать и чадо выглядели полноценной семьей, находил Томас, наблюдая, с какой легкостью обнимают его сына. Сам Блэкстоун еще не разобрался, с какой именно нежностью надо обращаться с тельцем, напоминающим тушку цыпленка без костей. То, что его семя выросло в ноющего младенца, до сих пор повергало его в изумление. Его частица теперь живет в другом существе, как в нем живет частичка его отца. И тут, как снег на голову, обрушилось огорчение: он не сможет передать свое искусство лучника сыну, как поступил его отец. Впрочем, сказал он себе, нет смысла распускать нюни из-за чада. Если оно проживет год – удача, два – везение, а дальше уж как придется. Поднеся к губам Арианрод, он прикрыл глаза в безмолвной молитве двум мистическим женщинам – кельтской богине и Деве Марии, Матери всех детей, – испрашивая, чтобы младенец жил, дабы Блэкстоун мог разделить его жизнь.

* * *

– Хей! Хей! – крикнул Жан д’Аркур. Один из его соколов бороздил пасмурное небо в погоне за обреченным лесным голубем. Он души не чаял в своих новых соколах, расставив насесты для них чуть ли не в каждой комнате замка, кроме спальни, единственного места, где запреты Бланш нерушимы. Д’Аркур гладил и холил их, воркуя им какие-то нежности, будто сидящему на колене дитяти; зрелище неправдоподобное. Охотничий сезон почитай что закончился, но ему хотелось, чтобы Блэкстоун выехал с ним полюбоваться на красоту его птиц. Томас всегда чувствовал нечто такое, что мог бы назвать негодованием, еще отроком глядя, как лорд Марлдон охотится со своими соколами. Это развлечение знати – легкая добыча, дающаяся почти без трудов, совсем не похожая на промысел лесных жителей, освоенный ими с братом. Если бы они не могли поймать кролика силком или сбить птицу из пращи, они бы не ведали вкуса мяса неделями, а пользование пращой превращает око и руку в единое целое – идеальная выучка для лучника. То же самое чувство возникало снова, когда он, поправляясь в замке, наблюдал, как д’Аркур выезжает на охоту со своими птицами. Однако теперь, когда хищнику в колпачке на перчатке хозяина показали жертву и дали волю, Блэкстоуну пришла в голову иная мысль: он и сам как эта птица – обучен, ухожен и послан в погоню.

Отсутствие компании женщин на охоте порадовало его, ибо после того, как Христиана и Бланш попотчевали его событиями последних месяцев, он стал быстро уставать от их щебета. В его отлучку замок навещали другие владыки, устраивали пиры, неизменно сопровождаемые сплетнями и пересудами. Приглашение д’Аркура стало благовидным предлогом, чтобы улизнуть от обеих женщин, сызнова затеявших разговор о затянувшихся родовых схватках Христианы.

Когда Блэкстоун и д’Аркур вернулись домой, птицами занялся сокольничий, а д’Аркур повел Блэкстоуна в библиотеку, где оба пригрелись перед камином с собаками у ног и картой под кончиками пальцев. Жан д’Аркур и прочие нормандские владыки упивались относительной безопасностью в сердце своего края, хоть война между французами и англо-гасконскими войсками на юге продолжалась, несмотря на договор, заключенный двумя королями в Кале, а на западе конфликт и вовсе не утихал – независимые командиры, в большинстве своем верные Эдуарду, сражались и подключали свои силы к противной стороне в междоусобице, истощавшей ресурсы и людей в неустанной борьбе с герцогами Бретани.

– В западе Эдуард почти не заинтересован, – объяснял д’Аркур, ведя пальцем по карте. – Порты у него, но рифы Уэсана коварны, а в Бретани нет портов, удобных для входа во Францию, так что он продолжает оказывать поддержку просто затем, чтобы помешать французам двинуться на юг, на его земли в Бордо. Если они нанесут удар, то перережут ему морские пути в Англию, сделав оборону Гаскони еще труднее и дороже, чем ныне. Оба короля пускаются на любые ухищрения, чтобы добиться своего. Оба изыскивают средства, чтобы платить другим за удержание территории от их имени.

– Вот мои города и веси, – указал Блэкстоун на разбросанные там и тут форпосты, которые он закрепил за собой в глубине суши. – Здесь и здесь я уязвим, – признался он, взмахнув ладонью на восток, а потом на запад от болот Бретани. – Но те поселения, которые я удерживаю, будь то поместья или деревни, обеспечены обороной и находятся достаточно близко друг от друга, чтобы послать подкрепление при необходимости.

– Но людей у тебя недостаточно, Томас. Ты должен быть готов принять в свои ряды и мелкую сволочь. Тюрьмы распускают, пехотинцы и кавалеристы рыскают бандами, беря что пожелают.

– Сброд мне не нужен. Мои нынешние бойцы не украсят собой более-менее приличную таверну, но шлюхам из пивных они нравятся, и они платят за то, что берут. Вот только, как я вам поведал, деньги тают на глазах. Пожалуй, надо бы обратиться к Эдуарду за вспомоществованием.

Д’Аркур позволил карте свернуться.

– Затраты на содержание гарнизона в Кале ложатся бременем на его казну. Принимай тех, кто предлагает свои услуги, и пусть живут с pâtis. Только так подобные люди и выживают.

О том, как живут эти солдаты удачи, Блэкстоун знал куда больше, чем д’Аркур. Pâtis – не что иное, как плата за защиту – уговор между наемниками и окрестными городами и весями брать что они пожелают и когда пожелают с условием не трогать жителей. Беда лишь в том, что это дает таким людям независимость, позволяя жить по собственным законам. Для Томаса позволить подобное боевым отрядам означает потерять контроль над ними. Его собственная pâtis подкреплена его десницей.

– Если я так поступлю, довольно будет пары столкновений, чтобы местные взбунтовались и напали на моих людей. У меня есть ядро, составленное из солдат, служащих мне, которым я дал власть. Я могу иметь дело только с теми, кто у меня есть. В ваши намерения вовсе не входило, чтобы я выступал во главе целого войска. Наши небольшие группы в стратегических местах сто́ят для меня больше, чем сотни рыскающих по краю в поисках пропитания.

Д’Аркур знал, насколько опасно питать чрезмерные амбиции. Сэр Готфрид переоценил способность короля Англии обеспечить деньгами войну вдали от дома. Блэкстоун прав, лучше крепко держать в руках небольшую, зато жизненно важную территорию, чем захватить более обширную, рискуя потерять все. Но граф считал, что знает, как Томас может нанести удар ради нормандских владык и захватить достаточно французской монеты, чтобы нанять себе нужных людей.

– Мы еще потолкуем об этом, – подытожил он, желая обдумать идею более тщательно. – Останешься на Рождество, Томас. Здесь соберутся и другие господа.

Рождество повергало Блэкстоуна в ужас. Коловращение ярких платьев и драгоценностей озарит мрачные стены, принеся веселье и смех в дом, вскормивший его. Он будет вечно благодарен д’Аркуру, понимал Томас, но вытерпеть еще одно Рождество будет для него сущим наказанием.

– Господин, я не могу покинуть своих людей так надолго. Я вернусь с Христианой и сыном, и мы уж как-нибудь справимся. Не ради этого ли вы призвали меня из Шульона – исполнить свой долг перед семьей?

Д’Аркур подтвердил это кивком.

– Как и надлежит каждому мужчине, Томас. Но не позволяй этим обязанностям стать помехой в твоем предприятии. Пусть мальчик останется с Христианой, доколе не придет в возраст, когда сможет служить пажом. Я приму его в подходящее время, когда он научится читать и писать и подтирать собственную задницу. Но ты понимаешь, какое бремя при этом взваливаешь на свои плечи?

– Я должен их содержать, это естественно.

– А если погибнешь?

– Тогда они получат то, что у меня есть.

– А есть у тебя лишь разрозненные куски земли со скромной урожайностью и невежественными крестьянами, которые отдадутся, как блудницы, следующему человеку с мечом, способному их защитить. Твоему сыну нужно наследство; а если у тебя будут еще дети – скажем, девочка, – то тебе понадобится и приданое. Бедность не для таких, как мы, Томас. Ты не аристократ, но лучше большинства разумеешь, что значит выживать. Бог уберег тебя под Креси не затем, чтобы ты остался йоменом-лучником; Он отнял сие у тебя, заменив более великим даром.

– Он отнял мою руку лучника и брата, находившегося в моем попечении.

– А взамен привел тебя сюда, наделив яростью и амбициями. Для безродного душегубца у тебя на диво обостренное представление о чести, и, осмелюсь предположить, оно досталось тебе от отца и твоего владыки, но ты переступил черту, Томас.

Обладание сумрачной тайной об отце Христианы заставляло Блэкстоуна чувствовать себя татем в ночи, страшащимся внезапного удара ножом в глотку. Чтобы отвлечься, он вновь наполнил свой бокал на случай, если чувство вины написано у него на лице.

– Как это, господин? – спросил он, поднимая глаза и глядя поверх его края д’Аркуру глаза в глаза.

– У странствующих по дорогам – жестянщиков и монахов, купцов и старьевщиков – баек в достатке. И твое имя уже славится. Ты диковина, Томас Блэкстоун. – Протянув ноги к огню, д’Аркур почесал одного из псов за ухом. – Ты куда сложнее, нежели я считал. Ты сжигаешь и убиваешь, но не позволяешь насиловать женщин и убивать детей. Ты лишен родословной и насмехаешься над нашими представлениями о рыцарстве. Однако же следуешь им.

* * *

Они покинули замок д’Аркур с запасом провизии и мешком серебряной монеты, предоставленным д’Аркуром в качестве приданого Христианы. Бланш и Христиана обменялись обещаниями скоро свидеться, женщины пролили свои слезы и призвали священника д’Аркура, дабы благословил их на благополучное путешествие домой. Охранительную длань Господню подкрепили еще десятком воинов, коим надлежало следовать за ними в пристойном отдалении, а затем повернуть вспять, когда их подопечные подъедут к Шульону.

– Нам бы следовало остаться, Томас, – заметила Христиана. – Нынче Рождество, и это был мой последний шанс повидаться со всеми.

Блэкстоун бросил взгляд на нее. Она выглядела достаточно счастливой, но кто же знает этих женщин? Не дуется, что уже хорошо, и не поджимает губ из жалости к себе, что еще лучше.

– Я знаю, ты не любишь танцевать и, наверное, малость завидуешь господам, декламирующим красивые вирши, но они утешительны для души, как молитва, вознесенная в смирении, – продолжала она, не переводя дыхания. – А еще надвигается ненастье, я верно чувствую, и мой плащ промокнет. Уж лучше бы погода склонилась или туда, или сюда. Дождь или снег. Все не так, как надо. А ты знаешь, что на юге этой осенью пропал весь урожай? Лило ливмя. Будет голод.

Он знал. Потому-то д’Аркур и изложил ему свой план. Чем дальше к югу, тем ожесточеннее конфликт. Соперничающие командиры, воюющие на одной и той же стороне, дерутся за каждый город и замок, а солдаты французского короля ведут беспрестанные бои от цитадели до цитадели в незатихающих распрях. Д’Аркур проведал, что в городе Сент-Обен утвердили местный монетный двор, сколотив большую денежную сумму – скорее всего, для платы одному из французских гарнизонов. Если Блэкстоун со своими воинами изыщет способ проскользнуть между противоборствующими сторонами и подмять монетный двор или перехватить деньги при перевозке, он радикально подорвет способность французского короля платить своим войскам на юге. Может ли быть лучший способ послужить собственному королю, воспрепятствовать врагу и заручится столь нужными деньгами для своих людей? Этот план чреват опасностями, но все-таки заслуживает внимания Блэкстоуна.

Однако Христиана была еще не готова избавить его от своих ласковых попреков.

– И Генри в Аркуре был в безопасности. В уюте и тепле. Марсель – просто чудо! Прямо моя десница. Нет, моей десницей была Бланш; он же был шуйцей[32]. Мне будет его недоставать.

Пребывание в Аркуре научило Томаса терпению, и он понимал, что просит от нее слишком многого. Он помалкивал, наблюдая за ее губами, ничуть не меньше искушающими его и когда она говорила, и когда целовала. Блэкстоун придержал коня. Христиана даже не заметила. Ее монолог продолжался еще несколько шагов, прежде чем она сообразила, что мужа рядом нет.

Он оглянулся на телохранителей эскорта, следовавших за ними в нескольких сотнях ярдов позади. Они тоже остановились, глядя, что собираются предпринять их подопечные.

– В порядке ли дитя? – внезапно встревожилась Христиана.

Спеленутый Генри лежал в своей колыбельке, привязанной с одной стороны вьючного седла, уравновешенного с другой сундуком с платьями Христианы. Ребенок не издавал ни звука, и Блэкстоун заключил, что колышущаяся поступь иноходца ничуть не хуже покачивания колыбели. Он устремил взор вдаль, озирая голые сучковатые леса.

– Когда я выхватил тебя в лесу из-под носа у тех богемцев и мы едва не утонули, ты была вздорной, как крестьянский терьер-крысолов; а когда ухаживала за мной, ты была отважна и самоотверженна, приглушив собственное горе. Но с той поры, как ты оказалась в компании Бланш, это было как прилив, гонящий воду вверх по реке. Темные воды поглощают все, что когда-то там было. И с тобой то же самое. Ты стала домоседкой, утопающей в потоке ветреных сплетен и шикарных одеяний.

– Томас, я провела… – запротестовала она, насупившись.

– Христиана. Я еще не договорил, – твердо, без нотки гнева произнес он. – Мне хотелось бы дать тебе больше. Я не могу. Наши судьбы и имущество будут переплетены. Все, что у меня есть, – твое, но ты солдатская жена, а не супруга дворянина, и всех нас ждут трудности и опасности. У тебя не будет благородной компании, в лучшем случае купеческая жена, чтобы помочь с ребенком в чем понадобится. Я могу отлучаться из дома на недели. Мое сердце и моя постель принадлежат тебе, но все остальное требует моего внимания. Прими эту жизнь или возвращайся к Бланш. Она встретит тебя с распростертыми объятьями. Я буду наведываться время от времени. Ребенок твой, пока ему не исполнится семь, и тогда он станет моим. Ты должна решить, чего хочешь. И я молюсь, чтобы это был я.

Вручив ей поводья иноходца, он развернул своего коня вперед. Это риск, но необходимый. Следовать ли за ним – решать ей. Но если последует, то отвернется от удобств замка Аркур и они встретят свое неопределенное будущее вместе.

* * *

К весне Христиана давно отделалась от отчаяния, охватившего ее при виде состояния дома, который Блэкстоун занял для них. Он жил в одной комнате, не обращая внимания на прискорбное состояние остальных, служивших пристанищем Сакету и его людям. Она потребовала у Томаса – и получила – дюжину горожан вместе с женами, чтобы убрать все следы грязи и вымыть весь дом сверху донизу с уксусом. А как только трубы были прочищены и очаги разожжены, она обыскала всю округу в поисках розмарина и других трав, чтобы сжечь их, наполнив благоуханием зловонную атмосферу немытых людей, собак и нечистот, оставленных ими после себя. Для комнат, которые она навещала нечасто, было довольно и свежего тростника, но она настояла, чтобы полы в остальных застелили тростниковыми циновками. Ни одна женщина не может мести своими юбками по рыхлому настилу, не зацепившись, пока его не утопчут за месяцы хождения туда-сюда. К собственному удовольствию – и изумлению, – Блэкстоун понял, что влияние Бланш д’Аркур сыграло свою роль. Христиана стала госпожой в собственном доме, хоть и не отстранилась от горожан на недосягаемую высоту. То, что она дочь бедного французского рыцаря, дало ей преимущество обращаться к любому из них – ремесленнику или работнику, прачке или белошвейка – с простым достоинством, внушающим уважение. Брат Симон делился с ней своими познаниями о лекарственных зельях, и она рассыпала по всему дому полынь и блошницу, перетертые с ромашкой, чтобы не позволять паразитам плодиться. Тщательно расспросила и приставила к делу слуг, как и дворецкого для надзора за ними. На него была возложена ответственность за ведение счетов по хозяйству, а он, будучи членом городского совета, представил Блэкстоуну реестр трат и необходимого для поддержания города и его населения на протяжении следующего года. За несколько коротких месяцев Христиана сделала жилище домом и организовала небольшую челядь для поддержания в порядке и его, и причитающихся к нему огородов. Организовав разведывательную вылазку, чтобы изыскать способ прибрать к рукам монетный двор короля Филиппа, Блэкстоун по возвращении обнаружил дом – пусть и лишенный гобеленов и украшений, зато теплый и уютный, подобающий человеку, взявшему город, а теперь простершему над ним свою защиту.

В последующие недели Блэкстоун готовил свой план. Монетный двор учинили в небольшом замке на краю обрыва, над скалами, возносящимися на двести футов. Дорогу к главным воротам охранял небольшой гарнизон человек из пятидесяти, исключая возможность непосредственного штурма, а об осаде не могло быть и речи. Прежде чем войско Томаса доберется до цели, придется нанести удар в самое сердце края, расколотого междоусобицей, и этот набег должен быть стремительным и точным. Любая из сторон может счесть его вторжение на свою территорию прямым посягательством. Во время рекогносцировки он подкупил козопаса, чтобы тот показал ему тропы, пробитые по склонам холма, чтобы люди Блэкстоуна могли подобраться со стороны самой уязвимой стены замка, где они сумеют вскарабкаться на скалы. Как только они проломят стены, лучники, укрытые до той поры в соседнем лесочке, нанесут удар по стражам на дороге, загнав их внутрь. Мэтью Хамптон будет контролировать дорогу, а люди Томаса – цитадель. Враг, оказавшись между двумя вражескими группировками за внешней и внутренней стенами, застрянет на месте, не в состоянии двинуться ни вперед, ни назад. Блэкстоун изложил план Мёлону и Гино, после выздоровления поставленному комендантом Шульона. Они разделят гарнизон пополам в начале июля, когда потеплеет и травы на пастбищах будет более чем достаточно. К той поре их кони восстановят силы после зимовки. Шульон и прочие поселения, удерживаемые именем Блэкстоуна, будут убирать озимую пшеницу, и ему хотелось вернуться к жатве, чтобы позаботиться о надежном сохранении и защите урожая от грабительских набегов наемников. План казался удачным.

Но настал день, когда в монастыре грянул набат.

27

Настоятель Марк стоял на перекрестке с семейством путников. Те выглядели изнуренными. Мужчина и женщина несли свои пожитки на спинах, а пятеро детей в возрасте лет от трех до семи, прикинул Томас, сидели, скрючившись, у босых грязных ног родителей, поглощая похлебку из деревянной миски. Талпен, командовавший стражей, поспешил вперед, чтобы придержать уздечку Блэкстоуна, когда тот подъехал с полудюжиной человек и спешился.

– Это пятая компания за утро, господин Томас – пришли по дороге с юга. Поначалу мы не придали значения, но теперь эти убогие говорят, что за ними по пятам идет целое полчище. Что-то происходит. Брат Марк что-то умалчивает от нас.

Блэкстоун кивнул, внимательно обозревая склоны холмов, но не заметил больше ни души.

– Держи ворота на запоре, Талпен. Чего бы там настоятель ни пожелал, исполняй мой приказ.

Томас зашагал к семейству, поспешно поднявшемуся на ноги и поклонившемуся при его приближении.

– Сэр Томас, эти люди пришли с юга, где началось моровое поветрие. Многие умерли, говорят, сотни, может, тысячи, – пояснил настоятель Марк.

Сомнительно, чтобы крестьянин мог пересчитать хоть пальцы на руках, но если он видел множество трупов, это уже неважно.

– Вы кормили сегодня других? – спросил Блэкстоун у настоятеля Марка.

– Они все нуждаются. Конечно, – ответил настоятель.

– Кто к ним приближался?

– Я не понял, – проговорил озадаченный вопросом брат Марк.

– Вы ухаживали за ними? Кормили?

– Я и брат Робер. А что?

– Кто-нибудь из них выглядел больным? В горячке или с безудержной жаждой?

– Нет. Они опережают чуму. Она пришла из портов. Говорят, в Бордо трупы сжигают в широких ямах, а в Нарбоне во всем винят евреев и вешают их. Папа издал декреталию, чтобы остановить их, но люди охвачены ужасом.

Блэкстоун знал, как заразна чума.

– Я со своими людьми ездил на юг несколько недель назад, мы слыхали о моровом поветрии, покатившемся по долине Роны от Марселя, но я не думал, что оно свернет в нашу сторону.

– Бог возобладает, – изрек настоятель.

– Бог нас покинул, как и некоторых из вашей религиозной братии. Может, папа и остается в Авиньоне, но кардиналы бежали. Заприте двери. Оставайтесь внутри. Не помогайте никому, – велел ему Блэкстоун и повернулся обратно к Талпену и страже. Настоятель потянул его за рукав.

– Не помогать? Мы не можем позволить этим людям пройти без пропитания. Поглядите на них. У них ничего нет. Большинство не ели несколько дней.

Знаком подозвав Талпена, Томас ответил настоятелю:

– Если вам повезло, эти беженцы не принесли на себе чумы. Ты и брат Робер два или три дня проведете в хлеву. Если хворь вас не одолеет, вас допустят обратно в монастырь.

У настоятеля только челюсть отвисла. Непонятно только, из-за подозрения, что он заразен, или из-за необходимости бытовать в вонючем коровнике. Неважно.

– Ты понимаешь, брат Марк, что этот мор долетит быстрее ветра, а скорее всего, на его крыльях. Я слыхал, как люди умирали. Осмотрите свои подмышки и пах, нет ли шишек. У вас есть два дня, прежде чем признаки недуга проявятся. Предлагаю вам молиться, как никогда прежде. О собственной жизни.

Талпен стоял в ожидании.

– Вы касались или проходили поблизости от сегодняшних путников?

– Мы держали их на расстоянии пики, – доложил тот.

– Так и продолжайте. Мы баррикадируем дорогу.

Лицо Талпена испуганно вытянулось.

– Чума?

Отвечать Блэкстоуну не требовалось.

– И вы бросите нас здесь? Одних? – спросил Талпен.

– Чем рискуете вы, тем рискую и я, – ответил Томас и поведал Талпену, что необходимо сделать.

* * *

Отец однажды показал Блэкстоуну корову, больную моровой язвой, сгубившей животных в трех окрестных деревнях. Зараженных животных изолировали, предоставляя им либо выздороветь, либо издохнуть. То же самое и с людьми. К исходу дня баррикада из плетней, взятых с огородов, вкупе с бросовым лесом, колючими кустами и терниями перерезала дорогу от монастыря к Шульону, а затем закрыли и мост. Монастырской страже придали двоих английских лучников с приказом бить наповал всякого, кто попытается проломить плетни, чтобы они даже наконечников пик не коснулись. Шульон при вести о подбирающемся к ним невидимом убийце охватил страх. Многие подумали, что Бог послал к ним ангела тьмы за былые и нынешние прегрешения.

Блэкстоун велел взять благочестивого монаха в Шульон, где внутри старой конюшни устроили часовню.

– От запаха мы ее для тебя очистим, – поведал ему Томас. – Желающие помолиться могут стоять во дворе. Будет холодно и сыро, но ничего другого мы поделать не можем.

Молодой монах с мозолистыми ладонями и обветренным лицом был не чужд тяжелого труда, прибыв в монастырь совсем недавно.

– Конюшня вполне подходит, господин Томас, вы не находите? И любовь Господня облегчит их неудобства во дворе.

Скоро последовала волна истовых молитв, когда монастырский колокол отбивал время для богослужений днем и ночью. Блэкстоун был благодарен за это. Это направляло умы горожан на одно, снижая опасность паники. Томас строго-настрого приказал ворота Шульона не открывать, пока чума не минует. Поначалу он опасался паники, но все его выслушали, и совет поддержал его. В городе имелось два хороших колодца и достаточно провизии на несколько недель вперед. Если кто-нибудь заболеет, его поместят в специально выбранный для этого изолированный дом.

– Как мы можем защитить Генри? – спросила Христиана.

– Брат Симон велел мне напоить воздух благовониями. Используй те зелья, что у тебя есть. Он сказал, нужно жечь можжевельник, и мы должны пить яблочный сироп, можешь ты это сделать?

Кивнув, она прянула к нему в объятья.

– У нас новорожденный сын, которого Бог может забрать обратно, – шепнула она ему в грудь.

– Так это работа Бога? – Он не мог скрыть раздражения. – Истреблять сирых, у которых и так-то ничего не было? Это не Бог, это природа. Как моровая язва у скота. Бог не питает зла к бедным коровам. Это свыше нашего понимания. Мы не можем ничего поделать, остается лишь переждать.

– Ничего поделать? Этого ты от меня ждешь? Курить благовония и пить сладкую яблочную водицу? В Париже есть врачи, многие из них евреи. Они знают, что делать, – в озлоблении возвысила она голос.

Блэкстоун закрыл окно.

– Христиана, когда это поветрие достигнет Парижа, оно будет разить нищего и дворянина наравне быстрее орды варваров. Оставайся в доме и саду, а слуги пусть остаются у себя, подальше от тебя и ребенка.

– А где будешь ты?

– Повсюду, – ответил он, – и будут дни, когда я даже не смогу вернуться в эти стены. Я не рискну принести это на себе и потому буду оставаться снаружи, чтобы убедиться, что я его не подцепил.

– Ты собираешься выйти? – недоверчиво переспросила она.

– Надо предупредить селян. Мои люди нуждаются в ободрении.

Она ощетинилась на него, как волчица, защищающая свой выводок.

– Нет, Томас! Я этого не допущу! Ты отец мальчика! Они крестьяне, живущие и умирающие в собственной грязи что ни день. Твой долг быть здесь с нами. Защищать нас!

Она утерла с глаз слезы гнева, а Блэкстоун даже не пытался ее осадить, видя, что она поддалась страху. Что ж, ее можно понять; ему доводилось видеть, как страх ломает крепких мужчин своей заразительностью, высасывающей у человека силы. Он такой же могучий враг, как впавший в боевой раж солдат, размахивающий секирой. И видеть, как близкий твоему сердцу человек поддается панике – все равно что видеть, как его уносит течением. Он схватил Христиану за запястья, позволив ей сопротивляться, звуками голоса успокаивая ее, вынося к свету из пучины паники и гнева.

– Христиана… Христиана… тс-с… слушай меня… слушай… сделай глубокий вдох… и слушай меня.

Она перестала извиваться, не в силах податься в его крепкой хватке ни туда ни сюда. Блэкстоун поцеловал ее слезы и разжал руки, охватив ее лицо ладонями.

– Я защитник этих людей. Это мой долг – не только перед тобой, но и перед ними. Их надо предупредить, иначе я буду таким же никудышным, как человек, владевший городом до меня. Когда меня здесь не будет, эти люди будут смотреть на тебя. Они увидят молодую мать, напуганную ничуть не меньше их, но сильную и твердую в своей вере. Будь такой женщиной, Христиана, не только ради меня, но и ради горожан и нашего сына.

Тело Христианы обмякло, и она отступила от него.

– Бланш просила меня быть сильной, когда тебя принесли в замок. Меня стошнило, когда я узрела твои раны, но возложила руки на них и очистила их. Я ухаживала за тобой. Тут другое.

Не обмолвившись больше ни словом, он взял свой плащ и портупею.

– Я буду высматривать тебя со стен, – кротко проронила она, забывая о гневе. – Храни тебя Бог, Томас. Всех нас.

Опыт подсказывал Блэкстоуну, что у Бога зачастую хватает иных забот.

* * *

Горожане тоже несли ответственность за собственную безопасность, и Гино позаботился, чтобы на подкрепление к страже на городских стенах пришли мужчины города. Едва забрезжила заря, как Блэкстоун выступил в путь с четверыми воинами, включая Мёлона и Гайара, и хотя ему хотелось взять с собой двух лучников для поражения врага издали, но идти на риск потерять их из-за мора он не желал. Пара английских лучников с половиной колчана стрел стоят дюжины хобиларов. Они слишком ценный ресурс. Когда Талпен и стража монастырских баррикад увидели, что Блэкстоун готов в путь, это укрепило их перед страхом, тяжким бременем лежавшим в их душах и грозившим скоро закрасться в их умы, помрачив их. Для них бросить посты – все равно что ночью удрать в колдовской лес, где духи мертвых пожрут их. Один из лучников по прозвищу Уотерфорд, проводив взглядом всадников, скрывшихся за горизонтом, принялся невозмутимо натирать древко лука промасленной ветошью с неспешной, успокоительной лаской. Рыцарь со шрамом может напугать до усрачки самого Сатану, поведал он Талпену и остальным, и коли мор узрит его приближение, то поворотит туда, откуда пришел. И кто же из них стал бы с этим спорить? Репутация и свирепый облик Блэкстоуна – единственное, что встало между ними и дьявольским семенем. Мэтью Хамптон покрутил в пальцах древко стрелы и поправил сбившееся гусиное оперение.

– Истинно, – негромко молвил он, – но я рад, что он не взял меня с собой.

* * *

Первые две деревни были по-прежнему прибежищами безопасности, и Блэкстоун растолковал их жителям, как перекрыть тропы. Палисады, нарубленный кустарник и заточенные колья будут достаточно красноречивым предостережением для любого бесприютного беженца. Никто не протянет руку помощи никому из чужаков. Они должны зарезать оставшийся скот и выдавать зерно и копченую рыбу из своих запасов строго отмеренными пайками. Быть может, уповал Блэкстоун, чума и вовсе минует их стороной. В годину мора маленькие деревни обычно в большей безопасности, чем малые и большие города. Чем меньше людей, тем меньше шансов подцепить заразу.

Несколькими милями дальше тропа лесорубов вывела их к деревушке, где жили пять семей из десятков трех человек и где еще не видели на дороге никаких странников. Скорее всего, их уединенность пока спасала их. Как только Томас поведал им, что́ может подкрасться к ним по разбитой колее, ведущей к их деревушке, это воспламенило ужас, как пылающий факел, брошенный на соломенные кровли их лачуг. Мёлон оттолкнул конем одного виллана, бросившегося было бежать. Блэкстоун начал выкрикивать приказы. Убежите в лес – и умрете, сказал они им. Оставайтесь и не подпускайте чужаков и других селян – и у вас будет шанс выжить. Никакой торговли, никакого обмена. Если чья-то жена или ее семья живет в другой деревне – даже близко к ним не подходите. Заставил их нарубить лозы и сделать шестифутовые изгороди, преграждающие тропы, ведущие к ним, и велел повесить дохлых воронов для предупреждения всякого, кто приблизится. Заболевших и умерших надлежит сжигать прямо в их домах.

– А когда мы узнаем, что чума миновала? – спросил один из дровосеков.

– Когда я вернусь и скажу вам, – ответил Блэкстоун.

– Господин, а ежли вас унесет, как мы проведаем? – не унимался тот.

– Если я умру, придет другой. А если никто не придет, тогда какая разница.

* * *

На подъезде к следующей деревне Блэкстоун вдруг придержал коня.

– Гайар, спешься, – приказал он, покидая седло. Гайар хоть и был сбит этим с толку, но исполнил приказ. Блэкстоун отдал ему свои поводья. – Мой конь лучше – бери его и езжай к мессиру д’Аркуру и предупреди о чуме. Расскажи, что мы делаем тут, пусть перекроет дороги к своим деревням и не выпускает никого из замка. Скачи во весь опор, не останавливайся ни ради кого. Держись на самой открытой местности. Если кто встанет на пути, убей. Неважно, будь он хоть священником, хоть монахом, хоть дворянином, спасающим свою жизнь. Не мешкай. Господина д’Аркура и его семью надо предупредить. Останься и служи ему, пока все не минует. Ты понял?

– Да, сэр Томас, – ответил Гайар, чувствуя взваленное на него бремя ответственности за безопасность д’Аркуров.

– Доверяю это тебе, Гайар.

– Бог вас благослови, господин Томас; еще никто не был ко мне так добр. И вас Бог благослови, друзья мои, – сказал Гайар.

Страдальческий вид Гайара не оставил Мёлона равнодушным.

– Ты служишь сэру Томасу, Гайар, и славно постарался, раз он тебя выбрал. Плюнь на черта, а когда он моргнет, проедь мимо, – сказал Мёлон. Все рассмеялись, и напряжение спало.

– Да с таким конем ему ввек меня не догнать, – уже уверенней заявил Гайар.

– Не загони его и найди ему воды. Передай графу мое почтение. Скажи, что я займусь вопросом, который мы обсуждали, как только сие бедствие минует. Он поймет. – Сняв бурдюк с коня Гайара, Блэкстоун обернул его вокруг луки седла. – Не останавливайся и не принимай ни у кого ни еды, ни крова.

Он отступил назад, чтобы Гайар мог тронуться.

– И никаких шлюх! – крикнул тому вслед один из солдат. Гайар поднял руку в знак того, что услышал. Оставшиеся рассмеялись. За Гайара беспокоиться нечего, силы у него хватит, чтобы уложить двоих разом, но и мозгов достаточно, чтобы знать, когда дать деру.

Мёлон кивнул Томасу; как раз за эти качества тот и выбран.

* * *

Направляясь обратно к главному тракту, смахивавшему на реку грязи, текущую от деревень к городу, они увидели на дороге первые смерти. Четыре трупа лежали на расстоянии не более трехсот шагов друг от друга – крестьяне бог весть откуда, и Блэкстоун от всей души надеялся, что они не из тех, кто проходил мимо монастыря. Сомнительно, потому что его отряд удалился на полтора дня пути верхом, а встреченные ими у монастыря были уже изнурены. Они бы добрались до леса и устроились там, как только чуть собрались бы с силами, подумал он.

– Дай-ка, – сказал он Мёлону, протягивая руку к его пике. Спешившись, он ткнул лежащий ничком труп мужчины. Умер он недавно, плоть и конечности еще уступали давлению, но их окостенение говорило о мучительной смерти. Руки мужчины были стиснуты.

Не потому ли, задумался Блэкстоун, что его хрипящую душу вырывали из тела силком. Он перевернул труп. Не него воззрился чудовищный лик. Когда голова перекатилась, из разинутого рта вывалился черный раздутый язык. В налитых кровью глазах покойника застыл ужас. Смрад шибанул в нос до самых пазух, и Томас заслонил лицо согнутой рукой.

– Сэр Томас! Не касайтесь его! – крикнул Мёлон с того места, где он с остальными остались на безопасном удалении вместе с лошадьми.

Прижав наконечник пики к рубашке покойного, Блэкстоун пропорол ветхую ткань. Руки трупа были раскинуты, и как только рубаха спала, Томас увидел бубоны в подмышках. Некоторые были невелики, как перезрелые лесные яблоки; другие размером с апельсин, и они лопнули, излив черную слизь, источавшую такое зловоние, какого Блэкстоун не обонял еще ни разу в жизни. Даже на поле брани смрад был не так омерзителен.

Он отдернул голову, как от удара кулаком, а через несколько шагов упал на колени и блевал, пока желудок не скрутило в тугой комок. Ни одна молитва, возглашенная святейшим из святых, не способна спасти хоть кого-нибудь от этой зловредной пагубы.

Быстро перейдя к другому покойнику, он понял, что нет даже нужды смотреть, та же ли участь его постигла, и лишь хотел попытаться опознать кого-нибудь из них, чтобы установить, из какой деревни они пришли.

Перевернул пикой крупного мужчину и увидел лик как у церковной горгульи. Быть может, этот застывший ужас на лицах мертвых – печать самого дьявола, подумал он.

– Распространяется быстро! – крикнул он, направляясь обратно к лошадям. – Минула стороной деревни на востоке. Катится на север.

– Вы уверены? – спросил Мёлон.

– Эти люди направлялись к Шульону и монастырю.

– Им нужно было, чтобы монахи помолились за них, – отозвался Мёлон.

– Искупление тут ни при чем, Мёлон, – отрезал Блэкстоун.

Они пришпорили коней, покинув позади гноящийся труп крупного бородатого мужчины, отмеченного не только печатью ангела тьмы, но и клеймом в виде цветка лилии, поставленным Томасом месяцы назад.

Урок, преподанный Блэкстоуном деревне Кристоф-ла-Кампань в наказание за убийство английского гонца и избиение Уильяма Харнесса, не пошел ей впрок. Жители поступили как и ожидалось, выдав его Сакету, но по-прежнему изнывали от ненависти к англичанину. А когда нагрянул мор, набросились друг на друга, как волк в капкане, отгрызающий собственную лапу.

– Сюда она пришла первым делом, – заметил Блэкстоун, когда они с некоторого отдаления наблюдали, есть ли среди домов деревни хоть какое-то движение. – Пробралась, как враг сквозь задние ворота. Они не алкали монашеских молитв, Мёлон, они хотели нанести удар по мне. Хотели войти в наши стены, прежде чем чума проявится на их телах в полную силу.

Солдаты перекрестились.

– Иисусе благий на кресте! Вот это ненависть, сэр Томас, – проговорил один.

Мёлон поглядел вверх и вниз вдоль слякотной дороги.

– Сие главный тракт почитай для всякого в этих краях. Если странник переступит этот порог, то умрет через неделю и заразит других.

Люди не находили себе места, некоторые то и дело поглядывали через плечо, словно злые духи могли слететь на них с вершин деревьев. Они видели в полях скот, оставшийся без присмотра; коровник стоял пустой. Лишь в одном или двух домах сквозь солому крыш сочился дымок. Ни лая собак, ни плача детей.

– Многие из них лежат, где упали, – сказал Блэкстоун. – Дикие кабаны и падальщики пожрут трупы, и болезнь будет распространяться. Разожгите огонь, сделайте факелы. Войдем и сожжем их.

* * *

Оторвав полоски от своих рубах, Блэкстоун и его люди сделали повязки, закрывающие носы и рты, и медленно въехали в зловеще притихшую деревню. Он и Мёлон несли горящие факелы, двое других охраняли их с пиками наготове. Они подъезжали к каждой мазанке, призывая оставшихся в живых, но везде их встречал лишь мрак, смрад испражнений людей и животных, смешивавшийся с миазмами разложения тел, валявшихся как попало на грязном тракте. Словно внезапный, беззвучный удар Небес поразил их на месте. На самом деле некоторые из них пытались заползти в свои халупы, но сдались на полпути или свалились на пороге; другие же просто упали на улице. Дома более зажиточных селян были наполовину из дерева и имели окна, затянутые промасленной тканью, и эти привилегии не дали им защиты, и семьи внутри лежали в гротескных посмертных объятьях.

Пробираясь по деревне, они насчитали четырнадцать домов, частью с тростниковыми кровлями, частью едва ли не сараев, накрытых шкурами. Вероятно, в деревне жило человек семьдесят. Сломанные хлевы и разбросанные куриные перья вокруг незапертых курятников поведали, что хищники навещали оставленных без присмотра животных не меньше недели.

– Там! – вдруг указал Мёлон.

В дальнем конце деревни, сбившись в кучу, сидели мужчины, женщины и дети, ввалившимися глазами со страхом взирая на приближающихся всадников.

– Поговори с ними, – приказал Блэкстоун Мёлону. – Узнай, сколько выживших.

Томас остался на месте, а Мёлон осторожно приблизился и заговорил со съежившимися селянами.

– Не меньше двадцати ушли в лес, – доложил он. – Остальных похоронили в яме на пастбище. Они не знают, что делать, так что остались здесь. Еды, почитай, никакой, зато воды вдосталь.

Повернувшись, Блэкстоун срезал с рамы распяленную для сушки козью шкуру, а потом, осторожно взяв труп за рукав у запястья, перетащил на нее. И окликнул пикейщиков:

– Стащите кровли и используйте их, – с этими словами он перетащил труп через порог хибары. Солдаты было замялись, но, видя, как Томас собирает покойников, вскоре последовали его примеру.

– Давайте их на помощь! – приказал Блэкстоун, указав на жителей деревни. – На остриях пик, если потребуется.

Мёлон тащил тело на коровьей шкуре, срезанной с одной из кровель.

– Мы не можем делать этого в каждой встречной деревне. Риск слишком велик.

– Понимаю, – признал Томас, сообразив, что задача почти непосильна, – но это селение представляет опасность для других, а если есть и другие выжившие, мы дадим им шанс. Неизвестно, насколько далеко и быстро зашла чума. Сожжем все. Если эти люди останутся в живых, то смогут отстроиться заново.

К исходу дня они собрали тридцать семь тел мужчин, женщин и детей, сложив их в один из домов. Стащив тростниковые кровли с других домов, забросали тела ими. Утирая пот с лица, Блэкстоун ужаснулся при мысли, что резкий привкус соли на губах может быть предвестьем болезни. Как только последние трупы накрыли, к нему подошел Мёлон.

– Селяне просят разрешения потолковать с вами, сэр Томас.

Томас поглядел на вилланов, стоявших, склонив головы и почтительно сняв шапки.

Перевел вопросительный взгляд на Мёлона, но тот лишь развел руками.

Мёлон подогнал вперед неохотно ступавших мужчин и женщин, державших очи долу, в отличие от детей, таращившихся на лицо со шрамом во все глаза.

Один из мужчин подтолкнул другого, побуждая его заговорить. Ходатай поневоле шаркнул на полшага вперед.

– Господин, мы маемся в сей веси. Тут священник не бывал уж сколько лет, да и монахи с монастыря в Шульоне в такую даль не забираются.

– С этим я ничего не могу поделать, – отрезал Блэкстоун, ни на миг не забывавший зверств местных жителей.

– Господин, – продолжал ходатай, – молим вас сказать за тех, кто помер. Без священника иль монаха лишь человек видный вроде вас ведает слова, дабы благословить их души и засвидетельствовать грехи наши.

Блэкстоун никак не мог взять в толк, чего от него хотят. Мёлон приподнял брови.

– Они хотят, чтобы вы произнесли заупокойную молитву и исповедовали их. Они боятся умереть без исповеди.

Томас увлек Мёлона в сторонку.

– Я не исповедник и не поп, – чуть громче шепота произнес он. – Почему они просят этого от меня? Это ведь я их вешал и клеймил.

– Я уже слыхивал о таком. Лучше исповедаться даже простолюдину, нежели скончаться с бременем на душе. Вы будете их спасителем, сэр Томас, – ответил старый служака, а затем осмелился присовокупить: – Вот такой оборот кругом, разве нет?

Его люди вернулись к лошадям, а Блэкстоун, сидя на табурете для дойки, выслушивал исповедь за исповедью у стоявших перед ним на коленях в грязи. А затем, когда он и его люди бросили факелы на хибары, произнес заупокойную молитву, смутно припомнив причитания священника родного села, слышанные в отроческие лета.

В ту ночь, отъехав от деревни на добрую милю, Томас и его люди сидели нагишом, закутавшись в свои плащи, пока их вещи, выстиранные в реке, сохли у костра. Вдали небо озарялось пламенем погребального костра, исторгавшим мерцающие искры душ, отбывающих в темные небеса.

28

Шли дни. Они миля за милей ехали по пустынной местности. Трупы валялись в полях и на обочинах дорог, целые группы мертвых странников лежали вокруг остывших кострищ. Некоторые из деревень Блэкстоуна благоденствовали, и он растолковал их жителям, как защититься; другие превратились в пустыни, населенные призраками, и были преданы огню.

Их странствие дало провизию и брошенный скот, и в обмен за некоторые припасы Томас заполучил еще два поместья, даже не вынув меча из ножен: обнищавшие рыцари присягнули ему на верность и поклялись владеть землей от имени Томаса. Каждый день, как только разбивали лагерь, он заставлял людей раздеться донага и показаться, нет ли на них бубонов или сыпи, и сам поступал точно так же, чтобы остальные знали, что он не заразен. Ко времени возвращения измотанного отряда в Шульон его сопровождали две телеги, запряженные лошаденками селян и нагруженные мешками с зерном, бочонками с копченым мясом и соленой рыбой и клетками с курами. На перекресток они прибыли с целой процессией коз и коров. Брать и резать свиней, найденных в чумных деревнях, Блэкстоун не позволял. Вызвав Перенна к мосту, он приказал, чтобы люди держались подальше, пока они подходят к воротам Шульона. Там он призвал к себе Гино и приказал принять припасы и животных. После этого он и его отряд спешились и стреножили лошадей. Солдаты и горожане собрались на стенах.

– Гино! Выставь еду и питье. И уксусную воду! Мы там останемся на несколько дней, – указал Блэкстоун участок в сотне шагов.

Гасконец принялся выкрикивать приказания, и распоряжения Томаса были исполнены. Мёлон и двое солдат уже разводили костер. Блэкстоун подошел поближе к стене у места, где свесился сверху Гино.

– Не было новостей от кого-нибудь? Гонцов? – спросил Томас.

– Ни единой. Ни окаянного словечка. Ни паломников, ни путников. Неужто весь мир вымер?

– Чертовски близко к тому. Благодарение Богу за стены.

– Истинно, ну, я рад за них, но менял вахту в монастыре чаще, чем вы сказали, потому что люди уже на стенку лезут. Еще немного, и не миновать драк. Некоторые из шлюх жалуются!

– Жалуются или стонут? – подкинул Блэкстоун.

Гино рассмеялся.

– Ладно, верно, эту проблему я улажу, эти люди нужны нам здесь.

Блэкстоуну ли не знать, что значит сидеть в четырех стенах.

– Ладно. Что-нибудь сделаю. Пришли нам свежее платье. Это провоняло насквозь, как бы часто мы его ни стирали. Как моя жена и сын?

– Во здравии. Здесь у нас чумы нет, но провизии мы рады.

Гино отошел выполнять требования Томаса, и вдруг появилась Христиана, перегнувшись через стену и высматривая его.

– Ты жив-здоров? – крикнула.

– Мы благословлены, – улыбнулся он. – Твоими молитвами!

Она закивала и улыбнулась, и Блэкстоун заметил блеск слез, которые она поспешно утерла.

– Денно и нощно. Гино хорошо поддерживал дисциплину. Здесь все как ты и хотел.

Ему хотелось сказать, как он тоскует по ней. Как страх перед тем, что поджидало его вне безопасных стен, сделал Христиану еще ближе его сердцу, нежели прежде. Нужно было так много сказать, но на стенах было чересчур уж много народу. Кивнув, он повернул обратно, к Мёлону и остальным, принявшимся стаскивать с себя одежду и швырять ее в огонь. Холодный ветер повергал лес в дрожь, но люди его игнорировали.

Мёлон, здоровенный как медведь, стащил с себя остатки платья и бросил в огонь. Четверо горожан вынесли из ворот ведра и оставили их на расстоянии тридцати ярдов. Томас подхватил два из них, подоспевшие солдаты взяли остальные. Блэкстоун тоже разделся, и все четверо оказались как на ладони у находившихся на стенах. Приступать к обтиранию едкой водой не хотелось никому.

– Иисусе, как же будет саднить! Бедная моя задница! – сказал один.

– Ну, хотя бы твое дерьмо будет вонять приятнее, – отозвался другой.

Наклонившись, Томас зачерпнул воду ковшиком и окатил себя, после чего принялся пятерней прочесывать мокрые волосы. И зашипел, когда уксус обжег губы.

Мёлон старался не морщиться.

– Мою елду будто крапивой выпороли.

– Эй, Мёлон! – донес ветер голос со стены. – Вымой свое орудие хорошенько! Шлюхам надобно избавиться от мандавошек!

Над стеной прокатилась волна смеха.

– Да оно достаточно велико, чтобы стоять на стрельбище, – присоединился к подтруниванию Мэтью Хамптон. – Качни-ка его, Мёлон, мне не помешает поупражняться в стрельбе по подвижной мишени!

Смех усилился, и Блэкстоун засмеялся со всеми.

– Мы дома и живы. Это хорошо, правда ведь? – сказал он насупившемуся Мёлону, наконец-то смирившемуся с шуточками и раздвинувшему бороду на своем крупном лице в улыбке.

– Хорошо, – согласился, а потом, повернувшись к стоявшим на стенах задом, наклонился и похлопал себя по ягодицам.

* * *

Ни за стены Шульона, ни в монастырь чума не проникла.

Недели сменились месяцами, и Блэкстоун позволил жителям и монахам мало-помалу под строгим надзором вернуться к нормальной жизни. Монахам позволили снова выйти в поля под охраной караульных Талпена и Перенна. Немногочисленных путников, выходивших к перекрестку, заставляли ступать дальше, не подпуская на расстояние пики. Они не найдут убежища по дороге на север, и никому не было дела, уцелеют ли они или свалятся по пути. Некоторых городов и деревень, заслоненных от внешнего мира защитной мантией своей изоляции, чума даже не коснулась. Нормандские владыки были ничуть не менее уязвимы, чем простые селяне, но стены замков уберегли большинство из них, хотя схватки на юге между территориальными твердынями Филиппа и цитаделями, захваченными сенешалями английского короля, периодически вспыхивали, несмотря на мор. Гайар добрался к д’Аркуру без происшествий, и, когда год уже близился к исходу, барон отправил гонцов с грамотами к тем, кто состоял с ним в альянсе. Гонцы понимали, что вступать ни в какие твердыни нельзя, а грамоты надлежит оставить на видном месте в обмен на провизию и воду для всадника и коня. Написанный ответ направляли обратно таким же образом. Благодаря этим курьерам города – и владевшие ими господа – получили возможность узнать о последних событиях. Одно из первых таких писем прибыло через несколько месяцев по возвращении Блэкстоуна в Шульон. На случай, если курьера остановят, никаких имен в письме не упоминали – попросту письмо с новостями о том, как обстоят дела в нормандских городах.

– В Руане и Париже тысячи умерших. В городах не хватает погостов, – сообщил он Христиане.

– Но они благополучны? Жан, Бланш и дети?

– Да. Другие – нет. Сестра короля Эдуарда скончалась по пути на свадьбу с принцем Кастильским.

Христиана в ужасе прикрыла рот ладонью.

– Мы должны помолиться за нее, Томас. Как и ты должен помолиться за своего короля.

– Молитвами ему не поможешь. Этот брак давал Эдуарду ручательство союза с королевством Испанским. Чума унесла не только принцессу; вероятно, она исхитила у него мир. – Он пробежал взглядом по каракулям и, как только уразумел их смысл, продолжал: – Король Филипп пытается созвать новую армию, но теперь налогов недостаточно. Слишком много умерших. А мне еще надо расплатиться. – Он вручил письмо Христиане. – Тут Бланш тебе пишет.

Как ни хотелось ей поскорей узнать вести от Бланш д’Аркур, она удержалась от взгляда на страницу.

– За тобой будут охотиться?

– Там все сказано, – указал он на письмо. – Если меня схватят, то смогут вернуть себе территорию и города. Я представляю угрозу. Словом, смахивает на то, что идея Жана сработала.

– Это не мессир д’Аркур предложил тебе рискнуть всем. Это был ты. Бланш мне сказала.

– Что проку от меня было бы без моей доброй шуйцы, чтобы держать лук? Тебе не о чем тревожиться. Здесь ты в безопасности, теперь всякому и мимо монастыря-то запросто не пройти, не то что пробить эти стены.

В душе он знал, что в Шульон способен пробиться любой решительно настроенный враг, располагающий достаточно многочисленным войском, но это маловероятно, учитывая, какие опустошения учинила чума. Куда больше его занимал вопрос, сколько еще он способен свершить.

Время отмерял только благовест монастырских колоколов. День сменялся ночью, на смену ей снова приходил день, и так утекал месяц за месяцем. Они жили словно в пустыне, вспоминаемые лишь редкими гонцами.

Блэкстоун изменил облик Шульона, приставив к делу всех мужчин и женщин в городе. Праздность – родительница страха, и под руководством Гино они делали, как он повелел, потому что все до единого признали его своим владыкой. Они не только трудились в полях под бдительным призором и защитой солдат, но и вырыли вокруг города широкий ров, а из вынутого грунта возвели мощный оборонительный вал в несколько футов высотой. Томас собственноручно выложил фундамент для узкого моста, построенного городскими плотниками, – достаточно широкого для одной повозки. Все это укрепило оборону города, ставшего для него ключевым в защите территории. Иссохшие трупы обезглавленных наемников скрылись под вырытым грунтом, и ко времени, когда Генри Блэкстоун начал расхаживать по дому, стаскивая со столов скатерти и украшения, англичанин отвел в сторону речушку, протекавшую вокруг Шульона. Ров не слишком широк, но предотвратит штурм с помощью лестниц, и укрепленный город будет можно удержать силами небольшого гарнизон с помощью городских жителей. Томас не давал людям отдыха. В случае набега солдаты, привычные только к гарнизонной службе, для него бесполезны, так что он распекал и Гино, и Мёлона, с помощью этого ухищрения подтолкнув их людей к состязанию. Оба командира муштровали солдат в пикейном бое и стене щитов, в обороне и нападении; осыпали их ударами булавы и меча и отбраковывали слабейших, стыдя их до тех пор, пока те не принимались молить избавить их от караульной службы и позволить вернуться в боевой отряд. В тяготах выучки Блэкстоун не щадил никого, в том числе и себя.

* * *

Однажды утром, еще до зари, когда Блэкстоун уже был на ногах, раздался призыв монастырского колокола к утрене. День снова сулил выдаться холодным и ветреным, и он порадовался, что загодя отрядил солдат в лес охранять горожан, грузивших дрова в подводы. Они нарубили свежих дров, но нужное тепло может дать только выдержанная древесина. Они набили хлева и амбары каштановыми дровами, но от них проку не будет, пока они не полежат два-три сезона. Томас отдал распоряжение искать ясень, потому что он хорошо горит и сухой, и сырой – он и медленно горящий дуб. Но нынче утром колокол звонил как-то уж очень настырно, и лишь через пару минут Блэкстоун сообразил, что это призыв не к молитве, а к страже поскорее вернуться в монастырь.

Мёлон уже поднял людей пинками из постелей и послал конюхов седлать лошадей. Когда они выехали из ворот, колокол уже прекратил свой настойчивый зов. А когда они свернули за поворот и монастырь замаячил впереди, заговорил снова, но на сей раз уже в другом ритме – теперь действительно к утрене. Подъехав ближе, они поняли, что их поджидает не опасность, а лишь всклокоченный всадник в тунике, похоже едва державшийся в седле от усталости. Вторая лошадь, привязанная за чумбур следом, несла щит и меч рыцаря. Хотя разобрать герба Блэкстоун не мог, но это ему и не требовалось. Седок был ему знаком.

– Пусть люди позавтракают здесь, Мёлон, – распорядился он, приглядываясь к понуренной фигурке.

Когда солдаты спешились, к ним подоспел Талпен.

– Он требовал вас, и только вас. Сказал, что знает вас и с места не тронется, пока вы не объявитесь. Не могу сказать, болен ли он поветрием, но мы предупредили, чтобы держался подальше. Велел одному из лучников всадить стрелу у него перед носом, – Талпена собственные действия явно беспокоили.

– Ты все сделал, как я приказывал. Нынче не время давать поблажки кому бы то ни было, – успокоил его Томас и зашагал мимо людей, стоявших на страже у стены. Но дошел только до моста. Конь не тронулся с места, а седок повесил голову на грудь, поддавшись изнеможению.

– Гийом! – позвал Блэкстоун. Заслышав его голос, конь переступил, и отрок поднял голову.

Гийом Бурден, будто пробужденный из глубокого сна, неуверенно поглядел на человека по ту сторону моста.

– Сэр Томас? Вы ли это?

– Я здесь.

– Простите меня. У меня не было выбора, кроме как приехать к вам, – проговорил отрок с безмерной усталостью.

– Все в порядке, мальчик. – Обернувшись, он окликнул Талпена: – Принести корзину с едой и питьем. Горячей едой с хлебом и пряным вином. Скажи брату Симону, чтобы добавил в питье снадобья, чтобы помочь отроку, расскажи ему, что видишь. – Поглядел на небо. Надвигается то ли дождь, то ли снег. И то и другое доконает пажа Анри Ливе, если у того не будет укрытия. – И еще мне нужен брезент и вервие.

Ветер пробирал до костей, но мальчик не выказывал виду, что чувствует его. Блэкстоун понял: это верный признак, что он изнурен свыше возможного. И снова повернулся к Гийому, покачнувшемуся в седле.

– Гийом! Слушай меня, мальчик! Ты меня слышишь?

Тот снова поднял голову.

– Я должен поспать, господин. Я должен.

– Нельзя! Холод убьет тебя, если ты сперва не поешь. Делай, как я велю, или умрешь! А ты не затем одолел такой путь, чтобы умереть у моего порога. Поведай мне, что случилось. Ну же, говори со мной, парень!

– Мой господин Ливе мертв. И его челядь. Слуги и оруженосцы. Все до единого.

– Как? Мор?

Гийом снова повесил голову.

– Гийом! – рявкнул Томас, отчаянно желая оказаться рядом с мальцом.

Голос Блэкстоуна заставил того вскинуть голову.

– Мор. Да. Он принял купца… дал ему убежище, и… через несколько дней… все умерли. Я привез его щит и меч, дабы их не украли.

Талпен уже спешил обратно с корзиной, в которой стоял глиняный горшочек, подпертый краюхой хлеба и куском сыра с ладонь, завернутого в тряпицу. Еще два человека следовали за ним со сложенным брезентовым полотнищем и веревками. Взяв еду, Блэкстоун указал на выступающую из земли скальную породу.

– Устройте там шатер. Привяжите покрепче, раскрепите колышками и камнями, а потом принесите соломы из конюшен.

И подошел ближе к коням. Те не шарахнулись при его приближении. Судя по виду, они не ели уже несколько дней. Он взглядом обшарил лицо отрока. Ветер и грязь исполосовали его кожу, но никаких признаков нарывов. Впрочем, это вовсе не значит, что паренек не заразен. Блэкстоун поставил корзину с едой на землю.

– Гийом, слезай и поешь. А потом забирайся в шатер, сможешь там поспать. Понял?

Кивнув, отрок медленно, как старик, сполз из седла на землю. Ноги его задрожали и подкосились. Томас непроизвольно сделал шаг к нему, но тут же одернул себя.

– У тебя никаких красных шишек на теле? Есть жар или жажда?

Покачав головой, Гийом уселся на землю.

– Мой хозяин умер в жутких муках, сэр Томас, извивался, как раненый зверь… его жена тоже… это купец… принес… болезнь… и предостережение… так что я прибыл предостеречь вас… – с запинкой проговорил отрок. Голос его упал почти до шепота.

Мальчонка умирает, подумал Блэкстоун. Его тело сдулось, как проколотый пузырь, испустив вздох, казавшийся последним дыханием жизни. Обойдя тело Гийома, Томас отвел лошадей прочь, а затем передал поводья одному из солдат. Взял у него пику и перевернул ее, чтобы тупым концом оттолкать тело Гийома прочь. Если парнишка одолел весь этот путь, чтобы предупредить его о моровом поветрии, то он пожертвовал собой зря. Отрок вздрогнул. В этом теле еще таится жизнь, упорный дух, не желающий умирать. Блэкстоун подтолкнул его снова и, когда парнишка пошевелился, снял плащ и набросил на него.

Гийом поднял на него глаза.

– Простите меня, сэр Томас, я уснул.

– А я думал, ты помер. Мой плащ согреет тебя, а для соломы я велел принести одеяла. Теперь делай, как я велел, и поешь. Потом спи. Я буду там, за стеной.

– Нет, сэр Томас, я должен вам кое-что сказать.

– Позже, – приказал Блэкстоун и подождал, желая убедиться, что отрок положил пищу в рот, пусть и слабой рукой. И только тогда вернулся к монастырской стене, где дожидался Мёлон.

– На нем есть поцелуй дьявола? – спросил воин.

– Не видел ни малейшего следа. Подождем несколько дней. Здесь есть двое людей Ливе, не так ли?

– Один погиб прошлым летом, неуклюжий ублюдок, свалившись с лошади. А второй Талпен.

– Да. Помню. Скажи ему, что его господин и хозяин мертв.

– Вы забываете, сэр Томас, месяцы складываются в годы. Вы были его господином больше времени, чем вам кажется. Но я скажу ему. И не тревожьтесь об этом пареньке. Коли он не подцепил чуму, то будет жить. Сдается мне, он не слезал с седла больше пары недель. Бьюсь об заклад, он лихой пащенок.

– Он паж, который однажды станет оруженосцем. Помни это, Мёлон, – осадил его Томас.

Лицо у Мёлона вытянулось, и он преклонил голову, раскаиваясь в опрометчиво брошенных словах. Блэкстоун, улыбнувшись, хлопнул его по плечу.

– Ты чересчур серьезен, Мёлон! Ты прав; он и вправду лихой пащенок. Однажды он был готов убить меня.

* * *

Гийом Бурден уцелел в битве под Бланштаком, а затем помог своему господину добраться под защиту замка Нуайель, где тот и столкнулся с английским лучником. А теперь, когда его новый хозяин Анри Ливе в муках скончался, он заставил свое юное тело пересечь пустынную и враждебную местность, весьма смутно представляя, где находится крохотный городишко Шульон. Странствующий монах, встреченный им на пути, ведал о монастыре и указал ему правильное направление, но в поисках обитаемых мест в этом незнакомом краю ему приходилось полагаться лишь на везение и умение коня отыскивать воду. Где есть река или ручей, там и люди живут, и если они не больны, то должны знать о монахах из Шульона.

Стоя каждый день на стене, Томас ждал, что мальчик умрет, но на третий день тот был уже на ногах и, как только небо прояснилось, занялся сушкой одеял, а на четвертый уже мылся в реке и позвал Блэкстоуна. Когда Томас подошел на тридцать шагов, отрок стащил с себя тунику и рубашку и поднял руки. Ни единого нарыва.

– Я был заперт в погребе, – поведал он Блэкстоуну, сидя с ним в монастырской трапезной и уписывая завтрак – трапезу, допускаемую монахами для их послушников до обеда в полдень и сделанную обязательной по настоянию Томаса, принимавшего пищу каждое утро с той поры, как он с детства начал трудиться в каменоломне. Он дождался, когда Гийом доест последний ломтик яблока и проглотит чашку теплого козьего молока.

– Я заговорил не в свой черед, и оруженосец поверг меня наземь, – сообщил он.

– Чем ты заслужил наказание?

– Я прислуживал за хозяйским столом, и купец поведал мессиру Ливе, что нормандский владыка обещал награду за вас, ибо вы ведомы, как кровожадный душегубец женщин и детей, – поведал Гийом. – Не сдержавшись, я крикнул, что сие ложь.

– Глупый поступок. Храбрый, но глупый. Он мог и назначить тебе порку, – заметил Блэкстоун.

– Как вам ведомо, сэр Томас, мессир Ливе был славным и добрым рыцарем, и он пощадил меня.

– А погреб спас тебе жизнь, – заключил Блэкстоун, тихонько радуясь отваге мальца, разыскавшего его, чтобы предупредить о нормандце, объявившем охоту на него. Прошло уже два года с той поры, когда он в последний раз видел Гийома, выехавшего из замка д’Аркур вместе с Анри Ливе, и отрок стал выше и крепче, хотя еще оставался по-подростковому нескладным и голенастым.

– Я ведаю о выкупе. Граф д’Аркур и Уильям де Фосса устроили на меня мнимую охоту. Она давно миновала.

Блэкстоун встал из-за стола, и Гийом поспешно вскочил на ноги.

– Сэр Томас, это не Уильям де Фосса заказал охоту на вас, а граф Луи де Витри. Он получил большую плату с монетного двора и армию. Он обещал отбить грады, находящиеся в руках гасконцев и англичан. Он уже сделал это с поселениями на юге. Был план устроить вам западню в Сент-Обене, где король чеканит монету, но мор заставил их перенести монетный двор в другое место. Не ведаю куда.

Блэкстоун ощутил укол тревоги. Устроить вылазку за королевским златом и серебром предложил ему Жан д’Аркур. Подбросил ли эти сведения де Витри или д’Аркур покинул его, дабы снискать милость французского короля? Словно чума или кельтская богиня уберегли его.

– Что еще тебе известно? – спросил он отрока, служившего Ливе правой рукой и, как остроглазый сокол, не упускавшего ничего.

– Не уверен, что понял, – тряхнул Гийом головой, – но я слыхал, с ним есть и другие французские владыки, а кто-то в Кале предаст вашего короля и откроет ворота.

Эти сведения почти ничего не говорили пажу вроде Гийома. Кале – просто какой-то город, который надо отобрать у англичан, очередной ход на шахматной доске войны, но Блэкстоун понимал, насколько это драгоценный трофей. Месяцы чумы миновали, и она уже перебралась через море в Лондон. Может ли быть более удачный момент, чтобы нанести Эдуарду удар? Двойное нападение на юге, где так называемые английские союзники грызутся между собой вплоть до открытых конфликтов, как раз в тот момент, когда Англия чуть ли не поставлена чумой на колени. Должно быть, комендант Кале – разиня, неспособный защитить врата во Францию, раз де Витри и остальные пробрались в его стены.

Блэкстоун собрал основную часть своего войска. Они растрясли зимний жирок и на мирной передышке поставили крест.

* * *

Гийом Бурден молил взять его на службу, но мысль о том, чтобы обзавестись пажом, представлялась Блэкстоуну слишком дерзкой. И потом, сказал он себе, он не сможет завершить обучение отрока к возрасту, когда тот станет оруженосцем. Как только эта схватка закончится, он отошлет его к благородному владыке для завершения ученичества.

– Сколько тебе лет? – спросил Томас.

– Тринадцать, сэр Томас, почти четырнадцать, и я искусно владею мечом и прочими видами оружия, и могу читать по-латыни, и знаю стихи.

– Тогда останешься здесь и будешь компаньоном моей жены и сына, а когда я вернусь, поговорим о твоем будущем.

– Вам нужен человек, который будет держать вашего коня, когда вы сражаетесь, и будет подавать вам еду и питье, – не уступал отрок.

– Я могу сам позаботиться о себе, Гийом. Ты остаешься. Неведомо, как повернется сражение, и мне уже доводилось биться на улицах города. – Он поднял ладонь, пресекая дальнейший спор. – Обещаю, когда с этим будет покончено, я посоветуюсь, как быть с тобой.

– Господин, – преклонив голову, Гийом опустился на колено. – Заклинаю вас! Дайте мне слово, что позволите остаться у вас на службе по вашем возвращении. Я не желаю иного господина.

– Проклятие, отроче! Я здесь не затем, чтобы спорить с тобой! – в сердцах бросил Блэкстоун, раздраженный упорством мальчишки.

– Прошу прощения, сэр Томас. Но коли я не смогу служить вам, то прошу соизволения покинуть Шульон и отыскать собственный путь в мире. – Он не поднял головы, разумея, что теперь Томасу надлежит влепить ему затрещину.

Блэкстоун чертыхнулся. Времени в обрез. Но проклятый мальчишка добился от него обещания.

Оставив Гино комендантом Шульона, он повел людей по северной дороге к Кале. Обнимая его на прощание, Христиана не сказала ему, что уже тяжела еще одним чадом.

29

Поездка на север была долгой и зябкой. Остановившись в монастыре, они получили благословение настоятеля Марка. Отряд представлял собой пеструю компанию, составленную из англичан, нормандцев и гасконцев – людей, которые в другое время могли бы сразиться друг с другом, да и могут еще в будущем. Блэкстоун собрал их на городской площади. Мёлона, Гино, Мэтью Хамптона, Уотерфорда, Перенна, Талпена – всех. Он знал каждого по имени. И обратился к ним, предлагая шанс остаться в Шульоне. Он не рассчитывает, что нормандцы будут сражаться против земляков или что гасконцы отправятся в глубь французской территории, где в случае поимки их казнят без разговоров. Та же участь поджидает и нормандцев. Французский король расплатится с ними без пощады.

– Мы нормандцы, – ответил Мёлон. – Наши владыки отдают свою верность, кому сами выберут, и они выбрали нашим командиром вас. Меня это вполне устраивает. – Он обернулся, чтобы поглядеть на остальных, не высказавших и слова поперек. Герцоги, графы и короли рождены быть благородными и вскормлены молоком раздора. В большинстве – жадные, себялюбивые ублюдки. Воин может пасть под копытами их боевых коней, и семья его будет обречена на голод. Блэкстоун другой. Он крестьянской закваски и право возглавлять их заслужил честно.

– Коли ваша голова кончит на колу, – подал голос Мэтью Хамптон со своего места, где стоял во главе лучников, – и моя будет рядышком; так я смогу приглядывать за вами, как всегда.

Эту реплику встретили смехом и ликованием.

– Истинно, – вскричал Уотерфорд. – Я всегда гадал, каково оно, быть высоким!

– Я могу вогнать пику тебе в задницу и вздеть прямо сейчас! – подначил его Талпен.

– Нассать на них! – крикнул один из нормандцев по-английски.

– Учится прямо на глазах наш друг французик, – ухмыльнулся Хамптон. – Ладно, Томас, поехали уж, путь до Кале нелегок.

Солдаты возликовали, горя нетерпением вырваться из стен и попытать силы. А заодно обобрать трупы французов, похитив у них серебряные пояса и монеты.

Блэкстоун заручился нужной верностью.

– Вам бы след взять Гайара, – сказал ему Мёлон. – Вкруг Кале сплошь болота. Он там родился и вырос. Коли будет бой, он найдет гати и тропы к твердой земле.

В мыслях Томаса заклубились сомнения. Стоит ли рисковать, возвращаясь к д’Аркуру? Вопрос с планом по захвату монетного двора, состряпанным д’Аркуром, по-прежнему неясен.

Недоверие скрутило ему кишки, как запущенная дизентерия.

* * *

Остановив отряд в пределах видимости из замка, он выехал вперед, взяв с собой только Мёлона, и окликнул часовых.

Вскоре ворота открылись, и Жан д’Аркур выехал в полных доспехах во главе человек двадцати с лишком. Рука Блэкстоуна потянулась было к Волчьему мечу, но Мёлон обернулся к нему.

– Сэр Томас, я служил господину д’Аркуру много лет и знаю, что он не причинит вам вреда. Обнаженный меч будет оскорблением.

Томас просто положил руку на рукоять, когда Жан д’Аркур остановил перед ним коня.

– Итак, ты снова здесь, Томас. Вернулся к моему порогу.

– Давненько мы не виделись, Жан.

– И снова Рождество, Томас, я всегда вижу тебя на Рождество! Неужели так трудно наведаться в гости летом? Может, ты мой рождественский подарок? Тебя разыскивают, и тот, кто доставит твою голову, получит хорошую цену.

– Я в вашей власти, мой господин, – ответил Блэкстоун улыбающемуся д’Аркуру.

– Что ж, я не могу себе позволить снова оказать тебе радушный прием, пока король Эдуард не уладит дела снова. Ты знаешь, что перемирие нарушено и Жоффруа де Шарни вкупе с Луи де Витри планируют штурмовать Кале? И с ними выступают некоторые виднейшие люди Франции.

Де Шарни прослыл одним из величайших владык Франции. Его рыцарство и доблесть вошли в легенды, а раз он выступает во главе, понял Томас, за ним последуют и другие славные рыцари.

– До меня донеслась весть о договоре графа де Витри с королем. Если Кале падет, то все потеряно. Это ключ к планам Эдуарда во Франции, – ответил Блэкстоун.

– Истинно так, – улыбнулся д’Аркур. – Неужели ты занялся политикой? Я думал, подобные материи тебя не интересуют.

– Мне нет дела до интриг и заговоров. Я служу моему королю и его интересам. Но мне не ведомо, сколько баронов перешли на сторону короля Филиппа. Анри Ливе умер, взят чумой, но его пытались склонить на свою сторону. Кто еще переметнулся, кроме де Витри?

– Никто из мне известных.

– А де Фосса?

– Уильям сам себе голова. Не могу сказать. Полагаю, он уже в Кале и приносит присягу на верность, но кому – не ведаю. Если Луи де Витри возьмет цитадель, он вернет ключи от Франции, и вознаграждение будет грандиозным. Кто ведает, что примет мессир де Фосса, если его будут искушать продать свою верность королю. Де Витри ненавидит тебя, Томас, но де Фосса… Не знаю… от твоей смерти выигрывают оба. Ты унизил обоих. Может ли быть лучшее место, чтобы восстановить попранную гордыню, нежели на поле брани?

– А вы, Жан? На чьей стороне вы? – вопросил Томас, глядя тому прямо в глаза.

В ответе не прозвучало ни намека на криводушие:

– На стороне Эдуарда, когда придет час.

Блэкстоун кивнул. Ответ неплох, такого он и ожидал.

– Мне нужен Гайар.

Д’Аркур помедлил, поначалу не уразумев, а потом осознал, чем тот ценен.

– Разумеется. – Не поворачиваясь в седле, он приказал привести из замка Гайара. – В добром ли здравии Христиана? И Анри?

– Да. Она благодарна вам за письма и скучает по вас и моей госпоже Бланш.

Д’Аркур поглядел на него долгим взглядом, будто на брата, и с трудом скрыл сожаление в голосе.

– А мы по вас, Томас. Вас обоих любят в нашем доме. – Сентиментальный настрой быстро развеялся. – Мёлон, – встрепенулся он, – да у тебя седина в бороде. Неужто сэр Томас так тебя состарил?

– Даже боле, господин, – отвечал тот.

– Ты научился отвечать на его манер! – рассмеялся д’Аркур. – Да, могу представить, но ты сделал мне честь своей верностью ему. Ты мой лучший командир.

Прилив гордости от такой похвалы заставил Мёлона вздернуть подбородок.

Выехавший из замка Гайар ждал на почтительном удалении.

Д’Аркур тронул коня.

– Томас, вижу, твой меч вложен отнюдь не в дорогие ножны, что я тебе дал. Очевидно, ты готов сразиться со всяким, кто попытается тебя остановить. Посему я вынужден сопроводить тебя и твоих людей из своих земель, дабы обеспечить свободу передвижения на случай, если кто-либо попытается тебе воспрепятствовать, хотя, как ты понимаешь, я вовсе не помогаю тебе. Поелику вы превосходите нас числом, между нами заключен уговор чести, что вы не будете совершать грабежей и набегов. Ты согласишься с этим для формы, дабы мне не пришлось лгать королевским сановникам, буде я подвергнусь расспросам.

– Разумеется. Даю вам слово.

– Так давай же поедем вместе, докуда я смогу, и я покажу тебе наибыстрейший и безопаснейший путь в Кале.

* * *

Д’Аркур сопроводил отряд на север за Руан, до Понтьё и замка в Нуайеле, где и распростился. Дорога, лежащая впереди, разбередит слишком много воспоминаний, поведал он Томасу. Да и Блэкстоун отнюдь не рвался посетить это место вновь.

Они обогнули леса над Креси, где еще высились обугленные останки ветряка, как дань памяти сожженным жизням тысяч воинов, погребенных на полях внизу. Мэтью Хамптон бросил взгляд на Томаса. Это было их последнее грандиозное сражение, где полегло так много их друзей, ныне покоящихся под холмистой землей. Блэкстоун долго не отрывал глаз от этого места, когда они проезжали мимо. Заметив угрюмое выражение лица Хамптона, кивнул ему. Прошлое всегда будет преследовать их, и чувствовать это – значить жить. Призраки будут сопровождать их всегда, как бы далеко они ни забрались.

На пятый день, остановившись на возвышении, они окинули взглядом болота, окружающие Кале. Городские улицы, аккуратно вписанные в квадрат крепости, были видны как на ладони. Донжон и стены цитадели уютно расположились в северо-западном углу, обращенном к узкому заливу, гавань которого Эдуард успешно перекрыл три года назад, измором вынудив тысячи изголодавшихся жителей сдать город. Как только Кале оказался у него в руках, Эдуард привез сотни английских негоциантов занять город, надежно укрепленный высокими двойными стенами, окруженными рвом и длинным крепостным валом, который можно было затопить, отчасти схожим с выстроенным Томасом в Шульоне. Ни Луи де Витри с Жоффруа де Шарни, ни их армии не было и в помине. Блэкстоун увидел Кале и теперь понял, почему король осаждал город так долго: непосредственный штурм его попросту невозможен. Захватить его можно если не измором, то только отыскав предателя в его стенах. Томас внимательно изучал зыбучие пески и топи. Подступов для армии почти никаких, и Блэкстоун рассудил, что де Витри и остальные построятся на мокрых песчаных косах между башней ворот замка и морем. Как только мост будет опущен, а решетка ворот поднята, они ворвутся в город, и начнется резня.

– Ты вступаешь в уголок Англии, Мёлон, – указал Томас на город.

– Тогда спаси нас, Иисусе благий! Я слыхал, пища у вас ужасная, – отозвался тот.

* * *

Получив разрешение на вход, они были встречены отрядом латников, защищавших внутренние стены, превышавшим их числом вдвое. Комендант Кале Джон де Бошан под Креси входил в корпус принца Эдуарда и знал о Томасе Блэкстоуне, но, впуская в стены города отряд вооруженных всадников, проявил вполне понятную осторожность. Король Эдуард и принц Уэльский, тайно приплывшие из Англии, находились в цитадели.

– Тогда мой принц и мой верховный повелитель поручатся за меня. Мы пришли на защиту Кале, – заявил ему Блэкстоун и перечислил названия городов и поместий, которые удерживает на юге, чтобы услышали воины, продолжавшие стоять с оружием наготове.

– Поставьте своих людей там, – велели Томасу. – И ждите.

– Вам известно, кто вас предал? – поинтересовался Блэкстоун.

– Известно, и вас это не касается, сэр Томас. Я доложу королю, что вы здесь. Когда придут французы, место найдется каждому.

Томас устроился вместе со своими людьми на сырой земле, облокотясь о внутреннюю стену, а их лошадей увели в конюшни. Поесть никто не предложил и никто не попросил. Что до Блэкстоуна, так ему искать комфорта не было никакого смысла. Развернув свои одеяла, солдаты принялись уписывать соленое мясо и рыбу, принесенные с собой.

– Как в прежние времена, – заметил Мэтью Хамптон, отрезая ломоть мяса и подкрепляясь.

– И так же сыро и слякотно, как всегда, – откликнулся Томас.

Хамптон понизил голос, чтобы не услыхали Мёлон и остальные нормандцы.

– Славно будет снова убивать французишек, Томас, – сказал он, зная, что Блэкстоун скорее всего не станет возражать против такой фамильярности. – Но коли мы увязнем тут, особой добычи не жди.

Томас прожевал свой кусок.

– На сей счет не тревожься, Мэтью. Только держи тетиву сухой. Убийств на нашу долю хватит.

Осклабив зубы с увязшими волокнами мяса, Хамптон постучал себя по кожаному шлему. Дескать, тетива там, там и останется, пока французишки не подойдут на дальность выстрела.

Через пару часов вдруг поднялась суматоха. Внутренние ворота распахнули, и вышедшая из них процессия рыцарей и латников направилась к отряду Блэкстоуна. Возглавлявший их человек в полных доспехах был ровесником Томаса и почти одного с ним роста. Его длинные волосы были расчесаны на прямой пробор, и в отличие от прошлого раза, когда Блэкстоун видел своего принца, теперь он носил короткую бородку. Но в широких шагах королевского сына чувствовалась все та же уверенность. Он воитель, как и его отец. Сколько еще монархов тайком приплыли бы под покровом ночи на помощь даже самому ключевому городу вроде Кале, подвергшемуся угрозе нападения? Он мог бы остаться дома по примеру Филиппа, отметил про себя Томас, поспешно преклоняя колено, и остальные последовали его примеру.

– Ты явился, как болотный огонек из окрестных топей, Томас, но внушаешь куда больше страха, нежели порождения суеверий и кошмаров. Встань.

Принц Уэльский критически оглядел стоящую перед ним группу.

– Дабы постоять за доброе имя нашего государя и безопасность этого города, мой принц, – отвечал Блэкстоун.

– И твоего принца. Надеюсь, ты пришел постоять за меня? По-моему, ты был в этом весьма хорош. – Принц ступил вперед, чтобы приглядеться к изуродованному лицу лучника.

Томас встал перед человеком, удостоившим его почестей под Креси, но отвел глаза из страха показаться дерзким.

– Господин, вам помощь в этом деле не нужна. Ваше боевое искусство славится по всей земле.

– Как и твое, Томас. Мы слыхали, матери говорят детям, что коли они не будут слушаться, английский черт с лицом в заплатах ночью придет за ними и унесет в чистилище. Господь милосердый, Томас, мы даже не ожидали, что ты выживешь после Креси, так, может, ты и впрямь восстал из мертвых, дабы устрашать нас всех? – Он рассмеялся, и его свита явно расслабилась. – Вас так мало. Сколько? Человек шестьдесят, семьдесят? По виду, Томас, сущий сброд.

– Суть не в том, сколько, господин, а как сражаются.

– Добрый ответ. Ты нам угодил. И, если мне память не изменяет, рассудок твой проворством соперничает лишь с твоей дерзостью. Так что, мой рыцарь, ты въехал сюда, не ведая, что уже прячешься за стенами. Мы принимаем твою верность и дерзость с благодарностью. – Помолчав, он несколько вопросительно поглядел на людей Блэкстоуна, выглядевших немногим лучше бандитской шайки. – На вас ни цветов, ни гербов. Разве что вы участвуете в заговоре и нашли способ злоупотребить нашим доверием и обманом проникнуть в город.

Томас за словом в карман не полез:

– Будь это так, мой принц, вы и эти люди были бы уже мертвы.

Некоторые из свиты явственно вздрогнули. Принц тоже на миг оцепенел, когда глаза Блэкстоуна осмелились взглянуть в глаза владыки.

– Да, мы полагаем, такое тоже могло иметь место, – промолвил он и протянул затянутую в перчатку руку. – Мы видим, меч по-прежнему при тебе.

Ладонь Томаса легла на рукоять, и когда он извлекал клинок из металлического кольца, некоторые из свиты за спиной принца хотели выхватить свои, но королевский сын жестом остановил их.

– Мы знаем этого человека. Мы преклоняли с ним колени в грязи под Креси. Многих из вас в тот день с нами не было, но мы разделили момент, который можно забыть, только когда смерть исхитит нас. Разве не так, Томас? – Помолчав, он взял протянутый эфесом вперед меч. Оценил его вес и баланс. – Как мы и подозревали, Томас. Более безупречного меча и не сделаешь. Лежа раненным, ты ухватился за него, как уходящий в могилу цепляется за жизнь.

Повернув меч, принц поднял клинок перед собой, как распятие.

– Ты был орудием Божьим для спасения нашей жизни. Ты дашь нам этот меч? – тихонько спросил он.

– Все мое принадлежит моему верховному повелителю, – ответил Блэкстоун.

– Мы не твой король, Томас. Дашь ты свой меч мне?

– С радостью, – без колебаний сказал Томас, уповая, что не выказал на лице трепета опасения лишиться Волчьего меча.

Принц Уэльский по-прежнему держал клинок перед собой. И через момент молвил:

– Правду говоря, мы считаем, что он лучше послужит в твоих руках, сэр Томас. Прими его у нас.

Блэкстоун взялся за клинок выше длани принца в жесте безмолвной верности.

Отпустив клинок, принц Эдуард отступил назад.

– Очень хорошо. Помни приказания нашего короля. Главарей этой армии надо взять живыми. Выкуп и позор поражения – вот наложники французского короля. Мы желаем свершить сие. Так что избирай, где сразишься.

– Где враг нанесет первый удар?

– Здесь. Между этими стенами. Через эти ворота. А затем мы будем преследовать его и добьем, дабы Филипп не осмелился повторить попытку.

– Тогда здесь и сразимся, – решил Блэкстоун.

Юный принц задержал на нем долгий взор, а затем сделал редкий жест, положив ладонь на плечо Томаса.

– Томас, невозможно противиться смерти вечно.

* * *

Несколько дней спустя Блэкстоун узнал, что предателем был итальянский наемник Аймерак из Павии, владелец галеры короля Эдуарда. Он предал своего короля за деньги, а потом предал французов за право беспрепятственного передвижения. Перед рассветом на следующее утро Томас стоял в стылой сумрачной тени двух городских стен. Им сообщили, что французская армия пришла ночью и ожидает, выстроившись боевыми порядками на песчаной косе между стенами замка и морем – как раз там, где Блэкстоун и предполагал. Когда на востоке забрезжило серое предвестие зари, находившиеся на зубчатых стенах увидели добрых тысячи четыре пехотинцев и более полутора тысяч латников, готовых возглавить штурм.

Томас был в пяти шагах от передней шеренги, а в трех шагах позади него стоял наготове Мёлон со щитом и пикой. Между тесными стенами могли встать плечом к плечу двадцать человек. Горстка английских лучников Томаса встала в задних рядах, отступив ровно настолько, чтобы можно было натянуть боевые луки. Блэкстоун и его бойцы были слишком далеко от башни ворот, чтобы узнать сумрачную фигуру человека, вышедшего вперед, но вскоре раздался звук опускающегося моста и поднимаемой решетки.

Томас повернулся к отряду.

– Ни звука. Сначала пошлют разведчиков. Они нам не нужны.

Через несколько минут смутно угадывающиеся фигуры вооруженных людей, пробежав под подъемной решеткой, быстро посмотрели налево и направо – не подстерегает ли их засада. Глубоко в сером сумраке Томас со своим отрядом ждал. Разведывательная группа дала остальным знак следовать за ними. Томас поглядел вверх, услышав, как ветер с моря полощет французский королевский штандарт, поднимаемый над башней. Подняли еще два знамени. Одного Блэкстоун не знал; второе принадлежало Луи де Витри.

Томас и его люди подняли свои щиты без опознавательных цветов и знаков.

Подъемный мост загрохотал от топота ног, доспехи скрипели и бряцали – это солдаты плечом к плечу бежали, чтобы первыми нанести удар в сердце Кале и по его ничего не подозревающему гарнизону. Блэкстоун поднял меч и услышал дребезг мечей и пик – это воины у него за спиной изготовились к атаке. Больше сотни человек толпой ввалились в ворота башни, а затем, за миг до падения решетки ворот, захлопнувшей за ними западню, и внезапного пенья труб, просигналивших атаку, французские латники увидели тьму, несущуюся на них, – это Томас и его люди безмолвно врезались в их гущу. Два залпа стрел из задних рядов, пролетев над их головами, сразили задних латников, лишая остальных возможности отступить или перестроиться для обороны. Металл громыхнул о металл, а затем дьявольская стряпня из страха и стремления убивать внезапно вылилась в рев атакующих солдат Блэкстоуна – звук еще более устрашающий после безмолвного нападения, – эхом заметавшийся между двух высоких стен, ставших ловушкой для головных подразделений французов. Томас пробивал и прорубал путь вперед на острие фаланги; пика Мёлона ткнула мимо его лица, вонзаясь в открытый шлем француза у его правого плеча. Массивный Гайар протиснулся вперед, вонзив пику в замахавшего руками человека, своим весом при падении вырвавшего пику из рук Гайара. Не делая попытки вернуть ее, Гайар выхватил меч, чтобы рубить других. Блэкстоун телом врезался во французского латника, повернулся, сцепил и повернул гарды, одновременно пинком сшибая противника на землю, а потом обрушил Волчий меч между нагрудником и бедром и ступил вперед, а извивающегося француза выпотрошили и добили шедшие следом.

Гайар упал. Рыцарь врезал булавой ему сзади по шлему, заслонившись от расплаты щитом. Великан Мёлон вогнал пику под щит, и, увидев внезапно хлынувшую кровь, Томас протянул вниз кривую руку и схватил Гайара за плечо. Оглушенный воин перекатился на бок, и вдруг меч, высунувшись из кипящей неразберихи рукопашной, вонзился Гайару в плечо. Кольчуга приняла изрядную часть удара на себя, но кровь потекла. Блэкстоун распрямился из полусогнутого положения, врезав щитом вверх, отшвырнув десницу с мечом прочь, отчего грудь воина открылась, и тогда, словно Мёлон и Томас были единым существом – химерой, порожденной войной, – Мёлон перехватил пику покороче и всадил ее чуть пониже его глотки. А затем они двинулись вперед: выпад, рубящий удар и укол, бок о бок. Неудержимо. Гайар встал на колени, и волна схватки подняла его.

Безликие призраки обрисовывались на фоне серых стен, размахивая секирами и мечами, пытаясь остановить наступление Блэкстоуна, но его пикейщики кололи и ранили их, а лучники Мэтью Хамптона, держась в отдалении, послали на головы французов очередной смертоносный шквал. Томас изменил угол атаки, прижав врагов спиной к опускной решетке, не оставив им возможности сделать что бы то ни было, кроме как упасть на колени и сдаться. Внутренние ворота распахнулись, и войска гарнизона под предводительством коменданта Кале двинулись вперед, шагая в мерном ритме.

– Стоять! – гаркнул Блэкстоун своим воинам, чтобы они не ринулись вперед добивать сдающихся. Они уже убили более тридцати врагов; убийство остальных уже ни на йоту не изменило бы исход провалившегося штурма. А еще он хотел, чтобы его люди поберегли силы, потому что в первой волне атакующих Луи де Витри не оказалось. Взмокшие, залитые кровью солдаты срывали с врагов пряжки и мечи. Трофеи – их вознаграждение. Некоторых из сдавшихся повалили ударами наземь, чтобы пресечь поток оскорблений в адрес людей, одолевших их, даже не имея на себе гербов. Трубы и барабаны вдали возгласили атаку. Томас протолкнулся между занятых грабежами людей к Джону де Бошану.

– Где король? – требовательно спросил он, зная, что работа его отряда между стен закончена. Под скрежет поднимающейся решетки ворот де Бошану пришлось возвысить голос, чтобы он не потонул в грохоте копыт коней, затопавших по подъемному мосту, покидая внутренние стены.

– Атакует из южных ворот, а принц из северных! – прокричал де Бошан, отпрыгивая, чтобы уступить дорогу протискивающимся между ними всадникам.

– Сэр Томас! – крикнул Мёлон, увидев, как Блэкстоун хватает за узду одного из суетливо переступающих коней и стаскивает седока наземь. Тот тяжело упал на спину, но перекатился, чтобы не попасть под приплясывающие копыта. Томас уже был в седле, и толкущиеся кавалеристы увлекали его через ворота башни.

За цитаделью Блэкстоун увидел французские полчища, отступающие под натиском английского короля. При короле не меньше двух сотен английских лучников, понял Томас, когда французы как подкошенные попадали под внезапно налетевшей черной тучей. Прочесал взглядом ряды французов в поисках знамени Луи де Витри, но неразбериха боя заслонила его. И по-прежнему ни намека на Уильяма де Фосса. Может, поджидает подходящего момента, чтобы нанести удар, когда в пылу сражения проклюнется шанс?

За топями, на песчаной косе, кони скакали во весь опор. Французы не сдавали позиций, доблестно встретив атаку принца Уэльского. Будет просто чудом, если они устоят перед атакой Эдуарда, берущего их в клещи. Но где де Витри? Где?! Его знамени не было ни на одном из флангов, и потому Блэкстоун понукал коня вперед, в центр, когда остальные конники разделились, примыкая к обоим флангам.

А затем его вдруг швырнуло вперед. Арбалетные болты с глухим стуком вонзились в коня, поразив жизненно важные органы. С разгону он еще пробежал с дюжину шагов. Томас плюхнулся на топкую почву, и конь навалился на него. Перед глазами вспыхнуло воспоминание, как конь придавил сэра Гилберта Киллбера под Креси. «Не позволь мне погибнуть вот так!» – прокричал голос у него в голове. Он застрял. Его левая нога была придавлена. Лягаясь и толкаясь свободной ногой, начал мало-помалу выползать. Он словно попал в глаз циклопического шторма, где господствует неземной покой. Ему потребовалось лишь мгновение, чтобы сообразить, что грязь вперемешку с торфом набилась между шлемом и ушами, приглушив грохот сражения.

Стащив шлем, тряхнул головой, отводя с глаз измызганные в грязи волосы. Горстка французов, увидев, как он упал, побежала к нему в сопровождении рыцаря на боевом коне, поотставшего на полдюжины шагов, в тяжелом галопе вздымая в воздух комья грязи. С поднятым мечом и открытым забралом, так что не узнать ястребиное лицо Уильяма де Фосса было невозможно. Нога Блэкстоуна с чмоканьем вырвалась из трясины, и когда враг был меньше чем в двадцати шагах от него, он выпрямился во весь рост и поднял Волчий меч для удара.

Де Фосса сплеча уронил десницу вниз, ощутив, как клинок вгрызся в открытую голову и шею.

* * *

Мёлон крикнул солдатам, чтобы покинули замок и последовали за Блэкстоуном. Мэтью Хамптон, находившийся позади, припустил трусцой, чтобы нагнать великана, каждым шагом покрывавшего вдвое большее расстояние, чем коренастый лучник.

– Он упал! Видишь? – пропыхтел он. Под ногами уже хлюпало, но Мёлон устремился вперед по одной из широких троп, заменяющей гать через топь. Они были еще слишком далеко, чтобы пустить в ход луки, и Мёлон словно состязался в беге с Гайаром, несясь среди людей, теснимых с флангов. Англичане развернулись, подумав, что Мёлон и его солдаты – атакующие французы, зашедшие с тыла, но Хамптон, подхватив с земли упавший вымпел, припустил за пикейщиками, не жалея ни ног, ни легких.

– Святой Георгий! Эдуард и Англия! – орал он во всю мощь, на какую были способны его задыхающиеся легкие.

Английским войскам было этого достаточно, чтобы снова повернуться и начать пробиваться к штандарту де Шарни.

Их наступление остановила группка французов, вырвавшаяся из гущи рукопашной справа, и Мёлон оттолкнул Хамптона, когда один из них ткнул пикой между ними. Меч Гайара полоснул пикейщика по горлу, а Талпен и Перенн быстро образовали стену щитов по обе стороны от него и Мёлона. Образованный ими клин позволил продолжить продвижение шаг за шагом. Теснясь и ругаясь с натуги, некоторые спотыкались и падали на неровном грунте, но они все напирали одной лишь брутальной силой, пока изрубленные французы не повалились, испуская дух, им под ноги.

– Он там! – крикнул Гайар, когда сражающиеся вдруг расступились, открыв взорам верхового рыцаря, устремившегося к Блэкстоуну.

* * *

Щита у Блэкстоуна не было, и потому он схватил сломанное копье. Змеиный узел Волчьего меча держался. Через считаные секунды конь затопчет его. Он услышал, как де Фосса кряхтит, рассекая мечом кости и плоть атакующих. Двоих он сразил, а у третьего не было ни малейшего шанса выжить под подкованными сталью копытами боевого коня. Значит, он здесь все-таки не затем, чтобы убить англичанина.

– Шевелись! Человече! Шевелись! – орал де Фосса, разворачивая коня кругом, когда Томас парировал удар меча одного из нападающих сломанным древком, а затем сразил его и еще одного. – Луи там! Там! – крикнул граф, указывая мечом. – Идет за тобой!

Блэкстоун выплюнул кровь, едва набрав слюны в пересохшем рту, чтобы отхаркать грязь. В какой-то момент он получил удар по лицу, даже не заметив этого. И двинулся навстречу спешащей к нему роте солдат с полдюжиной всадников среди них, скакавших рядом с Луи де Витри и его знаменем.

– Сэр Томас! – рявкнул голос за спиной. Он обернулся. Мэтью Хамптон и Мёлон с Гайаром, Талпен и Перенн вели других, будто орду варваров, тараща глаза на заляпанных грязью и кровью лицах с покрытыми слюной и соплями бородами.

– Де Витри! – крикнул он им и повернулся, чтобы ринуться в атаку в одиночку. Огибая трупы, перебежал на более сухую полоску слева: приподнятые перешейки среди топкой почвы позволят ему приблизиться к ним быстрее и вынудят людей де Витри изменить направление. Половина из них продолжат бежать по прямой, а ядро группы, свернувшее в сторону, окажется ближе к Блэкстоуну. А как раз в него и входит Луи де Витри.

Уильям де Фосса подогнал коня поближе к бегущему.

– Держись! – крикнул, отбрасывая свой щит и перехватывая меч в другую руку, чтобы Томас мог схватиться за ремень стремени левой рукой, оставив десницу с мечом свободной. Конь, нащупывая почву, едва мог идти неровной рысью, но ноги Блэкстоуна едва касались земли. Люди и кони устремлялись навстречу свиристящей массе стрел, падающих среди них. Мэтью Хамптон поставил лучников на позиции, а Мёлон и остальные устроили вокруг них заградительную стену щитов. Теперь они снова двинулись вперед, увидев, как французы стащили де Фосса на землю под истошное ржание его пронзенного копьем коня, в агонии закатившего глаза и рухнувшего наземь. Томас, приплясывая, уворачивался от бьющихся копыт. Де Фосса сдержал свое слово, сражаясь против общего врага рука об руку с Блэкстоуном. Де Витри что-то орал, но Томас не мог разобрать в этом содоме ни слова. Знамена повернули, заходя к двоим рыцарям сзади. Люди Мёлона и Блэкстоуна исторгли улюлюкающий вой, пробиваясь на подмогу к своему господину и неся потери. Уотерфорд погиб от удара копья, Талпена двое французов забили насмерть булавой и топором. На глазах у Томаса его строитель стены сложил голову от свирепого нападения. А затем каким-то чудом предводительство Мёлона увлекло людей вперед.

Блэкстоун не сдавал позиций, подхватив упавший щит и подбираясь ближе к де Фосса. Они не смотрели друг на друга: наседающие орды будто умножались в числе, несмотря на кровавую дань, которую оба взимали с людей де Витри.

– Вниз, Томас! Пади! Пади! – вдруг крикнул голос за правым плечом Томаса, и Мэтью Хамптон ринулся вперед. Блэкстоун обернулся: четверо из людей де Витри подняли арбалеты. Слишком поздно Томас вскинул щит – Мэтью Хамптон, выбежав вперед, принял два болта в грудь. Третий, пробив щит Блэкстоуна, вонзился ему в бок, обжигая кожу и мышцы, как кислота. Он втянул воздух сквозь зубы, пробуя собственный вес. Может ли он еще стоять? Двигаться? Нападать? Три шага, потом пять – боль опаляла рассудок, меч свистал, обжигающая рана толкала его вперед, подстегивая его силы. Де Фосса недвижно лежал в грязи, и сквозь его нагрудник струилась кровь.

Трубы пропели где-то близко. Люди принца смыкали сеть. Луи де Витри поклялся убить человека, унизившего его. Земли ему уже вернули, да еще и щедро вознаградят. И он станет наипервейшим из всех нормандских владык, обретя больше власти и могущества, нежели любой из них. Но едва он пришпорил коня к раненому Томасу, как понял, что сражение проиграно. Впереди только бесчестье и позор. Он выбрал не ту сторону, продавшись французскому королю, обреченному на поражение. Ожесточенному графу осталась лишь одно ублаготворение – убить Томаса Блэкстоуна.

По французским войскам покатилась ударная волна. Английский король загнал их в ловушку, его сын выбил почву у них из-под ног, а удар Томаса в самое сердце их армии подорвал их силы. Они внезапно дрогнули, а затем все до последнего развернулись и обратились в бегство. Блэкстоун увидел выражение потерянности на лице Луи де Витри, криком призывавшего свое воинство остаться и биться до последнего. Страх и отчаяние сделали их глухими к его мольбам. В окружении тысяч и тысяч Луи де Витри вдруг почувствовал себя совершенно одиноким. Пришпорил коня. Томас стоял у него на пути, не в силах двигаться достаточно проворно. С расстояния в несколько шагов позади него Мёлон метнул свою пику прямо в грудь животного, и ноги его подкосились. Де Витри вцепился в луку, но его все равно выбросило из седла. Шестьдесят фунтов брони не позволили ему подняться сразу. Его меч, как и меч Блэкстоуна, был привязан к запястью. Томас почти въявь ощущал, как тот задыхается в своем шлеме, почти ничего не видя сквозь узкую щель забрала. Он отступил, когда де Витри поднялся на колени, а затем и на ноги, запнулся, восстановил равновесие и поднял забрало, со всхлипом втянув воздух всей грудью. И без колебаний ринулся в атаку с такой яростью, что Блэкстоун упал навзничь. Увидел, как Гайар шагнул вперед, чтобы помочь, и крикнул, чтобы не вмешивался. Де Витри станет заложником принца и будет отдан Филиппу за выкуп или отослан к французскому королю с позором. Эта безупречная победа англичан будет, как соль, разъярять раны короля Филиппа еще не один год.

Если Томас прежде не убьет де Витри.

Они схлестнулись. Непокрытая голова Блэкстоуна сделала его более уязвимым, и де Витри, ловко повернувшись на цыпочках, проворно изменил направление и нанес Томасу удар яблоком меча с такой силой, что зубы лязгнули. Выплюнув кровь, Блэкстоун заслонился, парировал удар и ощутил, как сила его утекает вместе с кровью, струящейся по ноге из-за болта, до сих пор торчащего в боку и сдерживающего удары мечом. Перед смертью Томасу хотелось лишь одного: выпить ведро воды. Утонуть в ней. Только бы не умирать, изнемогая от жажды.

Луи де Витри был наделен обостренным чутьем человека, обученного рукопашному бою, а этот лучник из крестьян, пожалованный честью и принятый благородным родом д’Аркур как равный, – позорное пятно на нормандской чести. И теперь кривда будет исправлена. Блэкстоун всего лишь боец, наделенный зверской силой, но теперь ноги у него заплетаются, голова понурилась на грудь, волосы прилипли к лицу, рот разинут от иссушающей жажды, плечи ссутулились под бременем раны. Сейчас опустится на колени. Упал! Граф Луи де Витри стиснул рукоять меча обеими руками и занес клинок над головой.

Это будет всего-навсего казнью.

Томас поднял голову, и де Витри увидел холодный взгляд глаз из-под слипшихся от крови волос. Обрушил клинок – слишком поздно. Повернув Волчий меч, Блэкстоун, как при убийстве вепря, вонзил его снизу вверх под нагрудник де Витри прямо в его сердце и легкие.

Луи рухнул как подкошенный, вот только на этот раз Томас увернулся, позволив телу плюхнуться лицом в слякоть. И последний выдох забулькал кровью на вытоптанную траву.

30

Цирюльники резали, сшивали и латали раненых. Блэкстоуну казалось, что их руки пролили больше крови, чем враг. Взяв клещи, он перекусил болт чуть пониже оперения, жалея, что с ними нет монастырского врачевателя брата Симона. Его уход за недужными и ранеными скорее удержит человека на сем свете, нежели исторгнет на тот. Цирюльник удалил болт с помощью ложки для извлечения стрел и приготовил железо для прижигания.

– Пусть кровь течет, – настоял Блэкстоун.

Еще один урок старого монаха: прежде чем закрыть рану, дай крови вытечь, унося с собой все нечистоты. Наконец они вонзили в рану иглу из стальной проволоки с пропущенной в ушко жилой. Гайар принес мешок, висевший на луке его седла, и вручил Блэкстоуну глиняный горшочек, запечатанный воском, приготовленный старым монахом. Бальзам лимонного цвета благоухал свежестью, целительной уже сама по себе. Томас нанес его на свою рану и проследил, чтобы и остальные помазали свои ранения. Его с отрядом продержали в городских стенах две недели, обеспечив уход и пропитание. Несмотря на свои раны, они сами похоронили погибших, не доверив этого чужакам, которые просто побросали бы трупы в ямы.

Мэтью Хамптон заслонил собой Блэкстоуна от арбалетчиков, и теперь английский ветеран-лучник упокоился в земле. Были произнесены молитвы, розданы благословения, а потом Томас прошел среди оставшихся в живых. Они отделались легко, но потеря двух лучников была для Блэкстоуна тяжелой утратой. Впрочем, он понимал, что со временем придут другие.

– Талпен был добрый солдат, – сказал Мёлон, баюкая порезанную руку. – Но все ж лучше он, чем я, вот как я разумею. Однако, чаю, вы огневали своего английского принца, господин Томас. Он-то рассчитывал сохранить французских вожаков в живых.

– В тот момент мне было не до него, – ответил Томас.

Блэкстоун потерял пятнадцать из своих семидесяти пяти человек, и еще дюжина получили ранения, считая и его самого. Настало время вознести молитвы и благодарности, и он преклонил колени вместе со своей ротой перед могилами. В сердце его отведен безрадостный уголок для солатников, полегших на полях сражений Франции, и память о них никогда его не покинет.

Томаса и его солдат расквартировали в городе, но неподалеку от конюшен и казарм гарнизона. Сенешаль Кале приказал де Бошану держать солдатню подальше от негоциантов и трактиров. Сражение, выигранное вне стен, можно запросто проиграть внутри. Золотых и серебряных дел мастера – искушение куда почище кабацких блудниц.

К третьей неделе по окончании сражения он уже мог сесть верхом, не боясь, что кровотечение снова откроется. Пора уже было домой. Он вкушал горячую трапезу вместе с подчиненными, за свои труды получавшими свежий хлеб. Кормили своих людей король и принц на славу.

Гайар подбирал мякотью остатки похлебки. Ушиб у него на голове раздуло в громадную гулю, не позволявшую надеть шлем без боли. Позволить вшам пару недель погулять раздольно – вреда не будет, сошлись все.

– Я слыхал, что итальянец, как его там… ну, который заключил сделку. Так ему заплатили. Один из гарнизонной стражи баял, де подслушал, что тот отправился попраздновать в Рим, нынче вроде как Святой год[33]. Кабы была парочка лишних монет, я б и сам прокатился через Авиньон, дабы повидать папу своими глазами[34].

– Гайар, ежели ты покажешь свою рожу, папа подавится своими деликатесами. Чтобы исповедовать тебя, ему надобно взять увольнение от своих обязанностей на год, – поддел Перенн, сразу подняв всем настроение.

Трофеи они добыли, но недостаточно, чтобы окупить бои, хотя для большинства это особой разницы не составляло, потому что скоро все вернутся по домам, где набеги дают им скромное, но приемлемое жалованье под командованием Блэкстоуна.

Встав, Томас вытер руки о свой кожаный камзол. Чуя собственный запах, оскорбляющий обоняние, он тосковал по ванне и в душе поклялся вымыться в первом же встречном пресном ручье.

– Трогаемся завтра после утрени, – сказал он и направился туда, где Уильям де Фосса расположился в окружении, более приставшем нормандскому барону, решившему связать свою судьбу с англичанами. Четвертый арбалетный болт в те убийственные мгновения, когда Хамптон погиб, а Блэкстоун был ранен, достался барону. Пробив броню, тот застрял в плече. Его лицо в обрамлении черной бороды совсем осунулось, потому что лекари выпустили из него куда больше крови, чем сама рана.

– Мясники. Все вы, англичане, такие. Я просил французского врачевателя, а получил англичанина, изъясняющегося на моем языке с пятого на десятое и пускающего газы, пока штопает меня, – проворчал де Фосса.

– Мне сказали, что это потому, что вы держали нож у его горла, чтобы он не отнял вам руку.

Уильям де Фосса невразумительно хмыкнул.

– Что вы будет делать теперь? Гарантировать вам защиту здесь не в силах Эдуарда. Отправитесь в Англию? – поинтересовался Томас.

– Нет. Или вы не слыхали? Я нашел себе богатую вдовушку, владеющую поместьями, за коими потребно приглядывать. И, полагаю, она состоит в некой связи с давно позабытым побочным отпрыском королевского рода. Он оставит нас в покое – а кроме того, слыхал я, он недужен. Он отправится на тот свет прежде, чем я – кормить червей. То бишь коли ваши английские кровопускатели не прикончат меня.

– Я пришел поблагодарить вас, – промолвил Блэкстоун.

– Не будьте дураком, Томас. То, что я сделал, я сделал не ради вас. Луи де Витри предал нас. Кабы ему противостоял я, он бы мне сдался. А он должен был умереть. – Он улыбнулся. – Вы… пришлись кстати. Некогда вы насмехались над нашим кодексом рыцарства, Томас, но кодекс есть кодекс. Сдавайся только равному тебе по рангу.

– Каковым я не являюсь.

– Ни в малейшей мере. И он отчаянно жаждал прикончить вас. Вы унизили нормандского господина. Иисусе благий! Неужели вы помышляли, что он способен забыть хоть на миг?

– Нет, – ответил Блэкстоун. – Но я усомнился в вас. Лишь на миг. Но усомнился.

– Решили, что я спешу убить вас.

– Истинно. Там у вас была идеальная возможность. И ныне я перед вами в долгу.

– Я дал слово, что встану с вами плечом к плечу против общего врага, – негромко проронил де Фосса, чем сделал искренность своих слов более весомой.

– Ручательство можно и нарушить, – отозвался Томас.

– Смотря кому его дал, – сказал нормандский владыка.

* * *

Джон де Бошан шагал во главе роты пикейщиков, числом превосходивших людей Блэкстоуна два к одому. Они остановились перед квартирами Томаса и его людей.

– Неужто беда? – спросил Мёлон, увидев во дворе людей, построившихся эскортом.

Прежде чем Блэкстоун успел ответить, комендант Кале лично выступил вперед.

– Сэр Томас Блэкстоун, вас и ваших людей призывают на рыночную площадь. Я прислан сопроводить вас туда незамедлительно.

– По чьему приказу? – спросил Блэкстоун, зная, что его люди не испытывают доверия к англичанам.

– Вашего принца, – отвечал де Бошан.

– Неповиновение владетельному принцу – приговор к повешению, – пробормотал Мёлон под нос. – Может, на площади уже построили эшафот.

– Потому что я убил де Витри? – осведомился Томас.

– Откуда мне знать? Он ведь ваш принц.

Солдаты зашагали, и люди Блэкстоуна поплелись между ними. Команды разоружиться не было, но оказаться в городских стенах под стражей подобным образом – достаточно веский повод для подозрений. Свернув на рыночную площадь, они увидели, что ее оцепили войска, не подпускающие городских зевак, глазеющих на сонм аристократов и пышно реющие знамена. Принц Уэльский, блистательный в своих доспехах и незапятнанном сюрко, был занят беседой со своей свитой. Казалось, он и его челядь готовы к отплытию в Англию. Джон де Бошан задержал процессию.

– Сэр Томас, сопроводите меня, – скомандовал он, направляясь вперед – туда, где принц беседовал со своим сенешалем и прочими сановниками, управляющими Кале.

Томас почтительно держался в двух шагах позади де Бошана, дожидавшегося, когда кто-либо из сановников обратит внимание. Подняв голову, принц Уэльский кивнул, и сановник указал, что они должна приблизиться. На надлежащем расстоянии и Блэкстоун, и де Бошан опустились на одно колено, а затем предстали перед принцем.

Комендант Кале отступил в сторону, оставив Томаса пред суровым ликом принца в одиночестве.

– С приливом мы отплываем, Томас. Обратно в Англию. Наш король уже отплыл, – промолвил тот.

Блэкстоун никак не мог понять, зачем он призван. Мысли в голове так и неслись. Неужели грядет наказание? Уж конечно, принц не хочет, чтобы он вернулся в Англию, покинув свою территорию, жену и дитя?

– Ты владеешь городами от имени своего короля, Томас. Несомненно, придет день, когда они нам понадобятся.

– Они в вашем распоряжении, мой принц, – ответил Томас.

На лицо принца Эдуарда набежала тень раздражения.

– Неужели тебе всегда надо убивать так запросто, Томас? Граф Луи де Витри был нормандцем, и мы могли бы употребить его во благо себе.

Блэкстоун не раскрыл рта. Ответить – значит растревожить целое осиное гнездо обвинений.

Наследник английского трона позволил настроению улетучиться.

– Что сделано, то сделано, – продолжал он. – Твои действия вогнали клин через центр врага. Это было… полезно… для нас. Неужели йомен-лучник стал не только рыцарем, но и военным тактиком?

– Я делаю, как считаю за лучшее, мой принц, – произнес Томас, следя за движениями Эдуарда, сделавшего едва заметный жест и кивнувшего, не адресуя этого никому в частности, но этого было довольно, чтобы рыцарь в полных доспехах и конюх на краю площади взяли узду вьючной лошади с провисшей спиной и повели к ним.

– Тогда уж порадей поступать так и далее, – изрек принц, жестом указав, что не ждет ответа. – Знаешь ли ты, что мы отдали штапель шерсти Кале, что наши фламандские союзники на севере теперь не далее окрика? Их ткацкие станки гудят, перерабатывая шерсть со спин наших овец. Не имеет значения, так ты поступаешь или иначе, Томас, удержать этот город было стратегически и политически важно.

Блэкстоун увидел на приближающемся рыцаре и конюхе королевские цвета, так что вьюк на спине лошади имеет какое-то касательство к хозяйству принца.

– И мы его удержали. А кабы мы не ведали о заговоре открыть наши врата, ты постоял бы за него в одиночку. Твои действия заслуживают чествования. Томас, да это просто входит у тебя в привычку!

Упрек казался искренним, и Томас повесил голову.

– Мы шутим. Бога ради, Томас, мы же не людоед, мы твой принц и ценим тебя. Неужели под Креси тебе искромсали не только лицо, но и твой английский юмор? – С этими словами принц снова взмахнул ладонью, и рыцарь послушно снял что-то со спины лошади. И поднял простое гладкокрашеное шерстяное сюрко – алое, как кровь. На левой половине груди были вышиты очертания щита с черным нашитым изображением Волчьего меча с четко обозначенными над изогнутой вниз гардой яблоком и рукоятью. Сужающийся клинок держала рука в латной рукавице. Блэкстоун вспомнил, как увидел глаза своего принца через меч, когда оба держали его клинок перед сражением.

– Чтобы тебя узнавали не только по лицу, тебе надобен герб. Наш король полагает сей уместным, – сказал тот и кивнул конюху, чтобы отдал сюрко Томасу.

– Тут достаточно, дабы облачить твоих бандитов, и есть запас для тех, кто, вне всякого сомнения, будет искать возможности присоединиться к тебе. А для поддержания твоих радений от казны будет поступать пятьсот фунтов в год.

Такая честь изумила и смутила Томаса, и он с запинкой пробормотал слова благодарности:

– Вы чересчур щедры, мой принц.

– Да. Мы ведаем. Но оказание чести тебе хорошо отражается и на нас. Мы купаемся в тепле твоего имени и успеха – и желаем, дабы оно было более благоухающим, – улыбнулся принц.

И нетерпеливо поглядел на конюха, возившегося с чем-то с другого бока лошади, не видного с этого места. Рыцарь поспешно взял это на себя, отвязав щит. Принц, ступив вперед, принял щит у него. Повернул – и Блэкстоун узрел ту же эмблему со щитом и рукавицей.

– Девиз мы избрали лично, – провозгласил принц. – В ту ночь ты был на краю гибели и все же не поддался ей. Король, наш отец, молвил тогда, что ты не склоняешься перед смертью.

Томас поглядел на слова, вписанные под рукавицей: «Défiant à la Mort»[35].

И принял щит из рук принца Эдуарда.

– Томас, ступай домой и оставайся в живых; ты нам еще понадобишься. А теперь покажи своим людям их герб.

Продев свою кривую руку в ремни щита, Блэкстоун поднял его на обозрение.

Увидев герб, они выразили радость громогласным ревом.

– Томас, – поманил его принц и произнес несколько последних слов, несмотря на оглушительные крики ликования, присоединиться к которым сочла за уместное и собравшаяся толпа.

* * *

Кортеж принца покинул город, и Томас присоединился к своему отряду. Не прошло и часа, как они в своих новых гербовых накидках зацокали по подъемному мосту. Мрачное выражение изуродованного шрамом лица Блэкстоуна заставило Мёлона заговорить с ним.

– Мы пожалованы честью, сэр Томас. Не терзайтесь по павшим – они взирают на нас сверху и разделяют нашу гордость. Им уже ничем не повредишь, а наш час еще не пробил. Неужели сие так скверно?

Томас хранил молчание. Цитадель оставалась все дальше позади.

– Нешто ваш принц распекал вас за убийство де Витри? В этом дело?

– Убийство де Витри лишь причинило ему некоторое неудобство. И мы будем оплакивать погибших на свой лад. Нет, принц мне поведал, что король Филипп и его сын Иоанн, герцог Нормандии, поссорились. Некоторые нормандские владыки возьмут его сторону, и кто бы ни оказался сильнейшим, они захотят отомстить тем из нас, кто остался и сражался здесь.

Позади наполненные ветром паруса подгоняли корабль принца к Англии, а Блэкстоун пришпорил коня и галопом поспешил домой.

Благодарности

Я особенно благодарен Нику Читаму за его безмерный энтузиазм в отношении моего творчества. Создать с его подачи два романа на основе первоначального черновика было делом непростым, но все в издательстве «Head of Zeus» не скупились на похвалы и поддержку этой книги и дальнейшей серии. Я чрезвычайно рад участвовать в их новом начинании. Мой друг и «неофициальный» редактор Джеймс Макфарлейн – очень увлеченный критик, и его существенные рекомендации улучшили мой результат.

Как всегда, громадное спасибо моему неутомимому литературному агенту Исобель Диксон и всем в литературном агентстве «Blake Friedmann».

Дэвид Гилман

Девоншир, Англия

www.davidgilman.com

Присоединяйтесь ко мне в «Твиттере»:

http://twitter.com/davidgilmanuk

Историческая справка

Когда король Эдуард III вторгся во Францию – страну, вдвое превосходящую его собственную по размеру, куда более богатую и густонаселенную, – та была лидирующей военной державой Запада. Армия Эдуарда состояла не только из знати, но и из выходцев из бедноты, получивших возможность обогатиться и улучшить свой социальный статус с помощью грабежей и захвата заложников ради выкупа – если только переживут кровопролитные сражения. Но что происходило с этими людьми, когда эти грандиозные битвы были позади и их увольняли от службы? Их умения были весьма востребованы теми, кто не имел собственных армий, – и прежде всего итальянскими городами-государствами. Но прежде чем подступиться к итальянским работодателям, они должны были зарекомендовать себя на войне, и мне хотелось рассмотреть повнимательнее как раз события, готовившие этих закаленных воинов к найму, и изучить, как скромный парнишка из английской деревни мог стать мастером войны. Я открыл, что многие независимые командиры, сражавшиеся в качестве наемников, стали самопровозглашенными рыцарями, получившими титул от товарищей-наймитов. Но были и некоторые безродные люди, удостоенные чести за свою отвагу и доблесть, одаренные воинскими талантами от природы. И вот я отправил Томаса Блэкстоуна в странствие, дабы он мог снискать такую честь.

В крупнейших сражениях короля Эдуарда в четырнадцатом столетии главенствовали английские и валлийские лучники. Молодые люди практиковались на деревенских стрельбищах, образуя уникальную армию, уже обученную для военной службы, с которой не могла сравниться армия ни одного другого европейского монарха. Одним из таких молодых людей и был Томас Блэкстоун, преодолевший страх перед смертоубийством и ужас перед атакующей в сражении тяжелой кавалерией и своей доблестью добившийся возможности признания, намного превосходящего обычное вознаграждение в виде военной добычи.

Чтобы начать знакомство с тем кровопролитным периодом, я взял свой зачитанный до дыр экземпляр «Загадки XIV века» Барбары У. Такман. Жестокость столетия и, в частности, ужасающие зверства наемников весьма осложняли задачу поиска облагораживающих черт для Блэкстоуна. В то время весьма ценилось рыцарское поведение, особенно у лиц благородного звания, но слово чести рыцаря, данное крестьянину, не стоило ни гроша. Рыцарские подвиги были неотвязным призраком со времен древних легенд, особенно об Артуре и рыцарях Круглого стола и «Песни о Роланде» – героической поэмы середины двенадцатого столетия, восславлявшей подвиги Карла Великого. Сама суть жестоких сражений и военные нужды обычно отметали любое подобие сострадания. Несмотря на то что на войну шли, чтобы завоевать богатства и честь, неся идеалы рыцарского поведения, пленных безжалостно казнили, храмы разграбляли, а женщин насиловали.

Но многие из представителей рыцарства и аристократии были грамотными и искушенными в поэзии и галантности, так что, пожалуй, в броне их имелся изъян. Бывали ситуации, когда верх одерживали куртуазные и вежливые манеры – особенно в общении с женщинами. Наемник Эндрю Белмонт влюбился во время службы в Италии, прекратив разрушение города, где жила его возлюбленная.

Современному обществу почти невозможно постичь лишения и культуру тогдашней армии в военном походе, так что истинный опыт сражавшихся в средневековых конфликтах можно почерпнуть лишь из воображения. То были дикие и жестокие времена. Дети занимались тяжелым физическим трудом с семилетнего возраста. Отпрыск ремесленника мог пойти в ученичество, если у отца были деньги, чтобы заплатить мастеру за получение нужных умений. Мальчика благородной крови отправили бы в другой род обучаться в роли пажа с возраста девяти лет, а затем, с раннего подросткового возраста, служить оруженосцем рыцаря, уже обученным фехтованию на мечах. Латники, облаченные в шестьдесят-восемьдесят фунтов доспехов[36], могли сражаться в рукопашной часами кряду, что могло бы показаться нам нынешним сверхчеловеческой способностью, но способность средневековых воинов сносить боль, не обращая на нее внимания, была просто экстраординарной. Один рыцарь, которому арбалетный болт пронзил шлем и нос, так и застряв у него в лице, продолжал сражаться, испытывая некоторое «неудобство» каждый раз, когда очередной удар задевал злополучный болт. Сейчас не сыскать равных по силе и выносливости средневековому солдату. Имеются свидетельства о рыцарях, облаченных в полные доспехи и способных притом сделать сальто, побежать и запрыгнуть в седло боевого коня.

Многие из событий, изложенных в романе, имели место на самом деле. Известно лишь несколько имен простых людей, участвовавших в нашествии, но двое из упомянутых в летописях лучников – Генри Торполай и Ричард Уэт – пали во время уличных боев в Кане. Отмечено также несколько случаев сопротивления со стороны местных крестьян тяжело вооруженным английским и валлийским захватчикам, но один из таких случаев произошел в деревне Кормален, когда английские войска заночевали в амбаре. В ту же ночь местные жители забаррикадировали двери и сожгли амбар. Солдаты задохнулись и погибли – это событие я использовал, и оно привело (в романе) к казни юного Джона Найтингейла.

Сын короля Эдуарда, принц Эдуард Вудсток, в шестнадцатилетнем возрасте сражался в авангарде в битве под Креси. Ему сопутствовали опытные командиры, но его юность, как и юность многих простолюдинов из рядового состава, не помешала агрессивной обороне его позиций. Позже его прозвали Черным принцем, но это прозвище появилось лишь несколько столетий спустя после событий, описанных в этой книге. Двумя самыми решительными сражениями против французов, давших англичанам славу, богатство и территории, были битвы под Креси и Пуатье. Английские и валлийские лучники, пожалуй, причинили французской знати под Креси даже больший урон, нежели под Азенкуром почти семьдесят лет спустя. Великолепная зона обстрела под Креси привела к тому, что на цвет французского рыцарства обрушился ужасающий град стрел, падавших с частотой шестнадцать тысяч в минуту – почти триста в секунду.

Средневековым женщинам благородного звания была отведена вполне определенная роль, но некоторые выдающиеся женщины взваливали на себя куда большее бремя, чем просто обязанности главы дома, когда их мужья погибали на войнах. Одной из подобных непоколебимых женщин была Бланш де Понтьё – сама владетельная аристократка, вышедшая замуж за Жана V, графа Аркура. Французские Аркуры вели опасную игру. Род был расколот на сторонников французского короля и его противников. История отмечает, что, оправившись от ран, полученных под Креси, Жан стал участником заговора, ставившего целью убить – или хотя бы свергнуть – короля.

Исход этого заговора становится поворотным пунктом для Томаса Блэкстоуна во второй книге серии.

Поскольку замок д’Аркур сам по себе играет существенную роль в «Военных дел мастере», я привожу ссылку на несколько снимков, сделанных мной во время поездки для сбора материала: http://ven.so/masterofwarphotos.

Помимо прочего, исторические романисты зависят от множества добросовестных ученых, чьи усердные исследования и познания позволяют автору поместить своих персонажей в более жизненную обстановку. Для этого романа я использовал (или, как наемник, ограбил) множество исторических публикаций, но при этом то и дело обращался к содержательному и блестящему труду, охватывающему всю Столетнюю войну, – «Испытание боем» Джонатана Сампшена вместе с сопутствующим томом «Испытание огнем». Это чрезвычайно увлекательная и информативная работа – быть может, и самое дотошное описание этой войны. «Путь к Креси» – свежая книга Мерилин Ливингстоун и Моргена Витцела – замечательное чтиво и бесценный источник информации. Эти двое авторов перечисляют множество имен сражавшихся при вторжении, и их книга дает представление о буднях армии Эдуарда – от питания и логистики до вооружения. Их повествование приводит весьма яркий и дотошный отчет о том, что произошло, начиная с подготовки к вторжению до сражения под Креси. Впервые с выдающимися качествами и отвагой короля Эдуарда III я познакомился в книге Иэна Мортимера «Безупречный король». Этот автор приводит замечательный портрет одного из величайших основателей Англии. В этой книге обсуждаются спорные, но увлекательные проблемы, оставшиеся вне сферы внимания исследований, потребовавшихся для написания романа.

Для изучения личного боевого вооружения, и особенно для установления происхождения Волчьего меча, я обратился к Юарту Оукшотту и его двум книгам: «Рыцарь и его оружие» и особенно «Меч в эпоху рыцарства» (исправленное и переработанное издание). Что же до постижения самого смертоносного оружия на полях сражений – боевого лука английских и валлийских стрелков, – тут много доступных публикаций, но книга «Большой лук – социальная и военная история» актера и писателя Роберта Харди, пожалуй, самый исчерпывающий труд на эту тему. Выражаю благодарность Крису Вервиймерену, лучнику-традиционалисту, использующему английские боевые луки, который любезно дал мне ряд весьма познавательных комментариев по поводу большого лука.

Средневековые хирургические методы позаимствованы из различных публикаций, прежде всего из «Анналов Королевского хирургического колледжа Англии». Великий мор, также прозванный Черной смертью, завораживающий предмет исследования сам по себе, и я могу порекомендовать заинтересовавшимся читателям и исследователям найти книгу «Черная смерть» Филиппа Зиглера.

Всякий раз, когда я отклонялся от мнения экспертов, я делал это либо намеренно, чтобы вести рассказ в задуманном русле, либо потому, что порой и сами эксперты расходятся во мнениях по поводу имевших место событий.

Дэвид Гилман

Девоншир, 2013

Примечания

1

8 июня.

2

Заместитель шерифа.

3

Легкие кавалеристы.

4

В православной Псалтири – псалом 50.

5

«Неспелая», в отличие от сердцевины, часть ствола.

6

Накидка на доспехи.

7

Т. е. на терр. совр. Бельгии, Нидерландов, Люксембурга (Бенилюкса).

8

Поля, разделенные насыпями и рядами деревьев.

9

Зависимые крестьяне.

10

24 июля.

11

Вертикальные ребра, усиливающие стены.

12

Благослови нас, Господи, и сии дары Твои (лат.).

13

Легкий шлем с забралом.

14

24 августа.

15

Средневековый женский убор, покрывавший голову и шею.

16

Французская ярость (лат.), тактика стремительного и безоглядного нападения.

17

Королевский штандарт-хоругвь.

18

Щитоносцы (фр.).

19

Французский боевой клич недостаточно ясного происхождения, а также часть девиза Королевства Франция.

20

Святой Дионисий (Парижский), покровитель Франции. Именно его имя являлось второй частью девиза королевства.

21

Т. е. брадобрею, исполняющему и обязанности хирурга, что в те времена было нормой.

22

Свободный мелкий землевладелец, сам обрабатывающий свою землю.

23

6 декабря.

24

Псари при гончих.

25

Призыв ополчения вассалов (фр.).

26

26 декабря.

27

Титул либо настоятеля, как и аббат, либо помощника аббата.

28

Через прапрапрабабку Алиенору Аквитанскую.

29

Плата за защиту населенных пунктов во время Столетней войны (фр.).

30

Норманн, первый герцог Нормандии, основоположник Нормандской династии.

31

Сословный парламент Франции.

32

Левая рука, тогда как десница – правая.

33

Год, когда можно получить освобождение от всех наказаний, наложенных ранее Церковью за грехи.

34

Период с 1309 по 1378 г. в истории Церкви известен как «Авиньонское пленение пап»: тогда череда пап-французов правила не из Рима, а из Авиньона в Провансе (это было непосредственно перед Великим западным расколом 1378–1417 гг., в ходе которого уже разные папы правили параллельно из Авиньона и Рима).

35

Непокорен смерти (фр.).

36

Ок. 30–35 кг.

Content

Дэвид Гилман
Бог войны

Часть первая Кровопролитие

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Часть вторая Волчий меч

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

Часть третья Клятва

23

24

25

26

27

28

29

30

Благодарности

Историческая справка

Примечания