Борис Батыршин

Клык на холодец

«Когда-то темный и косматый зверь,

Сойдя с ума, очнулся человеком

Опаснейшим и злейшим из зверей

Безумным логикой

И одержимым верой.»

Максимилиан Волошин.

Пролог

Апрель 2054 года. Незадолго до событий, описанных в первой книге цикла.

Людской поток на тропе от смотровой площадки к Главному зданию МГУ, не иссякает до самой ночи: ходят золотолесцы, спешат на рынок фермеры с ручными тележками, челноки ведут в поводу осликов и мохнатых, низеньких вьючных лошадок. Студенты и сотрудники Университета приходят полюбоваться панорамой Леса. Задерживаются возле лотков со съестным, беседуют с торговцами и скучающими золотолесцами. Стайки экономно одетых студенток щебечут, уговаривая охранников позволить осмотреть удивительное древесное поселение. Те привычно отшучиваются, отпускают недвусмысленные намёки. Девицы в ответ хихикают, строят глазки, давая понять, что они отнюдь не против более близкого знакомства.

Трое мужчин устроились возле гранитного парапета, подальше от лотков с пирожками и ягодными взварами. Один, крепкий, с бритой налысо головой со следами сведённых татуировок, в шнурованной кожаной безрукавке, нет-нет, да и косился на девичьи прелести. Двое других были заняты беседой, не обращая внимания на окружающие соблазны.

– Добыл я, що ви замовляли. – говорил тот, что покрупнее, мордатый, с багрово-красным лицом гипертоника, одетый в потёртый пиджак и офицерские брюки. – Ось, можете подивитися, усё точнёхонько!

Наряд второго больше подходил к окружающей обстановке длинный, до пят, балахон с глубоким, скрывающим лицо, капюшоном, широкие, рукава, из которых высовывались лишь кончики пальцев. Подчиняясь их шевелению, бритоголовый оторвался от созерцания ножек студенток, подскочил и принял свёрток. Капюшон качнулся, бритоголовый торопливо развернул бумагу и продемонстрировал стеклянную лабораторную банку. Человек в капюшоне наклонился, рассматривая содержимое – мутную жидкость, в которой плавали серо-зелёные клубки и волокна.

– Це с той партии, що доставили с Америци. – пояснил красномордый. – Свои образцы Шапиро спалив, когда закрыв программу. А це повинни були передати на зберигання, але я их того, изъял. Як ми и домовлятися.

– Других образцов грибницы не осталось? – прозвучало из-под капюшона. Глухо прозвучало, гортанно, не по-человечески.

– Не сумнивайтеся, шановний пан. В Университети бильше немаэ жодного. Хиба що за МКАД, але з ними ничого не поробиш…

Бритоголовый, подчиняясь едва заметному шевелению пальца, извлёк из сумки лубяной короб и подал мордатому. Тот открыл крышку и провёл пальцем по коробочкам, склянкам и бумажным пакетикам.

– Как договаривались. – прозвучало из-под капюшона. – Ты доволен?

Владелец пиджака был, по меньшей мере, на голову выше собеседника, но угодливо изогнутая спина их уравняла.

– Усё добре, шановни пан! Дюже рад имати с вами дело!

– За всё это… – пальцы, полускрытые рукавом, указали на содержимое короба, – во внешнем мире можно выручить, по меньшей мере, вдвое больше условленной суммы.

Мордатый сразу погрустнел.

– Так що ж, виходит, треба отдать лишку?

– Нет. Но тебе придётся поторопиться. Сделаешь – получишь ещё столько же.

На багровой физиономии алчность боролась с неуверенностью.

– Тут така справа, шановний пан. Образцы вин сдал в спецхран, а я тоди доступа не маю!

– Найди способ. – слова прозвучали, как приказ. – Через месяц Блудояр свяжется с тобой.

Бритоголовый кивнул и состроил угрожающую гримасу.

– А если ослушаешься… – голос упал до едва слышного шороха, Ну да ты, Вислогуз, наверняка знаешь, что бывает с теми, кто идёт против воли владык Леса. Знаешь ведь?

Мордатый затравленно оглянулся по сторонам. Люди занимались своими делами – смеялись, флиртовали, совершали покупки, сплетничали. И все, как один, были возмутительно равнодушны к дамоклову мечу, повисшему над головой несчастного кладовщика.

– Да я ж не сперечаюся… тильки, мабуть, мисяця буде мало.

– А ты не теряй времени, Вислогуз. – прошелестело в ответ. – И не вздумай сбежать – достану что в Лесу, что за МКАД. И тогда, клянусь переплетёнными корнями, ты, Вислогуз, пожалеешь, что появился на свет. Это говорю тебе я, Чёрный друид Эреман, не привыкший бросать слов на ветер!

Мордатый замер, судорожно хватая ртом воздух. Взгляд его, полный животного ужаса, метнулся к ногам – тонкие стебельки появились из трещин в асфальте, оплели лодыжки, колени, потянулись к паху.

Друид щёлкнул пальцами, и ростки бессильно опали, освободив кладовщика.

– Понял теперь, Вислогуз, чего стоит твоя жалкая жизнь? Иди… и не забывай.

Лиска откинулась на спину, улёгшись на грудь мужчины. Его ладони скользнули по тугим полушариям и нежно поиграли ягодками сосков. В ответ раздался стон, пальцы закинутой за голову руки погрузились в мужскую шевелюру.

– Хорошо, что ты не бреешь голову, как другие егеря!

Она повращала плечами, теснее прижимаясь лопатками к любовнику.

– М-м-м… нравится?

– Очень.

Егерь зарылся лицом в волосы, вдыхая горький травяной запах – не зря она заставила его нагреть три ведра воды и сама засыпала в кипяток горсти перетёртых в порошок высушенных трав. И долго потом плескалась в душе, пресекая попытки разделить с ней это удовольствие. На Полянах знали толк и в душистых травах и в ароматическом мыле, сваренном из особенных, лесных ингредиентов.

И того и другого в её багаже хватало – спасибо лодочнику, доставившего девушку от Коломенского до сельца Малиновка. Оттуда уже было рукой подать до большого, в форме неправильного прямоугольника здания на углу площади Гагарина. С недавних пор она точно знала, с какой стороны надо войти во двор и как добраться до хитро запрятанной подвальной двери.

Ладонь, выпутавшись из мужских волос, скользнула по его щеке. Девушка изогнулась и обняла партнёра за шею, ощущая, как руки, обычно твёрдые, шершавые как дерево, привыкшие управляться с рукоятью рогатины или ружьём, став вдруг необычайно мягкими, спускаются по плоскому, подтянутому животику, к кустику жёстких волос внизу. Как и большинство женского населения Леса, девушка не делала модных в Замкадье интимных стрижек, предпочитая естественность во всём.

Пальцы, преодолев курчавую поросль, скользнули дальше, нащупывая заветное. Она чуть не взвыла от острого приступа наслаждения, изогнулась и нащупала губами его рот.

Поцелуй длился целую вечность.

Неожиданно она вывернулась из объятий и уселась на бёдра, упершись ладошками в плечи.

– Попался? – голос её звучал насмешкой. – Теперь ты мой пленник и раб навеки!

Прижатый к кровати мужчина и не думал сопротивляться расслабился, признавая власть маленьких ладоней, и с удовольствием рассматривал женскую грудь, нависшую над его лицом. Приподнялся, поймал губами затвердевший сосок, ощущая, как вздыбленная плоть, направляемая тонкими, ловкими пальчиками, погружается в жаркую тесноту. Не в силах больше терпеть сладостное истязание, он подался навстречу – партнёрша отозвалась громким стоном и энергично задвигала тазом.

Струйки воды звонко барабанили по дну жестяного корыта. Сергея так и подмывало плюнуть на запрет и присоединиться к гостье и в душе. Останавливали две медные джезвы, доходящие до кондиции в наполненной песком жаровне.

– Хотел спросить: почему у тебя кожа не зелёная, как у твоей подруги? Вроде, вы в Лес одновременно перебрались?

– У Лины-то? Дура она потому что.

Слова едва пробивались сквозь плеск воды.

– Они там у себя, в Золотых Лесах порошки всякие и снадобья употребляют без меры, не то, что на Полянах. К тому же, работа у меня такая – встречать переселенцев. Я, если хочешь знать, и за МКАД могу выбраться почти на сутки. Один раз даже до Пушкино доехала!

Подмосковный городишко, ничем до Зелёного Прилива не примечательный, в последние годы стал признанной столицей Московской области. Почему – Егор не интересовался; знал только, что за двадцать лет он разросся чуть ли не втрое. К тому же, там располагался РИИЛ, Российский Институт Изучения Леса – загадочная организация, курирующая все профильные госпрограммы. Единственным «островком независимости» оставался МГУ, та его часть, что находилась на Воробьёвых горах. Здесь правил бал спецкомитет ЮНЕСКО, через него же шло финансирование большинства научных разработок. Правда, учебный процесс оставался под контролем сколковского филиала, давно и плотно взятого в оборот РИИЛ.

«…– знать бы – сумели друзья Студента из Новосибирского Университета избежать этой отеческой опеки?..»

– Насчёт Пушкино – это ты молодчина! – отозвался Сергей. – Надо нам как-нибудь выбраться, отдохнуть, как нормалные люди. А то совсем одичаем в Лесу, клык на холодец…

Всё дело было в «Зове Леса», одном из трёх загадочных лесных недугов. Перед ним пасовали и официальная медицина, и местные знатоки зельеварения. Даже самые сильные снадобья приносили лишь временное облегчение, да и то не каждому. Всех прочих гнали обратно в Лес жесточайшие приступы головной боли и глубокой, на грани суицида, депрессии.

Сергей был редким, может быть, единственным исключением из общего правила. Нечувствительность к Зову Леса позволяла ему отдаляться от МКАД на любое расстояние, хоть в другое полушарие, и оставаться там сколько душе угодно. Знал об этом только Студент, его напарник по рискованному рейду в Щукинскую Чересполосицу.

А девушка уже сменила тему:

– Как там Лина, не в курсе? А то до нас в Коломенском только слухи доходят…

– Жива, что ей сделается? Повезло, что такая твердолобая – рогатка у Яськи мощная, могла и череп пробить.

Лискина подруга оказалась втянута в опасную авантюру, затеянную её соплеменниками, золотолесцами, одной из самых мощных общин Московского Леса. Обосновавшись на Метромосту и Воробьёвых горах, лидеры «Золотых Лесов» постепенно распространяли своё влияние на фермерские общины вдоль всей Москвы-реки и активно играли в политику.

Лина приняла участие в головоломной «спецоперации», затеянной против чересчур независимого, по мнению некоторых, егеря. Мало того – она же эту операцию и разрабатывала. Результатом стало тяжёлое сотрясение мозга у неё самой плюс несколько трупов – наёмников – сетуньцев и самих золотолесцев.

– Она сейчас где, на Воробьёвых?

– Нет, осталась в Серебряном Бору. Оттуда проще добираться до Динамо.

– Туда-то ей зачем? – Лиска стояла дверном проёме, завёрнутая в полотенце. Рука придерживает узел на груди, мокрые волосы соблазнительно рассыпаны по плечам, на стройных ножках, едва прикрытых махровой тканью коротко обрезанные валенки подвалы в «схроне» холодные, бетонные.

– Ей, как и мне, велено явиться в Петровскую Обитель. Третейский суд состоится там.

– Всё-таки обратились к друидам?

Сергей подвигал в песке джезвы и повернулся к подруге. До чего приятно было смотреть на неё – мокрую, беззаботную… счастливую.

– Как думаешь добираться?

– С путейцами до Белорусского, а дальше пёхом.

– Сегодня отправишься?

– А чего тянуть? Вот и Студент ждёт на мосту у Кузнеца. Он, кстати, тоже вызван, свидетелем.

– Отлично! – обрадовалась девушка. – Мне как раз надо…. ой, убегает!

Сергей кинулся к жаровне – поздно. Кофейная пена, взошедшая густой коричневой шапкой, плеснула на раскалённый песок. Зашипело, повалил ароматный пар.

– Тьфу, чтоб тебя!..

II

Июнь 2054 г.,

г. Пушкино.

Малый конференц-зал, расположенный на третьем этаже здания с неприметной вывеской «РИИЛ» на фасаде, именовался «Бункер». Неофициально, разумеется. Окон здесь не было, как и вентиляционных каналов, связанных с общей системой кондиционирования. Электропитание – автономное, от генераторов, находящихся в строго охраняемом помещении этажом ниже. Микро- и наногаджеты отсекались с помощью мощных стационарных сканеров – внутрь Бункера вообще не допускались устройства, содержащие электронные компоненты. Проектировщики сделали всё, чтобы кто-нибудь не в меру любопытный не смог услышать ни слова из сказанного в этих стенах.

Сегодняшнее совещание не требовало особой секретности. Просто председательствующий, носивший немалые звёзды, решил лишний раз пустить пыль в глаза визитёру из другого, как говорили во времена рухнувшей Империи, «смежного» ведомства.

«Смежники» давно мечтали подмять РИИЛ под себя, и как раз сейчас, если верить конфиденциальной информации, готовы были предпринять очередную попытку. Аппаратные игры – им любые катаклизмы нипочём.

– …следует отметить: наши возможности столь же ограничены, как и двадцать пять лет назад. С тех пор, как на самом высоком уровне было решено свести вмешательство в дела Леса к кордонному режиму по линии МКАД и санитарным мероприятиям, связанным с Зелёной Проказой, наши усилия ограничены сбором информации. Но даже в этом мы не достигли сколько-нибудь заметных успехов.

Сидящий рядом с председателем мужчина деликатно подавил зевок. Докладчик излагал общеизвестные истины – это был обязательный ритуал, обычный для подобного рода совещаний. Он назывался «ввести в курс проблемы», хотя любой из тех, кто находился в конференц-зале, смог бы изложить то же самое, даже вскочив посреди ночи.

Приходилось терпеть.

– …Лес упорно отвергает любые попытки внедрения, что кадровых сотрудников, что завербованных агентов. Мы, разумеется, продолжаем работать, но это скорее рефлекторные действия. На данный момент резидентура держится на единичных вербовках тех, кто успел укорениться за МКАД.

Мужчина сделал лёгкое движение.

– Напомните товарищам… – распорядился председатель, уловивший реакцию «гостя».

Докладчик почтительно кивнул.

– Кое-какие успехи есть на ВДНХ и в МГУ, а больше всего – на Речвокзале. Туда удалось внедрить двух наших сотрудников. Правда, один из них недавно погиб.

– Убит?

– Анафилактический шок, не успели оказать помощь. Связник, доставивший сообщение, полагает, что это была случайность, но мне что-то не верится.

– Мне тоже. Продолжайте.

– Резидентам время от времени удаётся вербовать агентов, по большей части, используя их связи за МКАД. Но это дело ненадёжное – освоившись в Лесу, люди быстро теряют интерес к внешнему миру и мотивы, подтолкнувшие их к вербовке, утрачивают актуальность. У нас целая пачка донесений, словно писаных под копирку: куратор напоминает агенту о последствиях невыполнения им своих обязанностей и получает в ответ «наплевать, делайте что хотите». Как правило, такое случается не позже, чем через три-четыре месяца после вербовки.

– Вы позволите, товарищ генерал?

Говорил человек, сидящий на дальнем конце стола. Молод, в дорогом костюме, очки с дизайнерской оправой. Гость усмехнулся про себя – пижон, не делает простейшую трансплантацию хрусталика, предпочитая выдерживать стиль.

Председатель недовольно покосился на очкарика. Ясно ведь, как день: начальство явилось на совещание в штатском, а значит, следует обойтись без званий и чинов. Сделано это было не без мысли уязвить гостя, у которого на погонах на одну звезду больше.

Но что поделать, если высоколобый не понимает элементарных вещей?

– Да, конечно, Алексей… э-э-э… Петрович? Это руководитель нашей психолого-аналитической группы, прекрасный специалист. добавил он, обращаясь к визитёру.

– Спасибо. – очкарик открыл папку. – В составе тех, кто пытается попасть в Лес, немало людей, сознательно рвущих связи с наружным миром, причём большинство иммунных к Лесной Аллергии приходится на эту категорию. Есть основания считать это следствием разумного отбора.

– Опять вы о своём… – поморщился генерал. Настырный аналитик успел проесть ему плешь своими завиральными идеями.

Того реакция начальства нисколько не смутила.

– Именно! Нами разработан принципиально новый подход…

– Погодите вы, Алексей Петрович. Сначала выслушаем нашего гостя. У него, как я понимаю, имеется просьба?

– Скорее, информация, представляющая взаимный интерес. – ответил визитёр. В его интонации обозначилось недовольство. Не стоило столь прозрачно намекать, что руководитель одной из самых могущественных служб выступает в роли просителя. Генерал едва сдержал улыбку – укол попал в цель.

– Согласно нашим данным, манхэттенцы намерены распространить своё влияние на подведомственную вам, – кивок в сторону хозяина Бункера, – территорию.

По конференц-залу прокатилась волна шепотков. Сообщение произвело эффект.

– К порядку, товарищи! – председательствующий постучал карандашом по столешнице. – Кто-нибудь хочет высказаться?

– Что этим уродам у нас надо? – брюзгливо спросил сидящий напротив подполковник. – Мало им, что всю Америку завалили своей дурью? А хирурги подпольные? Я пролистал отчёты – только за прошедшую неделю ФБР провело в окрестностях Манхэттена четыре облавы. Девять разгромленных клиник! Пациентов прямо со столов, без суда, следствия – за Стену! К одному материалу приложен видеоролик – известную актрису, заказавшую подпольную пластику, прямо за КПП шайка черномазых отодрала во все дыры. Как была, в бинтах, в больничном халате!

– А потом? – заинтересованно спросил гость.

– Что – потом?

– Ну, потом, когда они её… э-э-э… использовали?

– Прирезали, конечно, она же белая. Вот я и говорю: совсем народ страх потерял! Лезут и лезут как подорванные, под нож к этим мясникам, из Европы едут, даже из Китая. Не дай Бог, у нас начнётся то же самое…

Присутствующие закивали. Подпольная трансплантология и нелегальная торговля органами давно стали, наряду с производством новых наркотиков, основным занятием манхэттенских преступных кланов. Суды всё чаще выносили приговоры о бессрочной ссылке за Стену (так в Штатах называли территории, захваченные Зелёным Приливом), а взятых с поличным хирургов-нелегалов даже допрашивать перестали, сразу пристреливали. Но драконовские меры почти не давали эффекта: слишком большие деньги крутились в этом бизнесе.

– Что ж, полагаю ваш коллега неплохо обрисовал суть проблемы.

– Гость одарил несдержанного полковника доброжелательной улыбкой. Тот насупился и отвёл взгляд. – Кстати, если мне память не изменяет, вы получали из Нью-Йорка образцы их… хм… биологической продукции?

– Верно, тащ генерал! – подтвердил полковник. – Правда, не препараты для трансплантологии, а что-то другое. Какие-то особые грибницы…

– Что вы с ними сделали?

– Передали для изучения в МГУ, в профильную лабораторию, расположенную в Главном Здании.

Гость удивлённо поднял брови.

– То есть, непосредственно в Московском Лесу?

– Да. У нас здесь нет подходящих специалистов.

– Неожиданно… и как результат?

– А никак. – ответил за полковника председательствующий. – Поначалу наметились некоторые успехи. Мы даже собрались разворачивать на базе одного из спецсанаториев мощности для э-э- э…

– Полезного использования. – с готовностью подсказал ассистент.

– Верно, полезного использования полученных наработок. Перспективы-то вырисовывались – о-го-го! Ну а дальше началось: «объективные трудности», «слабо изученные аспекты«. Короче, не справились.

– Что полученный биоматериал?

– Использован в процессе исследований. Остаток уничтожен, о чём составлен соответствующий акт.

– Ладно, это сейчас не так важно. – гость сделал неопределённый жест. – Давайте подведём итог: заокеанские преступные кланы намерены включить в зону своих интересов Евразию. Ресурсов Манхэттена и Токийского Болота, где так же отмечена их активность, для этого недостаточно – вот они и нацелились на Московский Лес.

* * *

– Кофе? Чай? Сок?

В комнате отдыха из мебели были только журнальный столик и большие, из мягкой бежевой кожи, кресла, предназначенные для VIP-персон. Совещание только что закончилось, и владелец Бункера предложил продолжить его в узком кругу.

– Минералку, только холодную.

– Мне тоже, Ниночка. – добавил генерал. – И молодому человеку…

На присутствии аналитика настоял гость, и генерал не нашёл повода ему отказать. И теперь бросал искоса на выскочку хмурые, не обещающие ничего доброго, взгляды.

Секретарша (вообще-то офицер-адъютант при начальнике департамента) вышла, покачивая бёдрами, обтянутыми форменной юбкой на ладонь короче уставного образца. Генерал проводил её мечтательным взором и повернулся к собеседникам.

– Мы слушаем, Алексей Петрович. Только постарайтесь без лирических отступлений.

Аналитик чувствовал себя неуютно. Он не посмел развалиться в VIP-кресле, а устроился краешке – прямой, будто проглотил линейку.

– Наши рекомендации основаны на предположении, что Лес принимает, прежде всего, тех, для кого он – последняя надежда. Мы намерены искать кандидатов на внедрение среди людей, заведомо лояльных нашей службе и государству, но оказавшихся в непростой жизненной ситуации. Чтобы переселение в Лес могло показаться им приемлемым выбором.

– Позвольте?.. – гость поднял два пальца.

Генерал кивнул.

– Вы исходите из того, что Лес способен определять намерения и, скажем так, движущие мотивы?

– Примерно так.

– Допустим, мы найдём достаточно лояльного кандидата, попавшего в ту самую «непростую жизненную ситуацию», и склоним его к сотрудничеству. Допустим. Но, если Лес может копаться в мозгах – что помешает ему отвергнуть агента, как отвергал до сих пор всех завербованных?

Аналитик приободрился. Он явно ждал этого вопроса.

– В этом суть нашего подхода. Лес ничего не определит, поскольку наш избранник не будет давать согласия на сотрудничество!

– Хотите применить гипномнемонические техники? – встрял генерал. – Кажется, это мы уже пробовали.

– Верно, и ничего не вышло. Нет, мы не предлагаем внедрять в его разум гипноблоки. Мы вообще ничего ему не скажем, только создадим ситуацию, когда он захочет – и сможет! – перебраться в Лес. Причём сделаем это так, чтобы кандидат не заподозрил о нашей, скажем так, заинтересованности.

Вошла Ниночка с тремя запотевшими бутылками «Нарзана» на подносе. Поставила на столик, улыбнулась по очереди всем мужчинам и удалилась той же соблазнительной походкой.

– То есть вы предлагаете отправить человека в Лес, не получив от него согласия на сотрудничество? – осведомился гость, дождавшись, когда дверь закроется. – И какой от этого, простите, прок?

– Мы сделаем ему предложение только когда он обоснуется там. Лояльность – а именно она станет главным критерием при отборе, позволит рассчитывать на плодотворное сотрудничество хотя бы в течение года. Психологи дают именно этот срок, втрое дольше, чем у обычных завербованных.

– Год, значит… – генерал не собирался скрывать скепсиса. – И никаких гарантий?

– Какие тут могут быть гарантии? – пожал плечами очкарик. – Конечно, остаются обычные методы вербовки. Но вряд ли они дадут особый выигрыш. Раньше же не давали…

Гость глотнул пузырящейся минералки и со стуком поставил стакан.

– А знаете, Виктор Андреевич, он меня убедил. Есть в этом подходе эдакая простота…

– Вот как? – генерал покосился на «смежника». – Что ж, воля ваша. Алексей Петрович, начинайте искать кандидатов для проекта… как мы его назовём?

– «Комната».

Гость удивлённо поднял брови.

– Это из «Сталкера» Тарковского. – поспешил объяснить очкарик.

– Там, если помните, главный герой говорит, что Комната – так называется место, куда стремятся попасть герои фильма принимает только тех, у кого не осталось иной надежды.

– Что ж, недурно. Не лежит на поверхности.

Генерал скривился. Высоколобый заинтересовал гостя своими завиральными идейками, и теперь, хочешь – не хочешь, придётся дать им ход. Но ничего, никто не отменял одного старого армейского правила. Пусть сполна хлебнёт то, что полагается таким вот выскочкам.

– Отлично, тогда утверждаю. – кивнул генерал. – К утреннему докладу жду от вас, Алексей Петрович, предварительный план мероприятий по теме «Комната». И настраивайтесь на то, что работать придётся в одиночку. Нам сейчас ни к чему утечки.

– Инициатива наказуема, товарищ генерал? – улыбнулся визитёр. Тонко улыбнулся, одновременно адресовав аналитику одобрительный кивок. – Если у вас возникнут трудности, молодой человек – смело обращайтесь к моему референту, намер вам дадут. Поможем, чем сможем.

«Да что ж он, мысли читает? – с досадой поморщился хозяин бункера. – Впрочем, странно, будь оно иначе…»

III

Стена громадных, самых высоких в Лесу ясеней нависала над решётчатой аркой железнодорожного моста, над развалинами эстакады Третьего Кольца, над заросшими непролазным кустарником руинами Андреевского монастыря. Октябрь подёрнул кроны красным золотом, но ветвям лесных гигантов не грозило остаться по-осеннему чёрными и голыми: почти субтропический климат Леса не знал привычной смены времён года, и опадающую листву незаметно сменяла свежая зелень. А раз в год наступала волшебная пора, когда ясени на Воробьёвых горах обливались золотым сиянием – и даже золочёные конструкции на крыше здании РАН терялись на фоне этого великолепия.

Сергей вытянул шею, заглядывая за парапет. В стороне от опор моста желтели соломенные крыши мазанок. Пятнистые хавроньи, краса и гордость сельца Малиновка, копались в грязи прямо посреди улочки, носились туда-сюда мальчишки в портках и вышиванках. Услыхав стук колёс, они задирали головы и приветственно махали локомотиву. Лёха-Кочегар ответил тремя протяжными гудками. Состав проскочил краснокирпичную башенку мостовой опоры, сверху донизу заплетённую проволочным вьюном, плющом и диким виноградом, и со скрежетом затормозил.

– Здорово, Серёга! – высокий парень в выцветшей куртке-энцефалитке приветственно помахал егерю рукой. – Ты, я вижу, не один? Представишь меня даме?

Лиска лукаво посмотрела на спутника.

– Да, конечно. Лиска, в смысле, Василиса… как тебя по батюшке?

– Этого ещё не хватало! – фыркнула девушка. – А я вас знаю. Вы Егор, верно?

– Можно на «ты». – учтиво поклонился молодой человек.

– Ну, пошли церемонии… – хмыкнул егерь. – Кстати, Лиска подруга твоей библиотекарши!

– Лины? Верно, она как-то говорила… вы ведь вместе с ней пришли в Лес?

– Да. Только нас было…

– …девятеро. Да, я знаю. Кто-то умер от эЛ-А, кто-то сбежал. А у вас и Лины оказался иммунитет.

– Может, отложим воспоминания на потом? – перебил егерь. Давай уже, забирайся!

– Сейчас, только дождёмся кой-кого. Ну, где ты там застрял?

Из-за угла дощатого домика, сооружённого прямо на мосту, появился парень. Высокий, худощавый, с длинным лицом, переносицей, начинающейся чуть выше линии бровей и слегка заострёнными ушами. Кожа в утреннем солнце отливала зеленью. И глаза – янтарно жёлтые, с вертикальными кошачьими зрачками.

– Умар? – удивился егерь. – Вот не ожидал, клык на холодец! Решил с нами?

Сильван молча кивнул.

– Ты же взял его в ученики, так? – Егор закинул на платформу рюкзак. – Вот и не отлынивай! А то взял манеру сваливать свои обязанности на напарника…

Умар, сын старейшины Добрынинского кордона, был сильваном, ребёнком, появившимся на свет в Лесу – чем и объяснялись необычная внешность и иные, не столь заметные, особенности организма. Отец отдал его в ученики к егерю, а тот отослал парня вместе с Егором в МГУ – провести с пользой время, пока наставник залечивает рану, полученную в недавней экспедиции.

– А где хозяин? – крикнул из своей будки Лёха-Кочегар. – Хотел перетереть с ним за одно дельце…

Кузнец, издавна державший на мосту мастерскую, слыл лучшим оружейником Леса. Изделия его стоили дорого, и работал он далеко не для всех. Сергей, как и Лёха, Кочегар, владелец единственного на железнодорожных магистралях Леса настоящего паровоза, входили в число избранных.

– С утра укатил на дрезине к Лужникам. – ответил Егор. – Монахи из Новодевичьего Скита позвали, что-то им занадобилось починить. Кстати, Умар, – он повернулся к сильвану, – ты про подарок Кузнеца не забыл?

Сильван молча хлопнул себя ладонью по лбу и скрылся в домике. Пару секунд спустя он появился, держа в руках пару коротких, на толстых древках, рогатин.

– Одна его, другая – тебе. – пояснил Егор. – Я, как приехал, рассказал Кузнецу, что ты остался безоружным. Так он, не поверишь, целый день в кузне просидел: «Негоже, – сказал, – егерю без рогатины ходить». Заодно и Умару сковал.

Сильван подал оружие Сергею. Такие рогатины (вообще-то они назывались «пальма», по типу якутского охотничьего копья) служили егерям Московского Леса своего рода «фирменным оружием». Ковали их только здесь, на Ново-Андреевском мосту – поговаривали, что Кузнец знает особый рецепт стали, с закалкой в крови чудищ Чернолеса, которых ему доставляют специально для этой процедуры. Правда это или нет, Сергей не знал, а Кузнец не признавался. Но пальмы выходили на загляденье – прочные, гибкие, с широкими, слегка изогнутыми лезвиями, по которым змеились тёмно-серые разводы дамасскатуры. Они подолгу держали бритвенную заточку и не выщербливались даже на панцирях ракопауков.

– Не повезло… – Лёха-кочегар с досадой сплюнул. – Кстати, не помните, по какой колее они ехали? А то разъездов до самой Киевской ветки нет, как бы нам в них не уткнуться…

Путейцы, крепкое, многочисленное сообщество, обитающее на Трёх Вокзалах, курсировали на дрезинах и автомотрисах по железнодорожным магистралям бывшего мегаполиса, лишь немного не доезжая до МКАД. Там деревья стояли непроходимой стеной, и любые попытки восстановить участки железнодорожного полотна неизменно оканчивались провалом – с таким буреломом не могли справиться даже бронированные военные бульдозеры и тяжёлые огнемётные танки.

– Вроде, по левой. – подумав, ответил Егор. Он вскарабкался на платформу, стоящую впереди паровоза, и уселся на мешки с песком. – Ну, тогда ничего. – кивнул Лёха и потянул за проволочную петлю. Раздался протяжный гудок.

– Провожающих просим покинуть вагоны. Следующая станция – Лужники! – провозгласил он и выбрался из будки.

– Давай руку, Студент. Я с вами прокачусь, а помощник пока порулит. Перегон тут несложный, справится…

«Вот мчится поезд по уклону

Густой сибирскою тайгой.

А молодому машинисту

Кричит кондуктор тормозной…»

Лёха-Кочегар упоённо выводил слова на знакомый всякому русскому человеку мотив, прикладываясь в перерывах между куплетами к объёмистой кожаной баклаге. Баклага принадлежала челнокам, подхваченным на платформе «Лужники» – они спешили в Сетуньский Стан и обрадовались неожиданной оказии. Эль тоже был сетуньский – настоящий, ячменный, по всеобщему мнению, лучший в Лесу.

Один из челноков снял с закреплённой на платформе жаровни шампуры с олениной и раздал присутствующим. Мясо было свежайшее, парное – Бич, следуя установленной им же самим традиции, явился на рандеву с путейцем со свежей дичиной. Мясо исходило каплями ароматного жира, – косуля попался хорошая, упитанная – напарники, управившись со своими шампурами, по очереди отхлебнули из баклаги. Сильван от эля отказался, сославшись на отцовский запрет. Один из челноков отпустил, было, по этому поводу неуклюжую остроту – Умар в ответ так глянул на него своими кошачьими глазищами, что шутник подавился куском мяса.

«…ой, тише, тише, ради Бога,

Свалиться можем под откос!

Здесь неисправная дорога,

Костей своих не соберешь."

Но машинист на эти речи

Махнул по воздуху рукой.

Он паровоз свой разгоняет,

А стук колес сильней, сильней…»

Кочегар аккомпанировал себе, постукивая кулаком по доскам настила. Челноки старательно подпевали, путая слова. Умар сидел возле веселящейся компании и внимательно слушал.

– Опыта набирается…. – шепнул Егор. – Он вообще всё новое впитывает, как губка. Даже такую хрень.

– Почему сразу хрень? – обиделся за машиниста Сергей. Настоящий путейский фольклор, можно сказать – исторический. Лёха говорил, с позапрошлого века…

«…эх, я на этом перегоне

Свою машину разгоню,

Все регуляторы открою,

Рычаг сильнее оттяну…»

– Почему он всё время молчит? – тихонечко спросила Лиска. Она устроилась рядом с егерем. Тот обнял её, укрыв полой куртки – ветер насквозь простреливал высокую железнодорожную насыпь.

– Сильваны – они все такие, слова лишнего не вытянешь. Как он, в Универе-то, освоился?

Вроде, да. – ответил Егор. – Я его у себя поселил, благо есть пустая комната. Поначалу шарахался от всего, потом привык. Только вот девицы…

– А с ними-то что не так? – удивился егерь.

– Умар говорил, что дома отец настрого запрещал даже думать о девушках. А в ГЗ – сам понимаешь, цветник.

– Ясно. Мальчик вырос. Мальчику хочется на травку. И он таки да, дорвался, как сказал бы наш общий друг Шмуль.

Егор покосился на сильвана и ухмыльнулся.

– Поначалу они в очередь у наших дверей выстраивались, особенно первокурсницы. Вбили себе в голову, что если регулярно иметь секс с сильваном, то со временем приобретёшь иммунитет к эЛ-А. Уж не знаю, правда это или нет…

Лиска хихикнула.

– На Полянах то же самое. Когда приходит новая партия замкадышей – такое начинается… Те, правда, ждут немедленного результата – и очень обижаются, когда ничего не выходит.

Сергей вспомнил визит на Поляну Серебряный Бор – костёр на пляже «Улетай», завораживающий ритм барабанов и песок, покрытый ковром переплетённых нагих тел.

«…но вдруг вагоны затрещали,

Свалился поезд под откос.

Трупы̀ ужасные лежали,

Едва похожи на людей.

К земле прижатый паровозом,

Лежал механик молодой.

Он с переломанной ногою

И весь ошпарен кипятком…»

Лёха-Кочегар старался вовсю. Челноки, успевшие изрядно принять на грудь, переглянулись, повздыхали и полезли в торбы за новыми баклагами.

– Пока не забыл… – Сергей покопался в нагрудном кармане и протянул Лиске бумажный пакетик.

– Это что?

– Новое средство против Зова Леса. Недавно появилось на Речвокзале. Коля-Эчемин презентовал.

– Зачем? Мы от МКАД дальше, чем метров на двести, не отойдём.

– Это ты сейчас так думаешь. А там – хрен его знает, как повернётся.

– Да не нужны мне твои порошки! – девушка сердито оттолкнула его руку. – Что мне вообще сделается за четверть часа?

– Не сделается – тогда и принимать не будешь. – резонно возразил егерь. – А порошочки возьми. Зверски сильная штука, но пока не припёрло – лучше не злоупотреблять. Побочные эффекты, знаешь ли…

Егор вспомнил рассказ Сергея, как однажды он опрометчиво посоветовал своему другу, живущему в Замкадье, дать тяжело больной дочери сильнодействующее лесное снадобье – и это привело к трагедии, как раз из-за «побочных эффектов».

Хорошо хоть, девчонку удалось спасти, переправить в Лес.

– …и запомни – только в самом крайнем случае!

Девушка пожала плечами, но пакетик взяла.

«…Судьба несчастная такая

Для машиниста суждена.

Прощай, железная дорога,

Прощайте, дочка и жена…»

Путец кое-как допел последний куплет, уронил голову на руки и засопел. Челноки храпели на досках вповалку, и лишь самый стойкий, ещё тянул мотив, заменяя слова другими, знакомыми с детства:

«…а молодого лейтенанта

Несли с пробитой головой…»

IV

Столб света скользнул по ржавым рельсам отбойника и упёрся в рухнувшие конструкции пешеходного мостика. Метнулся, описав дугу, упёрся в стволы толстенных, в четыре обхвата каждое, деревьев – и вернулся на дорожное полотно, укрытое сплошным покрывалом ярко-зелёного, отливающего в электрическом свете серебром, мха. Странный это был мох: он наползал с внутренней стороны МКАД до середины разделительного газона, а там словно утыкался в незримую стену. На глаз, живой ковёр имел не меньше полуметра метра в толщину.

Но троице, залёгшей в кювете на противоположной стороне дорожного полотна, было не до странностей местной флоры. Они изо всех сил вжимались в землю – чтобы, когда луч вернётся, спрятать от него хотя бы лица.

Волновались они зря. Сержант, высовывающийся по пояс из люка, ворочал прожектором скорее от скуки, чем рассчитывая кого- то обнаружить. Ещё меньше думали об этом сидящие внутри. Двое бойцов дремали, привалившись к броне, водитель же, позёвывая, крутил баранку – до конца патрулирования оставалось сорок невыносимо скучных минут. Хотя броневики военной полиции и раскатывались по растрескавшемуся за тридцать лет асфальту МКАД, надвое разрезающему Химкинский парк, точно по графику, это давно превратилось в рутину. Хочет кто-то пробраться снаружи в Лес? Да сколько угодно, если ты такой идиот. О пропускном режиме путь беспокоятся на Химкинском Кордоне, куда в обязательном порядке причаливают буксиры, лодки и теплоходы, ходящие до Речвокзала и обратно. Там их осмотрят, проверят документы у пассажиров и постараются поскорее отпустить. Случается, снимут кого-нибудь, не имеющего отметки о допуске, но никакие особые кары таким «зайцам» не грозят. Ну, проведут разъяснительную беседу, ну, выпишут штраф. В худшем случае – подержат пару суток в «обезьяннике», но потом всё равно выставят за пределы Особой Зоны – на «сто первый километр», как говорят в народе.

Броневик, гудя дизелем, прокатился мимо затаившейся троицы и скрылся за поворотом. Секунды тянулись бесконечно; глухая чернота, особенно непроницаемая после яркого света, затопила полотно дороги, скрыв стволы лесных великанов, уходящие вверх, к звёздам.

Тот, что лежал справа, пошевелился, поднялся на четвереньки. Вспыхнул мощный аккумуляторный фонарь.

– Свалили, сучары… Теперь минут пятнадцать никого не будет. Мамед, зажигай, время пошло!

Второй повозился в рюкзачке, достал горелку, прикрученную к маленькому газовому баллону. Под асбестовым колпачком затрепетал огонёк. Спустя несколько секунд асбест раскалился добела, освещая всё вокруг ярким ровным светом.

– Фонарик не забудь оставить. – хмуро посоветовал третий, закидывая на плечо связку лопат. – А то, как в прошлый раз, сунешь в карман, а аккумулятор на той стороне сдохнет. Назад – на ощупь, што ли, топать?

Это была общая беда – батарейки и аккумуляторы любых типов на территории Леса разряжались в считанные минуты. После чего приходили в полную негодность.

– Поучи дедушку кашлять! – огрызнулся первый, но фонарь выключил и убрал в оставленный в кювете рюкзак. – Мамед, будильник на сколько поставил?

– Двенадцать минут, как всегда.

Второй (при свете калильной лампы видно было лицо выходца из Средней Азии) вытащил из кармана маленький механический будильник и продемонстрировал спутникам.

– Тогда вперёд. Тут, шагах в ста, муравейник, я его ещё в прошлый раз приметил. Зверьё так близко к дороге редко подходит, так что можно не опасаться. Мешки наполняем не суетясь, но в темпе. И запомнили накрепко: как зазвенит – хватаем, кто сколько успел, и рвём когти. Надо проскочить до следующего патруля. Следы отпечатаются в этой дряни, – он кивнул на мох, – вояки заметят, слезут, станут осматривать, они всегда так делают. На ту сторону, конечно, не сунутся, не идиоты, но нам от этого не легче – застрянем, и край, через полчаса нас скрутит эЛ-А.

– Базара нет, начальник. – Серый со стуком подбросил на плече лопаты. – Мне, знаешь, тоже неохота загибаться, дома Верка ждёт.

– Тогда, ноги в руки!

Он перепрыгнул через низкий барьер, идущий вдоль осевой и пошагал по мягко пружинящему моховому ковру к внутренней стороне МКАД.

– Да что за!..

Мешок лопнул, содержимое вывалилось на траву. В свете калильной лампы видно было, как мельтешат среди лесного мусора очень крупные, отливающие чёрно-фиолетовым металлическим блеском муравьи. Их были тысячи только на поверхности кучи; они густо усеивали штанины и совки лопат.

– Я же говорил – выбирай понадёжнее! Гляди…

Витёк наклонился и помял край лопнувшего мешка. Толстый чёрный пластик под пальцами расползся в кашицу.

– Так я… эта… – Серый недоумённо уставился на пришедшую в негодность тару. – Я и выбирал крепкий. Дёргал – не рвётся!

– «Дёргал – не рвётся…» – передразнил Витёк. – За яйца себя подёргай! Полиэтиленовую пленку плесень в пять минут сжирает. Вот какой надо было брать! Он и час выдержит, и два.

И продемонстрировал свой мешок – белый, из ацетатной рогожки, наполненный тем, что только что было большим, по пояс взрослому человеку, муравейником. Сейчас лесная цитадель являла собой жалкую руину, разрушенную лопатами пришлых вандалов.

– Как же я теперь… – потеряно пробормотал Серый. – Порожняком, што ль, возвращаться? Может, в куртку насыпать? Хоть что-то…

– Сними портки, завяжи штанины и насыпь. – посоветовал Витёк. – Только смотри, чтоб мураши причиндалы не отгрызли, а то Верка в койку не пустит!

И заржал. Неприятность, приключившаяся с подельником, его только позабавила.

– Слышь, Витёк, а зачем нужны эти мураши, а? – осведомился Серый, кое-как сооружая из куртки подобие мешка. – В прошлый раз только древесные губки брали и этих, как их…

– Грибочервей. – подсказал опытный приятель. – Да я и сам не в курсе. Семёныч сказал: «несите, возьму всё», вот я и решил – чего далеко забираться, если муравейник – вот он? Только надо будет отделить их от трухи, есть способ, покажу. Из муравьёв потом муравьиную кислоту выжимают. Она у здешних какая-то особенная, уж не знаю почему…

– Приграничная интерференция. – заговорил Мамед. – Возле опушки у насекомых свойства другие, не похожи на тех, что глубоко в Лесу. Какие-то там энергетические поля, что ли…

С момента пересечения МКАД таджик не сказал ни слова. И у муравейника – молчал, сосредоточенно орудуя совковой лопатой.

– Чё? – опешил Витёк. – Ты, эта… с кем разговаривал сейчас, а?

Он привык, что напарник хорошо говорит по-русски – в таджикских школах изучение языка великого северного соседа уже двадцать лет стало обязательным – но не подозревал, что тот знает такие длинные слова.

– Муравьиная кислота, говорю, только видоизменённая. – Мамед поддел на лопату кучку трухи и ссыпал в мешок. – Из неё какие-то притирания делают, то ли от ревматизма, то ли ещё от чего. Шибко сильная штука выходит, только хранится недолго.

– Ладно, хрен с ним, пусть хоть «Виагру» гонят, лишь бы башляли. Давайте-ка поскорее, а то время уходит. Глянь-ка, Мамед, сколько осталось – пять минут, семь?

– Не торопись, дорогой. Уже некуда.

Из темноты раздались ехидные смешки. Таджик выронил лопату и отпрянул к дереву, Витёк замер, растопырив руки. Серый попятился, споткнулся и полетел спиной в распотрошённую муравьиную кучу.

В круг света от висящей на ветке лампы вступили пятеро мужчин. Четверо в обычной для Леса одежде – штормовки, джинсы или брезентовые штаны. Низко надвинутые капюшоны и полы шляп скрывают лица, в руках – помпы и охотничьи двустволки.

Пятый, предводитель, резко выделялся среди них. Мешковатые шаровары, безрукавка из толстой кожи, прошнурованная по бокам – не одежда, а доспех, надетый на голое тело. Руки, грудь сплошь покрыты грубо выполненными татуировками в виде переплетающихся символов самого зловещего вида. Партаки когда- то были и на бритой налысо голове, но, видимо, владелец потратил немало времени, чтобы от них избавиться: сейчас там едва различались лишь остатки замысловатого квадрата, составленного из ромбов и крючков.

В руках татуированный держал старомодный коротыш-АКСУ. На поясе – зловещего вида тесак в ножнах, украшенных латунными бляшками с такими же, как на наколках, значками.

– Вставай, болезный. – он качнул стволом в сторону Серого, копошащегося в раздавленной муравьиной куче. – Что ж вы экологию нарушаете, а? Приходите, понимаешь, в Лес незваными, беспредельничаете?

– Собиратели – они всегда так. – подал голос один из брезентовых. – Никакого сладу с ними нет: лезут и гадят, лезут и гадят, замкадыши хреновы.

– Мужики… мы эта… не хотели… не специально!

Витёк, пытался что-то сказать, но выходил лишь невнятный лепет.

Татуированный ухмыльнулся неприятно, недобро – и бросил к его ногам моток шнура.

– Раз не хотели – веди себя хорошо. Давай, вяжи остальным другу руки, и пошли. До утра надо до Грачёвки дотопать.

Витёк и Серый (тот встал и теперь стряхивал с себя мурашей) – испуганно переглянулись.

– Так… эта… а Лесная Аллергия? Мы ж подохнем!

– Часика два-три продержитесь. – утешил его бритоголовый. – Я вам и порошочков дам, чтоб уж наверняка. А загнётесь – невелика потеря, Хозяину без разницы, живые вы, или дохлые. Лишь бы протухнуть не успели.

Мамед сполз на землю, обхватил руками ствол дерева и тоскливо завыл.

V

– Всё время кажется, что мы снова на Ленинском! – пожаловался Егор, озираясь по сторонам. – Здесь, правда, пошире и разделительного газона нет, а так – один в один!

Пейзаж действительно был узнаваем. Полосы Ленинградского шоссе, тянущегося между непроницаемыми стенами деревьев, сплошь забиты давным-давно брошенными машинами, все радиаторами в сторону МКАД. Лабиринт сгнившего железа затянут проволочным вьюном и непролазными колючими кустарниками, только змеится между автомобильными трупами узкая, утоптанная тропка.

– Везде же так! – отозвался Бич. Он, вслед за Егором, замыкал маленький караван.

– На всех основных радиусах одно и то же: и на Проспекте Мира, и на Кутузовском и на Дмитровке тоже. А поперечные сплошь позарастали.

Ленинградка значилась в числе самых популярных караванных троп. По ней челноки ходили от Белорусской в сторону развилки с Волоколамским шоссе и дальше, до самого Речвокзала.

– А почему Лиска с нами не пошла? Я-то думал, она хотела быть на суде?

Подругу егеря они оставили на Шелепихе. Дальше им было не по пути: девушка собиралась ждать попутной дрезины в сторону Лихоборов.

– Она-то, может, и пошла бы, но друиды публику на свои процессы не допускают. В Обители вообще пришлых не жалуют, разве что в особых случаях.

– От золотолесцев кто будет?

– Лина, ясное дело. Может, ещё кто из их совета старейшин. Нам-то хрен ли разницы?

– Как так? Разве мы с ними не будем того… очные ставки, или как это у них называется?

– У друидов, Студент, свои порядки. Вызывают по одному стороны и свидетелей, а потом сразу объявляют приговор. Даже между собой не совещаются. Говорят: не мы решаем, кто виноват, Лес решает. А наше, мол, дело – только передать.

– А на самом деле?

– А на самом деле – понятия не имею. Может и не врут, про Лес- то они знают побольше иных-прочих. А уж что с растениями вытворяют – это, Студент, надо видеть!

Егор кивнул. Проведя в Московском Лесу около месяца, он вдоволь наслушался баек о таинственных хозяевах Обителей.

Тропа резко сворачивала в сторону, огибая большой, сплошь обросший лишайниками и проволочным вьюном бульдозер. Видно было, что машина стоит тут уже давно – покрытые рыжей ржавчиной гусеницы вросли в растрескавшийся асфальт, щит отвала, бессильно уткнувшийся в бетонные глыбы, почти весь скрылся под наслоениями мха.

– Это путейцы его сюда припёрли. – пояснил Бич. – Года четыре назад они попытались по просьбе челноков пробить дорогу через развязку – сам видишь, всё завалено обломками эстакады. Только ничего не вышло: повозились – повозились, спалили фрикционы, да и бросили. А потом провалился тоннель Третьего Кольца, и затея окончательно потеряла смысл.

На преодоление проблемного участка ушло несколько часов. Дорогу то и дело преграждали глубокие, заполненные застойной водой омуты, через которые приходилось перебираться по хлипким дощатым мосткам. «Хорошо хоть кикимор нет… – бурчал егерь. – не приведи Лес, попадёт сюда парочка – всё, о тропе можно будет забыть, клык на холодец!»

Наконец, развязка осталась позади. Над деревьями стал виден обгрызенный край «летающей тарелки» стадиона «Динамо». Егерь показал на кроны громадных дубов, возвышающихся неподалёку.

– Обитель там. Но нам сначала в Петровское – это село в парке, за руинами стадиона. Все, кто имеет дело с друидами, останавливается у них в трактире. Бросим там рюкзаки, перекусим, кухня у них – пальчики оближешь… Письмо-то не потерял?

Приглашение прибыть в Петровский замок для участия в процессе в качестве свидетеля Егор получил с почтовой белкой.

– Здесь, при мне.

– Вот и хорошо. Отдашь трактирщику, он отдаст, кому следует. Подождать, конечно, придётся – в Обители спешки не любят.

– И долго ждать?

– Ты куда-то торопишься?

* * *

– Старый Мосулло, который живёт в Коканде, на улице Горшечников говаривал в прежние времена…

Бич вытер пальцы куском саговой лепёшки, макнул её в оставшийся на тарелке жир и кинул собачонке, умильно взиравшей из-под скамейки. Та благодарно вильнула хвостом и аппетитно зачавкала.

– …он говорил: «Если хочешь похвалить кокандский плов залезай на самого быстрого вороного ишака и скачи скорее ветров из зада иблиса! Доскочи до дома пилав-усте и дай ему немного тенге. А в плов старого шайтана баба Насрулло просто плюнь!»

Бич выудил из мешочка два жёлудя. Добавил, чуть помявшись, ещё один и ссыпал на столешницу. Хозяйская дочка расплылась в умильной улыбке – «спасибочко, господин егерь!» – вытерла розовые ладошки о передник и ловко сгребла непомерно щедрую плату.

Теперь уже никто не припомнит, когда в трактире сельца Петровское зародилась традиция дважды в неделю готовить узбекский плов. А получался он здесь на славу – жирный, ароматный, рассыпчатый, не чета слипшейся массе, которой потчевали в прочих заведениях. Такую и пловом-то назвать зазорно – «шавля», рисовая каша с мясом и морквой.

Где трактирщик ухитрялся добывать коричневый длиннозерновой рис, чеснок и отборную баранину – это была загадка. Но по вторникам и пятницам любой посетитель мог угоститься самым настоящим пловом. Его варили в большом чугунном казане на заднем дворе, и хватало угощения и на местных, и на гостей, и на проезжих, которых в Петровском всегда было немало.

Они подоспели в подходящий момент: казан только внесли в зал и под возбуждённый гул посетителей (по этому случаю в трактир набилось всё мужское население села) начали раскладывать плов по мискам. Устроились у окошка, сложили у стены рюкзаки, составили ружья. К плову подали сидр, пенный, с привкусом мёда и лесных трав, и крепкий – не меньше девяти градусов. Егор с Бичом быстро прикончили кувшин и велели нести второй. Умар же от сидра отказался – попросил воды из колодца, вызвав недовольную гримаску хозяйской дочки.

– Вот ты давеча про Лиску спрашивал… Ух, хорош, клык на холодец!

Бич сделал глоток из большой глиняной кружки и довольно, словно филин, ухнул.

– На самом деле, ей сейчас не до суда. Она, после того, как ушла из Золотых Лесов, подалась в проводники – встречает на Речвокзале новоприбывших и переправляет дальше. Кого до Полян, а кого и на Воробьёвы. Транспорт обеспечивает, провиант, кому надо – снадобья от эЛ-А… А недели полторы назад – я тогда отлёживался у Шмуля – к ней обратились по одному делу. Ты ведь слышал о спецсанаториях?

– А то! – кивнул Егор. – За МКАД ими детей пугают: «Не пробуй лесных травок, козлёночком станешь…»

– Правильно делают. Скверное место, чистый Освенцим!

Егор кивнул. Он не забыл рассказа напарника, как тому пришлось спасать дочь старого друга, больную Зелёной Проказой.

– Есть такая организация – «Гринлайт», «Зелёный Свет», по- нашему. – продолжал егерь. – Вроде, экологи, только не простые, а помешанные на теме Леса. Их волонтёры находят через Сеть больных Зелёной Проказой и организуют переброску сюда, к нам. Передают с рук на руки проводникам, а те доставляют их в Сокольники, к аватаркам, на предмет излечения.

– И Лиска, значит, тоже этим занимается?

– Иногда. Только раньше она принимала беглецов из спецсанатория по одному, изредка по два-три. Но гринлайтовцам этого показалось недостаточно: решили не мелочиться и устроить массовый побег.

Егор поперхнулся сидром.

– Из спецсанатория? Брось, быть того не может! Там же стены, охрана, колючая проволока. Я-то сам не видел, по телеку показывали…

– Она в подробности не вдавалась. Подозреваю, что сама не в курсе.

– Отговаривать пробовал?

– Дохлый номер. Сам же слышал, мы с ней из-за этого чуть не поссорились. Спасибо хоть, пообещала: как закончат, сразу даст мне знать.

– А кода они должны… закончить?

Егерь пожал плечами.

– Суток четверо-пятеро, может, неделя. Но, сам понимаешь, что угодно может случиться.

– Ни один план не переживает встречи с реальным противником? – хмыкнул Егор.

– Мольтке. Читал, давно, ещё до…

Окончание фразы – «…до Зелёного Прилива»– повисло в воздухе. Интересно, подумал Егор, а он тоскует по прежней жизни?

– Жаль, я не знал, – заговорил вдруг Умар, – а то попросился бы с ней. Это очень хорошее, доброе дело.

Голос у него был высокий, звенящий, с непривычными, не вполне человеческими обертонами. Егор удивлённо покосился на сильвана – за всё время пути тот не произнёс не больше десятка слов.

Дверь трактира с треском распахнулась. На пороге возник староста Покровского – крепкий, нестарый ещё дядька в длинной, до колен, домотканой рубахе и замызганных брезентовых штанах.

– Бич, беда! В соседнем дворе бешеный корень из-под земли вылез, такой борзый, никак не справиться! Ты же егерь, не поможешь?

С улицы донеслись частые удары железом по висящей на цепи половинке кислородного баллона – местный аналог набата. Народ, возбуждённо переговариваясь, повалил на двор. Егерь в два глотка дохлебал сидр.

– Раз вылез – надо помочь. Пошли, Студент, посмотрим, что у них там. Умар, давай с нами.

Сильван вскочил и потянулся к оружию.

– Ствол оставь здесь, присмотрят. Лучше спроси у хозяина топор.

VI

Сквозь шипение и треск дряхлой ламповой радиолы (приличная, современная электроника здесь, как и на прочей территории Леса работать отказывалась) едва пробивался голос певца. Бар «Б.Г.», один из трёх на Речвокзале, предлагал недурное меню и выбор напитков – что местных, что привозных. И всё бы ничего, но к меню в обязательном порядке прилагалось музыкальное сопровождение – песни Бориса Гребенщикова, и никакие больше! Случайный посетитель через полчаса начинал морщиться, как от зубной боли, слушая бесконечные «Я хотел бы опираться на платан», «Дай мне напиться железнодорожной воды» и «Огни печей Вавилона».

«Я ранен светлой стрелой – меня не излечат.

Я ранен в сердце – чего мне желать еще?

Как будто бы ночь нежна, как будто бы есть еще путь –

Старый прямой путь нашей любви…»

Впрочем, троим, сидящим за дальним столиком, было не до иконы русского рока.

– Ты хоть панимаешь, дарагой, в какие вы меня ввэргли убытки? – сварливо спросил Кубик-Рубик. – Одних комиссионных двести тысяч! Евро! Да вся твоя шайка за год и половины нэ заработает!

Чекист, вожак отряда барахольщиков, носящего название «Партизаны», данное за отмороженность и пристрастие к антуражу времён Великой Отечественной, насупился. В прошлый раз армянин назвал сумму в сто пятьдесят тысяч. Ставки демонстрировали неприятную тенденцию к росту.

– Ну, вы, уважаемый, не преувеличивайте. Мои парни тоже не пальцем деланные. У нас, эта, как её… репутация!

Яцек, до сих пор внимавший гневной отповеди молча, скептически хмыкнул.

– Видишь, и твой друг со мной сагласен, да? – немедленно отреагировал владелец «СТАРЬЁ БИРЁМ». – А он, мэжду прочим, самый умный срэди вас, хоть и пшек!

При слове «пшек», поляк поднял на собеседника свои белёсые, почти лишённых ресниц, глаза, и армянин тут же смешался. Странное это было зрелище – смешавшийся Кубик-Рубик. Не один посетитель Речвокзала голову дал бы на отсечение, что такого быть попросту не может. Потому что – не может быть никогда.

На первый взгляд Яцек производил впечатление, скорее, комическое. Рыжий, худой, нескладный, губастый, запястья торчат из рукавов потёртого кителя фельдграу чуть ли не по локоть. Засаленная конфедератка мала на пару размеров и едва держится на вихрастом затылке. Но, стоило присмотреться – и становилось ясно, что нарочитая сутулость скрывает широкие плечи, водянистые лупетки смотрят на мир сторожко и хищно, а мосластые лапы играют обрезом трёхлинейки, словно дамским браунингом. Яцек и прозвище получил из-за этого обреза – по слухам, он раздобыл его в запасниках Музея на Поклонной горе. За стволом числилось немало подвигов, то ли в годы Гражданской войны и коллективизации, то ли в конце сороковых, когда НКВД гоняло по Западной Украине ОУНовцев вперемешку с недобитками из Армии Крайовой. А кое-то уверял даже, что Яцек заявился в Лес уже со своим тёзкой, и было у того на цевье четыре глубокие засечки…

Говорил он обычно негромко, слегка заикаясь, и никогда не позволял себе нецензурной брани. Матом в отряде не ругались, им разговаривали, – но никто и никогда не слышал жеребятины от поляка. Лишь однажды, когда некий несговорчивый обитатель Малиновки (в вышиванке и соломенной шляпе), торгуясь из-за горилки и солёного сала, буркнул под нос «Бандеры на тебя нет, пшеков выблядок", Яцек страшным ударом вбил наглого селюка в стену сарая. После чего, тихо, даже как-то удивлённо произнёс: "Jebany chub"[1]. Заплатили в тот раз селянину какую-то совсем уж унизительную сумму.

Чекист, вовремя разглядевший в подчинённом талант коммерческого переговорщика, назначил его отрядным начальником снабжения. И не прогадал: стоило Яцеку-Обрезу приобнять самого упрямого контрагента за плечи и ласково заглянуть в глаза, как цена сразу снижалась.

Нет-нет, да и находился желающий поинтересоваться у поляка, почему тот такой рыжий, и что у него обрезано. В ответ «снабженец» миролюбиво скалился и предлагал показать. Если дурак соглашался, то через мгновение обнаруживал у себя в зубах дуло яцекова обреза.

Подойдя с Чекистом к столу (остальным «партизанам» было велено оставаться снаружи) Яцек первым поприветствовал дожидающегося их армянина: "Барэв дзэс, варпэт Рубик"[2].

– Э, – удивился тот – Откуда по-нашему знаешь?

Яцек пожал плечами, и с этого момента его авторитет в глазах владельца «СТАРЬЁ БИРЁМ», и без того немаленький, подскочил на высоту, недосягаемую для товарищей по отряду.

– Ну, хорошо, дарагой, не год. Пусть полгода, пусть три мэсяца, а? Всё равно балшой срок. Я дал вам заказ – и что палучил?

– Мы ведь не спорим. – негромко ответил рыжий снабженец. – Но, если память мне не изменяет, о неустойке речи не было.

Кубик-Рубик возмущённо всплеснул руками.

– Слюшай, какая неустойка-шмеустойка? Мы с тобой, серьёзные люди, всё на доверии, да? Разве ты не просил у меня заказ? – повернулся он к Чекисту. – «Рубик – говорил, – уважаемый, совсем мы на мели, дай заработать!» И я дал, вошёл в твои праблэмы, так?

– Так, то оно так. – уныло отозвался Чекист. – Но, поймите, шипомордники…

– А у Бича нэ шипомордники? Но он всё сдэлал, и в срок!

О том, что егерь сделал дело лишь наполовину, оставив один из «заказов» на его законном месте, в церкви при Третьяковской галерее, Кубик-Рубик не упомянул. Полезно, когда партнёр чувствует, что должен. Очень помогает при переговорах. Лишь бы не помешал поляк со своей невозмутимостью.

А радиола всё выводила:

«А мы все молчим, а мы все считаем и ждем,

А мы все поем о себе – о чем же нам петь еще?

Но словно бы что-то не так,

Словно бы блеклы цвета,

Словно бы нам опять не хватает Тебя…»

– Да заткни ты эту тягомотину! – заорал кто-то из посетителей.

Бармен понимающе ухмыльнулся и прибавил звук. Чекист тоскливо вздохнул – он на дух не воспринимал Гребенщикова. Но не препираться же, в самом деле, с барменом, который пока что исправно наливает в долг?

Чекист нечасто бывал в «Б.Г.» – а потому не знал, что в баре считалось хорошим тоном время от времени издавать вопли типа «Хватит нытья!» или «Когда этот козёл уже заткнётся?!». Владелец заведения не протестовал: так чернокожие «братья» называют друг друга «ниггерами», дабы подчеркнуть принадлежность к кругу своих.

«Серебро Господа моего…

Серебро Господа…

Разве я знаю слова, чтобы сказать о тебе?..»

Гребенщиков пел, а командир думал.

От требования покрыть убытки Яцек, конечно, отопрётся – но и только. После очередного фиаско (о том, что «партизаны» едва сумели унести из Замоскворечья ноги, уже судачит половина Леса) они оказались на мели. Но, главное: репутация, и без того изрядно подмоченная (тут Чекист не питал иллюзий) и вовсе упадет ниже плинтуса. А ведь именно её, репутацию он и рассчитывал подправить, берясь за заказ! Добыча, выдернутая из-под носа Чернолесских тварей – да после такого «партизаны» в любом баре могли бы сколько угодно хвастать своими подвигами!

Но – не сложилось. Спасибо, уйти удалось без потерь, и даже с прибытком: Яцек, единственный из всех, сохранивший присутствие духа после чудом отбитого нападения шипомордников, приказал бойцами не жевать сопли, а скорее вырезать у дохлых тварей мускусные железы.

И вот теперь с добычей придётся расстаться, чтобы сохранить добрые отношения с владельцем «СТАРЬЁ БИРЁМ». Но дело того стоит – если заполучить такого заказчика, о будущем отряда можно не волноваться.

– Договорились, варпэт Рубик! – Яцек хлопнул ладонью по столу, скрепляя сделку. – Пять мускусных желёз отдаём. И скидка в две трети суммы очередного заказа.

– Вот и славно, Яцек-джан, вот и хорошо! Только вы уж не уходите далеко, а? Побудьте дня три на Речвокзале, пока я что- нибудь подберу.

«…Как деревенский кузнец я выйду засветло

Туда куда я за мной не уйдет никто

И может быть я был слеп, и может быть это не так

Но я знаю, что ждет перед самым концом пути…»

Что-то неуловимо смущало Чекиста в предложении Кубика-Рубика. Чуйка протестовала – та самая, охотничья, что предупреждала и о соседстве с опасными тварями и о прочих, не столь очевидных неприятностях. Идёшь, к примеру, по Лесу, и вдруг – стоп. Не хочется идти дальше. Вроде, и травка по обочине зеленее, и солнышко сквозь листву приветливо подмигивает, да и сама тропинка утоптана десятками ног, а… неохота. И лезешь в обход через бурелом. Потому как чуйка. Вот и в этой договоренности, пока ещё предварительной, лишённой конкретики, угадывался невидимый шлагбаум.

«…а куда ты денешься, парень? И согласишься, и спасибо скажешь, и пойдёшь, куда пошлют. Не пойдёшь – побежишь вприпрыжку, клык на холодец! Репутация – она дорогого стоит…»

«Серебро Господа моего…

Серебро Господа…

Выше слов, выше звезд,

Вровень с нашей тоской…»

* * *

Место для бивака выбрали у дальней границы парка, за которой начинались владения Леса. Мехвод прикатил проржавевший колёсный диск от фуры – в нём развели огонь, покидали на траву рюкзаки с шинелями и стали устраиваться вокруг. Сапёр и Мессером, сгонявшие в отсутствие командира на рынок, выложили на доску здоровенный шмат копчёной оленины, горку помидоров и несколько саговых лепёшек. После чего Мессер, под оживлённый гомон извлёк на свет божий литровую бутыль мутной самогонки. Чекист слегка нахмурился, но возражать не стал: разговор предстоял непростой, пусть лучше уж нажрутся, чем разводят склоки.

«Партизаны» устроились подальше от соблазнов Речвокзала с единственной целью – без помех и свидетелей обсудить предложение Кубика-Рубика, опрометчиво принятое командиром. Стоило тому объявить, что им предстоит поработать в покрытие убытков владельца «СТАРЬЁ БИРЁМ», как среди личного состава возникло опасное брожение. Не то, чтобы Чекист всерьёз предполагал, что подчинённые могут пойти на насильственную смену командира, но поймав на себе пару мрачных взглядов, он, как бы невзначай, перебросил коробку с «Маузером» на колени.

Первым слово взял Мехвод, здоровенный парень в чёрном комбинезоне из «чёртовой кожи» и вытертом танкистском шлеме.

– Командир, я чёй-та не врубаюсь. Нафига нам вообще нужны эти заказы?

– Ты чё, опух? – удивился Мессер. – А бабки?

– На что тебе бабки в Лесу? – резонно возразил Мехвод. – Нет, они тоже нужны, но чем пахать на дядю, лучше по Центру пошарить. Там до сих пор до хрена чего лежит – купюры в банкоматах, рыжьё, камешки по ювелиркам и богатым квартирам.

Мессер задумался. План, обрисованный соратником, хоть и сулил неплохие перспективы, но имел очевидный изъян.

– В Центр нельзя, там Ковёр. И Пятна.

– Если по уму, то можно.

– По уму – это ты про себя?

Яцек-Обрез, сидящий через костёр напротив, не думал скрывать иронии. Бойцы заржали. Мехвод, обычно упрямый и задиристый, умолк – с поляком в отряде предпочитали не спорить.

– Аполитично рассуждаете, бойцы! – пресёк дискуссию Чекист. Без учёта текущего момента. Бабки, рыжьё, камешки – это, конечно, хорошо, но главное – репутация! Узнают, что мы на Кубика-Рубика работаем, сразу по-другому на нас смотреть будут!

– А сейчас как смотрят? – поинтересовался Мессер. Он сидел в стороне, на чурбачке и привычно поигрывал финкой. Парень был помешан на холодняке: с шести метров, что с правой, что с левой руки, мог всадить нож в дырку от сучка. Финку с наборной, из цветного оргстекла, рукояткой он носил за голенищем и называл на блатной манер, «мессером», за что и получил прозвище.

– Сейчас-то? Сейчас нормально смотрят, хорошо даже. А так будут ещё лучше. Помнишь, как нас из Серебряного Бора попросили?

– Так он, сука, сам тогда начал, падлой буду!

Мессер, едва появившись в отряде, стал корчить из себя урку: понтовался, скалился, демонстрируя золотые фиксы, коряво сыпал по фене, хвастал звёздами на плечах и перстнями на пальцах. Но, стоило опытному по части понятий Мехводу (тот, было дело, отсидел год по малолетке) задать пару вопросов о значении того или иного патрака – немедленно стушевался и замолк. Несерьёзный, одним словом, человек, фуфло, погремушка. Думали, в отряде он не удержится, но Мессер, к всеобщему удивлению, показал себя отчаянным бойцом и отличным стрелком из винтовки. Талант в обращении с ножами шёл бонусом.

– Сам, не сам, какая разница? Главное – выставили, как сынков! А будет репутация – никто нас выгонять не посмеет. И бабы на тебя будут вешаться!

– Они и так вешаются! – боец ухмыльнулся, блеснув фиксой. Беспутно-красивый, высокий, гибкий, цыганистого вида Мессер был уверен в своих правах на всех женщин. Недавняя история с поножовщиной была, увы, далеко не первой: в любом заведении Леса, хоть в трактире какого-нибудь Пойминского Городища, хоть в лучшем баре ВДНХ, он норовил притиснуть в углу очередную смазливую девицу. За что и огребал – то бутылкой по голове, как в Серебряном Бору, то наряд вне очереди от обозлённого командира. Недаром, прежде чем стать Мессером, он за постоянные залёты ходил в «Штрафниках».

– Мы здесь надолго? – осведомился Обрез. – Если дня на два- три, тогда ешче ниц… ничего. А если дольше – надо подумать о жилье. В «Двух столицах» не потянем, даже по четверо в каюте.

«Две столицы», старый теплоход, стоящий у пирса Речвокзала, служил плавучей гостиницей.

– Не больше трёх. – ответил Чекист. Мог бы и не отвечать – поляк сам договаривался с армянином и был в курсе их планов. – А там бабки будут, клык на холодец!

– В каждом разе, лепше пошукать ино мисто… другое место. Неясно, гдже он нас вышле… куда Кубик-Рубик нас пошлёт. А нам ещё припасы закупать. Можно спробовать очистить пару кают вон там.

Яцек ткнул зажатым в руке ломтём оленины в сторону пирса. Там, за границей очерченной Лесом зоны безопасности приткнулся брошенный теплоход. Мох, ползучий плющ и прочая растительность так его затянули, что других кандидатов на дармовую жилплощадь не нашлось.

– Не, бойцы… – Чекист помотал головой. – Если нам нужна репутация – хватит по крысиным норам ныкаться. Пусть знают, что мы не пальцем деланные!

«Партизаны» одобрительно загудели. Перспектива провести три дня в удобных каютах гостиницы-дебаркадера, где имеется бар и постоянно толкутся приезжие девицы, вдохновляла. Яцек, лучше других представлявший состояние отрядной кассы, скептически покачал головой, но спорить не стал. С владельцем заведения, можно рассчитаться потом, а то и вовсе кинуть. Не впервой.

– Значит, Кубик-Рубик бабки платить не будет, а только эту… репутацию? – сменил тему Мехвод.

– Бабки тоже. – подумав, ответил Чекист. Не следовало разочаровывать буйных подчинённых. – Но репутация главнее, клык на холодец!

При этих словах слушатели умолкли и запереглядывались. Чекист насторожился.

– Вы чё, бойцы?

– Слышь, командир… – с ухмылкой заговорил Мессер. – Ты, чё, под Бича косишь? Это ж он всё время повторяет про клык?

– Не, я так, прицепилось… – начал было оправдываться Чекист, но вовремя опомнился. Ни в коем случае нельзя демонстрировать слабость!

– И вообще, разговорчики в расположении! Расслабились, решили, что всё теперь можно? А ну, оружие к осмотру! Небось, стволы плесенью заросли…

* * *

– Дядька Афанасий, а со мной-то как? Я всегда помочь готов, только скажите!

– Кому дядька, а кому Афанасий Егорыч! – буркнул в ответ собеседник, тучный мужчина лет пятидесяти в видавшей виды штормовке. – Как-нибудь без сопливых обойдусь. По лавочкам, вон, пройдись, Аньке-вдове что-нибудь купи. А то оставит твой сучок без работы, и будешь ты у нас не Хорёк, а Мерин!

И загоготал, довольный своей шуткой.

Его спутник – тот, кому была адресована незамысловатая острота – скривился, как от зубной боли. Обидно, конечно: Анька, к которой наведывались все мужики коммуны «Дружба», действительно намекнула, что с пустыми руками больше на порог его не пустит. Мало того: стервозная бабёнка раструбила об этом по соседям, и теперь он не знал, куда деться от болезненных насмешек.

Не лучше было и то, что Хорёк, напросившийся сопровождать председателя коммуны на Речвокзал в расчёте приобщиться к гешефтам, которые тот проворачивал с тамошними торгашами, получил от того отлуп по всей форме. Не помогла ни бутылка «Арарата», добытая у барахольщиков, ни похвалы, без меры расточаемые организационным талантам председателя, ни даже тяжеловесный комплимент, отпущенный его супружнице. Афанасий Егорыч хлестал дармовой коньяк, смеялся Хорьковым шуткам и даже позволил волочить тяжеленную тележку с товаром до самого Речвокзала. Но стоило запахнуть коммерческими интересами – без колебаний отправил несостоявшегося «партнёра» погулять.

Не только председатель и беспутная вдовушка относились к Хорьку (по-настоящему его звали Игорь Пешко) с обидным пренебрежением. Другие обитатели коммуны «Дружба», поселения, раскинувшегося в парке возле метро «Речной вокзал», от них не отставали. Это отражалось и в кличках, которыми они награждали соседа. Когда Игорь только объявился в коммуне, его ожидаемо прозвали Пешкой. А позже – переименовали в Хорька, поскольку был он мелкий, пронырливый, с торчащими зубами, весь какой-то изворотливый. Одним словом, Лес шельму метит.

Ни семьи, ни детей Хорёк за эти годы не завёл, чем окончательно исключил себя из уважаемых членов общины. Здесь не любили бобылей. Что с такого взять: перекати поле, чуть что – снимется, наплевав на коллективные интересы. К основному «дружбинскому» промыслу, разведению на прудах уток-огарей, он тоже интереса не проявлял: копался на огороде, выращивал какие- то травы и грибы – и если бы не превосходный самогон, который он настаивал на перце и душистых травах, Хорька давно бы попросили из коммуны. А так – терпели и даже хвастались ядрёным Хорьковым пойлом перед соседями.

Не брезговал он и кой-какими подозрительными смесями, которые сам же и составлял из собранных в окрестностях травок и грибов. Вообще-то, в «Дружбе» это не одобряли, и отказывались от соблазнительных предложений речвокзаловских барыг, переправляющих дурь за МКАД. Но Хорёк-то знал, что председатель, мечущий громы и молнии при любом упоминании о «порошках», сам втихую греет руки, посредничая между скупщиками с Речвокзала и тёмными личностями, время от времени появляющимися со стороны Ховрина. Односельчан же дядька Афанасий кормил сказками о гостинцах, присланных с оказией знакомцами, живущими где-то за Дмитровкой – и только Хорьку было известно, где тут собака порылась.

Дело было пару недель назад: усидев с председателем бутыль самогонки, Хорёк засобирался домой. Было уже темно. Выбравшись во двор, он кое-как добрёл на заплетающихся ногах до нужника, прикрыл щелястую дверь и собрался, было предаться, как говорят японцы, «уединённому созерцанию» – как вдруг со стороны крыльца донеслись незнакомые голоса.

Хмель как рукой сняло. Он кое-как разделался с естественными потребностями организма и на цыпочках прокрался к окну, выходящему на огород. Осторожно раздвинул плети дикого винограда и замер, прислушиваясь.

Собеседники устроились в глубине комнаты, и до его слуха долетали только обрывки фраз. Ночные гости говорили о расчётах за партию товара. Хорёк слушал целых полчаса, одеревенел от неудобной позы, но боялся шевельнуться, выдать себя даже лёгким шорохом. И не прогадал: под конец один из чужаков обмолвился о некоем «Порченом», который «обещается выдавать порошочек такого качества, что замкадные торчки последние штаны за него снимут». Второй гость обложил болтуна матюгами, то ли за чересчур длинный язык, то ли за непочтительное упоминание неведомого зельевара.

Главное Хорёк уловить успел: фортуна, обычно к нему немилостивая, подбрасывала шанс. Соседство с такими «товарными потоками», хоть и сулило опасности (наркота есть наркота, хоть в Лесу, хоть в Замкадье), но и открывало серьёзные перспективы. Но, сперва следовало набиться к председателю в партнёры. Как угодно: уговорами, обещаниями, даже, если придётся, даже шантажом.

Но для этого надо решиться, выложить карты на стол – а решимости-то как раз и не хватало. Хорёк обожал строить наполеоновские планы, но когда доходило до их воплощения пасовал и включал заднюю передачу. А потом кусал локти, исходя злобой по адресу воображаемых виновников очередного фиаско.

Вот и сейчас – такой облом! А ведь яснее ясного, что председатель собирается на встречу с перекупщиком, чтобы предложить тому «продукцию» таинственного «Порченого». И его, Хорька с собой не возьмёт, проси – не проси.

Что ж, была не была…

Он поправил висящую на плече двустволку и, прячась за спинами посетителей рынка, пошёл за дядькой Афанасием. Тот и в мыслях не имел опасаться слежки – шагал себе, насвистывая весёленький мотивчик. Хорёк вслед за ним миновал группу вооружённых до зубов типов в гимнастёрках и ватниках, дымящих самокрутками у входа в бар с вывеской «Б.Г», и проследовал в левое крыло здания. Здесь, в тесных клетушках, разгороженных фанерными щитами, обосновались оптовые торговцы, перекупщики и прочая «коммерческая» шушера, на которой держались обороты Речвокзала.

VII

– Бережись, Студент!

Егор перекатом нырнул вперёд. Жгут из корней, каждый толщиной в большой палец, свистнул над головой, чиркнув ему по волосам. Вилы, его единственное оружие, улетели куда-то в сторону.

Громкий удар, хруст ржавого железа – корневище вмяло в грунт приткнувшийся в углу двора гнилой кузов легковушки – и с оглушительным треском впечатался в стену дома. Брызнули стёкла, полетела щепа от оконной рамы, бревенчатая постройка содрогнулась до основания. Из-за нарядного, с резными балясинами, крыльца раздался горестный вопль – домовладелец (он, как и прочие «петровцы», держался подальше от театра боевых действий) выражал решительное несогласие с происходящим.

– В сторону!

Хр-рясь!

Егор едва успел откатиться за кучу земли. Жгут, словно раскрученный рукой взбесившегося великана, обрушился туда, где он только что лежал, подняв фонтан земли. Время вдруг сделалось вязким, медлительным, и Егор, расталкивая его плечами, бросился на щупальце, увязшее в рыхлом грунте. Навалился, прижал, не давая двигаться – чтобы выиграть для остальных драгоценные секунды…

Ступня зацепилась за кусок вывороченного дёрна, и он упал на четвереньки, не дотянувшись до корня какого-нибудь метра. Время, вырвавшись из вязкой ловушки, рванулось вперёд кавалерийским галопом. Жгут изогнулся и с оглушительным щелчком распрямился, снося Егора, как виртуоз-кнутобоец сносит пустую консервную банку.

Бок ожгло пронзительной болью, но пальцы сомкнулись на шершавой коре. Едва не теряя сознание, он всем весом придавил яростно извивающегося деревянно-твёрдого питона.

Давешняя собачонка – она увязалась за ними от самого трактира – захлёбываясь лаем, вцепилась в кончик щупальца. Взмах, свист воздуха, храбрая барбоска, описав длинную дугу, с визгом улетела в кусты.

Подскочивший Бич всадил острие пальмы между неплотно скрученными плетями, пришпиливая жгут к земле, и навалился на древко, вгоняя его в почву. Умар, следуя его примеру, перепрыгнул через корневище и тоже ударил рогатиной. Рывки сразу стали слабее.

– Кто-нибудь, мать вашу, топор!

Рукоять «пальмы» с треском переломилась, и Бич отлетел, отброшенный взмахом бешено дёргающейся петли. Егора мотало из стороны в сторону, но он не разжимал пальцев, не давая корневищу набрать силу для нового удара.

Фермеры, видя такой успех, осмелели и с воплями «дави его, ребяты!» кинулись к корню и стали прижимать его к земле – кто вилами, кто баграми, а кто и попавшейся под руку жердью.

– Умар, руби у основания!

Сильван подхватил с земли плотницкий топор и обрушил его на жгут, там, где он высовывался из земли. Широкое, остро отточенное лезвие рассекло сразу три плети, щупальце ослабло и после новых ударов бессильно обмякло, едва подёргиваясь в последних, конвульсиях.

– Ты как, Студент, жив?

Егор, охая, поднялся, опираясь на плечо сильвана.

– Кажется, рёбра …

– Вот незадача… Умар, подставляй плечо, ведём его в трактир. Надо бы стягивающую повязку, недельку две проходишь перекособоченный. А ты, дядя, – он обернулся к подскочившему фермеру, – должен теперь Студенту ноги мыть и воду пить. Если бы не он – разнесло бы твою халабуду по брёвнышку, клык на холодец!

– Что это было-то, а? Никогда о таком не слыхал, даже в «Определителе» у Шапиро не видел…

Ощупав рёбра напарника, Бич объявил, что они, с коре всего, не сломаны, а треснули – но треснули основательно. Резкий вдох, слишком громко сказанное слово, смех отдавались в боку режущей болью. Компресс с мазью из егерьской аптечки принес некоторое облегчение – Егор, раздетый до пояса, сидел на лавочке и потягивал мелкими глотками сидр.

– Так у него ж там только фауна! – ответил егерь. – А бешеные корни – самая, что ни на есть флора. Хотя, конечно, сразу и не скажешь.

– Вроде чернолесских лиан-трупоедов?

Умар, по своему обыкновению, слушавший молча, скептически хмыкнул.

– Если бы это были лианы-трупоеды, нас с тобой, не то, что в трактир – в посёлок не пустили бы. До них только дотронься – неделю вонять будешь, как хорошо выдержанный труп. А шмотки вообще пришлось бы сжечь. К тому же, бешеные корни мертвечину не едят.

– А зачем тогда нападают?

– Как – зачем? Вот снесло бы тебе башку, ты полежал-полежал бы, да и сгнил. А это удобрение. К тому же, на запах падали набежит всякая живность, и её тоже можно пришибить.

– То есть, они так поляну себе удобряют?

– Типа того.

Подошёл трактирщик с подносом, на котором аппетитно дымилась глиняная миска с пловом. Егор потянулся за ложкой (он успел изрядно проголодаться) и снова скривился, зашипев от боли.

– Вот беда… – охнул владелец заведения. – Как же вы теперь? Сейчас дочку позову, она вас с ложечки покормит. Чтобы, значить, не утруждаться…

– Ещё чего! – недовольно буркнул Егор. – Сам как-нибудь справлюсь.

– Ну, хозяин-барин…

– …хочет – живёт, хочет – удавится. – закончил за трактирщика егерь. – И часто у вас такая пакость вылезает?

– Почитай, каждую неделю.

Хозяин поставил поднос на соседний столик и присел.

– Да мы ничо, приспособились – если бешеный корень вовремя заметить, пока он из-под земли, значит, не попёр – даже раскапывать не приходится. Сообщаем в Обитель, и оттуда кто- нибудь приходит. Поколдует по своему, по-друидски – корневище и высыхает. Ну а ежели упустить – тогда, конечно, беда. Вот в запрошлый месяц проворонили – так корневище амбар разнесло и дюжину курей передавило, пока не одолели…

Егор подцепил на вилку кусок баранины и осторожно, в три приёма, донёс его до рта. Жевать оказалось легко, но проглотить прожёванное вызвала новый приступ боли.

– Как же его заметить, если не раскапывать?

– А собаки на что? – трактирщик кивнул на давешнюю собачонку, пристроившуюся под соседним столом. Она доковыляла на трёх лапах до трактира и теперь наслаждалась заслуженной костью с махрами мяса.

– А сейчас почему друиды не помогли? Недосуг им, что ли?

Трактирщик пожал плечами.

– Да, вроде, послали за ними. Корень оказался больно шустрый видать, с самого низу шёл. Вот Султанка так поздно его и учуяла.

– Да, это бывает. – кивнул Умар. – С большой глубины корни всегда лезут по одному. Наши, добрынинские псы с такими сами справляются, поодиночке.

– Это точно. – подтвердил егерь. – Вахиным волкодавам такой корешок на один зуб. Перекусят, выкопают и хозяину приволокут, на растопку.

– Зато у Султанки нюх о-го-го! – обиделся за собаку трактирщик.

– Третье корневище за месяц находит! Кстати, надо бы мужикам сказать, чтобы раскопали и выжгли, а то не приведи Лес, новые полезут…

– Не спеши, уважаемый. Сейчас поговорю с твоими гостями и гляну. Если что под землёй и осталось – высушу, больше не побеспокоят.

Егор обернулся, охнув от неловкого движения. В дверях стоял человек в длинной, до пят, хламиде с капюшоном, целиком закрывавшим лицо. Голос раздавался оттуда, из тёмной треугольной прорехи. В руках незнакомец держал большой, до плеча, суковатый посох.

– А, это ты, Трен! – Егерь приподнялся на скамейке и помахал вошедшему. – А у нас, как видишь, неприятности. Студент, напарник мой, собрался на суд, а бешеный корень ему рёбра пересчитал. Как теперь быть – уж и не знаю…

– Если твой друг призван в Круг Друидов, – строго сказал незнакомец, – то должен явиться, невзирая на немочи. Но ты не переживай, я его осмотрю. Что к утру будет, как новенький, не обещаю – но до Обители как-нибудь доберётся. Заодно и собаку гляну, лапа, видать, сломана. Нехорошо, когда такое верное создание мучается…

Султанка, оторвавшись от мосла, на трёх лапах поковыляла к друиду, приветливо виляя хвостом. Тот наклонился и потрепал её по загривку, и она, радостно взвизгнув, лизнула руку – узкую, морщинистую, обтянутую сухой, как старый пергамент, коричневой кожей. И тыльную сторону ладони и запястье, густо покрывали татуировки из рун и переплетённых стеблей. Когда гость наклонился, на его груди качнулся большой медальон с узором в виде дуба, ветви и корни которого сплелись, словно щупальца осьминогов.

Егор вздрогнул. Символ был знаком – и знакомство это было не из приятных. Не так давно ему в компании лешака Гоши пришлось расследовать нелепую гибель студента-первокурсника. Лешак тогда посоветовал обратиться к своей давней знакомой, ведунье Наине, последней из клана родноверов, истреблённых соперникам-чернобожцами. После весьма неаппетитного ритуала ведунья сумела вытянуть из памяти мертвеца необходимые сведения и, в числе прочего, там фигурировал и этот узор.

– Дерево Иггдрасиль… – шепнул егерь, поймав взгляд напарника.

– Этот знак много кто использует, не только друиды. Сетуньцы, аватарки, даже Пау-Вау – хотя это не их, не индейское.

Друид выпрямился и заговорил. Сейчас голос его звучал строго, даже официально.

– Егерь Сергей Бечёвников, именуемый «Бич» и Егор Жалнин, сотрудник МГУ. Вам обоим надлежит завтра на второй рассветный час явиться к малым вратам Обители и дожидаться, пока не призовут внутрь.

– Да, брат Трен. – с почтением отозвался егерь. – Будем точно в срок. Говорю за себя и за своего спутника.

Друид ударил посохом об пол. Чисто выскобленные, натёртые воском доски отозвались гулко, протяжно.

– Ваши слова услышаны Дубом и Омелой.

И обернулся к трактирщику, терпеливо дожидавшемуся окончания церемонии. Теперь друид не походил на вестника высших сил, превратившись в обычного посетителя заведения.

– Ну, показывай, что там у вас за корешки. Да, и вели приготовить чистую холстину и большой котёл кипятку. Вернёмся – лечить буду, и постояльца твоего и Султанку.

– Второй час после восхода – это во сколько? – спросил Егор, дождавшись, когда за друидом закроется дверь.

– Семь утра. Но явиться лучше заранее, не приведи Лес, опоздаем! С друидами, Студент, шутки шутить – себе дороже.

В голосе егеря угадывалась тревога.

«…похоже, обитатели Петровской обители совсем не просты…»

– Да ты не тушуйся, студент, когда ни помирать – всё одно день терять. Прорвёмся, клык на холодец!

VIII

– Тебя-то, дядя, как сюда угораздило?

Сокамерник, молодой, белобрысый, тощий, был весь словно на пружинках. На месте он не мог усидеть и трёх секунд – вскакивал, расхаживал из угла в угол, размахивал руками.

Другого это давно взбесило бы, но Виктору было плевать. Лучше уж такой беспокойный сосед, чем одиночество – сутки, месяцы, годы напролёт в тесной, четыре с половиной квадратных метра, камере, обитатель которой даже от двери с маленьким окошком отгорожен решёткой.

Поначалу это ему даже нравилось. Отставной капитан спецназа и в жизни-то не отличался компанейским нравом – а после развода и вовсе свёл общение с людьми к минимуму. Делал исключение разве что, для одного-двух сослуживцев, живших в его родном Екатеринбурге. Мучительные месяцы в переполненном СИЗО лишь укрепили его мизантропию, и тяготиться отсутствием контактов с себе подобными (конвоиры, парикмахеры и прочая тюремная шушера не в счёт) он стал только через год. Понадобилось ещё два, чтобы в полной мере осознать, почему одиночное заключение считается самой суровой формой наказания.

– Как тебя звать-то? Погоняло есть? Человек, вроде, солидный… Не из блатных? Чё молчишь как рыба об лёд?

Одиночка имела и свои положительные стороны – Виктор избежал неизбежного воздействия тюремной среды. За годы, проведённые за решёткой, он так и не обзавёлся кличкой, оставаясь безликим «осужденным номер…».

– Так не расскажешь? С чего в крысы-то подался, а? Жизнь припёрла?

– В какие ещё крысы?

Белобрысый оживился – сосед, наконец, подал голос.

– Как это – в какие? В черные, норвежские.

– Ты базар-то фильтруй. – посоветовал Виктор. Разговаривать не особенно хотелось. – Мне-то похрен, а с другими можешь и нарваться. За крысу – порвут очко на британский флаг.

– Братан, ты меня в натуре, не так понял… – тут же сдал назад подпружиненный. – Я ж не в обиду, мы тут все такие, что ты, что я. Согласие-то подписали, куда теперь денешься?

– Это ты о чём?

– Видел по телеку, как на мышах и крысах ставят опыты? Это, чтоб ты знал, и есть чёрные норвежские крысы. Как мы с тобой, понял?

Виктор посмотрел на сокамерника с интересом.

– Гонишь, парень. Они там все белые, только глаза красные, как бусинки.

На лабораторных крыс он насмотрелся ещё в спецшколе, где на тех демонстрировали действие ядовитых газов и прочей боевой химии. Но в чём-то сосед прав – подписав в кабинете начальника по режиму, согласие на участие в медицинских исследованиях в обмен на смягчение наказания, он поставил себя на одну доску с грызунами. Одно утешение: решение целиком зависело от него самого. Свободно мог отказаться и не подписывать.

Но когда штатский сморчок, сделавший ему это предложение, объяснил, где будут производиться исследования…

– В натуре, черные норвежские! Называются так. – Парень, наконец, перестал мотаться по камере и присел на нары. Но и тут не успокоился – крутился, будто уселся на горсть канцелярских кнопок, трогал всё вокруг и вообще, совершал массу ненужных действий. То ли энергия его распирала, то ли окружающее причиняло дискомфорт, спасение от которого одно – непрерывное движение.

– Это особый вид лабораторных животных, выведенный для научных исследований. – продолжал объяснять белобрысый, для убедительности помогая себе жестами. – По латыни зовутся "ратиус норвегикус" – норвежские, значит, крысы. Поставил, скажем, биолог опыты на животных где-нибудь в Канаде, а другой, в Китае, хочет его результаты проверить. Полагается так у учёных, понимаешь? Приборы одинаковые, реактивы всякие – тоже. Но и лабораторные крысы нужны одинаковые, иначе незачёт! В подвале таких не наловишь, обычные пасюки только с виду похожи, а генетически хоть немного, да различаются. А лабораторные крысы все одинаковые, их специально так выводили. Потому и белые, с красными глазами – альбиносы.

– Ты что, на биолога учился? – осведомился Виктор. – Больно складно звонишь.

– Типа того. Недолго, правда, даже бакалавриат не закончил. У меня братан перебрался в Московский Лес. Повезло парню, Лесная Аллергия у него в самой лёгкой форме. Ну, освоился и стал помаленьку слать мне ихние порошочки.

– Наркотой, значит, барыжил?

– Куда там… – отмахнулся сосед. – Так, по мелочи, толкал сокурсникам. Афродизиаки, тёлок клеить, стимуляторы, чтобы кончать по десять раз, как из пулемёта!

– Ясно. – кивнул Виктор. – Виагра, значит…

– Типа того, только круче. А потом один козёл через них сделался подцепил Зелёную Проказу – ну, меня и сдали полиции. А я чем виноват, вот скажи? С дурью никогда не связывался, хотя брат не раз предлагал. А порошочки эти – так их никто силком не тянул!

– Торчков тоже никто не тянет.

– Э-э-э, сравнил… на наркоту подсаживаешься – и всё, не спрыгнуть, а потом коньки отбрасываешь от передозы. А порошочки – что в них такого? И самому удовольствие и бабы в восторге. Демография, опять же, рождаемость растёт! Сплошная польза государству!

– Ага, сначала польза, а потом – добро пожаловать в «зеленушки»?

«Зеленушками» называли больных «Зелёной Проказой», странным заболеванием, поражающим тех, кто слишком увлекался «дарами Леса» – наркотиками, биоактивными добавками и прочими чудодейственными средствами, появившимися в последние несколько лет. Или вот афродизиаками, превращающими прыщавого тинэйджера в гиганта секса.

– Так кто ж знал-то, что она у него вот так, сразу проявится? Это дело вообще редкое, один на тысячу. А уж чтоб через неделю после первого приёма…

– Да, не повезло.

– И не говори. В СИЗО провёл полгода, потом суд, дали семерик.

– Что-то круто.

– Тот тип оказался сынком большой шишки – ну папаша и постарался, чтобы мне влепили по полной. А после суда вызывают и предлагают: «подпишешь согласие на участие в опытах, пойдёшь по программе содействия правосудию. Полгода в лаборатории, потом курс реабилитации – и УДО по полной программе.

– И ты согласился?

– А куда деваться? – белобрысый обмяк, сгорбился, враз утратив подпружиненность. – Всё лучше, чем…

Виктор кивнул. Наверняка смазливого сопляка пытались опустить ещё в СИЗО, а уж на зоне его точно ждала незавидная участь опущенного.

Тут, пожалуй, пойдёшь в лабораторные крысы…

– А ты почему?..

Можно было и не отвечать – но сокамерник поведал свою историю, и тюремная этика требовала ответной откровенности.

Тем более, заняться всё равно нечем.

– Дочь у меня там.

– В Лесу?

– Да. И тоже, между прочим, была «зеленушкой».

– Да ладно… – в глазах бывшего студента мелькнул испуг. – Дядя, я, это… только у себя на курсе и ваще случайно!

«Боится, что я озлобился на нелегальных торговцев лесной дурью, и думает, что захочу оторваться на нём. В принципе, логично, если бы не одно «но».

– Да ты не трусись, парень. Никого я не виню, сам во всём виноват. У неё был рак мозга, врачи отступились, ну я и рискнул. А что оставалось? Рак, слава богу, прошёл, но через полгода….

– Ясно. – белобрысый выдохнул с явным облегчением. – А дочка как, умерла? Или медики забрали по особому постановлению?

«Особое постановление», принятое властями несколько лет назад, когда стал ясен зловещий характер распространения Зелёной Проказы, наделяло медиков чрезвычайно широкими полномочиями. Например, они имели право насильственно забирать любого пациента по малейшему подозрению на новый недуг – и охотно этим правом пользовались.

– Хотели, только я не дал. У меня друг в Лесу, он лекарства и доставал. Написал ему, договорился, чтобы переправить к ним, за МКАД. Говорят, там «зеленушки» сами собой выздоравливают.

– И как?

– А никак. Жена сдуру повела её к врачам, ну те сразу всё и поняли. У них инструкция – пациентов с симптомами Зелёной Проказы не выпускать, сразу вызывать полицию и в спецсанаторий. Хорошо, жена позвонила, я успел…

– Так ты её что, отнял?

– Да. Но полиция всё же приехала. Трое покалеченных, один жмур.

– А дочка?

– Отправил её в Лес. Жена писала, Серёга – так друга зовут – сообщил, что от Зелёной Проказы она вылечилась, но вернуться домой уже не сможет.

– Да, дела… – белобрысый помотал головой. – А тебе, значит, влепили пожизненное?

– Убийство сотрудника полиции. Даже явка с повинной не помогла. Да я и не рассчитывал.

– Мне тут намекнули… – парень понизил голос до многозначительного шёпота. – Здесь таких как мы, подопытных крыс – по камерам ещё десятка полтора. С разных зон собранные, и все с подпиской о согласии. Это что ж, нас всех теперь туда, в спецсанаторий? Мало им «зеленушек», теперь ещё и нормальные люди для опытов понадобились?

Перед глазами встала картинка: хвостатые зверьки, мельтешащие в прозрачном пластиковом боксе, инструктор в защитном костюме откручивает вентиль. Шипение газа, бокс затягивает зеленоватым туманом, грызуны мечутся с удвоенной скоростью и, один за другим, падают и конвульсивно подёргивают лапками в предсмертной агонии.

Заскрежетал металл. В двери камеры открылось узкое окошко.

– Эй вы, там… – голос вертухая был недовольным. Из-за двух паршивых зеков ему помешали хорошенько выспаться в дежурке, и теперь он был не прочь сорвать на них досаду.

– На выход, с вещами, оба! И не копаться, зубы выкрошу!

* * *

СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО В единственном экземпляре. Запрещено выносить с территории РИИЛ. Запрещено копировать или переводить в электронный формат.

На Ваш запрос от ( вымарано) 2054 г. имею сообщить следующее:

Работы по теме «Комната» продолжаются с соблюдением графика. На данный момент объект «Ольха» (см. приложение 2.1 к настоящему документу) введён в подготовительный этап операции с целью внедрения на подведомственную РИИЛ территорию. Код операции – «Порог».

Согласно утверждённому плану (см. приложение 1.4) объект «Ольха» включён в состав группы, сформированной лиц, осужденных по тяжким или особо тяжким статьям для участия в потенциально опасных исследованиях. Каждый из отобранных имеет близких родственников, обладающих иммунитетом к ( вымарано) или проживающих на территории, подведомственной РИИЛ. Полный список группы и копии расписок с согласием на участие в медицинских экспериментах, связанных с риском для здоровья и жизни, прилагаются (см. приложения 2.9 и 2.12).

Приписка от руки: Объект «Тополь» (см. приложение 2.3), отобранный в качестве дублёра объекта «Ольха», во время нахождения в СИЗО гор. ( вымарано) получил травму, сделавшую невозможным дальнейшее использование. Инцидент расследуется (см. его приложение 3.7). Поскольку подготовить нового дублёра в установленные сроки не представляется возможным, принято решение обойтись без него.

В процессе подготовки активной фазы «Порога», действующий на (вымарано) агент «Аргус» (см. справку к приложению 1.3), принял меры к организации инцидента в спецсанатории № (вымарано). Для этого предполагается использовать боевиков из организации (вымарано).

Приписка от руки: «Согласно донесениям «Аргуса», эта организация располагает соответствующими возможностями как на подведомственной РИИЛ территории, так и за её пределами. Всесторонняя оценка целесообразности привлечения упомянутой организации к аналогичным мероприятиям была проведена годом раньше, в рамках темы «Фестиваль». (см. приложение 2.24).»

На данный момент одна из ячеек (оперативный код «Доберман») полностью готова предпринять необходимые действия. При этом непосредственные исполнители уверены, что и задание и средства для проведения операции получены от международной правозащитной организации ( вымарано).

Для наблюдения и непосредственного контроля за ходом операции «Порог», помимо сотрудников, внедрённых в штат спецсанатория № ( вымарано) , в число «подопытных» включён офицер РИИЛ (оперативный псевдоним «Алитет»). Его нахождение в составе группы залегендировано в сотрудничестве с ФСИН; порог устойчивости легенды – не более двух недель, что обуславливает предельные сроки старта активной фазы не позднее ( вымарано) 2054 года.

Приписка от руки: «Участие «Алитета» в последующих этапах «Порога» не предусмотрено. Его задача сводится к обеспечению безопасности объекта «Ольха» на промежуточных стадиях операции и содействие в проникновении на подведомственную РИИЛ территорию.»

Функционирование каналов связи, задействованных в ходе «Порога», обеспечивает агент «Агрус», переданный на время проведения операции в наше распоряжение. Он же отслеживает перемещения группы «Доберман» и объекта «Ольха» на поздних этапах.

Куратор-исполнитель темы «Комната» ( вымарано)

IX

Девять громадных дубов взломали периметр Петровского дворца. Самый крупный, почти на четверть выше собратьев, проломил купол главного корпуса – в прежние времена здесь располагалась военно-инженерная академия ВВС, а позже, когда страна на время скатилась к ничтожеству – элитный отель. Дубы заметно уступали своим сородичам из Сокольников и Лосинки, зато отличались редкостной, прямо-таки былинной кряжистостью – для полноты картины не хватало, разве что, златой цепи и учёного кота.

Впрочем, некоторая замена имелась: с нижнего сука на путников зашипел баюн. Эти здоровенные саблезубые рыси, выходцы из редких островков кайнозойской природы встречались по всему Лесу. Егор приметил парочку возле главной Обители друидов – похоже, баюны чувствовали себя здесь вольготно и совершенно не опасались людей. Впрочем, когда это они хоть чего- то опасались?

– Я как-то видел, как такая киса разорвала двух кикимор. – заметил Бич. – И зачем только они ей занадобились? Мясом кикимор даже падальщики брезгуют, ядовитое оно, что ли… Видать, детёныш где-то рядом был…. Клочья во все стороны летели – а кикиморы, между прочим, серьёзные твари. С ними даже чернолесские выдры боятся связываться.

Зверюга повторила звук – на этот раз не шипение, а гортанный мяв – и растворился в листве. Баюн стал первым из обитателей Леса, встреченных Егором во время вылазок в роли лаборанта кафедры ксеноботаники.

С тех пор он встречал странных и необычных существ, порой безобидных, вроде барсукрота, обитателя Малой Чересполосицы, порой – смертельно опасных, вроде Рта, которого они с егерем встретили в затопленных тоннелях метро, или вовсе уж инфернального лианозовского Зверя. Но саблезубая рысь оставалась его любимцем – было что-то особенно привлекательное в этих пятнистых короткохвостых кошках, раза в полтора превосходящих размерами обычную рысь, каких он немало повидал в своё время. Егор вырос в Новосибирске, служил на таёжной погранзаставе и полагал, что в любой чащобе будет, как дома.

До тех пор, пока не оказался в Московском Лесу.

Не то чтобы здесь не годились его навыки таёжника – наоборот, они сильно облегчали жизнь, но многому приходилось учиться заново. И постоянно ожидать сюрприза – то из зарослей шипастого, в три человеческих роста кустарника, то из развалин многоэтажки, сквозь которую проросли гротескно-огромные клёны, то из чёрного омута лесного озерка, возникшего на месте обвалившегося подземного паркинга.

Между стенами Скита и чащобой оставалась полоса шириной метров сто, сплошь заросшая хилыми, причудливо искривлёнными деревцами. «Танцующий лес» (Егору случалось бывать на Куршской косе, аналогия пришла в голову сразу) охватывал Обитель со всех сторон, и лишь в одном месте его прорезала узкая тропка, выложенная жёлтым кирпичом. Видно было, что её регулярно подновляют – между кирпичами не было ни травинки.

– Слышь, Студент, только не вздумай сойти с тропы!

Бич ткнул пальцем вправо. Там, в кольцах уродливо искривлённой осины, словно в объятиях удава, висел изломанный человеческий скелет. Любопытно, подумал с невольной дрожью Егор, этот «Танцующий Лес» сродни давешнему бешеному корню? Если так – то друиды неплохо позаботились об охране своей главной штаб-квартиры.

У ворот Обители их встретил Трен. Он смерил их взглядом и кивнул на плетёную корзину, спрятанную в нише стены.

– Всё, что у тебя есть из железа, оставь здесь. – негромко скомандовал Бич. – Нож, мелочи всякие, всё. Если застёжки на одежде стальные – снимай, иначе не пропустят.

Егор недоумённо поднял брови.

– Друиды не любят Холодного Железа. – пояснил напарник. Свои инструменты они делают из чёрной бронзы, да такой, что замкадные металлурги только репу чешут. Твёрдая, прочная, ножи получаются – на загляденье. Заточку держат лучше дамасских клинков Кузнеца – недаром он люто завидует друидам и всё обещает разобраться в их секрете.

– И как, разобрался?

– Пока нет. А жаль, я бы парочку ножей прикупил…

– Сами друиды их не продают?

– Никогда. И строго следят, чтобы ни один нож не попал к чужакам. А если что кто-то заполучил его и не вернул – жди беды.

– И что тогда? Будут шантажировать, подошлют вора?

– Не… – помотал головой егерь. – Они до такого не опускаются. Просто у нарушителя начнутся всякие досадные неприятности. На рой диких ос напорешься, грибы, обычные, съедобные, вдруг вызовут жестокий понос. Об удаче на охоте можешь забыть, ни одного зверя-птицы не добудешь, разве что через большой геморрой и потерю времени. Так что лучше уж самому.

Егор покосился на Трена. Друид наверняка слышал всё, до последнего слова, но никак не отреагировал. Казалось, в глазах его мелькнуло удовлетворение – пускай непутёвый визитёр слушает, проникается и мотает на ус.

…которого у Егора нет. Он не стал отпускать растительность на лице, хотя многие студенты и коллеги по кафедре щеголяли усами и бородами, и аккуратно скоблил по утрам щетину. Для этого пришлось прикупить у «барахольщиков» старомодный металлический станок и пачку безопасных лезвий – современные, с плавающими головками, содержали слишком много пластика.

Но бритвенный станок вместе с револьвером и прочим багажом остался в трактире. Егор отцепил от пояса охотничий нож, снял с запястья часы на стальном браслете, порылся в карманах и аккуратно сложил всё это в корзину. Там уже лежало имущество егеря – брезентовая сухарная сумка со всякой металлической мелочью и страховидный кукри в ножнах, обтянутых потёртой кожей.

Друид одобрительно кивнул.

– Готовы?

И повернулся к ажурным воротам, сплетённым из чего-то вроде стеблей ротанговой пальмы – только не высушенные, а живые, покрытые ярко-зелёными листиками. Створки протяжно скрипнули и распахнулись.

– Ну, чего встал? – Бич нетерпеливо ткнул напарника в спину. Шагай уже… Студент!

Двор Обители поражал пустотой. Это был сплошной газон; зелень карабкалась на полуразрушенные стены изумрудно-зелёными древолианами, плющом и вездесущим проволочным вьюном – обычная картина для Леса, украшавшего так любое здание. В плетях ползучей растительности выделялись лиственные сгустки, усыпанные мелкими ярко-белыми но ли ягодами, то ли крошечными бутонами.

– Омела. – пояснил егерь. – Одно из трёх священных растений друидов – терновник, омела и дуб. Дубы ты уже видел, а омела – вот! – А где терновник?

– Снаружи, вдоль стен, сплошной пояс. Колючей проволоки не надо, хрен там пройдёшь без огнемёта.

В центре двора громоздился здоровенный, в два человеческих роста менгир. Не бетонная глыба, не кусок кирпичной стены, уцелевшей после обрушения здания – скала, дикая, из красноватого гранита, не тронутая инструментами каменотёсов.

У подножия маячили фигуры в бесформенных, до пят, балахонах и с посохами в руках.

Друиды.

Один из стоящих поднял посох, и Бич, замер, словно налетев на невидимую преграду. Егор последовал его примеру, успев украдкой оглянуться, за что был наказан тычком локтя и раздражённым шипением: «Стой смирно, Студент. Дождёшься, устроят нам вырванные годы…»

Он успел заметить, что Трен за ними не последовал – остался снаружи, у ворот, и теперь во всём дворе не было никого, кроме их двоих.

И неподвижных фигур возле менгира.

– Теперь ждём… – прошептал Бич.

– Долго?

– Как придётся. Может, пять минут, может час. А может и сутки, это уж как повезёт.

– А как же…

– Каком кверху! – вызверился егерь. – Ты адиёт всегда, или только когда я тебя вижу? Сказано – «стоять», значит стой.

– А золотолесцы где? Обещали же третейский суд, значит, и они должны быть!

Новый толчок локтём, куда чувствительнее прежнего. Егор охнул, схватившись за рёбра.

– Ты того, полегче, я же…

– Я-я… – передразнил напарник. – Головка от буя! Обещали ему… У друидов свои порядки: никаких тебе выступлений сторон, споров, адвокатов и прочих гримас правосудия.

– Ты уже бывал на таком суде?

– Да. Один раз, из-за… впрочем, неважно. Что не рассказал обо всём заранее – извини, сам поймёшь. Потом.

Егор пожал плечами. Спорить, похоже, не имело смысла.

– И вот ещё что… – в голосе егеря угадывалась тревога. – Ты, Студент, если задумал соврать или недоговорить – лучше брось эту затею. Да ты и не сможешь, только опозоришься.

– Не смогу? Это ещё почему?

– Свидетелю дают отпить из Дубового Кубка. Считается, что всякий, кто его пригубит, не сможет солгать.

– Какая-нибудь сыворотка правды, вроде пилюль, которыми ты Лину пичкал?

– А я доктор? – пожал плечами егерь. – На вкус – вода и вода. Из родника, бьёт, прямо под этой скалой. А когда выпьешь, накладывают на запястья Белые Путы, то есть ветки омелы. Это чтобы ты молчал обо всём, что услышишь на суде.

– И что, в самом деле, не можешь рассказать?

– Не знаю, не пробовал. Друиды, Студент, не любят, когда кто-то треплется об их делах.

Один из друидов снова вскинул посох, и двор заполнил густой медный гул, как от огромного гонга. Егор чуть не сел на траву – ноги враз сделались ватными.

Бич подхватил напарника под локоть.

– Давай, Студент, соберись – и пошли. Не стоит заставлять их ждать.

* * *

Судей было трое. Они, как и все друиды, носили кельтские имена – Лугайл, Адна и Седна. Мальчишка-послушник с поклоном подал Егору чашу, словно склеенную из живых дубовых листьев. Чаша до краёв была полна водой, и Егор принял его с некоторой опаской – казалось, хрупкий сосуд сомнётся в ладонях, и содержимое выплеснется на одежду. Но выяснилось, что кубок не уступает в прочности хрусталю или серебру.

Мальчишка дождался, когда он осушит кубок до дна, после чего другой послушник, постарше наложил на запястья «свидетеля» согнутые в кольца прутья, покрытые белой корой, и те сами собой стянулись в наручники. Егор попробовал пошевелить руками – путы немедленно сжались, чувствительно впившись в кожу.

Дальнейшее слилось в череду невнятных, отрывочных картинок. Вот Лугайл что-то говорит, и Егор послушно повторяет за ним непонятные распевные фразы. Вот Адна, задаёт вопросы на чужом языке, и Егор отвечает – на том же незнакомом наречии. Вот послушники берут его под руки, один проводит по Белым Путам маленьким бронзовым серпом, и те послушно распадаются на куски…

Ни Лины, ни других золотолесцев Егор так и не увидел. В какой- то момент он понял, что они с Бичом снова стоят у ворот Обители, но как они попали сюда, и какое решение вынесли в итоге судьи – стёрлось из памяти напрочь.

Подошедший Трен подал обоим по свитку из грубой, неровной бумаги, в которой кое-где виднелись вкрапления мелких щепочек и стебельков.

– Судебное постановление, по всей форме… – пробурчал егерь. – Бюрократы хреновы, а ещё друиды!

Егор торопливо развернул свиток. Внизу текста вместо гербовой печати был выписан зелёными чернилами замысловатый вензель в виде уже ему знакомого дерева Иггдрасиль. Трен, не обративший на слова егеря ни малейшего внимания, схватил того за руку и бесцеремонно кольнул подушечку пальца крошечным бронзовым ножичком. Выступила капля крови, Бич зашипел, сдерживая ругательство, а друид уже прижимал пострадавший палец к свитку. Молодой человек с удивлением увидел, как красное пятно в виде отпечатка пальца побледнело и растаяло без следа, впитавшись в пористую поверхность бумаги.

Решив, что настала его очередь, он со вздохом протянул Трену ладонь. Но друид покачал головой и спрятал ножичек. С запозданием Егор сообразил, что кровавая печать – это своего рода «расписка в ознакомлении подсудимого с приговором». Видимо, свидетелю подобного не полагалось.

– Ну вот, припечатали. – пробурчал Бич, посасывая палец. – Валим отсюда, Студент, что-то мне не по себе.

Они миновали полосу «танцующего леса» и двинулись по тропке. Егор тащился за напарником, шёпотом проклиная бешеный корень, друидов с их третейским судом, Обитель и сам Лес. Каждый шаг отдавался в рёбрах жгучей болью, и примерно через полкилометра он запросил пощады. Егерь с подозрением посмотрел на слабака- напарника, но спорить не стал и скомандовал привал.

Оценить высоту деревьев было непросто – слишком высоко уходили их кроны. Даже места слияния могучих корней со стволами возвышались над головой Егора, никогда не жаловавшегося на недостаток роста. Впрочем, сейчас он не стоял, а сидел, прислонившись к узловатому, невероятной толщины, корню. Здесь, как и в поясе «танцующего леса», не было хвойных деревьев. Дубы, грабы и буки росли так редко, что лес просматривался довольно далеко, а по плотному ковру из прелых листьев можно было бежать – подлесок с трудом выживал в густой тени. Разве что, вездесущая омела украшала стволы, да мелькали кое-где островки терновника.

Терновник. Дуб. Омела.

Друиды, чтоб их…

Со стороны Петровского тянуло сыростью. Между посёлком и Обителью, раскинулись затянутые кувшинками пруды, возникшие на месте обвалившихся тоннелей метро. А дальше величественная дубрава плавно перетекала в непролазные чащобы, где ходить можно только звериными тропами.

– Ты как, Студент? – в голосе Бича слышалась тревога. – Идти-то сможешь? А то слетаю до трактира, за носилками. Дотащим, как меня в тот раз…

Егор вспомнил, как «партизаны», компания неунывающих барахольщиков, унесла раненого егеря с места побоища, учинённого наёмникам-сетуньцам.

Что ж, процесс закончился удачно, причём для обеих сторон третейские судьи сочли претензии сторон взаимно погашенными. О погибших наёмниках никто не вспомнил – как и о единственном выжившем, Сердрике, беглом лидере Сетуньского стана, ввязавшемся на свою голову в интригу золотолесцев, в результате которой уже самим интриганам пришлось держать ответ в Кругу Омелы. Так друиды называли место, где проходили «судебные заседания».

Век бы их не видеть вместе с этой омелой…

Егор попытался изменить положение. Не тут-то было – в рёбрах остро, болезненно кольнуло.

– Ничего, как-нибудь доберусь… ох! А ты бы меньше локтями размахивал!

– А ты бы меньше языком молол! – вызверился напарник. – Нашёл время права качать! Сам, небось, понял теперь, что к чему!

Егор кивнул. Он действительно понял… ну, почти всё.

Бич извлёк из кармана маленькую фляжку и бросил напарнику на колени.

– Вот, Студент, прими для поднятия духа. Сиди тут, а я через полчаса вернусь. Умара приведу, вдвоём мы тебя как-нибудь доставим.

Егор кивнул. Сильвана, несмотря на его настойчивые просьбы, оставили дожидаться в трактире.

– И не психуй. – добавил Бич. – Здесь тебя ни зверь не тронет, ни человек. Вблизи Обители даже комары не кусают – место такое, особенное.

Ободряюще улыбнулся – и скрылся в зарослях.

Минуты утекали вязко, словно кленовый сироп из разбитой корчаги. Егор начал подрёмывать, когда за спиной послышался хруст. Он дёрнулся – бок отозвался яркой вспышкой боли – и замер, поражённый.

Сперва в зелёном тумане подлеска мелькнула размытая светлая тень, большая, размером куда больше человека. Ветки терновника с треском раздались в стороны, и на тропу вышел громадный лось.

Белый. Совершенно. Как снег.

Егор не мог поверить своим глазам – даже чудовищные рога выглядели так, словно их покрывал толстый слой пушистого инея.

Величественное создание замерло посреди тропы. Егор боялся пошевелиться, чтобы не спугнуть видение. Белый лось был на треть крупнее прочих своих собратьев – четвероногий, рогатый айсберг, ожившая мраморная статуя, странствующая по заповедным чащобам. Егерь прав – места возле Обители друидов действительно очень, очень особенные.

Белый лось шумно повёл боками и скрылся в кустах. Егор не шевелился, считая удары сердца. На счёт «двадцать пять» выдохнул – оказывается, всё это время он сдерживал дыхание.

Снежный призрак исчез, растаял между стволами буков и грабов, оставив наглядное доказательство своей реальности – кучу лосиного помёта прямо посреди тропы и едкий, густой смрад крупного зверя.

Егор нашарил фляжку, дрожащими пальцами открутил крышечку, глотнул. Ожидание не обмануло – во фляжке был коньяк. Зная вкусы напарника, можно было ожидать «Хеннесси» или, на худой конец, «Наири». Но сейчас Егору было не до дегустации – он глотал ароматную жидкость, как воду. Потянулся, шипя сквозь зубы от боли, за сумкой, нашарил свёрток с лавашом и полосками копчёной оленины, сильно пахнущими пряностями и травами. Он жевал нехитрую дорожную закуску, время от времени прикладываясь к горлышку. А потом – сидел, расслабленно привалившись к корню, и сквозь накатывающий сон прикидывал, где бы раздобыть такую же фляжку – маленькую, овальную, из настоящего британского пьютера.

В самом деле – если после такой встречи не выпить чего-нибудь покрепче, это же спятить можно…

X

Столу полагалось быть металлическим, никелированным и обязательно на колёсиках. – на такие в киношных моргах кладут трупы. Но что поделать, если друиды, даже те, кого они сами считают отступниками, терпеть не могут холодное железо? Друиды предпочитают дерево, камень или чёрную бронзу, которая после правильной обработки не уступает твёрдостью лучшим маркам стали.

Этот стол был сложен из брусков жёлтого песчаника, который некогда добывали в подмосковных каменоломнях и на телегах везли в город и окрестные имения, чьи владельцы желали пустить соседям пыль в глаза. Вроде московского купца Митрофана Грачёва, отгрохавшего господский дом по образцу своего любимого казино в Монте-Карло. Постройка и правда, вышла на загляденье – с кариатидами, гранёными куполами, статуями львов у парадного подъезда и прочими атрибутами французского ренессанса.

Итак, стол. Он громоздился посреди обширного подвала, тяжёлый, монументальный, словно египетский саркофаг.

Высокий человек, до пят скрытый плащом с капюшоном, подошёл к «саркофагу» и плеснул на камень остро пахнущим настоем из крошечной бутылочки. Прошептал несколько слов на непонятном языке, повёл ладонями и…

Серо-зелёные пятна, возникшие там, где капли упали на камень стали расти, расползаться, сливаясь в сплошной покров лишайника, вспухающий пульсирующими волдырями. Владелец подземелья, удовлетворённо кивнув, извлёк из складок балахона ветку с острыми листочками и мелкими белыми ягодами – и провёл ею, обозначая очертания человеческой фигуры. «Волдыри» послушно задвигались, поползли и заполнили контур, образовав пузырчатое, шевелящееся ложе. Обнажённое тело мужчины, которое слуги друида взгромоздили на стол-пьёдестал, ушло в них на дюйм- полтора, как стопа уходит в свежеразрыхлённую землю. Из «волдырей» проклюнулись шевелящиеся волоски, прикоснулись к коже и медленно всосались в неё.

Серо-зелёные покровы стали стремительно розоветь, а тело – наоборот бледнеть, становясь изжелта-белым. Плоть словно стекала с костей, и лежащий на глазах превращался в подобие скелета, небрежно обмазанного имитирующим плоть воском. При этом тело подавало признаки жизни – по коже пробегали волны дрожи, кончики пальцев судорожно подёргивались. Глаза, налитые ужасом и отчаянием, шарили по низкому потолку, силясь уловить в стыках каменных блоков…

…что? Отблеск солнечного света? Искру надежды? Нельзя увидеть то, чего нет. И никогда не было.

Друид щёлкнул пальцами – длинными, узловатыми, словно старые можжевеловые корневища. Подручный, почтительно ожидавший в стороне, подскочил и с поклоном подал банку зеленоватого стекла, полную мутной жидкости, в которой плавали длинные волокна. Лабораторная посудина смотрелась на фоне лишайника и каменных стен дико, но друида это не смущало. Он опустил в банку деревянную палочку, поймал волокно и стал осторожно наматывать его на свой инструмент. Извлёк осклизлый комок из банки, положил на поднос. И ещё дважды повторил эту процедуру.

– Жезл!

Подручный протянул ларец, в котором лежал белый полуметровый стержень, свитый из замысловато переплетённых тонких стебельков. Друид взял его в руки, провёл над страшным ложем и медленно произнёс фразу на незнакомом языке.

Жезл ожил. Стебельки извивались, словно живые, раскручивались, тянулись к лежащему – и впивались в него, словно тонкие, прозрачные щупальца неведомой морской твари. Прислужник побледнел и попятился.

– Рот! Открой ему рот, жалкий слизняк! Иначе сам окажешься на Буром Ложе!

Прислужник бронзовым ножом разжал зубы лежащего, стараясь не прикасаться к щупальцам – те пульсировали, вздувались, словно силясь протолкнуть через себя порции жидкости. Друид взял с подноса палочку с волокнами и утрамбовал их в лежащему рот. Следующие порции заполнили глазные впадины поверх расширенных, полных дикого ужаса зрачков.

По телу прокатилась волна судороги, вторая, третья – и всё закончилось для несчастного, распятого на лишайниковом покрывале.

Друид небрежно швырнул на поднос использованные палочки. Жезл он положил на грудь жертвы – стебли-щупальца изгибались, пульсировали, вздувались, продолжая свою непонятную работу.

– Что ж, посмотрим, не обманул ли нас прощелыга Вислогуз. Если я сделал всё правильно – а в этом не может быть сомнений – грибница прорастёт по нервным жгутам в течение полусуток. Ещё столько же понадобится Бром Ложу, чтобы отдать телу кровь, и тогда оно сможет двигаться.

– Разумеется, господин… – бритоголовый подобострастно хихикнул. – А оно не будет бросаться на всех подряд, как зомби?

– Ты глуп, Блудояр. – сухо прозвучал ответ. – И мало того, что глуп – у тебя память, как у бабочки. Я уже объяснял, что некрогрибница не оживляет труп. И совершать осмысленные действия обработанное ею тело не сможет, во всяком случае – само. К счастью, я знаю, как помочь этой беде. Сколько у нас осталось подопытных, двое?

– Один. Третий по дороге окочурился, пришлось бросить.

– Болван! – под капюшоном яростно сверкнули глаза. – Я же приказал принести и мёртвых!

Спина бритоголового согнулась в испуганном поклоне.

– Не сердитесь, господин, но вы говорили, что через час трупы потеряют кондицию. А этот подох сразу, как мы отошли от МКАД. Было никак не успеть, дотащить бы остальных. Их и так всю дорогу плющило от эЛ-А, я все порошки, что ты дал, на них извёл…

– Ладно, спасибо хоть эти…. – смилостивился хозяин лаборатории. – Но всё равно, одного мало. Я размножил грибницу, скоро понадобятся новые тела, много новых тел! Ты уже решил, где брать?

– Мне стало известно, что здесь, неподалёку, в Лес попытается проникнуть большая группа беженцев.

– Где именно?

– Левобережная, недалеко от развязки МКАД.

– Рассчитываешь их перехватить?

Снова почтительный кивок.

– Скоро?

– Два-три дня.

– Только чтобы не дольше.

– А с этим что делать?

Блудояр кивнул на клетку из крепких деревянных жердей, стоящую в тёмном углу зала. Оттуда доносилось поскуливание – рассудок Мамеда, последнего из оставшихся в живых пленников, не выдержал свалившихся на него испытаний.

– Его я использую уже сегодня. А ты пока раздобудь полдюжины собак – они понадобятся для охраны лаборатории. Разумеется, после того, как пройдут обработку.

– Вы не доверяете грачёвцам, господин?

– А ты сам-то им доверяешь?

Бритоголовый пожал плечами.

– Вот видишь! Один ты у меня… верный слуга. Так что иди, ищи собак, и смотри, выбирай покрупнее! Мне нужно не меньше пяти.

– Так, эта… – Блудояр поскрёб бритый затылок. – Мужики своих псов нипочём не отдадут. Припугнуть, разве…

– Избавь меня от подробностей. Завтра, к полудню, всё должно быть готово.

* * *

– А вот хрен ему, а не собаки! Бешеные корни ты будешь выкапывать? А лис от курятников гонять? А на охоту с тобой ходить прикажешь, на верёвочке? Только сунься хоть к одной будке – не посмотрю, что ты у Порченого в холуях ходишь, пришибу!

– Язык-то прикуси, Семён Васильич. – посоветовал Блудояр. – Может, сам в подвал к Нему захотел, или сынишку твоего туда определить? Гляди, не посмотрю, что мы вместе с тобой пили…

Староста и сам понял, что перегнул палку. Можно послать этого прилипалу Порченого подальше по какому-нибудь мелкому поводу а вот переходить известные им обоим границы не рекомендовалось категорически. И дело даже не в том, что друид не раз демонстрировал грачёвцам свою власть над силами Леса – благодаря его талантам благосостояние общины росло, как на дрожжах и староста понимал, что ссоры с «благодетелем» односельчане ему не простят. Сами скрутят и сами сдадут на расправу, лишь бы хозяин усадьбы и дальше не оставлял их своими милостями.

– Ты, Блудояр, зла на меня не держи. – торопливо заговорил он, стараясь, чтобы голос звучал заискивающе. – Ну, подумаешь, ляпнул сдуру?.. а собачек мы отдать не можем, самим нужны. Новых – где брать?

– Опять за своё? – родновер зловеще ухмыльнулся. – Нет, ты точно дождёшься, Васильич!

– Погоди-погоди, чего так-то, сразу? – зачастил староста. – Ему, как я понял, любые собаки годятся, не только наши?

– Сказал, чтобы покрупнее и позубастее. Усадьбу сторожить.

– Вот видишь! А у нас барбоски мелкие, даром, что нюх хороший. Не подойдут.

– Подойдут – не подойдут, не тебе решать. Сказано, дать, значит давай!

– Так я разве ж отказываюсь? Здесь в прежние времена, ещё до того, как он объявился, – староста кивком указал на полуразвалившийся господский дом, едва видный сквозь ветви громадных акаций, – тут, поблизости, обитала свора бродячих собак. Большая. Мы, как обосновались в парке, их прогнали. Но ушли они недалеко, в район Петрозаводской, охотники их там иногда встречают. Раз уж так припёрло, можно устроить облаву. Заодно и нам польза – зверюги там серьёзные, наши по одному ходить в те края так и вовсе опасаются.

Блудояр задумался.

– Вот теперь дело говоришь, Васильич. Облава так облава собирай мужиков, с вами пойду.

* * *

Старая кружилась на месте, показывая обложившим её гладкокожим оскаленные жёлтые клыки – с них в траву капала слюна. Дело было проиграно, и матёрая сука это понимала. Но – не собиралась сдаваться, раз за разом уклоняясь от проволочных петель на шестах, которые ей пытались набросить на шею, подсунуть под лапы, чтобы стянуть, повалить, повязать. Как повязали Бурого, Рябого и Корноухого – вон они, валяются со спутанными лапами и стянутыми тряпками челюстями. А ещё двоим уже всё равно – выстрелы сбили их влёт, и они долго скулили, жалуясь своим палачам на боль, ползали по траве, оставляя кровавые следы, тянулись, по старой, врождённой памяти к людям, словно забыв, кто только что их убивал, пока удары суковатых дубин не прекратили досадный шум.

Малой разгадал замысел гладкокожих, когда было уже поздно, и Стаю, устроившуюся на отдых на полянке, на месте бывшего перекрёстка, сплошь заросшего малинником, обложили с трёх сторон. Обычно охотники обходили их стороной – в Стае было не меньше полутора десятков крупных псов, не считая сук, особенно опасных в схватке. Горькая обида после того, как Стаю выгнали с территории старого парка, давным-давно перегорела, а молодых псов, готовых попробовать двуногих конкурентов на зуб, он старался держать в узде. Не позволял одичать и возненавидеть бестолковых соседей – объяснял, как мог, что гладкокожих нельзя трогать ни в коем случае, особенно их щенят. И что рано или поздно Стая снова поселится рядом с ними, и вот тогда-то наступит самая что ни на есть правильная и замечательная собачья жизнь.

И – не смог вовремя оценить намерений тех, кто явился за их шкурами.

Или не за шкурами? У каждого из гладкокожих, помимо шеста с петлёй, было и ружьё, но убивать они не торопились: отогнали выстрелами, прижав нескольких, отделённых от Стаи, к непроходимым зарослям колючего кустарника, пристрелив только тех, кто кинулся на прорыв. И ловко, деловито, одного за другим, стреноживали оставшихся.

Хорошо хоть, самому Малому удалось в последний момент спрятаться в кустах. Конечно кожу, твёрдую, как и полагается древесной коре, просто так не возьмёшь, да и вообще убить лешака из обычного ружья – это из области народных сказок. Но всё равно, не хотелось выковыривать из-под кожи-коры куски свинцовой сечки и ждать, пока затянутся оставленные ими выщербины. Нет, можно, конечно, податься в Терлецкое Урочище, найти родной тополь, и тогда раны затянутся за считанные часы – но на кого бросить Стаю?

Вернее, то, что останется от неё после облавы.

Старая увернулась от петли и вцепилась в шест, резко рванув его на себя. Это была ошибка: гладкокожий-то своё орудие удержал, а вот сама Старая потеряла от ярости осторожность – что угодно, лишь бы вырвать у врага ненавистную палку, разгрызть, расщепить! И пропустила выпад другого ловца, захлестнувшего петлёй задние лапы. Взмах шеста, пронзительный визг – ловко закрученная проволока безжалостно впивается в бока, Старая повалилась на бок, не выпуская добычи, и этим немедленно воспользовался враг – навалился и перетянул зажатую в пасти палку куском верёвки так, чтобы оскаленные клыки не могли добраться до его плоти…

– Ну вот, Васильич, четыре головы, как и было велено. – сказал один из ловцов, крепкий, бритоголовый. – Я так думаю, хватит. Понесли в усадьбу, порадуем хозяина…

– Это тебе хозяин. – буркнул в ответ второй. – А мы люди свободные, по своей воле ему помогаем.

– То-то я гляжу, когда Он с тобой в прошлый раз, заговорил, ты едва не обделался! Тоже, видать, по своей воле? – хохотнул бритоголовый. – Ты, Васильич, болтать-то болтай, да берега не теряй. Сам видел, что бывает с теми, кто поперёк Его нрава идёт.

– Да уж… – собеседника передёрнуло. – Такой страсти…

– Зато баблосики через него хорошо имеете! И когда Он снадобье своё, от Лесного Зова которое, до ума доведёт – уйдёте наружу и будете жить, как люди!

– Да уж скорее бы… – отозвался второй. – Который уж месяц ждём. Надоело – выберешься на сутки за МКАД, не успеешь оттянуться, а уже назад пора!

– Вы, главное, Его во всём слушайте. – бритоголовый поучительно поднял палец, – И будет тогда полный ажур!

– Кстати… – охотник оглянулся по сторонам. – Ребята говорили, что в прошлый раз заметили этого, мелкого.

– Кого-кого? – бритоголовый недоумённо уставился на собеседника.

– Ты лешаков видел когда-нибудь?

– Доводилось пару раз, давно.

– А этот – как они, только маленький, вроде ребёнка. Примерно такой.

И показал ладонью. Выходило, что роста в неведомом существе было не больше метра двадцати.

– Раньше-то он бродил вместе с собаками и даже, как говорили мужики, был у них не то, что за вожака – советы давал, что ли? Кто такой, откуда взялся – неведомо, но когда стая из парка свалила, ушёл с ними. Вот и охотники, которые собак выслеживали, его, вроде, тоже видали.

– Да и хрен с ним. – махнул рукой бритоголовый. – Насчёт лешаков команды не было. Ну что, пошли? Хорошо бы до темноты вернуться.

Малой плохо понимал язык гладкокожих – то, немногое, что знал, он успел позабыть за тридцать лет жизни со Стаей. Он распластался на земле, в самой гуще колючего малинника (длинные, острые шипы не брали его корявую, словно кора, кожу) и с тоской наблюдал, как охотники пропускают в лапы связанных собак длинные палки, как взваливают на плечи и отправляются восвояси.

Из травы послышался жалобной скулёж. Малой рискнул чуть- чуть высунуться из ветвей – и увидел, как трёхмесячный щенок Старой, смешно переваливаясь на коротких, толстых лапах, торопится за гладкокожими. Один из них обернулся и поднял дубину.

– Не трожь! – прикрикнул на него бритоголовый. – Сдадим вместе с остальными. Глядишь, и пригодится Ему для каких-нибудь опытов. А отстанет по дороге – значит, повезло.

Малой дождался, когда гладкокожие отойдут подальше – собачонок старательно ковылял за ними – и выбрался из малинника. Рядом качнулись ветки – бесшумно возник большой пёс, из уцелевших. Ткнулся мокрым носом в покрытую мхом щёку, лизнул. Малой потрепал его по лохматому загривку и встал. Пора было собирать поредевшую Стаю.

XI

– …я сам едва не поседел! Оборачиваюсь – а он стоит и пялится своими буркалами. В холке, не поверишь, метра два! А то и с половиной!

Егерь потянулся к корчаге с сидром. Ещё две, уже пустые, сиротливо притулились между грязными тарелками и миской с пловом – уже слегка поостывшим.

Часа не прошло, как Егора привели в трактир. Умар помог устроить пострадавшего на лавке, после чего отпросился пройтись по селению, познакомиться с жителями, заглянуть на рынок. Сильван, как и полагается прилежному ученику, пользовался любой возможностью, чтобы пополнить запас знаний.

– Вот я и говорю – слонопотам, не лось! – Егор отхлебнул янтарного, с густым яблочным вкусом, напитка. – Раза в полтора больше обычных, зуб… то есть клык на холодец!

Егерь ухмыльнулся.

– Много ты обычных видел, салага! В Лесу без году неделя, а туда же, клык!

– Я-то? – молодой человек поперхнулся от возмущения и закашлялся. – да я…кхе… в тай…кхе…ге с малых лет! Я… кхе… на заставе в Биро…кхе. биджане знаешь сколько сохатых завалил?

– Замкадные, не в счёт. – пренебрежительно отмахнулся Бич. – Мелюзга это, и тот, которого ты видел – тоже мелюзга. Вот в Лосинке – те да!

– Что, тоже альбиносы?

– Сам ты альбинос. Небось, с перепугу не заметил, какие у того лося глаза были?

– Ну… – Егор озадаченно поскрёб затылок. – кажись, обыкновенные. Чёрные такие, большие, как у лошади.

– То-то, что чёрные! – Бич назидательно поднял нож с наколотым куском баранины. – А у альбиносов, что у людей, что у зверей, они светлые или вообще красные, потому как лишены пигментации. Белые лоси – это, Студент, особый вид. Они ещё до Зелёного Прилива были, хотя и не в этих краях.

– А в каких?

– Хрен их знает – то ли в Финляндии, то ли в Швеции. А теперь вот и у нас. В Лосинке есть один, не твоему чета. Два метра в холке, гришь? А три не хочешь? Я видел как-то – мастодонт, не лось!

Недаром Пау-Вау считают его духом Леса, а остальных белых лосей – его детьми.

– Выходит, индейцы на них не охотятся? Типа священные животные, неприкосновенные?

Егор с трудом мог представить, что Пау-Вау подражают индийским браминам.

– Почему не охотятся? – Бич глянул на него озадаченно. – Ещё как охотятся! Белый Лось – самая желанная добыча, стоит кому- нибудь его подстрелить, то потом всем племенем квасят, празднуют. Потому как добрый знак, Дух Леса благословение шлёт.

Егерь нечасто рассказывало о легендах и поверьях лесовиков. «Хочешь послушать всякие небылицы – неизменно отвечал он – ступай к Мартину, благо он у вас в ГЗ обитает. Поставь ему полбанки и слушай, пока уши не завянут».

Мартин, загадочный тип неопределённого возраста, бездельник, пропойца и мастер задушевных бесед, жил в одной подсобке на этаже кафедры Ксеноботаники. Он пришёл туда ещё во времена Зелёного прилива, да так и прижился – выполнял мелкие поручения, мыл полы. А заодно – спаивал студентов самогонкой собственного приготовления и развратничал с морально нестойкими первокурсницами.

Егерь снова наполнил кружки, опрокинул над столом корчагу, заглянул в неё, снизу, выворачивая шею.

Егор с интересом наблюдал за этими манипуляциями. В голове шумело – петровский сидр не зря славился крепостью.

Бич, наконец, оставил корчагу в покое.

– Так что ты там хотел предложить, студент? Давай, излагай, пока мы не надрызгались. А то после такого дела насухую сидеть вроде как и не по понятиям…

Егор хотел, было переспросить, что напарник имеет в виду под «таким делом» – встречу с Белым Лосем или третейский суд? – но не стал. Он давно собирался побеседовать с егерем, но всякий раз что- нибудь мешало.

Пожалуй, дальше откладывать не стоит. Егор с сожалением отодвинул недопитую кружку и приготовился излагать.

* * *

Бич заржал так, что трактирщик, перетирающий кружки за стойкой, нервно вскинулся – что за забаву затеяли беспокойные клиенты?

– Ты, значит, другую нашёл, а она тебя и окрутила? Ты, Студент, по ходу, совсем ничему не учишься! Забыл, как стерва эта, Лина, тебя обвела вокруг пальца?

Егор пожал плечами. Что было, то было, к чему отрицать очевидное?

– Ну да ладно. – сжалился егерь. – Пошла она куда подальше, прошмандовка… Только теперь непременно надо выпить, чтобы новая… эта… не как та… ну, ты понял!

И снова приложился к кружке. Егор последовал примеру и скривился – пока он издалека подкатывал к теме, пока Бич, уже изрядно набравшийся, продирался сквозь подробности повествования – сидр успел нагреться и выдохнуться.

Впрочем, сейчас им было не до дегустации.

– Я сам не знаю, как оно вышло. Зашёл в библиотеку, уточнить кое-что для Шапиро, а она там. Я здороваюсь – нас Лина познакомила, ещё до того… короче, раньше. Слово за слово, спустились в «шайбу» попить кофе, ну а дальше…

Что дальше – было ясно и без пояснений. Егор, пребывающий в состоянии раздрая после фиаско с предыдущей пассией, не заметил, как оказался сначала в её комнате, в университетской общаге, а потом в её постели.

Татьяна (так звали библиотекаршу), хоть и не могла похвастать броской красотой прежней его подруги, имела, как выяснилось, все положенные округлости вполне приятного наполнения. Да и прочие части тела, скрываемые мешковатым нарядом, оказались на уровне. Что до остального – Лина, как выяснилось, не шутила, намекнув на скрытый темперамент библиотекарши. Егор в прежней своей жизни за МКАД не был обделён женским вниманием, и полагал, что неплохо разбирается в предмете – но это не помогло ему разглядеть вулкан, скрытый за невзрачной внешностью новой знакомой. За ночь они ни разу не сомкнули глаз, и наутро молодой человек чувствовал себя выжатым как лимон – чего никак нельзя было сказать о его партнёрше. Вчерашняя «серая мышка», «мымра», лучилась довольством и чуть не мурлыкала в ответ на прикосновение любовника.

Разумеется, оба не явились на работу и провели день вдвоём, в смятой постели, покинув её всего на полчаса, пополнить запасы съестного на рынке.

После наскоро состряпанного ужина Татьяна в одной ночнушке устроилась на подоконнике (Егора кольнуло – точно так же сидела когда-то Лина) и потребовала рассказа о его путешествиях. Отпираться было бессмысленно: о рейде в таинственную и опасную Щукинскую Чересполосицу, как и о конфликте с золотолесцами судачили и студенты, и сотрудники – словом, все обитатели Главного Здания.

Татьяна, как и многие университетские, страдала Эл-А в средней форме и не могла углубляться в Лес (кратковременные походы в Мичуринское и на смотровую площадку не в счёт) – а потому ловила каждое слово, то и дело, требуя объяснений и подробностей. Егор, хоть и не без труда, сумел обойти самые деликатные моменты и, в свою очередь, постарался разговорить собеседницу. И не без успеха: выяснилось, к примеру, что при первом знакомстве он оказался прав, отпустив комплименты её музыкальным пальцам. Татьяна действительно оказалась скрипачкой – самой настоящей, профессиональной. Когда-то она закончила консерваторию в Питере, преподавала в музыкальной школе по классу скрипки и даже концертировала в составе струнного квартета, пока судьба не забросила её в Московский Лес. Егор пытался выяснить обстоятельства этого, но добился лишь недовольной гримаски и неохотно данного обещания рассказать как-нибудь потом.

Заодно девушка поведала о предстоящем визите её давнего знакомца по питерской альма матер – ныне мировой знаменитости, первой скрипки оркестра Ла Скала, обладателя бесчисленных международных премий и наград. Афиши с его портретами уже несколько дней украшали холла первого этажа ГЗ, но Егор их не замечал – он вообще мало интересовался местной культурной жизнью. И уж точно на афишах не было ни слова о том, что заезжая знаменитость решилась на столь экзотический тур не просто так. Дело в том, что его дед, известный музыкант и профессор Гнесинки, жил когда-то в Москве и, сорванный с места Зелёным Приливом, не сумел вывезти из обречённого города своё главное, поистине бесценное сокровище – скрипку работы Антонио Страдивари.

Сюжет был достоин авантюрного романа: старый скрипач, умирая, открывает скрипачу-внуку тайну и берёт с того слово отыскать пропажу, снабдив кое-какими указаниями. А внучек не придумал ничего лучше, как отправиться в Московский Лес, надеясь, по русскому обыкновению, «на авось» – и помощь сокурсницы по консерватории. Благо, с ней он все эти годы поддерживал связь.

Надо ли уточнять, к кому та обратилась за решением проблемы? И теперь Егору теперь оставалось гадать: была ли их внезапно вспыхнувшая страсть в самом деле внезапной – или дело в точном расчёте «серой мышки»?

Но – карты сданы, пришло время играть. Егор неосмотрительно (а кто проявляет осмотрительность в постели?) обещал «что-нибудь придумать» – и вот, пришло время обещание это выполнять. Ну, или хотя бы попытаться. Правда, он собирался заняться этим на пару с егерем, но судьба в лице «бешеного корня» внесла в планы серьёзные коррективы.

О том, чтобы обратиться к кому-то ещё, Егор даже не помышлял. Да и к кому? К Шапиро? К лешаку Гоше? Может, к «партизанам»-барахольщикам?

Нет уж. Слишком велик куш, слишком дорого стоит подлинный Страдивари за МКАД. Конечно, скрипач заплатит за спасённую реликвию, и заплатит щедро – но кто знает, что могут выкинуть лесные старатели? Нет уж, если иметь дело, то с людьми надёжными, проверенными. Таких, кроме Бича, у Егора не имеется, а, стало быть, и выбора никакого нет.

Лишь бы егерь согласился взяться за дело в одиночку…

Входная дверь скрипнула. Бич обернулся – и скривился, словно надкусил лимон.

В дверях стоял Трен. Трактирщик подскочил к столу, за которым устроились напарники, обмахнул полотенцем и приволок из подсобки стул высокой прямой спинкой. Красивый стул, из резного дуба, несомненно – ручной работы. За МКАД такое изделие стоило бы бешеных денег.

– А для других-прочих, значит, и простые лавки сойдут? – егерь покосился на трактирщика. – Это за что же нам столько счастья и сразу?

Друид сел. Язвительный пассаж егеря он будто и не заметил.

– Я здесь по поручению мастера Лугайда. Он хочет сделать тебе предложение…

– …от которого я не смогу отказаться? – хмыкнул егерь. – Да ты пей, у нас много. Надо будет – ещё закажем. Чего тебе – сидра, самогонки?

И пододвинул гостю кружку.

– Братья выше ранга послушника, пьют только воду. – с достоинством ответил Трен. – Это входит в двадцать четыре правила жизни в Обителях.

– Хреново вам живётся. – посочувствовал егерь. – А мясо вы тоже не едите?

– Может, обсудим наши гастрономические порядки в другой раз? – осведомился друид. – Я пришёл по важному делу и не хотел бы терять времени.

– Что, крыша горит? – егерь продолжал валять дурака. – У нас, между прочим, тоже важное дело: задумали, понимаешь, нажраться по случаю успешного завершения процесса. Потому – право имеем!

– Имеете, конечно. – не стал спорить Трен. – Но, позволю себе заметить: вы на нашей территории, и простая вежливость требует, чтобы вы меня выслушали.

– Вежливость… – насупился егерь. – Что-то вы не очень думали о вежливости, когда руки нам связывали…

– Таков обычай. – коротко ответил друид. – В конце концов, вы сами прибегли к третейскому суду Обители, никто вас не принуждал. Итак?

Егерь пожал плечами.

– Ну, хорошо, говори, зачем пришёл. Только не обессудь, Студент останется здесь – раз уж он на суде сошёл за свидетеля, то пусть и тут того, свидетельствует. Мы, знаешь ли, напарники, у меня от него секретов нет.

Егор едва не поперхнулся от неожиданности. Ни о чём таком они не договаривались. К тому же, какой из него сейчас напарник с переломанными-то рёбрами?

Бич, угадав эти мысли, чувствительно придавил под столом его башмак.

Трена заявление егеря не порадовало.

– Ладно, пусть остаётся, раз так… А дело моё довольно простое. Некоторое время назад один из самых талантливых учеников мастера Лугайда покинул Обитель, прихватив с собой нечто очень ценное. Нам стало известно, что он скрывается где-то на северо- западе Леса. Нужно найти и вернуть беглеца вместе с похищенным.

Хмель и ирония разом слетели с Бича.

– Кхм… друид? Ограбил и сбежал? Почему сами-то его не найдёте? Возможностей в Лесу у вас выше крыши…

Трен замялся – всего на мгновение, но от собеседников это не укрылось.

– Если эта история всплывёт – пострадает репутация мастера Лугайда. Я не могу этого допустить.

– И, тем не менее, сообщаешь об этом чужакам?

– Да. И рассчитываю на вашу скромность. Тебе известно, что будет, если вы нас разочаруете…

– Вот только не надо угрожать! – окрысился егерь. – Всё сказанное останется между нами, неважно, договоримся мы, или нет. Профессиональная этика – может, слыхал?

– Слыхал. – кивнул друид. – Так мы договоримся?

– Нет. Я не полиция и не охотник за головами. И не наёмный убийца, это вы к родноверам обращайтесь. Или к Сердрику. Он, конечно, в бегах, но вам ведь не составит труда его отыскать, верно? А к егерям – даже не пробуйте. Ни один из нас не примет заказ, связанный с охотой на человека.

Друид не ответил – замолчал, опустив голову так, что складки капюшона совершенно скрыли лицо. Молчал долго, а когда заговорил, голос звучал глухо, как из бочки.

– То, что совершил Эреман, называемый Чёрным Друидом преступление в том числе, и по законам человеков. Так что совесть твоя может быть спокойна. К тому же, мастер Лугайд не просит убивать Эремана, надо всего лишь найти его и вернуть в Обитель.

– Всего лишь… – хмыкнул Бич. – Как у вас всё просто… Так что он спёр-то?

Друид молчал.

– Предлагаешь, как в сказке: «принеси то, не знаю что?» Так мы в эту игру уже играли, спасибо. Либо ты говоришь, что он у вас там попятил и что учинил такое запретное, либо – до свидания. Котов в мешке будешь продавать кому-нибудь другому.

– Ты узнаешь это, только когда дашь согласие. – отрезал друид. Егору показалось, что он хотел для убедительности стукнуть об пол посохом, и не сделал этого только потому, что сидел на стуле. – Это не обсуждается.

Бич развёл руками: нет так нет, дело хозяйское.

– Как полагаешь, Студент, соглашаться нам или не стоит?

Егор пожал плечами. Вся его сущность прямо-таки вопила, призывая держаться подальше от этого дела. Впрочем, предложение адресовано не ему, и вопрос егеря сугубо риторический, на публику. На Трена, поскольку других зрителей не видно.

– Видишь, уважаемый, мой напарник тоже сомневается. – к Бичу возвращалась его прежняя ироническая манера. – Как я могу за него решать?

– К нему предложение и не относилось. – буркнул Трен. – Мастер Лугайд обратился к тебе, и ни к кому другому.

Друид был раздосадован, и не собирался этого скрывать. Егор недоумевал – зачем егерь устраивает этот цирк? Ведь, как ни крути, в иных делах помощь Петровской Обители неоценима, и ссориться с ними не стоит.

Ясно, однако, что браться за заказ Бич не торопится. И правильно – даже Егору с его мизерным опытом в подобных делах было очевидно, что от этого заказа попахивает.

«…если не сказать – смердит. Чёрный Друид, надо же…»

– Передай мастеру Лугайду мои глубокие и искренние извинения. – заговорил Бич, на этот раз без ёрничества. – К сожалению, я уже принял другой заказ, а он подразумевает весьма сжатые сроки. Так что планы свои я изменить не могу – деловая репутация, сам понимаешь… Если не веришь, расспроси студента – заказ через него пришёл.

Друид испытующе глянул на Егора, и между лопаток у него словно пробежала ледяная струйка. Он сразу вспомнил Дубовый Кубок и слова судьи, падающие тяжёлыми каплями ртути: «…призываю Дуб, Терновник и Омелу в свидетели, что всё сказанное здесь – правда, и только правда…»

…но ведь он действительно предложил егерю этот заказ, разве не так..?

– Однако, если мастер Лугайд примет совет, – продолжал Бич, – я бы рекомендовал обратиться на Речвокзал, к Манукяну. Уверен, для него не составит труда…

– Я знаю Кубика-Рубика, не трудись. – перебил Трен. – Пожалуй, так и сделаю, раз ты отказываешься. Что ж, спасибо, что потратил время – и, надеюсь, ты и твой… хм… спутник – друид строго глянул на Егора из-под клочковатых бровей – не забудете, что молчание и скромность есть непременные условия спокойной и, главное, долгой жизни.

Он встал и, тяжко опираясь на посох, направился к дверям. Трактирщик из-за своей стойки угодливо изобразил поклон.

– Ты глянь, он ещё и угрожает! – егерь проводил визитёра тяжёлым взглядом. – И ведь прав, старый мошенник: об их раскладах лучше не болтать, клык на холодец. Это я для тебя, Студент, ежели вдруг надумаешь пооткровенничать со своей библиотекаршей.

– Так ты берёшься за моё дело, или нет? – Егор уже понял, что его предложение стало удобным поводом для отказа. Тем не менее, следовало внести ясность.

– Берусь, куда от тебя деться. Опять же – культура, святое дело, как тут не помочь?

Он покосился в окошко, на двор, где мелькнула у ворот серая хламида.

– Давить они на меня вздумали! – егерь сплюнул на выскобленный пол и растёр плевок подошвой. – Вот скажи, Студент, почему всякий раз, когда я имею дело с этой братией, то чувствую себя, как сказал бы наш друг Шмуль, самую множе̂чко поиметым?

– Это ещё почему? – удивился Егор. – Вроде, мы ни на что не соглашались и ничем им не должны?

– Вроде у бабки в огороде. Думаешь, он просто так явился после процесса? Клык на холодец, решил, что я после благоприятного вердикта размякну, стану сговорчивее, и возьмусь за этот заманухис.

– А ты нет?

– А я нет. И другим не советую. Как говорил один не самый плохой писатель – «в дела мудрецов не суй носа, голову потеряешь»[3]. И к друидам этот относится поболее, чем к иным прочим.

– Значит, лучше поскорее об этом забыть?

– А вот это уж хрен! – рассмеялся егерь. – Запомним, запишем и отложим на дальнюю полочку. Глядишь, и пригодится.

ХII

Спецсанаторий Виктора озадачил. Он приготовился увидеть очередную зону (именно так описывали эти зловещие заведения по телевизору и в сетевых публикациях) и первое впечатление подтвердило его ожидания. Сторожевые вышки, высокая стена с колючкой поверху (он мог полюбоваться ею из зарешеченного окошка автозака), двойные сетчатые ворота, со скрежетом разъезжающиеся перед капотом автобуса. Несколько выбивалась из привычного ряда кучка неопрятных личностей, ошивавшихся у въезда в спецсанаторий. Виктор не разглядел их плакатов, но отметил, что пикетчики не проявляют особой активности, а попросту говоря, околачивают груши: сидят на обочинах, курят и лениво переругиваются с охранниками.

Затем последовала бетонная коробка санпропускника, медосмотр, какие-то инъекции, таблетки – ну, это понятно, всё-таки медицинское заведение. А вот дальше начались сюрпризы.

Перво-наперво – одежда. Тюремная мода мало изменилась за последние полвека: роба, штаны и кепка из грубой ткани, тяжёлые башмаки. Здесь же новоприбывшим выдали спортивные брюки, футболки, куртки-ветровки и кроссовки – всё скользкое на ощупь, что указывало на стопроцентно синтетический материал, причём самый дрянной, дешёвку. Кладовщик, оделявший новоприбывших, пояснил: «это на случай, ежели кто из вас, «зеленушек», задумает в Лес удрать. Там эти шмотки за четверть часа разлезутся на лохмотья, будете голенькими бегать. Лес – он такой, синтетику не любит…»

Расселили их по двое. Виктор оказался с прежним сокамерником. За время этапа он научился переносить его болтливость и даже извлёк из этого пользу – белобрысый разбирался в биологии и много чего рассказал о флоре и фауне Московского Леса. В Университете, из аудиторий которого студент-биолог угодил на нары, был об этом целый курс, и он успел прослушать его до конца.

В благодарность Виктор взял Ботаника – так прозвали парня другие «подопытные» – под опёку. Тот не слишком вписывался в тюремные реалии, хотя и не был совершеннейшим уж… ботаником. Как-то на пересылке они сцепились с группой блатных – те положили глаз на смазливого парня и вознамерились употребить его по назначению. Тут-то и выяснилось, что Ботаник вполне может постоять за себя. Правда, урок раскидал, по большей части, Виктор – но кое-какие моменты стычки наводили на размышления. Позже он спросил у парня, где тот научился драться, и получил в ответ невнятное: «да так, ходил в спортзал…»

И он отстал. Не хочет говорить – что ж, имеет право. На новом месте они продолжали держаться друг друга: «старый друг лучше новых двух», за решёткой эта истина особенно актуальна.

Странности тем временем продолжались. Никто не запрещал покидать комнату – язык не поворачивался назвать её камерой. Глазки видеонаблюдения, правда, были и не даже один, зато – невиданная по тюремным меркам роскошь! – душевая кабина и отдельный туалет вместо параши. Можно выйти во двор, покурить, посудачить с санитарами (к пациентам спецсанатория их не допускали), поглазеть по сторонам.

По зоновским меркам – сущий парадиз. Живи да радуйся.

Впечатление портили громадные деревья, нависающие над дальней, восточной стеной. Спецсанаторий стоял вплотную к МКАД, а сразу за ней начинались зловещие чащобы Московского Леса. Именно его загадочная аура, ощутимая даже на расстоянии, кое-как поддерживала жизнь несчастных, страдающих от Зелёной Проказы.

Виктор физически ощущал эту ауру – она накатывала со стороны Леса, прессовала, давила на психику, не позволяла ни на мгновение забыть, что они подопытные, «чёрные норвежские крысы» – и то, что их пока не колют иглами и не режут на куски, ещё ничего не значит. Просто ещё не взялись за опыты всерьёз.

Или – взялись?

Он по десять раз на дню всматривался в зеркало над рукомойником – искал следы «изумрудного румянца», рокового признака заболевания. Виктор не принимал лесных препаратов – но кто их знает, этих экспериментаторов? С них станется подсыпать какую-нибудь пакость в еду и питьё, да и укольчики в санпропускнике наверняка были не простыми.

И ведь не поспоришь – сам дал согласие…

Несколько раз в день над спецсанаторием пролетал вертолёт, а то и новомодный коптер. Они держались от кромки Леса на почтительном расстоянии. Оно и понятно: Лес выкидывает всякие фокусы с электроникой и хлопаться на вынужденную никому неохота. Тем более, что годных для посадки площадок не так уж много – где тощие замкадные рощицы, где брошенная застройка, в основном, складские ангары и торговые центры.

Короче, жизнь и правда, налаживалась. Знать бы ещё, сколько её осталось, этой жизни… Виктор не верил тем, кто сулил ему всяческие блага по завершении экспериментов. То есть блага-то, может, и предусмотрены, но поди, доживи до них! Недаром дымит позади хозблока зловещего вида кирпичная труба – по слухам, местный крематорий.

Держало одно – Яська, Ярослава. Дочка, кровиночка, которую он своей неосторожностью обрёк на ссылку в этот страшный Лес. Если бы не надежда увидеть её, он в первую же ночь перемахнул бы через ограду – и ищи его, свищи! Конечно, тут есть какая ни то сигнализация, и вертухаи на вышках бдят – но не всерьёз, не как на правильной зоне. Ни двойной линии стен с контрольно-следовой полосой, ни прожекторов… да что там, нет даже собак! Для матёрого спецназовца с несколькими годами отсидки за спиной – не о чем и говорить.

Но – Яська. Ради неё он будет покорно ждать, когда откроется проволочная клетка, и руки экспериментатора в резиновых лабораторных перчатках извлекут из неё очередную подопытную особь.

Его, Виктора Чередникова, зэка номер 28–34, статья 317 УК РФ[4]. Проходящего по документам некоего совершенно секретного проекта как «объект «Ольха».

* * *

СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО В единственном экземпляре. Запрещено выносить с территории РИИЛ. Запрещено копировать или переводить в электронный формат.

На Ваш запрос от (вымарано) 2054 г. имею сообщить следующее:

1. Работы по теме «Комната» продолжаются в соответствии с утверждённым графиком. Подготовительный этап операции «Порог» успешно завершён. Объект «Ольха» (см. приложение 2.1) внедрён в подведомственный РИИЛ спецсанаторий № (вымарано) и переведён в режим ожидания. Донесение агента «Алитет» и же отчёт агента «Аргус», предоставлены обычным порядком. (см. приложения 1.6 и 1.9 к настоящему документу).

2. Агент «Аргус» докладывает о готовности ячейки «Доберман» к участию в заключительном этапе «Порога». Рекомендованные сроки начала операции – не менее 24-х и не более 48 часов, начиная от момента Х++. По истечении этого времени придётся временно распустить группу, что исключит использование ячейки «Доберман» по меньшей мере, в течение двух недель.

3. Сообщается о готовности к организации инцидента в спецсанатории № (вымарано) . Соответствующие мероприятия в среде гражданских активистов организации (вымарано) , чей временный лагерь расположен вблизи упомянутого спецсанатория, проведены (см. приложение 3.1 к настоящему документу). Принятые меры гарантируют 85 % успех запланированной акции в течение ближайших суток, после чего в течение ещё двух суток вероятность успеха снизится до 60 %, и ещё до 40 % – в течение следующих 12-ти часов.

Куратор-исполнитель темы «Комната» ( вымарано)

* * *

– …надоело повторять, нет там огнемётов! Сколько раз проверяли – на вышках стоят не военные, а ЧОПовцы. Но и у военных огнемётов нет, потому как незачем! У нас здесь, спасибо Лесу, не Карачи…

Говоривший, худощавый парень лет двадцати пяти, в пиксельном камуфляже, с волосами, собранными в «конский хвост», повернулся к схеме, наколотой на старую школьную доску.

– Вышки вот здесь, здесь и здесь. Сектора обстрела указаны штриховкой, но это всё фигня. Огнестрел в наличии только у двоих, стерегущих вход, да ещё у дежурной смены. На всех пять или шесть стволов.

Слушатели заговорили разом.

– А что за стволы?

– В дежурке сколько бойцов?

– Камеры наблюдения по периметру есть?

– Камеры есть, много. – подтвердил «хвостатый». – Они, конечно, сдыхают за два-три месяца, но заменить недолго…

Лиска во всеобщем гвалте она не участвовала. Всё, что надо, объяснят, к чему напрягаться раньше времени?

– Слышь, Хвост, а какая у них схема реагирования в чрезвычайной ситуации, кто-нибудь проверял? Дежурка дежуркой, а внутри периметра полно вертухаев с дубинками и травматами!

Вопрос задал крепыш в джинсах и чёрной футболке. Он развалился в первом ряду, на дубовой банкетке – её, как и доску, приволокли из соседнего школьного здания. Школа недурно сохранилась, но никому не пришло в голову провести совещание там – лесовики избегали старых построек, неважно, целых, или полуразвалившихся. Кто знает, когда дикому стеблю вздумается взломать фундамент и ринуться сквозь крышу к небу? А палатки и хижины Лес почему-то щадит.

– На практике не проверяли. – отозвался докладчик. – Гринлайтовцам велено вести себя мирно: кипиша не поднимать, тревоги не провоцировать, чтобы охрана расслабилась. Эти протестанты тусуются возле КПП всех спецсанаториев, и давно стали привычной частью пейзажа. А «Гринлайт» тем временем стягивает понемногу к нашему объекту активистов. Как начнётся заваруха, ЧОПовцы кинутся к угрожаемому участку – у них на этот счёт инструкция. А мы атакуем с противоположной стороны, из Леса: ослепляем часовых на вышках, броском пересекаем МКАД, проламываем стену и проникаем внутрь. Пока охрана опомнится, пока перегруппируются, вызовут подмогу – должны успеть. Юрген, подрывные заряды готовы?

– Два комплекта. – кивнул очкарик, устроившийся в дальнем углу на кособоком табурете. – Сработаем, как надо, будь спок.

Лиске он был известен, как Юрка, студент Биофака МГУ, сбежавший в Лес, за приключениями. Юрку-Юргена ценили за таланты химика и подрывника – взрывчатку и детонаторы он мог изготовить на коленке, из того, что есть под рукой.

– А мобильные патрули? – опять крепыш в футболке. – Ну ладно, у ЧОПовцев стволов с гулькин хрен, но у вояк-то пулемёты! Подкатят – покрошат нас к гребеням!

Докладчик с досадой поморщился.

– Гринлайтовские хакеры будут отслеживать положение патрульных броневиков, курсирующих по МКАД. Момент для штурма выберем так, чтобы они были как можно дальше.

Слушатели снова загалдели. Объяснение устроило не всех.

– А вот дальше начинается геморрой. – продолжал командир. – Пока пикетчики и передовая группа отвлекают охрану, мы вскрываем блоки и…

– …выводим «зеленушек». – подхватил крепыш. – И пинков не жалеем – разбегутся, лови их потом, убогих!

Острый кулачок болезненно ткнулся в накачанный загривок.

– А ты, значит, не убогий? Только посмей ещё их так назвать!

Пострадавший вскочил, опрокинув банкетку. Независимый нрав Лиски был всем хорошо известен – как и то, что её выбешивали презрительные отзывы о больных Зелёной Проказой. Девушка не спускала такого и замкадникам с Речвокзала, а уж своим – и подавно.

Соседи крепыша не собирались проявлять сочувствия:

– Ты, Дрон гляди, не шути с ней! Никакие ЧОПовцы не понадобятся, на ленточки порвёт!

– А ну тихо! – докладчик грохнул кулаком по доске так, что древний предмет интерьера чуть не улетел в брезентовую стену.

– Детский сад, штаны на лямках… Дрон, следи за языком, я дважды повторять не стану! А ты, Василиса, поумерь праведный гнев, если не хочешь торчать здесь до ночи!

Дрон – так звали крепыша – собрался было, возмутиться, но вовремя сообразил, что только выставит себя на посмешище. Он поднял банкетку и, недовольно ворча, уселся на место.

Лиска скорчила возмущённую мину, но продолжать не стала. Дрон в чём-то прав: «Пациенты» спецсанатория – это не зэки, не лагерные сидельцы, готовые, чуть что, сорваться в побег. У большинства болезнь зашла так далеко, что они не в состоянии осознать, что происходит вокруг. Таких придётся выводить за руку и хорошо, если не в связанном виде. А лежачих, как это ни горько, вообще придётся бросить – у группы не хватит рук, чтобы тащить их на себе…

Совещание тянулось уже часа два и вымотало Лиску совершенно. Она попала в штабную палатку с колёс, толком не перекусив – а ведь добираться сюда пришлось почти сутки, на перекладных. Ответственные за операцию вызывали бойцов через почтовых белок, не жалея желудей за срочность доставки. Да и сами рыжеволосые «почтальонши» не думали тянуть – они-то знали, чем занимается Хвостов Олег, известный всему Лесу, как «Хвост». В этом прозвище не было и тени насмешки – кто бы рискнул шутить с бывшим егерем (хотя, разве егеря бывают бывшими?), безжалостным командиром «лесных рейнджеров», охотников за отморозками-бандитами, неизменным предводителем волонтёров, переправляющих в Лес беглецов из спецсанаториев? Его уважали на Полянах и в лосиноостровских поселениях аватарок, на ВДНХ и в Нагатинском Затоне, и даже, по слухам, в Петровской Обители, закрытом для чужаков прибежище друидов.

Из десятка бойцов, набившихся в штабную палатку, каждый хоть раз да работал с Хвостом. Кто-то от случая к случаю, другие числились в списках отряда на постоянной основе. На памяти Лиски, командир впервые собрал в одном месте всех. И все пришли с оружием – в углу наскоро сколоченная пирамида с дробовиками и карабинами.

Она познакомилась с Хвостом полгода назад и стала его любовницей. Связь не затянулась – партнёры расстались, проведя вместе около месяца, но за это время Хвост успел привлечь девушку к своей работе. И с тех пор регулярно поручал её сопровождать беглецов-«зеленушек», которых переправляли в Лес замкадные активисты-правозащитники.

В том числе – и волонтёры «Гринлайта». Обычно контактов с ними избегали, справедливо полагая, что где организация – там неизбежно и провокаторы, и агенты спецслужб. Но на этот раз задуманное было не по силам группе: требовался другой уровень организации, другие средства, а действовать предстояло не только в Лесу, но и за МКАД.

– Василиса!

– Здесь.

Хвост отлично знал, что Лиска терпеть не может своего полного имени, но на людях обращался к ней только так – «Василиса». Поначалу девушка злилась, потом привыкла.

– Шмотки для «зеленушек» готовы? А то придётся голыми…

– Тридцать комплектов, как условились. Безразмерные. Сандалии тоже есть, плетёные – заказали у фермеров в Боброхатках. – Сама проверила?

– Сама.

– И напоследок! – Хвост повысил голос. – Каждый из вас получит по два «слизня».

Шум в палатке сразу стих. Люди смотрели на командира с недоумением и даже страхом.

– Слизни, значит? – кто-то в задних рядах длинно выругался. – Это что же, нам за МКАД больше шагу не ступить?

«Слизни», продукция Обителей, напоминали популярные некогда игрушки «лизун» в виде комка силиконового геля. Будучи пришлёпнутыми к ране, они почти мгновенно останавливали кровь, выполняя, заодно, функции обезболивающего и антисептика. Ярко- зелёные «живые компрессы» стоили очень дорого, и имели один, зато очень серьёзный недостаток – после первого же применения у пациента с вероятностью девяносто процентов развивался Зов Леса в самой тяжёлой форме.

– Ну-ну, больше оптимизма! – отозвался Хвост. Он нацепил перевязь через плечо. В её кармашках помещались толстостенные стеклянные баночки с притёртыми крышками – «слизни» не терпели контакта с металлом.

– Надеюсь, обойдётся без раненых в наших рядах. А вот подопечным может и достаться, что при прорыве, что в Лесу, по дороге. Но «зеленушкам» путь за МКАД так и так заказан, так что применяйте «слизни» без колебаний. Главное – довести живыми. Неиспользованные сдавать мне. Кто вздумает зажать – пусть пеняет на себя, уши отрежу!

ХIII

– …Зелёный Прилив застиг старика в Гнесинке, прямо на занятиях – он вёл класс по скрипке. Студенты усадили его в машину и повезли из города. Профессор вырывался, требовал, чтобы заехали к нему домой, за «Страдивари»…

Напраники устроились на большом трухлявом бревне, за околицей. Егерь не пожелал обсуждать дела в трактире – «видал, как трактирщик перед Треном лебезил? Клык на холодец, стучит ему! Тут все стучат друидам, прихвостни чёртовы…» – и отправился на свежий воздух в поисках местечко поукромнее.

Бич сорвал с кустика ветку и стал меланхолически обдирать.

– Говоришь, он жил в районе Маяковки?

– Да, в паре кварталов от площади. Большой восьмиэтажный дом, квартира окнами на Тверскую.

– Тверская – это хорошо. Меньше, чем за сутки доберусь.

Егерь провёл в пыли несколько линий, подумал, добавил ещё одну.

– Вот, студент, гляди: отсюда до Белорусской, дальше в обход. Тверская-Ямская сплошь заросла, не пробиться. Это самый сложный участок, а дальше, за Маяковкой, начинается Ковёр. Под ним весь центр между Садовым и Москвой-рекой.

Егор сверился с блокнотом.

– Профессорский дом на углу переулка, выходящего на Тверскую. Балкон над крайним слева эркером, пятый этаж.

– Это хорошо, что дом высокий. – кивнул Бич. – А то в старой застройке Ковёр нередко покрывает дома целиком, вместе с крышей. И хрен туда пробьёшься без бензопилы. А где её взять?

– У Лёхи-Кочегара. Он хвастал, что у него на тендере старая «Дружба», дрова пилить. Переделал на биодизель – ничего, тянет.

Бич покачал головой.

– Переть на себе от Белорусской? Это тебе не «Хускварна» двенадцать кэгэ, не считая горючки, и к тому же, здоровенная и неуклюжая! Да и Лёха жук известный, нипочём такую полезную вещь не отдаст, это не револьвер!

Тут Бич был прав. Владелец паровозика не отличался щедростью, хотя и был способен порой на широкие жесты. При недавней встрече он, узнав, что напарник старого знакомца остался без оружия, презентовал тому «Таурус-Магнум» сорок четвёртого калибра. Егор и сейчас таскал его при себе – привык к надёжной, в стиле Дикого Запада, тяжести набедренной кобуры.

– Кстати, о револьверах – ты свой штуцер дома оставил?

– А чего его зря таскать? – удивился Бич. – Я ведь не охотиться собирался, думал – смотаюсь туда-сюда, и всё. А тут ты со своей скрипкой!

Отправляясь в Петровскую Обитель, он вооружился лупарой, укороченной «тулкой», принадлежавшей когда-то его отцу. Африканский, штучной работы штуцер-трёхстволка, полученный в уплату за изъятый из Третьяковки «Чёрный квадрат» Малевича, дожидался владельца в подвальном «схроне».

– Когда думаешь выйти?

Егерь носком башмака затёр нарисованное.

– Тянуть незачем, завтра с утра и двину. Надо только к местному кузнецу зайти, заказать кой-какую снарягу для Ковра. Заодно, пусть сделает новую рукоять для пальмы. Не люблю ходить по Лесу без неё. А Умара я с тобой отошлю, мне так спокойнее будет. Куда ты один, увечный-то?

Егор осторожно ощупал рёбра. После ухода Трена егерь погнал трактирщика за чистым холстом и горячей водой, и наложил на пострадавший бок пахучий травяной компресс.

– Ты-то куда теперь? – спросил Бич. – Можно договориться с челноками – переправят вас с Умаром к Шмулю, будешь там как сыр в масле. А я сгоняю Яську за Евой, она тебя мигом в порядок приведёт.

Шмуль, бывший писатель-фантаст, застрявший в городе после Зелёного Прилива, держал поблизости от Щукинской Чересполосицы заведение, именуемое в просторечии «шинок». Его клиентами были егеря и самые отчаянные барахольщики, вроде известных всему Лесу «партизан» – кроме них, мало кто рисковал соваться в этот район.

– Ева? – удивился Егор. Прежде напарник этого имени не упоминал. – Это ещё кто?

Бич переломил ветку пополам.

– Ева-то? Это, Студент, личность. Когда-то она работала у вас в МГУ – между прочим, вместе с вашим Шапиро. А потом у них что-то там не склеилось, и она подалась в Лес.

– У них? Так они…

– Было, вроде…. Дело давнее, сразу и не упомнишь. Так я о чём: у Евы раньше была довольно тяжёлая форма Эл-А, но она сумела как-то приспособиться. То ли друиды ей помогли, то ли кто ещё… Пришла, значит, в себя, оклемалась и подалась в егеря. Нас тогда ещё мало было, а баб так и вовсе ни одной – вот её и прозвали Евой. Так-то её зовут Евгения, Женя.

– Ты вот сказал – «дело давнее». А когда это было?

Егерь повертел ветку в руках, с треском переломил и отбросил.

– Да уж лет десять прошло. Кстати, они с Шапиро до сих пор общаются. Видел у него «определитель фауны Леса»? Так это она его составляла. Ева вообще тётка толковая. Егеря ей верят: тварь какая порвёт, или ещё что – сразу к Еве. Снадобьями нас снабжает для аптечек, мазями. По своим, особым рецептам.

До трактира оставалось шагов двести. Султанка, радостно тявкая, выскочила из ближайшей калитки и заскакала вокруг напарников на трёх лапах, виляя хвостом.

– Снадобья, говоришь? – Егор на ходу потрепал собаку по лохматому загривку. – Это вроде тех, которыми ты в шинке лечился? – Угу, они самые и есть. Ева в лесной фармакологии разбирается не хуже друидов. А кое в чём – так и лучше.

– Другим врачам егеря не доверяют?

Бич отозвался не сразу.

– Ну, не то чтобы… просто они многого не понимают. Чтобы лечить егеря надо самому быть егерем. Ева – она Лес исходила вдоль и поперёк, в такие места забиралась…

– Вроде Щукинской Чересполосицы?

– Туда тоже. И что находила – приспосабливала к медицинским целям. Так что для людей, для тебя, или, скажем, Шмуля, не вся её наука годится. Она для нас, егерей.

«Для нас»?

Егор от неожиданности споткнулся. Ребра отозвались резкой болью.

– Погоди… как это – «для людей не годится»? А вы, егеря кто – не люди?

– Почему не люди? – Бич пожал плечами. – Да ты шагай, Студент, чего встал-то… Люди, конечно, кто ж ещё? Аватарки, сильваны – тоже люди, что бы они себе там не воображали. Но – другие. И мы, егеря, другие. Лес нас под себя перекраивает, кого сильнее, кого слабее, но обязательно. Иной и сам не заметит изменения. А когда заметит – всё, назад пути нет, живи, как знаешь…

– Это ты о Зове Леса? Который от всяких порошочков происходит?

– Не… – помотал головой егерь. – То есть и он тоже, хотя и не у всех. Тут, Студент, другое, тут изменения коренные, глубинные. Я-то сам плохо знаю, тебе бы с Евой поговорить. Да только не станет она с тобой разговаривать, клык на холодец! Вылечить – вылечит, но откровений от неё не дождёшься. Не тот характер.

Трактир встретил их скукой, тишиной и малолюдьем. Давешний наплыв клиентов давно схлынул. Умар ещё не вернулся. Трое челноков приканчивали в углу обед, да пара местных беседовали за неизменными кружками сидра – вот и вся публика. Владелец заведения поспешивший, было, навстречу гостям, наткнулся на неприязненный взгляд Бича, выдавил что-то вроде «пойду, распоряжусь насчёт горячего…» и слинял на кухню. Давешняя девчонка приволокла, стуча деревянными башмаками, две объёмистые глиняные корчаги и водрузила перед егерем.

– То-то же… – пробурчал тот и жадно схватил ближайшую. – Ух, холоднющий!

Он хлебал долго, жадно, проливая пузырящуюся жидкость на рубаху. Егора больше не тянуло на хмельное, но он всё же, он плеснул себе янтарного, пахнущего яблоками и корицей напитка. Не сидеть же, как сыч, с пустой кружкой? Некомпанейски получится, нехорошо.

– Так ты, Студент, что решил? – егерь отодвинул ополовиненную ёмкость. – Договариваться с челноками? Они вас до Нижних Мнёвников проводят, а дальше по реке, к Шмулю. Речники за час- полтора доставят, если по дневному времени.

– Договаривайся. – согласился Егор. – Только по реке – не к Шмулю. Мне бы в другую сторону, до Воробьёвых. Довезут, как думаешь?

– Отчего ж не довезти? Натурально, довезут, ежели заплатишь. Жёлуди-то есть?

Егор кивнул. Жёлуди служили в Лесу универсальной валютой и, кроме того, входили, как ингредиенты, во многие особо ценные снадобья.

Бич покосился на приоткрытую кухонную дверь, откуда доносился голос трактирщика, распекающего кухарку.

– Я что хотел сказать… Ты на Воробьёвы не суйся, не надо это тебе. Высаживайся на лужниковском берегу – там ещё часовенка, с реки видно. Я черкну письмо отцу Андронику, монахи переправят тебя в ГЗ обход золотолесцев.

– Не доверяешь им? Думаешь, могут учинить какую-нибудь пакость?

– Ну, пакость – не пакость… – протянул егерь. – Открыто что- нибудь делать они, ясен пень, не рискнут. Идти против вердикта Обители – занятие шибко вредное для здоровья. Но не доверяю, это ты верно подметил. Гнилая на Метромосту публика, гнилая и злопамятная, клык на холодец! Так что лучше побережись.

Он дохлебал вторую корчагу, вытер, по-деревенски, горстью губы и с сожалением заглянул в порожнюю тару.

– Добрый у них в Петровском сидр… Кстати, с Вислогузом-то ты как порешал?

Завхоз кафедры Ксеноботаники был личностью малоприятной – прижимистый, как все хохлы, жлобоватый и себе на уме. У Егора с первых дней не сложились с ним отношения, однако позже, во время Щукинского рейда, выяснилось, что Вислогуз тайно сливал информацию агенту Золотых Лесов, и это чуть не закончилось провалом всей затеи. Можно было с чистой совестью брать разоблачённого доносчика за причинное место, но у Егора было на этот счёт своё мнение.

– Решил пока не трогать.

– Пожалел? Вислогуза-то? Он же нас с потрохами…

– При чём тут жалость? Мне Шапиро как-то сказал, что он, при всей пакостности его натуры, в своём деле незаменимый.

– И что? Паскуда же. Сука.

– А то, что прав Яков Израилич. Полезный он человечишко, хотя и гнилой насквозь. Но нам не опасен, поскольку прижать его можем в любой момент. А раз так – пусть живет. Пока.

– Ну смотри, Студент…. В голосе егеря сквозило неприкрытое сомнение. – Как бы тебе не заиграться в эти игры…

– Не заиграюсь.

XIV

– Спустись до пятидесяти!

Оператор не отрывался от экранов – их в заднем отсеке было штук пять. Это не считая пульта, клавиатуры и россыпи индикаторных панелей. РИИЛ не жалел средств на самое современное оборудование.

– Рискованно. – ответил, не оборачиваясь, пилот. – Могут услышать.

– Наплевать. Да и не услышат ничего, идём на мягких лапках.

Действительно, коптер летел почти бесшумно. Работающие в маршевом режиме электромоторы почти не издавали звука, четыре поворотных пропеллера в кольцевых ограждениях перемалывали воздух с лёгким шелестом. Корпус, покрытый чёрной матовой плёнкой поглощал почти весь падающий на него свет, и у людей на земле был единственный шанс заметить аппарат – в краткое мгновение, когда он закрывал луну над их головами.

Пилот тронул джойстик и коптер провалился вниз. Сидящий рядом офицер с нашивками РИИЛ поднял ночной бинокль.

– Возле КПП объекта активность. Четверо… нет, пятеро, с плакатами.

_ Скачут?

– Сидят, курят.

– Охрана?

– Трое у ворот. Тоже курят.

– Четверо. – донеслось сзади. – Ещё один на вышке слева.

– А справа?

– Пусто. На вышках по боковым стенам тоже никого, только на тех, что по задней – двое. Один курит, другой развлекается с какой- то игрушкой.

– Раздолбаи хреновы…

– Прими левее. – скомандовал оператор. – Во-он та рощица, за гаражами.

Аппарат послушно описал дугу и прошёл над островком хилых осин – не чета непроницаемой древесной стене за МКАД.

– Ага, есть. – в голосе сквозило удовлетворение. – В роще. Сотни полторы, не меньше. С палками, огнетушителями, шинами. До КПП бегом – минут пять.

– А коктейли Молотова? – пилот ухмыльнулся. – Без них несчитово.

– Отсюда не видать. Может, в карманах?…

Офицер опустил бинокль и щёлкнул тангентой.

– «Птичка-бис» – «Гнезду». Массовка на месте. Охрана – готовность ниже штатной.

– «Гнездо» – «Птичке-бис». – зашуршало в гарнитуре. – Осмотрите кромку Леса.

– Понял, «Гнездо», выполняем.

Коптер, подчиняясь движению джойстика, развернулся, оставляя освещённый контур спецсанатория справа. Поравнявшись с крайней вышкой, аппаратик подпрыгнул выше чернильно-чёрной стены великанских елей, вплотную подступающих к кольцевой.

– Зайдёшь вдоль МКАД?

Пилот покосился на соседа – офицер заметно напрягся, пальцы нервно тискали бинокль.

– Опасно. Дунет посильнее – и привет, мы уже там.

Рисковать и правда, не стоило. Месяц назад один из РИИЛовских пилотов не успел среагировать на порыв ветра, и лёгкий аппаратик забросило в Лес. Электронная начинка сдохла моментально, и коптер камнем рухнул вниз. Он и сейчас висит в кронах, на высоте семидесяти с лишним метров – мёртвая, изломанная стрекоза с прозрачным брюшком, напрочь разъеденная пластиковой плесенью. Из трёх членов экипажа лишь один сумел спуститься на землю, но это не очень-то ему помогло – аварийная группа подобрала посиневший, раздутый труп шагах в двадцати от спасительного отбойника. Эл-А безжалостна к обитателям Замкадья.

– Второго захода не нужно. – подал голос оператор. – Зависни над центром объекта, я просканирую опушку. Только не поднимайся выше сотни.

– Йес, сэр!

Внизу медленно проплыла бетонная стена, украшенная спиралью Бруно.

– Чуть выше…

Коптер пушинкой вспорхнул метров на тридцать.

– Так хорошо.

Офицер снова поднял бинокль. Так и есть – охранник на ближайшей вышке самозабвенно терзает светящийся квадратик гаджета.

«Дебил, твою мать! Сортиры чистить, устав зубрить!..»

– Вот они!

Экран, встроенный в приборную панель, ожил – оператор подал картинку со своих камер. В неясных серо-зелёных разводах едва угадывалась линия отбойников на МКАД, стволы деревьев. Между ними плотной стеной стоял кустарник; в нём светились ярко- зелёные пятна, в которых проглядывали контуры человеческих тел.

– Около десятка, все вооружены.

Картинка мигнула и сменилась – оператор вывел на экран сигнал с радара. В листве яркими чёрточками светились куски металла, которыми были обильно увешаны чужаки.

Щелчок тангенты.

– «Гнездо», я «Птичка-бис». Десять, повторяю, один-ноль гостей. Занимают позиции для атаки.

На экране снова замелькали зелёные пятна – трое «гостей» пересекли полосы МКАД и скрылись в слепой зоне у стены.

– «Гнездо», я «Птичка-бис». Они начали! «Гнездо», они…

Экран полыхнул – одновременно с грохотом и вспышкой за бортом. Аппарат тряхнуло.

– Взорвали стену!

На фоне черноты Леса мелькнули дымные жгуты, последовала серия хлопков, и вышки затянуло густым, белым в свете прожекторов, дымом.

– Бьют по вышкам!

– «Птичка-бис», это «Гнездо». Что у въезда на объект?

Под полом кабины мяукнули сервомоторы – оператор развернул подвесной контейнер. На экране, из-за ворот и караульной будки уже выхлёстывало к небу оранжево-дымное пламя, трещали выстрелы, бандерложьи вопли идущих на штурм «активистов», смешивались с проснувшейся наконец-то сиреной. Снова визг сервомоторов, неслышный в творящейся снаружи какофонии – объективы снова нацелилась на взорванный участок стены. На бледно-зелёном экране хорошо различались фигуры, выпрыгивающие одна за другой из пролома. На уши давил, давил заунывный вой, смешиваясь с улюлюканьем толпы, громящей КПП.

– «Гнездо», они уже внутри!

* * *

Двое бойцов вслед за очкариком-подрывником, пригибаясь, рванули через МКАД. Тени за их спинами метались по дорожному полотну. Лиска замерла, до боли стиснув кулачки – ждала пулемётной очереди, плевка жидкого огня с караульных вышек.

Обошлось. Все трое благополучно пересекли открытое пространство, нелепо раскачиваясь и высоко задирая колени, сиганули через отбойник и растворились в тени, куда не доставал свет фонарей на гребне стены.

– Приготовиться! – прошелестело по цепочке.

Девушка нашарила в нагрудном кармане футляр, отвинтила крышку – та плохо поддавалась, пришлось пустить в ход зубы. Извлекла спички, особые, «сапёрные», намного длиннее и толще обычных, и до половины обмазанные воспламеняющимся составом. Взрывпакеты были подготовлены заранее – два свёртка из жёсткой коричневой бумаги, перетянутые бечёвкой.

Дело пары секунд: проткнуть упаковку кончиком ножа и загнать спички так, чтобы обмазка до половины погрузилась в начинку. Теперь достаточно сорвать полоску с тёркой, и кустарный запал воспламенится.

Под стеной трижды мигнул красный глазок фонаря. Лиска инстинктивно сжалась, уткнулась лицом в мох и замерла.

– Группа!..

Рвануло так, что земля дрогнула. Она почувствовала толчок даже сквозь толстый, слежавшийся слой опавших листьев.

– …вперёд! Действуем по плану!

Дрон встал на колено и вскинул на плечо трубу самодельного гранатомёта. Шваркнуло, плеснуло огнём и заряд дымообразущей смеси улетел к левой вышке. На месте правой уже клубилось тяжёлое, медленно расползающееся в лучах прожектора облако.

Лежавший слева от Лиски боец вскочил, вскинул антикварный, вытертый до белизны АК и дал две короткие, на три патрона, очереди. Сразу стало темнее – прожектор погас, над стеной горели только два уцелевших фонаря.

– Пошли-пошли-пошли!

Вслед за стрелком она побежала к дороге. Сразу стало ясно, почему подрывники двигались так неуклюже – асфальт МКАД был укрыт рыхлым одеялом из мха, толщиной не меньше полуметра.

Ноги вязли в нём, как в песке, и приходилось идти по журавлиному, высоко поднимая согнутые колени.

Добежав, Лиска один за другим перебросила зашипевшие взрывпакеты через стену и кинулась к пролому. Пыль от взрыва ещё не осела – пришлось зажимать рот и нос и прыгать через острые, щетинящиеся арматурой обломки бетона вслепую.

Во дворе бурлил хаос первого дня Творения, густо сдобренный вполне современными матюгами. Бегали туда-сюда люди, многие босиком, в полосатых больничных пижамах; бойцы штурмовой группы палили кто в воздух, кто в промежутки между корпусами. Один дом уже разгорался – из окон валил дым, кое-где проклюнулись языки пламени. Метались лучи прожекторов, их расстреливали, словно в тире. Замешкавшуюся Лиску толкнули в спину так, что она едва устояла на ногах.

– Чего встала? Не видишь, разбегаются!

Это Дрон. Использованный гранатомёт он бросил и теперь размахивал пистолетом с очень длинным, как в кино, стволом. Девушка посмотрела, куда показывал ствол – за сетчатым забором, рассекающим двор пополам, жалобно завывали полураздетые люди. Разбегаться они, вопреки заявлению Дрона, не собирались вцепились в сетку и раскачивали секцию забора. В электрическом свете лица и руки были бледно-зелёными, глаза, перепуганные, молящие, налитые паническим безумием, отливали изумрудом.

Узники спецсанатория, больные Зелёной Проказой. В просторечии – «зеленушки».

Возившийся у сетки боец отскочил и заорал, размахивая руками: «Пшли прочь, убогие!» По глазам ударило яркой вспышкой, зашипело, посыпались острые, белые искры. Обожжённые зеленушки кинулись, оглушительно визжа, врассыпную. Дрон обернулся к Лиске – глаза у него сверкали весело, бешено – крикнул «держись за мной!» и рыбкой нырнул в дыру, края которой светились тусклыми оранжевыми огоньками. Девушка задержала дыхание, чтобы не наглотаться едкой термитной гари, и ринулась следом.

* * *

Гр-р-ах!

Виктор кубарем слетел с койки. Здание ходило ходуном, стёкло в раме не выдержало и лопнуло, и вслед за дождём мелких осколков в окно ворвались плотные клубы цементной пыли. Он поморщился, узнав до боли знакомый запах сгоревшего тротила, и закашлялся – пыль лезла в рот, глаза, першила в носу и горле.

В комнате было хоть глаз выколи: лампочка в решётчатом колпаке не пережила катаклизма. Под подошвами захрустело битое стекло. Хорошо, что он, поддавшись приступу депрессии, прилёг на койку, не раздевшись и в башмаках – иначе ступням сейчас пришлось бы худо.

«…а как, скажите на милость, без депрессии, когда всё время ждёшь, что «норвежскую крысу» вот-вот извлекут из уютной клетки и начнут втыкать в мягкую шкурку иголки?…

…вот и дождался. Вопрос, только – чего…?

Гр-р-ах!

Тряхануло сильнее. Нога зацепилась за перевёрнутую табуретку, и Виктор чудом извернулся в падении, едва не приложившись виском об угол тумбочки.

«…кажется, пока лучше не вставать…»

Гр-р-ах! Гр-р-ах!

И беспорядочная россыпь хлопков.

«…стреляют?..»

Палили, судя по звуку, из чего-то не слишком серьёзного, вроде дробовиков и травматов.

– Твою ж дивизию! Что за?..

Виктор взвыл – кто-то наступил ему на руку, отпрянул и полетел с ног, вызвав очередной взрыв грохота и треска.

«…кто-то? Ботаник, кому ж ещё! Копошится в обломках стола, сипло матерится сквозь зубы, отхаркивается…»

В барабанные перепонки саморезом ввинтился заунывный механический вой. Виктор живо представил ребристый барабан с рукояткой, которую с натугой вращает похмельный сержант с засаленной повязкой дежурного по части на рукаве. В звуке сирены утонули матюги Ботаника, крики и выстрелы за окном и даже звон в оттоптанных взрывами ушах.

«…тревога? Нападение на спецсанаторий? Да кому он, на хрен, сдался?

Значит, сдался…»

Дверь? Заперто.

«…кричать, звать охрану, санитаров? Спасибо, мы лучше сами…»

Виктор ударил – сначала ногой, потом, с разбегу, плечом. Дверь стояла, как стены Трои перед ахейцами Агамемнона.

«Не вариант…»

Строители укрепили оконную решётку на совесть, но тут уже просматривались варианты. Он нашарил умывальник и, подпрыгнув, повис на трубе, проходящей под самым потолком.

– Чего встал, Ботаник? Помогай!

Вдвоём они раскачались и синхронно, всем весом, обрушились вниз. Раз, другой, третий…

На пятый металл не выдержал, и труба обломилась, обдав их фонтаном ледяной воды.

Остальное было делом техники. Выломав из стены второй конец трубы, Виктор воткнул его в решётку и налег на импровизированный рычаг. Прутья, куски арматуры, вцементированные в стену, согнулись и гнилыми зубами поползли из гнёзд.

Сокамерник ухватился за расшатанные железки и рванул на себя. Прутья с хрустом выворотились, осыпав его цементной крошкой.

«…точно, как зубы рвёт! А парень-то ничего, силён…»

Он осторожно выглянул наружу.

Комната, в которой поселили «норвежских крыс», выходила окнами на унылую бетонную стену склада. Виктор огляделся – никого. Неподалёку кипела жизнь: кто-то стрелял, вопил, отдавал команды, ронял что-то, крупное, рассыпающееся с жестяным дребезгом. С противоположной стороны, от КПП нёсся, нарастая многоголосый вой и пальба. В поле зрения никого не наблюдалось.

«…второй этаж, метра три с половиной – четыре. Ну, это ерунда…»

Бетон бьёт по подошвам, перекат, встать, нырнуть в тень, распластаться по стене…

– Эй, Ботаник! Трубу кидай!

Чёртова железяка оглушительно лязгнула по бетону. Виктор замер, сделав знак высунувшемуся из окна парню.

Ничего. Похоже, сейчас всем не до них.

– Прыгай, приму!

Помогать не пришлось – бывший студент грамотно приземлился на полусогнутые и ушёл в сторону перекатом. Прут он не бросил – держал, умело, сноровисто, демонстрируя готовность в любой момент пустить импровизированное оружие в ход.

«…темнит парень, ой, темнит!. Клык на холодец, как говаривал Серёга, тренировали его правильные люди и отнюдь не в спортивной секции…»

– За мной, вплотную! Держимся стен, на свет не соваться!

И, перехватив поудобнее трубу, двинулся вперёд.

На широком дворе перед жилыми корпусами имели место, как говаривал старинный приятель Виктора, капитан Сомлеев, «мрак, ад и содомия». Забор из сетки рабица зиял дырами, возле них кипел людской водоворот. «Зеленушки» и в спокойном-то состоянии с трудом понимают, что происходит вокруг – а тут, возбуждённые криками, взрывами и пальбой, они растеряли последние капли рассудка. Одни метались из стороны в сторону, вопя и заламывая руки, другие замирали в неестественных позах, поскуливая, пуская слюни. Третьи ползали на четвереньках, путаясь под ногами собратьев по несчастью.

Какая-то девчонка, на вид лет двадцати-двадцати трёх, старалась хоть немного упорядочить эту сумятицу. Ей помогал здоровенный парень в чёрной футболке, вооружённый «Стечкиным» с навёрнутым глушителем. Вдвоём они отделяли от толпы кучки по несколько «зеленушек» и силой протискивали в дыру забора. Пациенты не сопротивлялись, но и не помогали спасителям – вели себя, словно бестолковые домашние животные, которых хозяин пытается водворить в загон.

С другой стороны «зеленушек» принимали ребята, в брезентовых штормовках, в камуфляже, в кожаных, на индейский манер, рубахах с бахромой. Виктор, стараясь не высовываться из-за угла, присмотрелся – чужаки не походили на санитаров и охранников.

«…обитатели Леса? Похоже… но что им понадобилось за МКАД? Отбивают «зеленушек»? Сергей что-то такое рассказывал, когда приехал за дочкой. Она тогда была как эти бедняги – никого не узнавала, тянула всё подряд в рот и мычала один и тот же незамысловатый мотив…»

– Стоять, падлы!

Выскочивших из-за угла дома ЧОПовцев не заметили ни лесовики, ни девушка, ни сам Виктор. Зато парень со «Стечкиным» среагировал вполне грамотно: крутанулся и умело, с обеих рук срезал первого охранника. Второй не сплоховал – ушёл с линии огня и вскинул дробовик. Выстрел, другой, голова здоровяка лопнула, как перезрелый арбуз, забрызгав оцепеневшую от ужаса девчонку кровью и мозговой жижей. ЧОПовец оскалился в усмешке и передёрнул цевьё. Прочих лесовиков он не опасался – толпа «зеленушек» перекрывала им сектор обстрела, и можно было покуражиться, прежде, чем нажать спуск.

До спины стрелка, широкой, чёрной, со светящимся логотипом в виде головы какого-то зверя, было шагов пятнадцать. Виктор метнул трубу как копьё, целя между лопаток. Удар сбил того с ног и швырнул под ноги девушки – она, оглушительно завизжав, отпрянула в толпу «зеленушек». ЧОПовец распластался на асфальте, но ненадолго – поднялся на четвереньки, ошалело помотал головой и по-крабьи, на месте, развернулся к источнику угрозы. Виктор запоздало сообразил, что на противнике бронежилет, а значит, пострадал он не слишком – сейчас нашарит оброненный дробовик и…

Он не успел. Ботаник оттолкнул Виктора, тремя прыжками преодолел разделяющее их расстояние и, словно рапиру в фехтовальном выпаде, вонзил железный прут в глазницу охранника.

XV

Всякий раз, когда Сергей оказывался на Садовом Кольце, его пробирала дрожь – таким непривычным было для человека, привыкшего к сплошной путанице ветвей над головой, зрелище бездонного, в половину горизонта, неба над крышами домов.

Сами здания изменились мало. Глаз привычно выхватывал спиральную башенку дома на Малой Бронной, краснокирпичный куб концертного зала Чайковского, казённый сталинский фасад здания на углу Малого Козихинского. Чахлые деревца и кустики пробились сквозь кирпичную кладку на крышах, бороды плюща, дикого винограда и проволочного вьюна украшали балконы и карнизы. А напротив – вставала к небу сплошная стена лесных исполинов, новый облик навсегда изменившегося мегаполиса.

Зелёный Прилив пощадил центр города – ту его часть, что возвышалась над третьим-четвёртым этажами. Потому что ниже был Ковёр. Сплошное одеяло из мха и лишайников, где пёстро- зелёное, где почти чёрное, где бурое, цвета запёкшейся крови, начиналось от внешнего тротуара Садового и, постепенно набирая мощь, достигало несколько метров в толщину. Оно взбиралось до окон четвёртых, а кое-где и пятых этажей; переулки поуже были затоплены им от стены до стены. Здания пониже, особенно в старой застройке, скрывались под слоем Ковра целиком.

Лоскуты живого одеяла захватившего весь центр по левому берегу Москвы-реки, в прочих районах Леса попадались редко. Сергей мог припомнить только два: несколько кварталов жиденького подобия Ковра в районе Коптева, да ещё Белый Дом на Краснопресненской набережной, на все сто с лишним метров высоты укрытый пушистой моховой подушкой.

За спиной зашуршало, и метко брошенный орех щёлкнул егеря по затылку. Он дёрнулся, едва удержавшись от ругательства, но оборачиваться не стал. Смысл? Юная зеленокожая хулиганка снова оказалась на высоте.

– Яська?

– Привет! Что, опять облажался, Длинный Карабин?

– Длинный Карабин – это Коля-каякер с его оленебоем. – буркнул Сергей, потирая ушибленное место. – А я так, погулять вышел.

Теперь можно было неторопливо, не теряя достоинства, повернуться. Девчонка совершенно по-детски раскачивалась в петле из лиан, украшенных мелкими бело-оранжевыми цветами, качелях.

– Куда мне с тобой тягаться, с такой ловкой и проворной? Да и старею…

Это была их игра: Яська незаметно подкрадывалась к Сергею, а тот пытался её обнаружить. В случае проигрыша белка должна была отдать победителю свой хвост. Пышный, рыжий, излюбленный аксессуар почтовых белок, этот хвост сейчас свешивался с ветки – и егерю захотелось хорошенько за него его дёрнуть. Но – нет, нельзя! Хвост пришит на живую нитку и непременно оторвётся, поскольку служит своего рода «ложной целью» для огромных пауков-птицеедов, охотящихся в средних ярусах Леса. К тому же, белка ни за что не простит такой фамильярности, затаит обиду надолго.

Девчонка оглядела егеря с головы до пят и скептически хмыкнула.

– Стареешь, значит? А наши девчонки считают – ты ещё вполне ничего. Просили познакомить.

– А ты?

– А вот фиг им! – Белка озорно высунула острый язычок. – Чтоб я уступила лучшего клиента?

Яська состояла в доверенных курьерах сообщества егерей – к ней обращались, когда требовалась особая конфиденциальность. О её дружбе со знаменитым Бичом знал весь Лес.

– Туда намылился? – Яська кивнула на противоположную сторону Садового.

– Заказ, что поделать! – вздохнул егерь. – Это недалеко, квартала полтора. За полдня обернусь, клык на холодец!

– Не зарекайся! – Белка, извернувшись, постучала по стволу дерева. – Скверное это место – Ковёр, скверное и пакостное. Зря ты туда лезешь…

Белки не любят центра города. Здесь они теряют свой главный козырь – способность стремительно и почти бесшумно передвигаться в трёх измерениях древесных крон. Зеленокожие девчонки, выбравшие своим занятием доставку почты, образовали в Лесу независимое сообщество, подчиняющееся строгим кастовым правилам, среди которых есть и такое: «не суйся на Ковёр!»

– Ладно, дело твоё…

Яська потащила из-за спины крошечный ранец, размером не больше офицерского планшета – в таких белки носят корреспонденцию.

– От дяди Вовы?

– Угу. И ещё два. Я по дороге заглянула в Серебряный Бор. Там сейчас оттягиваются Вернер с Конезавода и Уочѝви-танцовщица. Оба ответили.

– А другие?

– Отсюда отправлюсь к Нгуену, потом по остальным.

Собираясь на Ковёр, Сергей сообщил коллегам-егерям о предложении Трена. И добавил собственный совет: «ни за что не связываться с друидом!»

Он распечатал письма. Так и есть: благодарят за предупреждение и обещают подумать. Что ж, егеря народ вольный и решать будут сами, но к нему они обычно прислушиваются…

Третье письмо было от старого егеря, которого Яська застала в Шмулевом шинке. Он, оказывается, уже успел получить предложение – причём не из Обители, а с Речвокзала, от Кубика Рубика. Сергей ухмыльнулся. Что ж, Трен действует предсказуемо…

– Ладно, Ясь, спасибо. Пойду я.

– Потом куда – на Речвокзал, ВДНХ?

Егеря нередко брали заказы через тамошних посредников, и белка, разумеется, об этом знала.

Сергей помотал головой.

– Нет, на этот раз в ГЗ.

Белка спрыгнула с качелей и подошла к нему вплотную. Встала на цыпочки и неловко чмокнула в щетинистую (последний раз брился сутки назад, в Петровском) щёку.

– Только береги себя… Кожаный Чулок!

Прыжок – и пышный, рыжий с белым кончиком хвост мелькнул, растворяясь в густой листве. Сергей проводил её взглядом и начал расшнуровывать «Ермак».

Давным-давно, наверное, ещё до изобретения колеса и выплавки меди, люди придумали это приспособление для ходьбы по рыхлой поверхности – неважно, топь это, глубокий снег или зыбучие пески. Изобретение отличалось крайней простотой и сделать его можно, что называется, на колене, из простейших материалов – для этого нужны только нож и сколько-нибудь прямые руки.

Сергей отыскал стебель древовидной лианы в два пальца толщиной, начавший уже высыхать. Разрезал на куски метра по полтора и сделал на концах глубокие насечки. Теперь пришла очередь другого материала – благо его в Лесу было предостаточно. Нарезав пучок проволочного вьюна, егерь скрутил из него жгуты и сплёл из них длинные, плоские косицы. Оставшимися жгутами он плотно замотал концы согнутых в виде петель обрезков лиан, так, что получились то ли мухобойки, то ли примитивные теннисные ракетки. Осталось соорудить из «косиц» сетку – и ковроступы (так, по аналогии со снегоступами назывались эти нехитрые приспособления) готовы.

Последним штрихом стали петли для ступней. Егерь вдел в них башмаки, потопал, потряс ногой – и остался доволен результатом.

Пришла очередь «цеплялок» – особых инструментов, в виде обыкновенных вил, только с плоскими, удлиненными зубьями, загнутыми, на манер мотыги, под прямым углом. Пару таких приспособлений он заказал у кузнеца в Петровском, а ручки выстругал на месте. Осталось приторочить цеплялки к «Ермаку» – и можно идти.

Передвигаться по Ковру привычным способом невозможно – ноги проваливаются по середину бедра, превращая каждый шаг в сущую пытку. Прибавьте к этому воду, пропитывающую глубинные слои, а так же несметные полчища насекомых и змей, обитающих в его пористой толще – и станет ясно, что без ковроступов на Ковре никуда. Они распределяют вес тела по неверной поверхности и, если и проваливаются, то едва на пару сантиметров.

Егерь поставил ногу на мох. Тот послушно спружинил, принимая вес пришельца. Между косицами проступила вода – недавно прошёл дождь, и губчатая масса была насквозь пропитана влагой. Но это было даже на руку – мокрый Ковёр держит нагрузку значительно лучше, а значит, и идти можно быстрее.

С удалением от кромки, толщина зелёного одеяла росла. Метров через пятьдесят в нём было уже не меньше метра, и от каждого шага поверхность шла волнами, будто он шёл по плотной массе силиконового геля или по поверхности пруда, накрытого толстой прозрачной плёнкой.

Что-то мелькнуло в зелёных «волнах». Пустая хитиновая скорлупа – выпуклый щит, головогруди, зубчатые короткие, очень широкие передние конечности, вооружённые прямыми когтями. Тело, составленное из широких колец и два хвоста с длинными шипами.

Останки медведки, только здоровенной, размером с кошку. Эти существа проделывали ходы в толще Ковра, питаясь насекомыми, личинками, мелкими змеями и прочей живностью. На поверхность выбирались редко – видимо, эту выгнала наверх дождевая вода, затопившая скрытые в глубине ходы и галереи.

Сергей пригляделся: пустые хитиновые оболочки были шершавыми, словно изъязвленными крошечными свёрлами.

Так и есть. Работа Пятен.

Он шумно втянул носом воздух. Пятна движутся бесшумно и к тому же, обладают способностью к мимикрии. Их выдаёт только запах, едкая вонь нейротоксина, которым Пятна парализуют добычу – от мелких многоножек до чересчур беспечного барахольщика. Парализуют, облепляют недвижную жертву и сутками остаются на месте, постепенно растворяя и поглощая ещё живую плоть.

Вроде, ничем подозрительным не пахло.

"…что ж, уже хорошая новость…"

Посочувствовав невезучему созданию, Сергей пошагал дальше, высоко задирая колени и не забывая через каждые десять- пятнадцать шагов останавливаться и старательно принюхиваться. Он пересёк площадь, оставил справа обомшелый столб, в котором едва угадывался памятник Маяковскому, и углубился в перспективу Тверской.

XVI

Засаленный кусок картона, косо висящий над дверью, гласил: «СТАРЬЁ БИРЁМ». Кому не надо, кривясь, проходили мимо, – мало ли на Речном такого добра. Кому надо – обращали внимание на аккуратно вычерченные точки над «Ё». А кто был действительно в курсе, заглядывал и вежливо здоровался.

Если было с кем. Хозяин лавчонки сидел на месте далеко не всегда – скорее, по особым случаям. Сегодня был как раз такой.

Впрочем, «лавчонка» – это громко сказано. Клетушка. Две стены нормальные, в облупленной голубенькой краске, две другие – фанера, гипсокартон, обычные для подобных времянок. Подобных в бывшем большом зале Северного Речного Вокзала столицы нарезано – не сосчитать. Попади сюда человек не понимающий – сплюнул бы под ноги: «что за клоповник»? Знающий же (а другие сюда захаживали нечасто), наоборот, понял бы, что оказан ему немалый почёт, не то, что иным-прочим.

– Здравствуй, дарагой Яцек-джан, и ты, Чекист, будь здоров!

Дядя Рубик знал с кем как здороваться.

На столе уже был собран чай, плошки со сладкими даже на вид кусочками – медовая пахлава, гата, назук.

– Прости, уважаемый, – Чекист слегка нервничал. – По какому случаю такая честь? Почему не в «Б.Г.», как обычно?

– Эээ, беге-шмеге… Сегодня разговор будет серьёзный. Там музыка-шмузыка, Мессер ваш, дурак, Светлану тискать затеет – а она с Костей-Берсерком сейчас. Парень горячий, зашибёт вашего Мессера, и ножик не поможет. Поговорим спокойно, да?

Чекист с готовностью кивнул. Яцек-Обрез, напротив, прищурился.

– Ты помнишь, конечно, что счёт у вас остался, незакрытый. А счета – это такая штюка, которые обязательно надо закрывать. Иначе люди не так поймут, э?

– Мы же, вроде договорились? – Яцек отвечал негромко. – Будут подходящие заказы – выполним в счёт долга. Мы своё слово держим.

– Так а я о чём, дарагой! – обрадовался армянин. – Я вас очень уважаю, и хороший заказ вам подготовил. Прямо, сказал бы, шанс!

Армянин почесал мизинцем седой висок, чёрный камень в его перстне тускло блеснул. Чекист хотел было задать вопрос, и даже открыл для этого рот, но спутник наступил под столом ему на ногу. Куда торопиться? Раз позвал – сам всё скажет.

– Ко мне пришёл один… э… человек, попросил об услуге. Для этого дела нужна крепкая команда, и я сразу о вас подумал. Нэ стану обманывать: дело нэпростое, савсэм, савсэм, нэпростое…

Только случайный человек (который, как уже было сказано, сюда вряд ли попадёт) не заметил бы, что Рубен Месропович Манукян, известный всему Лесу, как Кубик-Рубик, немного нервничает, отчего так усилился его армянский акцент.

– Да чего я говорю? Вы сильные, смелые – справитесь! Половину… нэт, две трети долга разом закроете!

Яцек повел носом.

– Варпет Рубик, мы вас бардзо уважаем, кажды повье… скажет! Но, пшепрашем, трохэ вьенцей… поконкретнее! А то, сдаётся мне, что-то не так с этим заказом, не обижайтесь, проше…

– Какие обиды, а? Дело, ты прав, такое, особенное. Заказ… в общем, заказчик – из Петровской Обители.

Чекист протяжно присвистнул.

– Нэ свисти в доме, дарагой, – упрекнул Рубик – дэнэг нэ будэт.

– Когда денег нет – это плохо. – не стал спорить Чекист. – Только, поправьте, если ошибаюсь: вы хотите, чтобы мы вписались за дру…

Яцек хлопнул ладонью по столу так, что блюдца со сладостями подпрыгнули.

– Вот видишь, уважаемый… – наставительно заметил дядя Рубик. – Твой друг хорошо всё понял, но лишних слов говорить не стал. И правильно, мало ли кто услышит? Стены здесь – сам видишь…

И постучал согнутым пальцем по фанере. Для этого не пришлось даже вставать – габаритами помещение мало отличалось от кухонь в панельных пятиэтажках.

– Вот зачем так торопишься, а? Сидим, чай пьём, назук кюшаем, беседуем. Эх, молодёжь… Фрунзик-джан, чай уже холодный, да? Нэпорядок…

В клетушку прошмыгнул чернявый пацанёнок. Водрузил на стол новый чайник и, чуть помявшись, произнёс, обращаясь к Кубику-Рубику:

– Кнэрэс, папикэ, байц ми тэ кэз чи цавум эм айд марджанц?[5]

Старик вспыхнул и гневно свёл брови:

– Сколько раз было велено – говорить на языке гостя! Амачир![6]

Фрунзик покраснел, потупился и растворился вместе с остывшим чайником.

– Извините малчика, пажалуйста, он нэмножко глупый ещё, маладой патаму шта.

Чекист кинул взгляд на Яцека – тот немного понимал по- армянски. Яцек кивнул:

– Дети иногда говорят правду. У русских даже пословица есть про истину устами младенца. Вы, варпет Рубик, прямо скажите – что от нас требуется?

– Прямо – не прямо… канэчно скажу, как же иначе…. – владелец «СТАРЬЁ БИРЁМ» снова занервничал. – Тут вот как получилось: один человек – нэхороший человек, дурной – у клиента моего ценную вещь украл. И мало того, что украл – доверие обманул, предал? А так разве можно?

Собеседники терпеливо ждали продолжения.

– Есть подозрение, что он нэподалёку от Речвокзала прячется и занимается скверными вещами. Надо его… как бы это… Разъяснить. – Мы по мокрому не работаем. – жёстко сказал Яцек, снова прижав под столом ногу Чекиста. Поляк знал своего командира – тот сгоряча мог и согласиться. А слово не воробей.

– Что такое говоришь, уважаемый! – Рубик всплеснул руками – Разве я мог такое предложить харошим людям?! Надо только отыскать его, присмотрэться – как живёт, чем дышит, какие планы!

«Партизаны» переглянулись.

– Это, варпет Рубик, совсем другой коленкор. – осторожно заговорил Яцек. – Только один момент: сам знаешь, особенные люди эти твои… клиенты. А уж тот, кто рискнул их предать – вдвойне особенный. Значит, и дело будет особенное. Непростое дело, сам же сказал, да?

Армянин кивнул. Физиономия его сделалась кислой – он догадывался, что сейчас последует.

– А раз так, то и вознаграждение должно соответствовать. Короче, берёмся, но тебе мы больше ничего не должны. Идёт?

– И наличными три… нет, пять штук! – неожиданно встрял Чекист. – А то мы поиздержались, пока торчали на Речвокзале, в долги влезли. Жрачки, опять же, прикупить, патронов… заказчику твоему, уважаемый, поскорее ведь надо, так?

Рубик крякнул, покачал головой и набрал в грудь воздуха. Предстоял Большой Торг.

* * *

В Лесу не хватает открытого пространства. Повсюду гигантские деревья, лианы, кустарник и прочая гротескно-величественная флора, повылезавшая из земли в дни Зелёного Прилива. Потому и ценятся редкие клочки земли, не тронутые вездесущим агрессором. На них можно поставить хижину, срубить избу, расчистить клочок земли под посевы или огороды, не опасаясь, что в один прекрасный день всё это рукотворное благолепие порушит вырвавшийся из-под земли росток – из тех, что способны в считанные часы вымахать вчетверо выше руин многоэтажки. А если клочок земли достаточно велик – можно даже основать поселение и сесть крепко, на долгие годы.

По странному капризу Леса, «свободные» участки располагались, как правило, в бывших парках или скверах. Да и почва подходящая – не то, что нашпигованное обломками кирпича, бетона и арматуры внутриквартальное пространство. Потому и стекался туда фермерский люд, и возникали общины. Случались, конечно, исключения: например, на Добрынинке, где хозяйничал знаменитый Ваха Исрапилов, отродясь не было никакого сквера. Но исключение, как известно, только подтверждает правило.

Вблизи метро «Речной вокзал» неведомая прихоть Леса начертила на карте мегаполиса длинный овал, вытянутый между Ленинградским шоссе и улицей Лавочкина. Дальним, восточным концом этот овал накрыл каскад прудов вместе с дамбами, искусственным островком и футбольным полем. За тридцать лет парк зарос, но не чрезмерно – кое-где угадывались даже бывшие аллеи. А ещё – здесь не было древесных титанов, обычных в любом районе Леса, только обычные для парка любого московского деревья, с которой ничего не стоит справиться при помощи топора и пилы. Люди и справились, основав поселение, названное в честь парка, «коммуна Дружба».

Почему коммуна – никто точно не знал. Говорили, что это отголосок советского прошлого – когда-то на краю парка располагалось здание райкома КПСС.

Новоявленные коммунары разбили фруктовые сады и огороды, развели в прудах карпов и уток-огарей – копчёная в ароматных травах рыба и утятина пользовалась на Речвокзале и у забредавших в Дружбу челноков неизменным спросом. Был здесь и своего рода тотем – один из старейших в Москве дубов, кряжистый, не уступающий появившимся позже гигантам. Он рос ближе к Ленинградке, на самой границе «овала», и почитался дружбинцами своей собственностью – как и скудный, едва десяток горстей в сезон, урожай желудей. Правильных желудей, тех, что ходили в Лесу вместо валюты – взятые же от дубов, выросших после Зелёного Прилива, как и привезённые из-за МКАД, годились только на корм свиньям.

Тропа, соединяющая Дружбу и Речвокзал, проходила как раз мимо дуба. Чекист скомандовал привал и «партизаны», с облегчением повалились в траву. Чекист косился на них с неудовольствием – бойцы явно потеряли форму после долгого безделья. Позорище – так умотаться после короткой прогулки! Правда, навьючены они были от души с расчётом на дальний двухнедельный рейд. Район между Ленинградкой, МКАД и Октябрьской веткой, где по сведениям, полученным от Кубика-Рубика, следовало искать «клиента», был малонаселён даже по меркам Леса, а терять время на охоту Чекист не хотел.

Изучив карту, Чекист с Яцеком сразу отметили Дружбу, как первый объект для посещения. Дружбинский староста (здесь его называли «председателем») незваным гостям, увы, не обрадовался: зыркал исподлобья, и даже пива не предложил, что уж вовсе не лезло ни в какие ворота. На вопросы отвечал коротко: «не знаем», «не видели» и «не наше это дело», а из конструктива поделился слухами о стае собак-людоедов, якобы обитающей где-то ближе к Ховрино, да обмолвился ни к селу, ни к городу, что почтовые белки отказываются носить депеши в те края.

В-общем, разговор не клеился. В какой-то момент Яцек выглянул в окошко и обнаружил, что на дворе скапливаются дружбинские фермеры – хмурые, решительные, кто с вилами, а кто и с двустволками. Намёк был предельно ясен: пришлось закруглять разговор, и уходить, несолоно хлебавши.

Мессер напоследок примерился справить малую нужду на постамент стоящей посреди центральной площади статуи в виде двух голых женщин со снопом. И некому было растолковать придурку, что это не типовое парковое украшение, а работа знаменитого скульптора Веры Мухиной "Хлеб".

Когда-то статуй было две. Председатель, бдящий о культурном уровне земляков, распорядился перетащить их в поселение, но вторую, носящую имя «Плодородие», так и не допёрли – слишком тяжел оказался шедевр. Вторая же заняла место на главной площади, и с тех пор девки и замужние бабы таскали к ней венки из лесных цветов, перевитых цветными ленточками. Считалось, что нехитрые эти подношения помогают найти хорошего мужика или благополучно разрешиться от беременности. И, видимо, не зря – с демографией в Дружбе дела обстояли неплохо: здесь, в отличие от других поселений, рождались даже девочки.

Хитроумный Яцек этого, конечно, не знал, но выводы сделал верные. Не успел боец расстегнуть ширинку, как поляк громко поинтересовался:

– Что, неугомонный, чугунным бабам решил вставить? Живые давать перестали?

Чекист заржал. Мессер тут же стушевался, невнятно матюгнувшись, сквозь зубы, по блатному, плюнул на постамент, и пошагал прочь от опаскуженного произведения монументального искусства. Остальные «партизаны» последовали за ним, затылками чуя недобрые взгляды «коммунаров».

Таким образом, стратегический замысел операции дал сбой. Возвращаться на Речвокзал, трясти тамошнюю публику в поисках свидетелей, как предлагал склонный к простым решениям Мехвод? Или прочесать окрестные фермы, к чему склонялся командир, опасающийся портить отношения с «речвокзаловскими»?

– Эй, господа хорошие!

Чекист, нацелившийся было улечься на мягкую подушку мха, поднял голову, нашаривая «Маузер». К расположившимся на привал барахольщикам рысил по тропке какой-то тип. По виду из дружбинских, мелкий, неказистый, с острыми чертами лица. Командир прищурился – где-то уже он его встречал…

– Стой, холера ясна, стреляю! Руки в гору!

Яцек (была его очередь стоять в охранении) вскинул обрез и сноровисто передёрнул затвор. Тип замер и послушно задрал руки. Вы чё, хлопцы, вы чё, не надо! Винтаря-то уберите, я ж, того, рассказать хотел… Председатель наш, у которого вы давеча были – он всё врёт, сволочь…

Точно, вспомнил Чекист, он же видел этого типа на Речвокзале тот отирался возле «партизан» после беседы с Кубиком-Рубиком. И это очень, очень подозрительно, особенно в свете полученного «особого задания»…

Яцек уловил, как напрягся командир и незаметно подмигнул Мессеру. Тот уже стоял рядом, ухмыляясь и поблёскивая фиксой.

– Шо, фраерок, на бугра своего стукануть решил? Ну, давай, стучи, а мы послушаем. И порешаем, как с тобой быть…

И потянул из сапога финку. Тип побледнел, громко испортил воздух – «партизаны» глумливо загоготали – и, не опуская рук, повалился на колени.

Мессер брезгливо ткнул его сапогом.

– Да ладно, я ж шуткую. Не обделался? Обзовись, чьих будешь?

– Здешний я… Х-хорёк. – пролепетал гость.

– Да я вижу, что не медведь. – добродушно отозвался Чекист. «Партизаны», окружившие гостя, снова заржали – любили в отряде незатейливые шутки.

– Ну, выкладывай, Хорёк, всё, как на духу. Послушаем, что у тебя имеется. А то, может, ты бесполезный совсем – тогда, извини, в расход.

Хорёк позеленел не хуже аватарки, затрясся – сомлел. Мессеру пришлось даже встряхнуть его за шкирку.

Не прошло и десяти минут, как «перебежчик» сдал дружбинского председателя со всеми потрохами. Говорил он без остановки, умоляюще прижимая руки к впалой груди, захлёбываясь и брызгая слюной.

– Ну что, бойцы? – Чекист потянулся, предвкушая весёлое дело. – Подержим председателя за вымя?

Мессер, парень азартный, готовый в любой момент, по его собственному выражению, на «любой кипиш, кроме голодовки», чуть не затанцевал на месте.

– Закон, командир, всё по понятиям! А ежели этот барыга в отказ пойдёт – я его на ленточки…

Стальная рыбка выскользнула из рукава, протанцевала между пальцами ушлого жигана, и нырнула обратно.

– Всё б тебе живорезить… – Яцек жевал травинку и смотрел в такое редкое в Лесу небо. – Чисто цыган, пся крев….

– Что?! Кто цыган? За ща цыгана ща ответишь, падла конопатая!

Смуглый, чернявый, и впрямь, неуловимо смахивавший на цыгана Мессер совсем было распустил пальцы веером, но под ленивым взглядом Обреза стушевался, угрюмо пробормотал:

– Чё сразу цыган-то…

– Хорош балаболить! – Чекист не зря был командиром «партизан». – Выступаем ночью. Суслик проведёт огородами, чтобы тихо…

– Я Х-хорёк…

– Да хоть Хомяк, млять! Хотя – нет, не хомяк. Щеками не вышел. В общем, проведёшь.

– Ненене… – Хорёк съёжился, безуспешно пытаясь отползти в кусты. – Меня председатель потом убьёт!

– Так то потом. – осклабился Мессер. – А мы сейчас. Тебя как, по кадыку, или в печень?

– Ну, ты чего, братишка, чего… – Сапёр, голубоглазый парень с наивным, почти детским лицом, подсел к Хорьку, приобнял его за плечи. – Они ж только так, пугают. Никто тебя резать не собирается, не бойся. Тебя как звать по жизни?

– И-игорь. – «перебежчик» икнул.

– Игорёша, родной, я ж вижу, ты нормальный пацан. Помоги нам, а? Делов-то на рыбью ногу – провести задворками, в дверь постучать, да голос подать – мол, свой пришёл, отворяй! Чужим он посреди ночи не откроет, так?

– Т-так… мне, значит, ещё и говорить?..

– Ага. Ну что, сделаешь? Я в тебя верю, Игорёша.

XVII

– Он же обещал выбрать время так, чтобы рядом не было бронемашин! Он обещал!

Лиска уткнулась лицом в мох и рыдала, не замечая щекочущих прикосновений к коже – у корней клёна, возле которого они остановились чтобы перевести дух, приткнулся разворошённый неизвестными вандалами муравейник.

– Ну, что уж теперь… – мужчина неловко погладил Лиску по волосам. – Война – дело такое: я в скольких операциях участвовал, а не помню ни разу, чтобы всё шло в точности по плану. Знаешь, вырвешься, а потом сам понять не можешь: «Как это, а? Ведь все должны были лечь, а мы – вот они, живём, дышим…»

Это был тот человек, который выскочил как чёртик из табакерки и спас её от верной смерти. Он – и его спутник, тщедушный с виду, а на самом деле быстрый, как кобра, белобрысый парень, вооружённый куском арматурины. Лиску чуть не стошнило, когда стальной прут, войдя в глазницу ЧОПовца, проломил затылок и высунулся наружу – весь в крови и лохмотьях мозговой ткани. Потом оба помогали загонять «зеленушек» в пролом стены, обшаривали под аккомпанемент стрельбы жилые корпуса в поисках забытых… и вместе с ней уткнулись в асфальт, прижатые очередями с появившегося невесть откуда броневика. Им ещё повезло – пулемётчик отвлёкся на разбегавшихся в луче прожектора зеленушек и косил их очередями, пока выскочивший из-за отбойника Юрген не кинулся к машине с подрывным зарядом. Каким-то чудом пулемётчик его заметил, но турель развернуть уже не успел…

Юрген всё равно погиб, его разорвало взрывом – то ли второпях напутал с установкой взрывателя, то ли сознательно пожертвовал собой. Парня с арматуриной подстрелил выскочивший из горящей машины автоматчик, а вот Лискиному спасителю повезло – у стрелка перекосило патрон и пока он, матерясь, терзал затвор, мужчина, взвалив на спину раненого спутника, побежал к деревьям вслед за девушкой и уцелевшими «зеленушками». А потом – садил из карабина убитого бойца, целя по слепящему диску прожектора- искателя подоспевшего бронетранспортёра. Трассеры мелькали между деревьями, срезали ветки, с хрустом стукались в стволы, вокруг верещали в панике зеленушки – но прожектор всё-таки погас, и сразу стало темно. Лиска, пригибаясь, бросилась в спасительную черноту. За спиной злобно грохотал КПВТ, раненый, которого волокли на спине, глухо стонал, и некому было забрать Хвоста с развороченным крупнокалиберными пулями животом. Он так и остался у кромки Леса, ползал, вопя от боли, путаясь в собственных кишках, пока обшаривавший обочину солдат не избавил его от страданий скупой, на два патрона, очередью.

– Всё, я в порядке… – Лиска вытерла заплаканные глаза рукавом и огляделась.

Поляна для привала была намечена заранее. Здесь спасённых «зеленушек» предполагалось переодеть – синтетическое барахло, выданное в спецсанатории, расползалось на глазах. Дело это оказалось нелёгким, особенно с теми, у кого Зелёная Проказа зашла достаточно далеко. Их приходилось одевать, как маленьких детей, осторожно вдевая руки в рукава и терпеливо застёгивая пуговицы.

– Ну, как обновка?

Спаситель потопал ногой, обутой в плетёную из лыка сандалию.

– Сойдёт для сельской местности. Мне бы Ботаника переодеть…

– Возьми ещё комплект, там с запасом. Как его рана?

– Хреново. – мужчина потемнел лицом. – Лёгкое навылет. Видел я такие раны, приходилось. Нужен медик, аптечка с антишоковым, иначе не донесём.

Лиска склонилась к парню. Тот хрипел, в простреленной груди булькало, но это не помешало заметить, как стремительно набухает отёком лицо, заплывают глаза, а губы, на которых вздувались кровавые пузыри, превращаются в уродливые оладьи.

– Эл-А. Ещё четверть часа, максимум – отёк гортани и всё, конец. В сочетании с такой раной ни единого шанса, даже трахеотомия не поможет.

Она повернулась к спасителю.

– Ты что, не знал, что у него тяжёлая форма?

Мужчина сплюнул и злобно выругался.

– Откуда, мать его?.. Нас сюда только два дня как… а, неважно. Что делать-то?

– Пуля точно прошла навылет? Выходное отверстие видел?

– Видел. Даже клочком тряпки заткнул. Слушай, хоть индивидуальные пакеты есть? Вы что, с голым задом на дело пошли?

Она уже не слушала.

– Если, и правда, навылет – тогда есть шанс. Посади его, я сейчас…

И одну за другой выколупнула из кармашков портупеи баночки со «слизнями».

– Я и сама не ожидала, что так подействует! Нет, что слизни залечивают раны – это нормально, для того они и предназначены. Но чтобы снять действие Эл-А!?

Виктор приподнял голову Ботаника и подсунул под затылок сложенную куртку. Отёк на лице стремительно спадал – можно сказать, от него не осталось следа, лишь лёгкие припухлости вокруг глаз напоминали о недавней смертельной угрозе.

– Теперь твоему другу путь назад заказан. – продолжала девчонка. – Слизни – они, знаешь ли, чем сильнее лечат, тем крепче привязывают. Зов Леса, слыхал?

– А как же. Депресняк, апатия?

– Это для обычных случаев, с этим ещё можно жить… какое-то время. Тут покруче будет: клык на холодец, как говорит один мой знакомый, стоит ему хоть шаг ступить за МКАД – свихнётся или сдохнет от мигрени. Так и объясни ему. Если выживет, конечно.

Виктор недоумённо покосился на собеседницу. «Клык на холодец» – это была излюбленная фразочка его старого друга. Того самого, что забрал в Лес страдающую Зелёной Проказой дочь.

«Может, она его знает? А, чем чёрт не шутит – может и её тоже? Народу в Лесу мало, вполне могли и встретиться….»

– Обязательно объясню. – он встал и отряхнул колени. – Кстати, меня Виктор зовут. Виктор… э-э-э… Палыч.

Она подняла глаза, зелёные, в лёгких золотистых искорках.

– Палыч, значит? Ничего, годится. Будешь Палычем. Слыхали, ребята?

Устроившийся рядом боец что-то согласно промычал – в зубах у него была зажата полоса ткани, другой он заматывал голову «зеленушки». Оба кармашка для баночек со слизнями на его перевязи были пусты.

– А я – Лиска… то есть, Василиса. – продолжала девчонка. – Лиска – это для краткости, ещё в школе так звали. Сам-то ты кто? На «зеленушек», вы с другом не похожи. Работали в спецсанатории? Санитарами?

– Чёрными норвежскими крысами. – усмехнулся Виктор. – На нас должны были опыты ставить, но не успели.

– Шутишь? – девчонка выпрямилась. – Как это вас угораздило? Добровольцы, что ли?

Он неопределённо пожал плечами. Меньше всего сейчас хотелось вдаваться в подробности своего тюремного прошлого.

– Не хочешь говорить – твоё дело. А насчёт Эл-А давно знаешь?

– Что – знаю?

– Ну, что у тебя полный иммунитет?

Виктор непонимающе уставился на собеседницу.

– У меня? Иммунитет? С чего ты взяла?

– Как это – с чего? – теперь уже девчонка смотрела на него с недоумением. – Ты ведь нормально себя чувствуешь?

– Пожалуй. Если не считать сбитых коленей.

– Фигня… – она нетерпеливо махнула рукой. – Не задыхаешься, глаза не слезятся, зуда нет?

– Вроде, ничего такого…

– А твой приятель пять минут назад чуть не загнулся от ураганного отёка гортани. И ты бы загнулся, не будь у тебя иммунитета. Везучий ты, Палыч!

А ведь девчонка права, ошарашено подумал Виктор. Общеизвестно, что девяносто девять процентов населения Земли подвержены этому недугу. А ему хоть бы хны, хотя в Лесу они уже верных полчаса!

Но что же тогда получается? Он может идти куда угодно, ничего не опасаясь, а значит – зыбкая надежда отыскать дочь приобретает реальные очертания?

Хотелось заорать от восторга. Но – стоит ли оповещать об этом спутников? Ребята они, вроде, нормальные, из-под пуль вытащили… Впрочем, это ещё как сказать – кто кого вытащил.

– Везучий – невезучий, это как посмотреть. – отозвался он, изо всех сил стараясь не показывать своего возбуждения. – Ты вот что скажи, Лиска-Василиса: куда нам-то теперь?

Боец, возившийся с раненым, подошёл поближе. Следом появился и второй – тощий, нескладный, с рукой на перевязи. Это были все, кто уцелел из ударной группы, атаковавшей спецсанаторий. Ещё двое лежали на самодельных носилках в забытьи, навеянном целительными ферментами слизней. Остальные остались позади, кто на полотне и обочинах МКАД, посечённые пулемётными очередями, кто – здесь, рядом, на мягком ложе из мха и опавшей листвы, наскоро закиданные ветками, с карабином, воткнутым в изголовье. На всех слизней не хватило, уцелевшие бойцы, не сговариваясь, тратили их, в первую очередь, на «зеленушек».

Девушка оглядела подошедших. Костерок отбрасывал на лица бойцов оранжевые блики, отчего они казались ещё суровее, ещё сумрачнее.

– Похоже, я теперь за старшую?

Возражений не нашлось.

– Есть идеи, что делать дальше?

– До базы мы с этими бедолагами точно не дойдём. – подал голос боец с рукой на перевязи. – Бурелом, корни, колючий кустарник, тропа узкая. Темнота, опять же…

– Через час-полтора и начнёт светать.

– Всё равно половину растеряем, к гадалке не ходи.

Второй боец кивнул, соглашаясь с товарищем.

– Помощь сейчас не позвать. – Лиска извлекла из нагрудного кармана карту, развернула. – Белки близко к МКАД не подходят. Да и беличьи колокольцы тут почти не растут…

– Тогда надо к Ленинградке идти. – первый боец осторожно, чтобы не потревожить раненую руку, наклонился и ткнул в карту пальцем.

– Вот, глядите: доберёмся до шоссе, а там и Речвокзал недалеко.

Девушка покачала головой:

– Ты, может, знаешь тропу? Это же самая глухомань – кварталы между Смольной и Ленинградским шоссе развалены в хлам, чащоба непроходимая, и Лес знает, что за дрянь там водится!

Боец пожал плечами. Начальству виднее, к тому же, девчонка права: эти места издавна пользовались дурной славой.

Как, впрочем, и все районы, примыкающие к МКАД.

– Хвост, вроде, договаривался с речниками. – Лискин пальчик гулял по карте. – Он собирался, если нельзя будет уйти на базу, вести отряд к Левобережной, к пляжу, вот сюда. Там должны были ждать лодки, запасной вариант…. Это недалеко, только сами мы дорогу не найдём. Да и нет там уже никого – все сроки давным-давно вышли. Мы же еле тащимся, за два часа едва километр отшагали…

Виктор едва сдержал скептическую ухмылку. «Отшагали»! «Зеленушки», израненные, измученные настолько, что даже не пытались разбегаться, шли, повесив головы, слегка наклонившись, с безвольно мотающимися руками. Порой один из них упирался в дерево, но не останавливался, а продолжал перебирать ногами, словно надеясь сдвинуть невесть откуда взявшуюся преграду с места. Или стекал по стволу и замирал в позе эмбриона, жалобно поскуливая. На команду «стой, привал!» они не реагировали, и приходилось хватать каждого и силой усаживать на землю. А какие усилия потребовались, чтобы заставить «зеленушек» тащить носилки с ранеными! Виктор сам сжимал им пальцы на рукоятках и накрепко приматывал полосами ткани от разорванных курток.

– Всё же, к железке надо. – буркнул второй боец. – До базы, конечно, не дойти, нам бы только подальше от МКАД. А там – пошлём белку к путейцам.

– А дальше?

– А дальше – в Лосинку. Пусть там с ними возятся.

Лиска задумалась. В предложении был резон: хотя они и планировали доставить спасённых на одну из Полян, большая часть «зеленушек» рано или поздно окажутся у аватарок.

Правда, тут имелась сложность: аватарки, истинные дети Леса, люто ненавидели путейцев с их коптящими, громыхающими дрезинами, воняющими углём и биодизелем.

– Пожалуй. Сколько у нас сейчас на руках, подсчитали?

– Тринадцать. Из них трое на носилках. Остальные отбились по дороге. Плюс двое наших раненых.

– Тогда так и делаем. – Девушка решительно тряхнула головой. – Десять минут на сборы, и выступаем. – Ребята, поменяйте «зеленушек»» которые с носилками. Подберите тех, кто покрепче – идти придётся долго, когда ещё остановимся. Слизни остались?

Оба синхронно помотали головами.

– Вот и я пустая. Палыч… – она повернулась к Виктору – пойдёшь замыкающим, хорошо? Только смотри, не отстань, а то ты у нас новичок, Леса не знаешь, пропадёшь.

– Не боись, соска! – прилетел из окружавшей предутренней черноты глумливый голосок. – Никуда он, замкадыш долбаный, не денется! Доставим в целости, как Хозяин велел. Да и тебя придумаем, каким способом употребить!

* * *

Санкт-Петербург, Литейный, д. 4

Штаб-квартира ФСБ Российской Федерации.

Представительный референт в строгом костюме (никаких длинноногих блондинок в форменных юбках, туго обтягивающих бёдра) умело сервировал столик – чай в стаканах с мельхиоровыми подстаканниками, розетка с кубиками сахара, блюдце с тонко нарезанными дольками лимона – и неслышно удалился.

Мамонов огляделся. В Большом Доме предпочитали имперский стиль. На него тут работало всё: солидный референт, обтянутые лаковой кожей кресла, плотные, тёмно-зелёного плюша, гардины на окнах. Даже телефонные аппараты – в стиле имперского «ретро», с латунными гербами вместо наборных дисков. Что, впрочем, не отражалось на ультрасовременной начинке, исключавшей всякое прослушивание.

– Прошу, Алексей Петрович! – хозяин кабинета сделал приглашающий жест. Надеюсь, перелёт вас не слишком утомил?

– Спасибо, всё в порядке. Даже успел немного отдохнуть.

Аналитик соврал. С того момента, как его выдернули из командного пункта, развёрнутого на химкинской базе РИИЛ, прошло всего два часа – и эти часы дались ему нелегко. Военный конвертоплан сел на вертолётную площадку, и двое подтянутых молодых людей, предъявив удостоверения, бесцеремонно затолкали аналитика в машину. А заодно, отобрали коммуникатор и решительно пресекли попытку связаться с РИИЛовским начальством: «не волнуйтесь, Алексей Петрович, распоряжения отданы, все, кому надо, в курсе».

Не успел он пристегнуться жёсткими, рассчитанными на десантника в боевой амуниции, ремнями, как конвертоплан взвыл турбовентиляторами и подпрыгнул вверх. Набрав высоту, пилот развернул крылья в маршевое положение и наддал. Полтора часа полёта до столицы (десантно-штурмовая машина – это всё же не реактивный лайнер, преодолевающий такое расстояние минут за сорок) Мамонов предавался самоедству, раз за разом прокручивая в голове проваленную операцию. Потом – посадка на военном аэродроме, гонка с мигалками по питерским улицам.

И вот – Большой Дом. Цитадель государственной безопасности в новой столице России.

– Итак, я вас слушаю. – владелец кабинета позвенел ложечкой в стакане. – Как вы объясните произошедшее? Насколько я понимаю, военные патрули не должны были оказаться в районе спецсанатория?

– Идиотская случайность.

Он много раз прокручивал свои реплики – и в конвертоплане, и в автомобиле, и позже, когда шагал по пустым, выложенным ковровыми дорожками, коридорам.

– Командование соседней воинской части затеяло внеплановую переброску техники. Нас не предупредили. Как только вояки услышали пальбу – сразу двинули туда. Согласно инструкции. Подоспели к шапочному разбору, – «Доберманы» уже уходили с освобождёнными, – и с ходу открыли огонь.

– Хорошо, с этим ясно. То есть, плохо, разумеется. Следовало предусмотреть подобные случайности, Алексей Петрович!

Генерал кривил душой. Планирование боевых операций – не дело штатского, будь он хоть трижды гений. Тут нужен исполнитель в погонах, с соответствующей квалификацией, а его-то как раз и не стали вводить в список допущенных, в угоду чрезвычайным мерам секретности.

В итоге – глупейший провал на пустом месте. Тем не менее, виновные будут назначены и строго наказаны. В соответствии.

– Жертв много?

– Из пациентов спецсанатория восемнадцать убитых, тридцать семь раненых. – начал перечислять аналитик. – Ещё девятнадцать уведены в Лес. Потери охраны – шесть убитых, девять раненых. У военных двое раненых, один убитый – экипаж взорванного броневика. У нападавших – пять трупов, среди них командир группы, он опознан. Раненых, похоже, унесли с собой. Объект «Ольха» ушёл с ними.

Генерал аккуратно подул на чай, отхлебнул.

– Откуда такая уверенность?

– Тела нет.

– Искали?

– Организовали прочёсывание местности в радиусе трёх километров. Кроме того, во время медосмотра под кожу объекта вживили чипы-радиометки, ими же снабжены предметы одежды. Метки отслеживали с коптера в течение четверти часа после того, как объёкт пересёк МКАД. К моменту выхода чипов из строя, объект углубился в Лес более чем на километр. И ещё один момент…

Аналитик замялся.

– Вместе с ним был Алитет. Тоже отслежено по меткам. Это не было предусмотрено – у него нет иммунитета к Лесной Аллергии.

Хозяин кабинета удивлённо вздёрнул бровь.

– Почему тогда он ушёл в Лес? Он что, самоубийца?

– Предположительно, был ранен, и его унесли вместе с другими. По оценкам медиков Алитет обречен – смерть от анафилактического шока должна была наступить в течение тридцати-сорока минут максимум.

Генерал закаменел лицом.

– Что ж, от подобных трагедий никто не застрахован. Но дело своё он, так или иначе, сделал: объект «Ольха» внедрён в Лес, а это и было целью операции, не так ли?

Аналитик кивнул, едва заметно поморщившись. Начинались по- настоящему неприятные новости.

– В назначенное время группа «Доберман» в точку рандеву не вышла. Пропустила и запасной срок, через шесть часов. По резервному каналу связи – тоже ничего. «Аргус» полагает, что случилось что-то непредвиденное.

– Пытались выяснить, что именно?

– Мы можем действовать только через «Аргуса». Иных каналов ни у РИИЛ ни у вашего…хм… ведомства там нет.

– Так действуйте! – генерал не скрывал раздражения. – Что вам мешает?

– Возможности «Аргуса» ограничены. Но тут нам, пожалуй, повезло – в интересующем нас районе наметилась необычная активность. «Аргус» частично в курсе происходящего.

– Полагаете, это имеет отношение к нашей проблеме?

– Скорее всего, местные разборки. Но район невелик и крайне малонаселён, любой чужак, любая вооружённая группа, тем более, такая, наверняка будет замечена. Сложность состоит в том, что «Аргус» не имеет связи с непосредственными участниками событий и вынужден ждать.

Владелец кабинета встал и стад ходить туда-сюда, заложив руки за спину. Аналитик засуетился и неловко вскочил с кресла, едва не опрокинув на себя стакан с горячим чаем.

Генерал остановился и резко, на пятках, повернулся к гостю.

– Мы, Алексей Петрович, ждать не можем. Передайте «Аргусу» приказ: срочно выяснить, что с группой «Доберман» и с «Ольхой». Срочно! Пусть нанимает кого угодно, платит любые деньги, хоть сам туда отправляется!

Теперь он говорил, смотря прямо в глаза собеседнику. Тот вздрогнул – по спине пробежал колючий озноб. Наверное, то же чувствует обезьяна, когда её взгляд ловят зрачки удава, и нет сил отвернуться, сорваться с места, спастись…

– Возвращайтесь и займитесь этим лично. Жду доклада через три часа. И не советую разочаровывать меня снова!

XVIII

Дом выглядел в точности, как описал его Студент: монументальный, в стиле «сталинский ампир» фасад, до пятого этажа затянутый Ковром, рассекали три увенчанных балконами эркера. Один из них – и есть его цель.

С первого взгляда Сергею стало ясно, что от верёвки с крюком проку не будет: цепляться наверху не за что, крюк только вырвет клок мха. Что ж, придётся опробовать другой способ – не столь быстрый, зато надёжный.

Он примотал к башмакам нечто вроде кошек с торчащими вперёд зубьями. Достал моток тонкого, необычайно прочного шнура из паучьего шёлка (изделия ремесленников Братеевской поймы), привязал к насечкам на рукоятках цеплялок. Подёргал – крепко ли? Шнуры держались.

Этим было «ноу-хау» с егерем поделился приятель-барахольщик, промышляющий в центре бывшего мегаполиса. Чтобы попадать в здания, здесь нередко приходится влезать стенам – подъезды и окна первого-второго этажей обычно наглухо блокированы толстым слоем Ковра, поднимающегося до третьего-четвёртого, а порой и пятого этажа. Для этого и служат цеплялки – по очереди втыкая их в зелёное одеяло, «верхолаз» метр за метром карабкался наверх. Случалось, мох не выдерживал нагрузки, зубья срывались и человек летел вниз. Падать было мягко, словно на перину – но если одна из цеплялок оставалась наверху, на затее можно было ставить крест. Для этого и служил шнур – рванув за него, можно попытаться высвободить инструмент.

Опыта такого рода восхождений Сергей не имел. Но, то ли мшаное одеяло хорошо держало цеплялки, то ли сработало правило «новичкам везёт» – удалось обойтись без падений. Костеря на все лады Студента, хваставшего как-то своими подвигами на «Столбах»[7] – «вот сам бы и забирался сюда, раз уж весь из себя такой скалолаз!»

– он с первой же попытки добрался до нужного балкона. Перевалился через заросшие бурым лишайником перила, отвязал кошки и втянул наверх «Ермак» – привязанный к станку шнур он предусмотрительно закрепил на поясе.

«…ну и где тут пещера Али-Бабы?..»

То ли наследник старого музыканта что-то позабыл за давностью лет, то ли растяпа Студент ошибся в записях – в квартире, куда Сергей проник через балкон, предмета поисков не обнаружилось. Пришлось попотеть, взламывая все подряд двери на лестничной клетке – сначала на пятом, а потом и на шестом этажах. Убедившись, что и здесь ничего нет, егерь неохотно побрёл по лестнице вниз, на четвёртый этаж.

Что творится на нижних этажах – оставалось только гадать. Квартиры могли быть забиты проникшей в окна губчатой массой мхов и лишайников, в них могли обосноваться колонии огромных сороконожек, которых на Ковре пруд пруди. Или, например, гнёзда «мшаных аспидов» – мелких, но чрезвычайно ядовитых змей, чья кожа покрыта слоем лишайника-симбионта, отчего заметить их на поверхности Ковра почти невозможно. А то и вовсе логово неизвестных, но оттого не менее пакостных созданий…

Реальность оказалась не столь пугающей. На двери одной из квартир четвёртого этажа обнаружилась позеленевшая от сырости латунная табличка с фамилией профессора. Внутри не было ничего особенного – сырость, потёки плесени на стенах, с потолков свешивается вездесущая пожарная лоза и проволочный вьюн. Только выпирали из оконных проёмов, лишённых рам, толстенные подушки мха и лишайника. Удивительно, но они неплохо пропускали свет, отчего в комнатах царил полумрак.

Искомое нашлось в кабинете старого музыканта, в монументальном несгораемом шкафу с литым медным картушем «Mosler Safe Со». Изделие механиков позапрошлого веканедолго сопротивлялась фомке, выкованной самим Кузнецом. Мелодично звякнула, открываясь, дверка, и на верхней полке Сергей увидел старинный футляр, обтянутый тиснёной кожей и снабжённый крошечными бронзовыми замочками. Внутри, на выложенном малиновым бархатом ложе, покоилась Она.

Скрипка была прекрасна. Верхнюю деку, словно подёрнутую глубоким загаром, всю в светло-золотых прожилках, прорезали элегантно выгнутые «эфы». Нижняя походила на тигриную шкуру – полосы, золотистые и тёмные, как скорлупа грецкого ореха. Стоило чуть качнуть инструмент, и по деке словно пробегали волны – то солнечными гребнями, то тёмными провалами.

Эффект был таков, что Сергею показалось, будто нижняя дека и в самом деле волнистая. Но это, конечно, было не так – гладкое дерево холодило ладонь, подобно зеркальному стеклу.

Он заглянул в одну из эф. На светлой древесине – бумажная наклейка с цифрами «1670» и буквами латиницей:

«Antonius Stradiuarius»

На внутренней стороне крышки, в особых гнёздах ждали своего часа смычок и вычурной формы подставка из красного дерева. Рядом, в углублении – небольшой сверток из провощённой бумаги с горсткой смолистых, янтарного цвета, кусочков канифоли.

Сергей закрыл футляр, плотно замотал припасёнными заранее кусками овечьей шкуры, поверх них – тонкой промасленной кожей. Стянул бечёвкой и запрятал свёрток в «Ермак», обложив со всех сторон чем-нибудь помягче. Результат его удовлетворил – теперь рюкзак можно сбросить с третьего этажа на асфальт, содержимое не пострадает. И уж точно, оно не пострадает, если внизу будет Ковёр.

«…что ж, дело сделано?..»

Настоящие опасности начинаются, когда приходит время возвращаться после удачной вылазки с заплечным мешком, полным хабара. Эту нехитрую истину, известную любому сталкеру из компьютерных игр, накрепко затвердили и барахольщики Московского Леса. В особенности – те, кто окучивает центр и район Кутузовского проспекта, где за тридцать лет после Зелёного Прилива лет выпотрошили далеко не все банкоматы и ювелирные салоны.

Успех нередко кружит везунчику голову, заставляет расслабиться, погружает в сладостные мечты о том, как потратить жирный куш – и тут-то фортуна даёт задний ход. Потому что теперь ты не охотник, не матёрый старатель – ты дичь, успевшая нагулять вкусный жирок.

А на всякую дичь обязательно найдутся охотники.

Сергея спасла чуйка – знаменитое «шестое чувство» егерей, не один десяток раз отводившее от него беду. Где-то на дальней периферии сознания ворохнулось острое, неудобное, словно соринка в глазу – и этого хватило, чтобы нырнуть за дверной косяк, уходя от выпущенного в упор снопа картечи. Вступать с неведомым супостатом в огневой контакт времени не было. Услыхав лязг помпы Сергей упал на колено и наугад ткнул за угол рогатиной. И снова чуйка не подвела. Длинное, слегка изогнутое лезвие с хрустом пропороло грудную клетку – громкий вопль, егерь рванул древко на себя, высвобождая оружие, тело шумно валится на растрескавшуюся плитку лестничной площадки.

Бандиты не ходят поодиночке. И только самые глупые из них палят в помещениях патронами с чёрным порохом. Он стряхнул «Ермак» с плеч, выдернул из ножен кукри и перекатом нырнул в облако воняющего селитрой дыма.

Снова грохнуло, зашипело, Сергея обдало волной жара и вони сгоревшего биодизеля. Над головой, в дверной проём, откуда он только что выкатился, улетел плевок коптящего пламени.

«…огнемёт? Нет, быть того не может…»

Он ударил снизу вверх – грязно, подло, прямо в пах второго бандита. Несчастный взвыл, сложился, и новый удар, обратным изгибом клинка по гортани, оборвал вопль жутким булькающим звуком.

Сергей вырвал из притороченного к рюкзаку чехла лупару и выстрелил – наугад, вслепую, в пороховой дым. Лязг замка, ружьё послушно переломилось, правая ладонь нашла патронташ и безошибочно загнала патроны в стволы.

Звон в заложенных ушах… и ничего. Только смертно хрипит под ногами бандит с развороченной грудной клеткой.

Обшаривать убитых не хотелось до колик. Он ограничился тем, что забрал оружие «огнемётчика» – обрез охотничьей одностволки с насаженным на ствол куском трубы. Заодно, прихватил брезентовую сумку с бутылками, полными мутной жидкости – боекомплект этой вундервафли.

Из дверного проёма уже валил дым, подсвеченный изнутри оранжевыми язычками. Но разгореться они не успели – раздалось пронзительное шипение, повалили клубы пара. Пожарная лоза сделала своё дело: бугристые полупрозрачные вздутия на её стеблях среагировали на жар и полопались, заливая огонь фонтанами воды.

Сергей не уставал удивляться тому, как Лес реагирует на опасности. Казалось бы, оставшийся без людей мегаполис, должен был выгореть дотла в первые же дни. Ан нет: пожарная лоза, удивительное растение, неизменно проникающее в любое здание, в любую квартиру, в любую комнату, вот уже тридцать лет успешно делает своё дело, спасая Лес от огня.

Вернувшись в квартиру, с которой начинались его поиски, Сергей ещё раз осмотрел комнаты (лупара наготове, ножны с кукри передвинуты на живот) и, убедившись, в отсутствии незваных гостей, решил устроить себе отдых. Привалил к входной двери тяжеленный шкаф, вытащил на балкон кресло, обивка которого почти не пострадала от сырости, и разложил на колченогом журнальном столике нехитрый перекус – баклагу с сидром, ломтики кислой добрынинской пастилы и жареную баранину в саговом лаваше.

«…так, по порядку. В появлении бандюков ничего необычного нет – они частенько трясут барахольщиков, в особенности, одиночек. Правда, на Ковёр обычно не суются, но это ни разу не аргумент. Наслушались баек о жирных хатах с брюликами и рыжьём и рискнули испытать удачу. Да и сами барахольщики, прямо скажем, не ангелы – с иных станется ограбить беспечного конкурента…»

Сергей в сердцах сплюнул. Надо же – угодить в такую примитивную засаду! Не приведи Лес, узнают собратья по егерьскому ремеслу – позора не оберёшься…

«…совпадение? Ох, не похоже… Очень уж вовремя случился наезд – когда он выходил из квартиры, довольный, расслабленный, при хабаре. Значит, точный расчёт? Но тогда выходит, что его пасли…

Кто-то подслушал и навёл этих недоумков? Петровский трактирщик, клык на холодец…»

Егерь ощутил, как из глубины поднимается, набухая, чёрная, слепая ярость – и поспешно приложился к баклаге.

«…нет, так не годится. Надо держать себя в руках. «Тёмная сторона силы» – не голливудская выдумка, и уж кому-кому, а егерям Леса это отлично известно. Чуть уступи – и чуйка в следующий раз с готовностью подскажет, как ловчее нанести смертельный удар тому, кто только тем и провинился, что не вовремя оказался у тебя на пути.

Впрочем – сейчас не тот случай…»

Итак, его подставили. Или, всё же, случайность? Недаром говорят: «даже у параноиков есть враги».

Остро захотелось выпить, и не яблочной шипучки, а того, что булькает в заветной фляжечке – не зря же перед уходом из Петровского он долил её доверху. Но – не время и не место. Вот вечером, когда придёт время устраиваться на ночлег…

«…ладно, плевать, хотя, разбираться с этой паршивой историей, так или иначе, придётся. Но – потом, а пока есть дела поинтереснее…»

Сергей хлебнул сидра и положил на колени трофей. Как он и предполагал, это было самодельное приспособление для метания горючей жидкости – нечто вроде «бутылкомёта Цукермана», придуманного в начале сороковых годов прошлого века. Только здесь бутылка не вылетала из «шайтан-трубы», чтобы разбиться на моторной решётке чужого танка, а лопалась прямо в стволе, из-за чего эффект и походил на огнемёт.

Всего в сумке было шесть бутылок, как и холостых патронов двенадцатого калибра, изравшими роль вышибного заряда. Сергей опробовал приобретение, выпустив с балкона струю жидкого огня. Трофей ему не понравился: громоздкий, неудобный в использовании, он, к тому же, имел крайне малую дальность действия, каких-нибудь четыре-пять метров. Но чуйка, та, что недавно в очередной раз спасла его шкуру, шептала, кричала, вопила в голос: «Возьми, возьми, ВОЗЬМИ эту штуковину с собой! Пригодится обязательно. И в самое ближайшее время.»

* * *

В первый раз Сергей почувствовал запах внизу, когда, спустившись по верёвке с балкона, закреплял на ногах ковроступы. Слабая, едва щекочущая ноздри кислотная вонь – видимо, источник далеко, или же ему попалась мелкая особь. Слабое утешение – даже мелкие Пятна чрезвычайно опасны.

Он огляделся. Точно: шагах в двадцати по поверхности Ковра пробегает лёгкая рябь. Пятно не самое крупное, метра три в поперечнике. И ещё одно стекает по стене дома напротив. Не торопятся, словно выжидают… Помнится, барахольщик, учивший его обращаться с цеплялками, рассказывал, что Пятна каким-то образом поддерживают между собой связь. Если это правда, то скоро сюда сползутся десятки этих созданий.

Бежать, задирая ноги в ковроступах неудобно до чрезвычайности. Два раза Сергей спотыкался, падал и, матерясь, копошился под рюкзаком. Вставать тоже было непросто. Руки не находили опоры, по плечо проваливаясь в рыхлую массу. Кислотный запах усиливался – похоже, Пятна взяли след и упорно идут за ним по пятам.

На ходу он закинул за спину рогатину, извлёк из сумки бутылку и зарядил трофей. Теперь ясно, зачем покойники таскали с собой «шайтан-трубу» – огонь должен неплохо работать против плотоядной плёнки, неуязвимой для прочих видов оружия.

Так-то оно так, но проверять это на практике не хотелось. До Маяковки рукой подать, а там и край Ковра. Немного везения – и Пятна останутся с носом… или что у них там есть?

Не повезло. Его зажали возле выхода на площадь. Новые Пятна были крупными, агрессивными, быстрыми, не чета прежним преследователям. Справа, со стороны Садово-Триумфальной наползали две особи – они перекрыли улицу во всю ширину, так, что края Пятен забирались на стены домов. С такого расстояния Сергей мог оценить толщину хищной плёнки: не меньше пяти сантиметров. Поверхность её шла крупной рябью, колыхалась, пузырилась, словно изнутри Пятна распирали газы. Запах кислоты шибал в нос, вызывая кашель, заставляя глаза слезиться.

Егерь попятился, озираясь. Так и есть: слева, от Большой Садовой торопятся ещё четыре смертоносных блямбы.

«…хреново дела… Края Пятен вот-вот сомкнутся и тогда – пиши пропало…»

Не будь у него на ногах дурацких «теннисных ракеток», такое расстояние даже с рюкзаком можно было бы пробежать за полминуты. Но без ковроступов ноги провалятся в мох, после чего ползучей дряни потребуются считанные минуты, чтобы привести его в тот же вид, что и давешнюю медведку. С поправкой на анатомию, разумеется – очищенный добела человеческий скелет смотрится на фоне Ковра куда эффектнее бурой хитиновой скорлупы.

«Шайтан-труба» выплюнула коптящий язык пламени. Там, куда попала огнесмесь, в Пятне образовалась большая прореха с почерневшими, скукоженными, заворачивающимися вверх краями. Новый выстрел – и ещё четыре метра тлеющего мха очистились от опасной субстанции.

«…недурно, но бутылок осталось всего три. А до спасительной кромки Ковра не меньше полутораста метров.

Не вариант…»

Память услужливо подсказала: правее, у заросших мхом колонн парадного подъезда концертного зала раньше был вход в вестибюль метро. И вряд ли его целиком похоронил Ковёр – здесь, на самом краю, слой не такой уж толстый, метр, от силы – полтора.

«…шанс? Маленький такой шанец?.. Как сказал бы Шмуль – «не делайте мне смешно».

…а что, есть другие идеи?..»

Новая бутылка нырнула в жёрло. Повернувшись спиной к Пятнам, Сергей выпалил в упор, с расстояния в пару метров, так, что его самого едва не окатило пылающими брызгами. Во мху возникла неровная дыра, по её краям плясали рыжие язычки огня. Выстрел «Шайтан-трубы» прожёг слой мха и лишайников насквозь, обнажив кусок закопченной стены.

Ледяной пот между лопаток – неужели ошибся? Тогда трындец.

«…так, не паниковать. Есть ещё две попытки. Прорвёмся, клык на холодец!..»

Сергей шагнул назад, прямо на Пятно. Хищная плёнка немедленно вцепилась в ковроступы и поползла вверх по лодыжкам. Несколько секунд – и едкие ферменты разъедят кожу башмаков и примутся за живую плоть. Его, Сергея плоть.

Струя огня ударила левее первой дыры. Не успел развеяться дым от сгоревшего биодизеля, когда Сергей с гигантским облегчением разглядел в фестонах тлеющего мха краешек дверного проёма. Ковёр забил его почти до самой притолоки, оставив узкий лаз, не больше полуметра в высоту.

«…вот это другое дело, клык на холодец!..»

Он стряхнул со спины «Ермак» и толчком отправил его в темноту. Следом полетели рогатина, бутылкомёт и сумка с остатками боезапаса. Теперь – выхватить кукри, рассечь ремни, удерживающие облепленные жгучей дрянью ковроступы – и рыбкой, головой вперёд, под притолоку, подальше от наползающей сзади смерти.

XIX

– Порядок, командир! Темно, как под хвостом у шипомордника!

Мехвод выполнял роль наблюдателя; остальные бойцы дисциплинированно прятались в лопухах на задах председателева огорода. Ждали, когда в окнах крайних изб погаснут огоньки.

– Слышь, Обрез, что там этот?..

– Дышит.

– Пора. Давай его…

Шорох, приглушённое, испуганное бормотанье, звук оплеухи – и «перебежчик», согнувшись, посеменил по грядкам, к дому. Тявкнула бдительная собачонка, Хорёк замахал руками – «тихо, Найда, свои…» – и швырнул что-то, метя на звук. Звякнула цепочка, мелькнул на фоне тёмной стены белый, загнутый колечком хвост. До бойцов донеслось жизнерадостное чавканье.

– …семь… шесть… пять… – считал Мехвод.

На счёт «три» чавканье сменилось жалобным скулежом.

– Подействовало! – прошипел наблюдатель. – Хорошие порошки «трубецкие» бодяжат, крепкие.

Отправляясь на задание, «партизаны» запаслись кой-какими полезными снадобьями – лекарствами, стимуляторами, и ещё кое- чем, не столь безобидным. Самые лучшие (и дорогое) средствачелноки доставляли на рынок Речвокзала из усадьбы Трубецкое – и если бы не аванс, выданный Кубиком-Рубиком, Яцек, отрядный казначей, нипочём не одобрил бы такое мотовство.

Как выяснилось – не прогадали.

– Собаку-то не жаль? – недовольно буркнул Чекист. Он испытывал слабость к четвероногим друзьям человека.

– А как иначе к дому подойти? Она ж весь посёлок на ноги поднимет!

– Ладно. Форвертс, бойцы! Обрез, пригляди за Хорьком!

Сапёр и Мехвод обежали дом с разных сторон, осмотрели двор…

– Чисто, командир!

… и сноровисто заняли позиции по сторонам от ворот. Мало ли кто из соседей вздумает пройтись по ночной прохладе?

Тишина. Мохнатые собратья покойной пустолайки проспали незваных гостей.

«…расслабились «коммунары», широко живут, без опаски…»

Прижимаясь к стене, Чекист добрался до крыльца и нырнул в тень. Мессер пристроился рядом – страховал командира с карабином наизготовку.

Яцек поднялся по скрипучим ступеням, толкая Хорька перед собой. Ствол обреза упирался «перебежчику» в затылок.

– Давай!

Хорёк нерешительно поскрёбся в дверь. Тишина.

– Не слышат…. – пожаловался он – Должно, спят крепко.

– Курва мать, сам сейчас уснёшь мёртвым сном… – прошипел поляк – Стучи, холера ясна!

– Так он…это…. рассердиться! Не одобряет, когда будят посреди ночи…

– Стучи, пся крев, кому велено! – ствол ввинтился в основание черепа так, что едва не пробуровил его без всякого выстрела. «Перебежчик» принялся колотить по доскам с энтузиазмом циркового зайца-барабанщика.

– Кого ещё нелёгкая принесла?

Услыхав рык председателя, Хорёк обмер, и Яцеку пришлось легонько поддать ему локтем промеж лопаток.

– Афа… Афанасий Егорыч! – трагическим шёпотом забормотал тот – Это я, Игорь… Ну, Хорёк!

– Охренел, што ль, придурок? Ночь на дворе, чего удумал? – председатель явно не был расположен к гостеприимству.

– Я… тут это… я… вам…

– Что – «вам», недоумок? Глаза залил? Так пойди, проспись!

– Нет-нет, – Хорёк чуть ли не рыдал – Вам самому… эта… глянуть, а? Я разве осмелился бы просто так, без причины?.. Афанасий Егорыч, там такое…

– Вот обалдуй, объяснить толком не может! Ладно, я сейчас…

За дверью глухо залязгало – отодвигали засов.

Яцек отшвырнул Хорька и рванул дверь на себя. Председатель пробкой вылетел навстречу, поляк принял его, уткнул обрез в лоб, и зажал ладонью рот.

– Добраноч, пан председатель. Потанцуем?

И едва не полетел с ног от могучего толчка. Следом за председателем на крыльцо вылетела его супруга – простоволосая, рубенсовского сложения тётка, чьи формы не слишком скрывала ночная сорочка с вышитыми по вороту цветочками. Набрала в грудь воздуха, чтобы заголосить – «Рятуйте! Кормильца режут!» – но тут вмешался Мессер.

– Мадам… – проворковал он – Я сражён! Вы великолепны! Я прошёл через такие ужасы, чтобы увидеть вас! Позвольте…

И, не теряя ни секунды, под локоток увлёк ошалевшую от такого поворота событий председательшу в избу.

Со стороны стоящих на стрёме бойцов донеслись тихие смешки.

– Тьфу, кобель драный… – сплюнул Чекист. – Смотри, когда будешь её ублажать – чтоб потише орала! У нас тут спецоперация, а не на блядки сбегать!

Пленника пинками затолкали в амбар и притиснули к щелястой стене. Сапёр снял с полки обшарпанную керосиновую лампу. Открутил крышку, принюхался, лизнул.

– Никак, спирт? Богато живут, кулачьё долбаное!

Снял стеклянный, в форме колбы, плафон, щёлкнул патроном- зажигалкой. Помещение озарилось ровным жёлтым светом.

Чекист огляделся. Амбар как амбар – густо пахнет сеном и навозом. В полумраке, за жердяной загородкой, раздался шумный вздох, заворочалось что-то крупное, в чёрно-белых пятнах.

– Ух, ё… – шарахнулся Сапёр.

– Тихо ты! – Чекист погрозил бойцу кулаком. – Корову не видал?

– Показалось…

– Что, блин, показалось?

– Зубы у ей.

– Кретин! У всех зубы.

– Ага. А у этой того… клыки.

– Пить меньше надо.

– Так я… эта… не пью! Парни, вон, подтвердят!

– Разговорчики, боец! Три наряда, как вернёмся в расположение!

И на всякий случай попятился от стойла. Чуть-чуть, на пару шажков – и всё же… Он-то знал, что Сапёр к выпивке не прикасается, за что над ним постоянно подтрунивают. А раз так может, и коровьи клыки ему не привиделись? Лес их разберёт, этих коммунаров, что они тут держат вместо нормальных бурёнок?

– Ну что, Афанасий Егорыч – стукачок нам все твои дела с порошочками сдал…

Чекист сделал знак Яцеку: «погоди, сначала сам…»

– …и ты нам сейчас кое-что уточнишь, так, родной?

– Идиоты. – прохрипел председатель – Да вас… вы хоть понимаете, на кого?..

– Понимаем, родной. – Чекист говорил ласково, проникновенно.

– Всё мы отлично понимаем. Но вот ведь какая хренотень вышла: у нас заказ от больших людей, серьёзных. А ты в этом деле замазан по самое не балуйся. Так что придётся колоться. Надо, понимаешь, родной? Нет вариантов!

– Что… чего хотите, ироды? – председатель попробовал размазаться по стене.

– Ну, про Порченого, к примеру, расскажи. Для почину. Сдаётся мне, очень он для нас интересен.

Услыхав это, пленник дёрнулся.

– Ничего не знаю, падлы! За што режете, за што жизни решаете? За что-о-о???

Чекист коротко ткнул председателя кулаком в лицо. Тот умолк, со свистом втягивая воздух через разбитые губы.

– Обрез, давай сюда этого, который…

Хорёк влетел в хлев, споткнулся на пороге, упал носом в солому, вскочил и зашипел, брызгая слюной, на бывшее начальство:

– Что, дядя Афанасий, побрезговал Игорьком? Умоешься, тварь! Господин следователь, ему, гаду, от Порченого товар обещали, своими ушами слышал!

– Следователь, поэл? – ухмыльнулся польщённый Чекист. – Так что ты не томи, родной, я тебе совет даю…

Председатель злобно оскалился:

– Развяжи меня сука! На секунду только развяжи, я ему горло вырву!

– У-у-у, как страшно. А если не развяжу? – Чекист задумался. Знаешь что? Не только не развяжу, а ещё и друга своего позову. Он сейчас твою жинку обхаживает. Понимаешь, он страсть, как любит сисястых – а я его от этого дела отвлеку. И он будет шибко недоволен, что его с бабы сняли. Из-за тебя, заметь, сняли! А ты знаешь, пред-се-да-тель, какой у него острый ножик? Ну-ка, Обрез, сгоняй…

– Почекай трохи. – Яцек осклабился. – Зачем хлопаку пшиемношч… удовольствие портить? Пусть покувыркается с паненкой, заслужоны. Дай-ка я….

Кисло воняющий порохом ствол воткнулся председателю в рот, круша зубы и в кровь раздирая дёсны. Несчастный замычал, заскрёб затылком по доскам. В его зрачках плескался тёмный ужас.

– Ну что, муйня с гжибня, осознал?

Председатель сделал попытку кивнуть. Вышло неубедительно – мешал ствол Яцекова обреза.

– Пшепраше, пан командзир. Подследственный готов сотрудничать.

Под конец допроса в сараюху ввалился расхристанный Мессер.

– Ох и баба… Ну и баба. – он восторженно крутил башкой – Семь потов, пока… Такая задница… А я чо, опоздал?

– Ну, так… – Чексит ухмыльнулся – Но польза от тебя была, не переживай. И не только председательше.

– Н-да? – Мессер подозрительно сощурился. От того явственно тянуло сладким запахом женского пота, и ещё чего-то, столь же возбуждающего. – Этот-то как, раскололся?

– Куда ж он денется… – плотоядно осклабился Чекист. – Сознательный товарищ попался, осознал, значит, необходимость сотрудничества. Опять же, к жинке торопится. Разговор, вишь, у них…

Председатель подавленно молчал, с ненавистью зыркая на Мессера.

– Ладно, коммунар хренов. – смилостивился командир «партизан». – Вали до хаты и сиди, как мышь под веником. Про наш разговор – особо. Сам понимаешь, теперь тебе не нас бояться надо.

– Понима…. – Староста злобно сплюнул и покосился в угол, где хоронился Хорёк. – А ты беги отсель, сука! Иначе не жить тебе.

И тяжёлым шагом ушёл в дом. Там загрохотало, раздались женские причитания и многоэтажный председателев мат.

– Уу-у-у, это надолго. – протянул Мехвод. – Зверь ты, Мессер, разрушил семью.

– Ничо, помирятся. – Мессер масляно осклабился. – Куда он от такой денется?..

Хорёк сполз по стенке и уткнул лицо в ладони. Его мелко трясло.

– Не бросайте! – он готов был кидаться в ноги, обнимать, лизать сапоги. – Пришибут ведь! Кумовья у него, да и сам… а может вы того, братцы, подпалите ему хату? И никто не узнает, а?

– Ты что, сволочь, за беспредельщиков нас держишь?! – командир «партизан» брезгливо отпихнул «перебежчика».

– Тогда с собой возьмите! Я пригожусь, честно! Я здесь все тропы знаю! Там только кажется, что по прямой, а на самом деле… Я всё тут исходил, когда травы собирал – и Фестивальную, и дальше!

– «Я мальчик лихой, меня знает Замкадье…» – продудел Мессер. – Так ты, фраерок, ответишь за показать дорогу? А то смотри, Яцек у нас пшек, Сусаниных на дух не переносит!

Поляк оттянул затвор, проверил, нет ли в стволе патрона, и засунул обрез за ремень. При этом он так глянул на Мессера, что тот поперхнулся и замолчал. Хорёк затравленно наблюдал за этой пантомимой.

– Ну, что скажешь, Сусанин? Можно тебе доверять? Не продашь?

– Да я… да чтоб меня… Лесом клянусь!

– Смотри, хвороба, никто тебя за язык не тянул. Берём, командир?

Чекист кивнул.

– В хозяйстве и хорёк сгодится. Значит так: оружия не давать, будет пока на подхвате. Дрова там поколоть, постирать, котелки отдраить – всё на нём. Ну и проводник, само собой.

Мессер истово закивал – открывалась перспектива свалить на кого-то изрядную часть бытовой работы, которую он терпеть не мог и от которой увиливал при любой возможности. Яцек же, погладив обрез, смерил «перебежчика» задумчивым взглядом и пробормотал:

– П-партизанский отряд без п-предателя – гроши на ветер…

Хорёк громко икнул.

Мехвод, обычно отмалчивавшийся, прогудел:

– Нас, вроде как, пятеро, да? А этот получается шестой. Выходит, шестёрка?

Мессер заржал.

Чекист строго глянул на развеселившихся не в меру подчиненных.

– Разговорчики в строю! – Он поправил фуражку так, чтобы эмалевая звёздочка, приколотая к малиновому околышу приходилась на середину лба, как того требует устав. Смешки стихли: обычно такие действия означали, что командир принял решение и собирается объявить его личному составу.

– Ставлю задачу, бойцы: Я, Мехвод и Мессер отправляемся к этой, как её…

– Грачёвке. – услужливо подсказал Хорёк.

– Без сопливых. Мессер, дай ему в харю, чтоб не перебивал старшего по званию.

– А-а-а, гражданин начальник, не надо, за шо?!

– Отставить в харю. Значит, мы выдвигаемся к Грачёвке и производим разведку. В смысле – обнюхаем, что там и как. Обрез с Сапёром возвращаются на Речвокзал, к Рубику, докладывают, что мы тут разузнали.

А разузнали они немало. Сломленный председатель выложил все, что знал о торговле порошочками. Но, главное – рассказал про загадочного «Порченого», друида, обосновавшегося в Грачёвском парке, и по всему выходило, что это и есть беглец, которого разыскивает Петровская Обитель. А раз так – заказ наполовину выполнен, и можно требовать вторую часть аванса. Для того Чекист и посылал Яцека – выбивать деньги из неуступчивого владельца «СТАРЬЁ БИРЁМ».

– …значит, изложишь всё, как есть, получишь, что нам причитается. Потом возвращаетесь сюда и ныкаетесь вблизи посёлка. Только конкретно ныкаетесь, чтоб ни одна сволочь…

Яцек удивлённо вздёрнул бровь.

– Матка боска, это ещё зачем?

– Будете пасти гостей из Грачёвки. Может, и не будет никого, но – мало ли? Связь при необходимости – через белок.

– Погоди, командир… – встрял Мессер. – Этот терпила – он махнул в сторону председателевой избы – вроде, базарил в тот раз, что белки не берут почту в сторону Грачёвки?

Хорёк подался вперёд и хотел, было, вставить словечко – но, взглянув на Мессера, прикусил язык.

– Базлай, лишенец! – великодушно разрешил тот.

– Так белки вообще к МКАД подходить не любят! А в Грачёвку они раньше нормально письма носили, а теперь – напрочь отказываются. Говорят – воняет там как-то не так…

Чекист задумался.

– Тогда сделаем так – как осмотримся, отойдём вот сюда…

Грязный палец упёрся в карту – ещё «доприливную», испещрённую пометками так густо, что под ними с трудом угадывались очертания прежних кварталов.

– Это перекрёсток Фестивальной и Онежской улиц. Туда-то белки пойдут?

Хорёк сделал крошечную паузу и неуверенно пожал плечами.

– Ладно, на месте разберёмся. В любом случае, попробуем послать в Дружбу, белку. Вопросы есть? Нет? Тогда – полчаса на сборы и выступаем. Время пошло!

XX

В вестибюле станции Ковра не было. Свешивались с потолка фестоны проволочного вьюна вперемешку с пожарной лозой; солнечные лучи, скупо льющиеся в прожженную огнесмесью прореху, едва освещали ступени, квадратные, облицованные серым мрамором колонны, все в пятнах плесени, и трубчатые перила когда-то никелированные, а теперь облупленные, проржавевшие. Языки губчатой массы, вытекающие из дверных проёмов, ссохлись, почернели, местами превратились в труху – мхи и лишайники, затопившие центр мегаполиса, хирели без живого света.

А нет Ковра – нет и Пятен.

И повсюду сновали крысы, здоровенные, отъевшиеся на здешних обильных кормах. На глазах Сергея три пасюка деловито разодрали медведку, сильно уменьшенную копию той, чью пустую скорлупу он нашёл на краю Ковра – и громко, со вкусом, захрустели добычей. Они совершенно не боялись людей; самых наглых, сунувшихся обнюхать его ноги, егерь брезгливо отшвыривал рукояткой рогатины.

«…кстати, о ногах – надо срочно что-то предпринимать…»

У фермента, выделяемого Пятнами, есть особенность: он инертен к материалам растительного происхождения, например к льняным или хлопчатобумажным тканям, зато безжалостно разъедает кожаную обувь и одежду. Башмаки уже расползлись и висели клочьями, да и сами ноги чувствительно припекало – едкая пакость добралась-таки до живого тела.

Стараясь не прикасаться к ошмёткам Пятна, налипшим на подошвы, Сергей стянул остатки башмаков. Сдавил нарост пожарной лозы – и испытал неизъяснимое облегчение, когда вода омыла зудящие ступни.

В Лесу не очень-то походишь босиком, тем более – в подвалах и тоннелях метро. Пришлось разрывать на полосы рубашку и запасные штаны, и заматывать ноги, как портянками. В подсобке отыскался резиновый коврик – из него вышла пара подошв. Привязанные к ступням, они превратились во что-то вроде шлёпанцев-вьетнамок.

Теперь следовало решить, что делать дальше. Сергей принюхался – из прорехи в Ковре тянуло кислотной вонью. Значит, Пятна никуда не делись – они здесь и ждут жертву.

Из того, что он слышал о повадках этих созданий (если вообще можно говорить о «повадках» куска плотоядной плёнки размером с половину баскетбольной площадки) выходило, что так просто они от него не отстанут. Если понадобятся – будут караулить несколько часов, может даже суток.

«…ну, ждите, ждите. А мы поищем другой выход…»

Сергей запустил руку в трофейную сумку – от боекомплекта «шайтан-трубе» осталась единственная бутылка. Чтобы прожечь дорогу до края Ковра – маловато.

Схема станции нашлась на доске, в комнатёнке, где сидели когда-то продавщицы транспортных карт. Судя по ней, имелось ещё два выхода, причём ближайший – совсем рядом, в другом конце подземного перехода. Но этот вариант отпадает: Пятна совсем рядом, и не стоит испытывать судьбу, затевая игру в кошки мышки.

Второй выход располагался гораздо дальше, и главное – за пределами Ковра. Но, чтобы добраться туда, надо сперва спуститься по эскалаторной галерее, потом пройти по длиннющей платформе (ещё неизвестно, есть ли там свободный проход!) и пробиться наверх через паутину корней и ползучей растительности. И, уже наверху, отыскать, а может, и прокопать заново лаз в слежавшихся грудах бетонного крошева – здание вестибюля давным-давно развалило в хлам проросшее сквозь него дерево.

«…перспективка, прямо скажем, не радужная…

…а что, есть другие?..»

Круг жёлтого света от фонарика-жужжалки скользнул по наклонной, уходящей в черноту бетонной трубе – «Маяковская» относилась к станциям глубокого залегания. Повсюду мерзость запустения: пластиковая облицовка давно превратилась в плесень, эскалаторные ленты оборвались и провалились, ходы обслуживания под ними, намертво закупорены грудами железного хлама.

Егерь подтянул верёвки, скрепляющие «вьетнамки», проверил, легко ли вынимается из чехла на рюкзаке лупара – и полез вниз, нащупывая рукояткой рогатины проход в хаосе перекошенных ступеней, ржавых шестерней и стальных балок.

От величественного облика станции остались одни воспоминания. Полосы нержавеющей стали, обрамлявшие квадратные колонны, свисали, как попало, словно рёбра кита, натыканные кое-как небрежным великаном. В одном месте в стене зиял огромная пролом, и высыпавшаяся груда земли завалила пути вместе с частью перрона.

И повсюду, куда падал свет – вода, тяжёлая, словно жидкое чёрное стекло. На платформе она стояла выше колен, приходилось двигался очень осторожно, нащупывая дорогу рукояткой рогатины. Под неподвижной, словно покрытой мазутной плёнкой, поверхностью вполне могли скрываться провалы, и одному Лесу известно, что там – груда щебня, перекрученные железяки, или край бетонной плиты, ощетинившийся арматурой?

Сергей посветил вверх. Слабенький фонарик не добивал до сводов, но и без того было ясно, что знаменитые мозаичные плафоны не сохранились. Кусочки смальты, из которых складывались самолёты, яблоневые ветви, спортсменки и стратостаты, главное украшение «Маяковки», трескались под подошвами «вьетнамок».

То тут, то там по стенам и колоннам лепились пупырчатые гроздья светящихся грибов. От их трупно-зелёного мерцания окружающая тьма становилась ещё гуще, и казалось, что не грибы это вовсе, а что-то другое. То ли болезненные наросты на теле мертвеца, испускающие гнилостное свечение, то ли фосфоресцирующие глаза неведомых тварей, скрытых в стенах и наблюдающих оттуда за жертвой, безвольно бредущей в западню.

Сергей помотал головой, гоня наваждение. Но чуйка протестовала – ворочалась, свербела, скреблась, предупреждая… о чём? Уж точно не об угрозе, исходящей от светящейся мерзости на стенах. В подземельях Леса встречалось и не такое: к примеру, Рот, поражающий жертвы инфразвуковым визгом, обитатель перегонов Люблинско-Дмитровской линии метро.

Но куда деться от раздражающего, как соринка в глазу, предчувствия близких неприятностей?

Попадались и гнёзда грибочервей, обычных обитателей подземелий Леса. От них следовало держаться подальше: укоренённые, подобно морским актиниям, эти создания «выстреливали» собой на два с половиной метра, впивались в жертву круглыми, обрамлёнными мелкими зубами пастями и вырывали куски плоти. Конечно, такие раны не смертельны – но кому охота щеголять глубокими оспинами на физиономии?

Зато на вкус грибочерви выше всяких похвал, и Сергей даже пожалел, что сейчас не время задержаться и набрать немного на ужин. Обжаренные в пряностях, они напоминали креветок и недурно шли под сидр, пиво, и даже коньяк, до которого егерь был большой охотник.

Конец платформы был уже близко. В свете жужжалки угадывался высовывающийся из правого тоннеля хвост состава, да торчала из воды будка дежурного по эскалатору. До неё оставалось не больше двадцати шагов, когда за спиной послышался негромкий плеск.

Егерь обернулся, поскользнулся на слое ила, устоял на ногах, едва не потеряв при этом «вьетнамку» – и зашарил по воде лучом. А звук повторялся снова и снова – отражался от гулких сводов и стен, рассыпаясь каскадом всплесков помельче, словно кто-то грёб парой вёсел, с каждым взмахом стряхивая с лопастей звонкие капли.

Сергей негромко позвал: «кто там, отзовись!» В ответ из темноты прилетел протяжный хруст – что-то большое надвигалось на него, по пути кроша жёсткими боками углы колонн. Егерь направил фонарик навстречу звуку – и замер.

На «Маяковской», оказывается, обитали не только грибочерви.

Тварь поражала воображение. Массивный панцирь, защищающий переднюю часть туловища, собранного из широких хитиновых колец. Заострённый кончик вытянутой головы раскрывался, словно грейферный захват – его четыре челюсти щёлкали, оглушая рассыпчатым кастаньетным стуком. По бокам клюва пасти подрагивали две пары мясистых щупалец.

Сергей попятился к эскалаторам. Существо надвигалось медленно, неотвратимо, словно древний многобашенный танк на скорчившегося в окопе новобранца. Было в нём что-то знакомое, что-то, попавшееся на глаза совсем недавно, буквально только что…

Это же медведка, сообразил ошарашенный егерь. Ну, точно: копия тех двух, сожранных Пятнами и пасюками, только увеличенная до размеров малолитражки.

Луч жужжалки упёрся в антрацитово-чёрный фасеточный глаз размером с арбуз.

Реакция последовала мгновенно – голова с громким костяным щелчком втянулась под панцирь, тварь опустила переднюю часть тела, подставляя врагу броню. Широченные, похожие на лопаты, конечности, вооружённые прямыми, длиной в руку, когтями угрожающе поднялись.

Д-ду-дут!

Лупара кашлянула дуплетом. Картечь с визгом срикошетила от хитина. Надо было бить в глаза, подумал егерь, втискивая в стволы новые патроны. Только как в них попасть, если панцирь у медведки такой толстый, что взять его может только бронебойная пуля?

Он едва успел отшатнуться – голова–клюв метнулась из укрытия, целя ему в грудь.Челюсти клацнули в нескольких сантиметрах от тела и втянулись под броню.Чудище медленно двинулось вперёд, загребая когтистыми лапами воду. Правая конечность при этом зацепила ближайшую колонну, с треском выворотив кусок облицовки.

Д-ду-дут!

Ещё дуплет – с тем же результатом. Латунные гильзы булькнули в воду.

Спина упёрлась в будку дежурного. Дальше – только пятиться, вслепую нащупывая ногами ступени, раз за разом разряжая стволы в подползающую тварь. И даже если эскалатор не зияет брешами из провалившихся ступеней, даже если путь наверх не преградят древесные корни, пробившие свод галереи – наверху тупик, сплошной непроходимый завал на месте разрушенного вестибюля.

А это – верная смерть. Медведка не остановится. Картечь её не берёт, а лишь оставляет на хитине россыпи белёсых звёздчатых отметин.

Значит, наверх нельзя. Надо отступать в тоннель, туда, где стоит поезд. Забраться на крышу вагона – и тогда есть шанс, что громоздкая тварь попросту застрянет в узком промежутке между вагонами и потолком.

Она не застряла. Чудовищные когти сминали металл, словно это были перегородки из прессованного картона. Медведка лезла вперёд, нанося пятящейся жертве удар за ударом головой-клювом, и получая в ответ снопы картечи. Обмен любезностями продолжался, пока очередной выпад медведки не угодил в приклад лупары, расколов его в щепки. Сергей перехватил рогатину (всё это время он зажимал её подмышкой) и ударил, целя под хитиновый козырёк.

Он попал. Медведка вздыбилась, выворачивая древко из рук, и с пронзительным верещанием подалась назад. Сергей на четвереньках – встать не позволял низкий потолок – кинулся в другой конец состава.

Вагон, ещё один, второй, третий… Вот и последний, а за ним – чернота тоннеля.

Это конец, понял он. Кирдык. Бабалумба до смерти. Удар рогатины не убил хитиновую погань, только разозлил – не пройдёт и пары минут, как медведка будет здесь. На платформе вода доходила до середины бёдер, а значит, здесь будет с головой. Плыть? Догонит в два счёта, и он даже не сможет напоследок швырнуть в гадину изуродованную лупару.

Егерь нашарил рукоять кукри – пропадать, так с музыкой! – и вспомнил про «шайтан-трубу».

Загнать в ствол последнюю бутыль, вставить холостой патрон было делом нескольких секунд. Сергей подпустил медведку на пять шагов, дождался, когда выдвинется из-под панциря заострённая башка – и нажал на спуск.

Порция жидкого пламени расплескалась по хитину. Тварь, оглушительно затарахтев, попятилась, и в оранжевых сполохах выгорающего биодизеля егерь разглядел в стене тоннеля затопленную почти по притолоку дверь – ход в боковой технический коридор.

«…шанс! И другого не будет…»

Он прыгнул с крыши вагона. Ушёл в воду с головой, нащупал ногами дно, сильно оттолкнулся, вынырнул, отплёвываясь – и увидел прямо перед собой медведку. Гадина шевелила наростами на кончиках щупалец-антенн, примериваясь для разящего выпада.

Из последних сил Сергей рванулся в проём, но рама «Ермака» зацепила за притолоку, не пуская дальше. Он завопил от ужаса, заколотил руками по воде. Бесполезно – рама держала крепко.

Удар, скулу ожгло болью. Хитиновое острие врезалось в стену в сантиметре от его головы, пробороздив кожу и осыпав лицо бетонной крошкой.

«…второй раз не промахнётся…»

Он ухитрился извернуться, в отчаянном усилии высвободил рюкзак – и за мгновение до удара протиснулся в спасительную темноту. Задыхаясь, проплыл по коридору, хватаясь за идущие по стенам кабели, и только метров через десять позволил себе остановиться, глотнуть воздуха из узкого, едва поместиться голове, зазора между потолком и поверхностью воды.

Позади, в тоннеле, разочарованно щёлкала клювом медведка.

XXI

– Не дрыгайся, соска! – повторил голос. – И придуркам своим скажи, чтобы стволы бросали!

Оба бойца уже стояли спина к спине – приклады у плеч, взгляды шарят по зарослям. Виктор по-кошачьи мягко откатился за корень, и заклацал затвором.

Никого. Только поскуливают в стороне от костра «зеленушки».

– Что ж вы такие упёртые… – продолжал невидимый с нотками скуки– Было же сказано – не дрыгаться! Ну, значицца, сами и виноваты…

Кусты с хрустом раздвинулись, из мрака выступила тёмная фигура. Высокая, нелепо скособоченная, широко разведённые руки с крючковатыми пальцами. Постояла, качнулась вперёд и зашагала – рвано, судорожно, ныряя всем телом, будто навстречу сильному напору ветра. Боец с перевязанной рукой опустил карабин и попятился.

В отсветах костра Лиска разглядела лицо гостя – и обмерла от ужаса. Землисто-серое с лиловыми прожилками, безвольно отвисшая нижняя челюсть, чёрный язык болтается в провале рта. И – глаза! Вернее, глазницы, из которых выпирает белёсая губчатая, похожая на раздавленный гриб, масса.

Т-дах!

Пуля ударила отвратительного гостя в грудь, но тот будто её и не заметил. Качнулся назад, выпрямился и, пока боец терзал затвор – в три шага пересёк поляну и, неестественно далеко выбросив руку, вырвал оружие у владельца. Второго бойца, так и не успевшего выстрелить, пришелец снёс взмахом другой руки – нечеловеческим, неестественным, словно палкой, прикреплённой к телу на шарнире. Сила удара была такова, что бедняга улетел через всю поляну, к завывающим от страха «зеленушкам».

Т-дах!

Т-дах!

Т-дах!

Виктор, встав на колено, торопливо опустошал магазин. При каждом попадании от пришельца летели клочья, но это, похоже, ему не вредило – монстр развернулся и пошёл на нового противника.

Т-дах!

Т-дах!

Затвор щелчком встал на задержку и Виктор, выматерившись, вскочил на ноги. Карабин он перехватил за ствол, как дубину.

– Ну, иди сюда, зомби хренов…

Из темноты метнулось вытянутое в прыжке тело – и сбило мужчину с ног. Он извернулся, пытаясь уйти в сторону перекатом, но другая тень, движущаяся вполне по-человечески, подскочила к нему и взмахнула прикладом. Тупой удар, и Виктор растянулся на земле.

Большая собака – это она прыгнула из кустов – обнюхала лежащего и подняла башку, корноухую, в болезненных проплешинах и торчащих клоках шерсти. Глаза у неё были как у той, первой твари – вытекающие из орбит сгустки губчатой субстанции.

Кошмарное существо беззвучно ощерило клыки. В лицо Лиске ударила густая волна трупного смрада.

Это было уже слишком. Ноги подкосились, и девушка мешком осела на траву.

Она пришла в себя от холодной струйки, льющейся на лицо, на шею, за воротник. Разлепила глаза – над ней стоял незнакомый мужик и поливал её водой из круглой, обтянутой кожей, фляги.

Девушка осторожно приподняла голову. Сколько времени она провалялась без чувств? Не слишком долго – вокруг только-только начал растекаться серенький рассвет.

– Что, соска, понравились тебе грибные?

Обнаружив, что пленница пришла в себя, владелец фляги довольно осклабился. Теперь Лиска могла его рассмотреть. Средних лет, в густой, до глаз, бороде. Брезентовая куртка, двустволка на плече – типичный для Леса облик фермера.

– Только зря ты размечталась – продолжал, скабрёзно ухмыляясь, фермер. – У их, грибных, енто самое дело не работает, сгнило. А у меня – очень даже работает. Хошь убедиться?

И тут же изобразил жестом как у него работает «енто самое».

«..Грибные? Это он о ком?…»

– Эй, колхозник! Тронешь её – найду и порву!

Виктор сидел возле едва тлеющего костра со стянутыми за спиной руками. Голова его была залита кровью. Струйки, кое-где уже подсыхающие, сбегали на лоб и щеки, заливали правый глаз.

Чуть дальше лежали валялись вниз два уцелевших бойца, тоже замотанные верёвками. Один из них извивался, пытаясь высвободить руки.

Колхозник подошёл к нему, пнул и повернулся к Виктору.

– Это кто ж у нас тут блеет? – осведомился он – Ты, болезный, скоро сам станешь грибным – а туда же, угрожаешь…

И ткнул большим пальцем за спину. Лиска обернулась – и заледенела от страха и отвращения.

Посреди поляны нелепой покосившейся статуей торчал давешний зомби. Она снова увидела то, что, складками выпирало из его глазниц – и едва сдержала рвотный позыв.

«Ну, уж нет! Больше эти сволочи моей слабости не увидят!»

– Я тебя в любом виде порву. – пообещал Виктор. – Хоть в грибном, хоть в ягодном. Сдохну, а порву!

– Сдохнешь-сдохнешь, уж будь уверен! – с готовностью посулил владелец фляги. – Но, сперва к делу тебя пристроят, как и остальных. Так что, ты давай, говори, потешься напоследок! Грибные – они у нас молчаливые, что люди, что собаки. Ни лаять, ни говорить не умеют!

– Зато ты, Семён Васильич, гляжу, шибко разговорчивый. К Хозяину в подвал захотел?

Говорил крепкий парень, одетый в кожаную, прошнурованную на груди и боках безрукавку. Бритая налысо голова носила, как заметила Лиска, следы грубо сведённых татуировок. На руки же парень времени тратить не стал – от кончиков пальцев до плеч они были покрыты переплетающимися символами самого брутального вида.

Видимо, угроза, адресованная «колхознику», не была простой фигурой речи – тот побледнел и испуганно зачастил:

– Ты чё, ты чё, Блудояр? Я ж того, шуткую! Сам посмотри, какая соска гладкая – попка, буфера, все дела! А то, давай, вместе её оприходуем? Ты первый, само собой…

– Я те оприходую! Ступай, «зеленушек» вяжи, пока не разбежались!

– Да я эта… я – как прикажут. Только с ранеными что делать, а?

– Мужик кивнул на носилки. – На себе, што ль, переть?

– Да ты совсем без мозгов, как я погляжу! – хмыкнул парень. – Отбери шесть голов, которые поздоровее, и подпряги.

– А не станут?

– А в рыло? Не хочешь сам нести – заставь. Как – твои проблемы. Да, и псов распорядись привязать. Потеряются – Хозяин с нас башку снимет.

«Колхозник» тяжко вздохнул, выдал замысловатую матерную тираду и побрёл к жмущимся в кучку «зеленушкам». За ним потянулось ещё с десяток типов фермерской наружности. На застывшего посреди поляны «грибного зомби» они косились с опаской.

Лиска проводила его взглядом. Она не понимала ровным счётом ничего.

Ни-че-го!

Да, в Лесу встречались бандиты, но они промышляли исключительно грабежом барахольщиков, шарящих по уцелевшим зданиям в поисках ценностей. Но чтобы похищать людей? Зачем? Рабы, выкуп заложников, органы для трансплантации? Абсурд – о подобном обитатели Леса давно позабыли. Ходили, правда, смутные слухи об упырях из Щукинского Центра Крови, якобы ворующих детей. Да ещё родноверы-чернобожцы, обосновавшиеся в районе Большой Якиманки изредка захватывают пленников для своих кровавых ритуалов…

«…а ведь парень, осадивший «колхозника» Семёна Фёдорыча как раз на родновера и похож! Те тоже с головы до ног в наколках. И имя подходящее – Блудояр.

Но – где Ховрино, а где Большая Якиманка?»

Лиска поискала глазами Виктора. Тот, поймав её взгляд, виновато улыбнулся и пожал плечами. Девушка в ответ отчаянно замотала головой: «всё видела, всё понимаю, ты ни в чём не виноват!»

«…что ж, во всяком случае, сразу их не убили. Значит – есть надежда…»

– Всем слушать сюда! – зычно заорал татуированный – До вечера, кровь из носу, надо пригнать стадо в Грачёвку. И чтоб ни один не отстал, не потерялся! Я по головам пересчитал, не сойдётся счёт – собой замените. Всем ясно?!

* * *

Переход до Грачёвки обернулся для пленников сущим адом. Под конец Лиска шагала, как автомат, не реагируя на удары палок, которыми щедро осыпали их конвоиры.

На одном из привалов один из бойцов освободил руки и попытался бежать. Но далеко не ушёл – псы-зомби догнали и разорвали беглеца. Одна из тварей приволокла отгрызенную руку и положила к ногам Блудояра – так домашняя собачонка приносит хозяину мячик.

Раненых, которых несли на носилках, побросали по дороге. Дотащили только Ботаника – видимо, «слизни», наложенные на рану, сделали своё дело.

Так что водворение в клетку Лиска восприняла почти с облегчением – особенно, когда служитель, мывший пол в подвале, сжалился над ней и принёс ведро воды. Сбросить пропотевшие, грязные тряпки, омыть кожу чистой, прохладной влагой – какое же это было блаженство! К тому моменту она была так вымотана, что не обращала внимания на охранников, сбежавшихся поглазеть на эротическое шоу.

Вымывшись и прополоскав бельё, девушка почувствовала себя заново родившейся. Зрители к тому времени разошлись, и она решила осмотреть место, куда забросила её судьба.

Смотреть, как выяснилось, было особо не на что. Обширное низкое помещение с крошечными, под самым потолком, окошками, через которые скупо пробивался свет. В центре каменное возвышение – ей сразу вспомнилось слово «жертвенник». Кирпичная кладка стен в потёках плесени, чёрной, рыхлой, неистребимой в подвальной сырости.

В последний раз она видела спутников на привале, когда пленников вязали к брёвнам. Тогда на головы им натянули холщовые мешки. Хотели надеть и на неё, но Блудояр запретил. Он поставил Лиску первой в связке и пообещал избить, если привязанные за ней «зеленушки» будут тормозить процессию. А вот куда делись Виктор и второй боец, она так и не выяснила.

Хотя, если честно – не очень-то и пыталась. Под конец перехода она думала лишь о том, как сделать следующий шаг и не упасть замертво.

Её определили в одну из дюжины клеток, стоящих вдоль подвальной стены. Клетки разделяли одну от другой дощатые щиты, и когда Лиска попробовала достучаться до соседей – ей ответили только завывания и гвалт. «Зеленушки».

«Расспросить, разве, сердобольного уборщика? Пустой номер – судя по «колхознику» Семёну Васильичу, запуганы грачёвцы крепко…

…или попробовать? В конце концов, она ничего не теряет. В худшем случае, ей просто велят заткнуться. А в лучшем…»

В мечтах она видела, как очарованный, потерявший всякую осторожность служитель (недаром он облизывался на её обнажённые прелести!) сначала подробно описывает подвал, потом – здание, и наконец, отпирает клетку. В том, что у него есть ключ, девушка не сомневалась.

От этих планов её отвлёк тихий скулёж. Сперва Лиска не обратила на него внимания, решив, что это опять «зеленушки». Но нет – звук шёл откуда-то снизу.

– Ой, какой миленький!

На вид щенку было не больше трёх месяцев. Серый, в белых подпалинах, с куцым крючковатым хвостиком и толстыми лапами, он просунул лобастую головёнку между прутьев и изо всех сил старался привлечь к себе внимание. Лиска улыбнулась и подставила мокрому носу ладонь.

– Прости, угостить нечем… И откуда ты взялся в этом ужасном месте?

– Приблудился. Мужики с облавы вернулись, а он приковылял за ними.

Лиска вскочила, будто подброшенная пружиной. И как она прозевала появление уборщика?

Тот поставил на каменный пол ведро с тряпками и щётками, присел на корточки и погладил щенка. Тот повалился на спину и смешно задрал лапы, подставляя для ласки розовое брюшко.

– Он тут недавно появился. Когда Хозяин чупакабров сотворять затеял.

– Чупакабров? – Слово было смутно знакомо. – Это ещё что за твари?

– Лютые, не приведи Лес! Да ты, небось, сама видела – они вашего брата, «зеленушку», ловили.

Девушка кивнула. Она вспомнила – «чупакабрами» называли мифических собак-кровососов, байки о которых ходили в Америке в конце прошлого века. Видимо, кто-то из фермеров услышал это слово по телевизору ещё в замкадной жизни – и вспомнил при случае.

– Так я о чём? Порче… то есть, Хозяин, – уборщик опасливо оглянулся на дверь, – он этих чупакабров из обычных барбосок сотворяет, навроде, как грибных – из людей. Вот и послал мужиков ловить бродячих собак, а кутёнок за ними увязался. Хозяин и его хотел пустить на опыты, но передумал.

– Пожалел?

– Пожалеет такой… – мужчина невесело усмехнулся. – Плохо ты его знаешь, нелюдя!

– Да я его вовсе не знаю. Вот скажи: почему грачёвцы помогают этому гаду? Он вас что, запугал, заставил?

– А ты как думала? Тут его все боятся до судорог. Да и как не испугаться – друид! Но, главное: большая выгода через него пришла. Он, когда в Грачёвку пришёл – устроил лабораторию и стал варить всякие настои и порошочки.

– Наркоту?

«…клюёт, клюёт! Теперь главное – не спугнуть!..»

– Её тоже. Ещё лекарства. На Речвокзале за них большие деньги дают.

«…воистину, болтун – находка для шпиона! Впрочем, какой из неё шпион, в клетке-то?..»

– Деньги-то вам зачем? Или они желудями расплачиваются?

– Не, наличными. Золотом ещё, цепочками, кольцами – староста привозил, показывал. Сам-то он на Речвокзал не суётся, сдаёт товар через дружбинских. Большую выгоду с того имеет…

В голосе уборщика явственно сквозила зависть.

«… а с тобой, видать, не поделились? Тогда – вариант! Посулить денег, бранзулеток, Бич – если понадобится, сколько угодно добудет. Только как сделать, чтобы этот тип ей поверил? Н-да, задачка…»

– Староста деньги на Речвокзале тратит, или на Полянах? За МКАД-то особо не разгуляешься…

– Зачем на Полянах? – удивился словоохотливый уборщик. – Там можно и порошочками расплатиться. Порче… Хозяин то есть, делает особое снадобье, против Зова Леса. Правда, действует оно недолго, часов пять-шесть, но он обещает это поправить. И тогда – езжай, куда хошь, хоть в Питер, хоть в Париж, хоть на Канары. С деньгами везде хорошо!

– Враньё! – Лиска решительно рубанула воздух ребром ладони. Щенок от неожиданности вскочил и тоненько тявкнул. – Ну-ну, не пугайся, малыш… Я говорю – враньё всё это! Нет такого снадобья, потому что не может быть никогда!

«…а как же порошок, что всучил перед расставанием егерь? Он ещё, помнится, сказал, что это средство недавно появилось на Речвокзале. Может, это и есть продукция загадочного друида?..»

– Вот и я думаю, что враньё! – неожиданно легко согласился уборщик. – Сдаётся, Хозяин наших мужиков за нос водит, а те и рады! Что жадность с людьми делает, а?

«… а сам-то, сам? Вон, как глаза загорелись, когда заговорил о деньгах! Точно, завидует он старосте – и хорошо, и пусть…»

Сверху, с цокольного этажа долетел протяжный скрип – кто-то с натугой распахивал деревянную дверь. Лискин собеседник вскочил, с дребезгом опрокинув ведро. Перепуганный щенок кубарем кинулся прочь.

– Охти, беда… – руки его мелко дрожали, лицо покрылось бисеринками пота. – Припёрлись, ироды! Хозяин и холуй евонный, Блудояр. Что ж так рано, а? Обыкновенно они по ночам свои злодейства творят…

Он стал торопливо собирать щётки.

– Ты уж, эта… уж не болтай, о чём мы тут с тобой говорили, ладно? А я тебе лепёшек принесу, мясца вяленого, медку. Ежели тебя не сразу в грибные заделают – хоть полакомишься напоследок.

* * *

Голова раскалывалась. Он поднял руку, пощупал. Затылок сплошная ссадина, струйки крови запеклись на шее, плечах, собрались тёмной лужицей на полу.

Последнее, что сохранила память: его затаскивают в подвал, кто-то громко распоряжается: «этого в свободную клетку!» Руки у Виктора были связаны, но новоявленным тюремщикам это не помогло. Удар ногой – дюжий конвоир улетает в стену. Второй удар – ещё один дико воет, схватившись за пах. Разворот на пятке и…

Что-то тяжёлое обрушивается на затылок.

…как же тяжко выныривать из беспамятства! В глазах багровая пелена, сквозь которую едва различаются два неясных силуэта. Стоят в центре обширного помещения, углы которого утопают во мраке. За их спинами – массивное каменное возвышение, похожее на саркофаг.

– Господин, этот очнулся!

Голос был знаком. Он отдавал команды, когда пленников, привязанных, как африканских рабов, к длинным брёвнам, гнали сквозь бурелом в неведомую Грачёвку. И тот же голос запретил избавлять от мучений брошенных по дороге раненых: «Патроны переводить на всякую падаль? Повезёт – сами сдохнут, а так пусть их звери жрут!»

– Оставь его, Блудояр. Ты заставляешь меня ждать – я, кажется, велел привести подопытную особь?

Голос был незнаком. Гортанный, гулкий, совершенно лишённый интонаций – так мог звучать плохо настроенный речевой синтезатор.

– Слушаю, господин! Сию минуту, уже бегу!

Стараясь не делать резких движений, Виктор стёр кровяную кашицу, залепившую глаза.

Блудояр, коренастый татуированный качок в шнурованной безрукавке, вернулся, толкая перед собой девушку. Виктор её узнал – видел, как она, вместе с другими беглецами, ломилась сквозь кусты, прочь от МКАД.

Видимо, бедняжка совсем недавно подцепила Зелёную Проказу кожа успела приобрести нездоровый серовато-зелёный оттенок, но движения ещё не стали судорожными, дёргаными, как у других «зеленушек».

Но вот глаза… Им полагалось налиться зеленью – первый признак того, что болезнь проникла в организм. Вместо этого из орбит выпирала такая же дрянь, как у того зомби, в которого он высадил половину обоймы СКСа. Но только эта была не белёсая, а чёрная, отчего кажется, что «зеленушка» плачет каплями смолы.

И – запах. Сладковатый, непереносимый запах мертвечины волнами растекался по подвалу.

– Опять полное отторжение!

Человек говорил будто с самим собой. Он стоял к клетке спиной, и всё, что мог разглядеть Виктор – это длинный, но пят, балахон со спадающим на плечи капюшоном.

– Похоже, носителям Зелёной Проказы пересаживать некрогрибницу нельзя. Уже третий образец не приживается…

Татуированный сноровисто уложил «зеленушку» на саркофаг. Девушка – или чем она теперь стала? – не сопротивлялась, даже когда он стягивал ей руки и ноги кожаными ремнями.

– И куда её теперь? И так полны клетки «зеленушек»! Может, псам скормить? Заодно на харчах сэкономим…

– Ты глуп, Блудояр. – снова зазвучали искусственные обертоны. – Сколько можно объяснять: организм, изменённый некрогрибницей, не нуждается в пище. Он пожирает самоё себя, до полного истощения.

– А потом? Когда полностью истощится?

– Теряет подвижность и разлагается, как и положено трупу. Если не сжечь его раньше.

– Во, самое то! – обрадовался татуированный. – Так я распоряжусь насчёт дровишек? Её как сразу в огонь, или прикажете сначала прирезать?

– Никак не можешь забыть ваши идиотские ритуалы?

В нечеловеческом голосе прорезалось нечто вроде иронии. Блудояр набычился, отвёл глаза.

– Ладно, раз уж я обещал – имеешь право. Но придётся тебя разочаровать: «зеленушки» мне понадобятся. Я собираюсь проверить новый способ вживления некрогрибницы, а для этого нужно много материала. В том числе – и такого.

– Так вы же сказали, что им нельзя эту… как её… грибницу?

– Не слишком ли ты любопытен?

Качок раболепно согнулся, покорно уткнув глаза в пол.

– Уверен, вы добьётесь успеха, господин! Вы так мудры, так предусмотри…

– Твоя лесть ещё отвратительнее твоих привычек.

– Но, господин, это вовсе не привычки! Боги требуют…

– Умолкни.

Человек в балахоне обошла распятую на каменном ложе «зеленушку» и склонилась к её лицу. Виктор представил, как скрытое капюшоном лицо склоняется к глазам, заполненным отвратительной субстанцией, целует из – и его едва не вывернуло наизнанку.

– Проблема в том, что это были последние волокна. Проращивать некромицелий пока не выходит, а значит….

Блудояр преданно ел начальство глазами.

– …а значит, ты свяжешься с тем, из университета.

– С Вислогузом?

– Мне неинтересно имя этого слизняка. Через неделю, самое позднее, образцы должны быть здесь.

– Будет сделано, господин, сегодня же пошлю…

Кисть, выпростанная из рукава, ткнула в «зеленушку».

– Эту, так и быть, забирай.

Проводив фигуру в балахоне до двери, Блудояр преобразился – ни подобострастия во взгляде, ни угодливо изогнутой спины. Он подошёл к распятой на саркофаге «зеленушке» и начал деловито, по- хозяйски, срезать с неё одежду. Виктор окаменел – неужели, этот скот…

Но нет. Татуированный по-хозяйски похлопал «зеленушку» по голой ноге развязно подмигнул Виктору – и направился в дальний угол подвала, насвистывая на ходу весёленький мотивчик.

Вскоре он вернулся, неся на плече древнюю, огромных размеров, бензопилу. Открутил пробку на жестяном бачке, плеснул из бутыли мутной жидкости. Ещё раз подмигнул Виктору – и рванул шнур стартера. Движок закашлялся, выбросил сизое облачко и затарахтел. Блудояр ухватился за рукоятки, поднял тяжёлый агрегат и занёс над каменным ложем.

Виктор окаменел – он понял, что сейчас произойдёт. К визгу бензопилы прибавился другой, тошнотворный звук – хруст костей под стальными, остро отточенными зубьями. И нечеловеческий, пронзительный вопль того, что умирало на каменном ложе.

«…умирало? Или умерло раньше, задолго до того как легло на страшный пьедестал?..»

Он поспешно отвернулся. Увы, не настолько быстро, чтобы спрятать лицо от веера капель.

Кровь? Нет, что-то другое – гнойно-чёрное, густое, как смола, шибающее в ноздри нестерпимо-приторным духом разложения. Запахом перестоявшейся смерти.

Виктор уткнулся лицом в кирпичную стену. Разум спецназовца, натасканного на любые возможные ситуации, наотрез отказывался принимать то, что случилось за эти двенадцать часов. Зомби, подвал, некрогрибница, татуированный упырь-извращенец, холодный, рассудительный изувер в балахоне. Ещё немного, полшага – и рассудок ухнет в бездну, откуда уже не будет возврата.

Позади завывала, терзая неживую – или немёртвую? – плоть, бензопила. В клетках справа и слева, в такт ей, рыдали, выли, бесновались «зеленушки».

«Ад существует. Он уже здесь.»

XXII

– Маладцы, вах! Я всегда говорил: «партизаны» надёжные парни, честные! Не заставили старика ждать, волноваться! Сказали: «сделаем» – и вот, сделали! Ведь сделали, да?

Владелец «СТАРЬЁ БИРЁМ» довольно потирал ладони. Они далеко высовывались из рукавов, демонстрируя предплечья, густо заросшие жёстким чёрным волосом – одет дядя Рубик был по- домашнему.

– Да вот, хоть Фрунзика спроси – говорил я, что вы справитесь или не говорил? И он тебе отвэтит – да, дарагой, только об этом дядя Рубен и думает! Как утром проснётся – чаю попить не успэет, сразу говорит: Яцек со своими ребятами всё сдэлает, савсэм уже скоро, завтра!» Ну, чего молчишь, Фрунзик-джан, скажи – было такое?

Четырнадцатилетний племянник владельца лавки весело сверкнул всеми тридцатью двумя зубами и растворился за дверью. Требования восточного этикета, предписывающие сперва польстить деловому партнёру, были, таким образом, соблюдены и пришло время настоящего разговора. Того, ради которого Яцек и оказался на Речвокзале, в крошечной комнатёнке позади лавки Рубена Месроповича Манукяна, известного всему Московскому Лесу, как «Кубик-Рубик».

– Так я тэбя слюшаю, Яцек, дарагой. Сделали вы дело? Нашли того нэхорошего человека?

Торопиться не следовало. Наоборот, надо было показать, что посетитель – человек солидный, не одобряющий неуместную в серьёзных делах суету. Тем более, что собеседник как раз суетился, нервничал, что ясно демонстрировал усилившийся кавказский акцент. Ждал Кубик-Рубик этого визита, ещё как ждал…

И неудивительно, если припомнить, от кого исходил заказ.

– Не совсем, варпет Рубик, пока не совсем. Но на след уже пшешли… вышли. Тот, кто нужен вашему заказчику… – поляк сделал многозначительную паузу – …укрывается у фермеров в Грачёвке. Это на север, в Ховрино.

– Знаю я, гдэ Грачёвка, дарагой, знаю! – Рубен Месропович сделал нетерпеливый жест. – Говоришь, там он? Эта точно?

– Точно скажу, когда наши вернутся. Они ушли в Грачёвку, чтобы вьидеть вшистко на власне очи… самим всё увидеть. А вам вот!

И он положил на стол сложенный вчетверо листок.

– Тут всшиско… всё, что мы узнали о Порченом. Так, – пояснил Яцек – грачёвцы называют вашего «клиента». Ещё сведения о поставках наркоты из Грачёвки на Речвокзал.

– Порченый, значит… – Кубик-Рубик поскрёб короткими волосатыми пальцами небритый подбородок. – Доброго человека так нэ назовут, да?

Он развернул листок и стал читать – медленно, шевеля губами. Яцек терпеливо ждал. Охота старику ломать комедию – его дело.

– А это что, а? – палец упёрся в один из пунктов. – Ты про такое нэ говорил!

Поляк заглянул в бумагу.

– Непроверенные сведения. Чеки… наш командир подумал вдруг вам будет интересно?

– Интэрэсно дарагой, прямо кюшать нэ могу, как интэрэсно! Вот тут он пишет, что грачёвцы похищают замкадников. Что, прямо выходят наружу и крадут людэй, будто абреки, да?

Яцек покачал головой.

– Возле МКАД есть промысел: заходят в Лес, неглубоко, шагов на триста, и тащат оттуда всякое-разное: гжибы, жуков, что на лекарские отвары идут, коженье… пшепрашем, корешки. Чага с тамошних берёз бардзо ценится. Даже, говорят, збирают мрувки… муравьёв. Вот таких грачёвские и ловят.

– Вах, бэспрэдел! – Кубик-Рубик осуждающе покачал головой. Люди дэньги зарабатывают, семьи кормят. Да и кому это надо ловить замкадников? Они что, миллионэры, выкуп брать, а?

– Нье вьем… не знаю. И ешче одно…

Яцек помедлил.

– Нема того в бумагах, але поведжьени… пшепрашем, говорили о каких-то «зеленушках», которых люди Порченого хотят упроваджич… похитить.

– «Зеленушек»? – добродушие с лица дяди Рубика мигом испарилось. – Похитить? Правду говоришь, э?

– Как услышал, так и мовье… говорю. – Поляк сделал вид, что обижен недоверием собеседника. – Я предупредил: информация непроверенная, сырая.

На самом деле, о ловле замкадников «партизанам» рассказал Хорёк. Не рассказал даже – так, упомянул вскользь. Но Яцек за это упоминание ухватился, и вытянул детали, сначала из Хорька, а потом и из дружбинского председателя. Выходило, что о похищениях – в том числе, и о готовящейся охоте на «зеленушек» обмолвился невзначай кто-то из грачёвских гостей.

Теперь эти сведения пригодились.

– Слюшай, дарагой, а когда они их ловить пойдут, а? Или уже поймали? Скажи, очень надо!

Яцек развёл руками.

– Нье было о том мовы… речи. Вообще подробностей не было так, слышали что-то.

Не следовало сразу открывать карты – тем более, что собеседник явно заинтересовался.

– Подробности-шмодробности… – Кубик-Рубик состроил недовольную гримасу. – Слюшай, Яцек-джан, давай говорить, как серьёзные люди. Вы разузнайте всё об этом деле, слухи проверьте – ну, как полагается. А я вам за это вэсь долг закрою. И сверху заплачу… дэсять тысяч! Евро! Идёт?

Яцек насторожился. То, как легко Кубик-Рубик предложил столь солидную сумму, могло означать только одно: ему очень нужна эта информация. А значит, стоит она куда больше жалких десяти тысяч. Пусть даже и евро.

– Я не могу решать такие вопросы сам. – твёрдо ответил поляк. – Муше чекач… придется ждать дождаться наших.

Владелец «СТАРЬЁ БИРЁМ» возмущённо всплеснул руками:

– Зачем дожидаться, Яцек, уважаемый? Вы ведь наверняка договорились о связи?

– Ну…

– Вот и пошли белку, да? Напиши на бумажке – так, мол, и так, дядя Рубик просит, очень будет благодарен, очень! А белка твою бумажку отнесёт. Хочешь, я тебе желудей дам, ей заплатить? Харошие жёлуди, правильные, без обмана, мамой клянусь!

Яцек встал, поправил пряжку ремня и натянул конфедератку, давая понять, что разговор окончен.

– Дзенькуе, жёлудей у меня дужо… достаточно, да. Я всё передам, а вы пока пшемышлеч… обдумайте размеры вашей благодарности.

* * *

К Грачёвскому парку, где обосновался загадочный друид, вела улица Фестивальная. Судя по карте (той самой, исчерканной пометками) до цели было всего ничего – километра три по прямой. Увы, в Лесу прямые дороги бывают, разве что, на основных направлениях, вроде Ленинградки, Кутузовского или Ленинского проспектов. Всё остальное – не более, чем путаные кривые тропки, пересекающие случайным образом то, что осталось от густонаселённой некогда застройки.

Судьба не баловала спальные районы разнообразием. Лес одинаково безжалостно расправлялся с рядами стандартных коробок. На их месте, через равные интервалы возвышались невысокие, продолговатые бугры – груды обломков кирпича и бетона, укрытые слоем земли, остатками сгнивших растений, мха и лишайника. В безликих, словно сошедших с одной чертёжной доски, кварталах и раньше-то было легко заблудиться. Теперь же, путник, опрометчиво сунувшийся в этот лабиринт, обречён был петлять, тщетно разыскивая хоть какие-нибудь ориентиры – пока, в итоге, не заблудится окончательно.

Дорогу здесь мог найти либо дикий зверь, либо старожил, и Чекист, скрепя сердце, признал, что без Хорька они далеко бы не ушли. На то, чтобы преодолеть не такое уж большое расстояние ушло больше шести часов. То и дело приходилось менять направление, углубляться в непролазные дебри, обходя буреломы и заросшие колючим кустарником завалы бетонных плит. Эти завалы таили немало опасностей – прочная, устойчивая с виду поверхность могла податься под ногой, и человек валился в яму, на ощетиненные арматурины, в логово росомахи или гнездо огненных муравьёв – наихудшего, по словам Хорька, бедствия в этих местах. Один раз они вчетвером больше часа просидели на уступе рухнувшей стены, которую неспешно обтекала река этих созданий – крупных, с мизинец длиной, ярко-красных, кусачих. Всё это время Хорёк развлекал бойцов рассказами о том, как после таких вот миграций находят очищенные до бела скелеты кабанов, лис, а то и беспечных челноков. Мессер, в конец от этого озверевший, порывался сбросить Хорька вниз, в багровый поток – чтобы на его примере подтвердить справедливость баек.

Из всех домов, стоявших вдоль улицы Фестивальная, сохранилось несколько серых семнадцатиэтажных башен, построенных в начале семидесятых. Об этом рассказал бойцам Чекист – оказывается, его мать жила в одной из них задолго до Зелёного Прилива. Поддавшись сентиментальному порыву, командир даже порывался искать её дом – спасибо Хорьку, который зарубил эту идею на корню, сославшись на семейку особо крупных и агрессивных медведей, якобы обитавших по соседству.

Пришлось любоваться на «лебедей» со стороны. Они громоздились серыми скалами так, как поставили их когда-то в соответствии с Генпланом - параллельными, по три башни, линиями, прорезающими квартал. Позже по соседству построили немало зданий и повыше, но ни одно из них не уцелело. Как не уцелели и панельные девятиэтажки, возведённые на заре застройки района.

А «лебеди» почему-то уцелели. Казалось, каждый из них окружён своего рода нейтральной полосой – на десятки метров вокруг не росло ни одного дерева, высотой выше третьего-четвёртого этажей. Зияющие дырами фасады, обвалившиеся, повисшие на арматуре, лоджии, столбы-опоры первого этажа, облупленная плитка стен просвечивали сквозь кружева древолиан, дикого винограда и плюща, создавая завораживающий образ творений рук человеческих, слившихся с изначальной природой, которая и есть – Лес.

Готовясь к вылазке, Чекист с Яцеком заранее наметил перекрёсток улиц Онежская и Фестивальная как контрольный пункт. Спросили Хорька – он, помявшись, признался, что так далеко не заходил. Но командира это не смутило – на карте в выбранном месте была площадь с дорожным «кругом», и Чекист рассчитывал, что сориентироваться на местности будет несложно.

Сильнее он ошибиться не мог. Уже на подходе стало ясно, что пейзаж вокруг сильно меняется. Место невзрачных берёз и елей, заняли кряжистые дубы и буки. Пропал непролазный подлесок; пространство между стволами наполнилось воздухом и золотисто-зелёным светом, льющимся сквозь непроницаемые с виду  древесные кроны. Исчезли, словно и не было их никогда, груды строительного мусора, скрытые мхами и малинником. Вместе с ними пропали куда-то серость, муть, тоска, которых немало на душе у любого человека. И даже Мессер (парень циничный ,нечистоплотный как на язык, так и на помыслы) заулыбался особенной, почти детской улыбкой, чего за ним не замечалось никогда.

Местность заметно поднималась, хотя возвышенности на карте не значилось. Чекист совсем, было собрался устроить проводнику допрос с пристрастием, когда впереди, в просветах между деревьями, замаячила стена. Слегка изогнутая, бурая, уходящая в зелень крон, иссечённая вертикальными трещинами – в самой малой легко укрылся бы боец в полной амуниции.

Но это была не стена. Приблизившись на полсотни шагов, «партизаны» поняли: перед ними ствол немыслимо огромного дерева. Рядом с ним и великанские ясени Воробьёвых гор и дубы Лосинки – не более, чем жалкие ростки. Толщину ствола невозможно было оценить даже приблизительно. Что до высоты – им не удалось разглядеть хотя бы нижние ветви.

Хорёк почтительно с тянул с головы кепку.

– ОтчеДерево… – прошептал он.  – Надо бы его слева обогнуть, там тропинка, ведёт примерно куда нам надо.

– А может, поближе подойти?

Проводник испуганно замотал головой.

– Ни в коем случае! Ежели ОтчеДерево тебя примет, от него уже не отойти – так и будешь стоять, пока не растворишься.

– Так оно людей жрёт? – неприязненно осведомился Мессер.  – Как росянка, или ещё какая дрянь?

От его минутного просветления не осталось и следа.

– Не… помотал головой Хорёк.  – Ежели к ОтчеДереву слишком близко подойти – сам уходить не захочешь – прижмёшься и врастёшь в кору, задеревенеешь. Только, болтают…

Он опасливо огляделся по сторонам, …болтают будто эти, которые, вросли – они здесь, вокруг, всё видят и слышат. А тела ихние таки остаются в коре.

Чекист шёпотом выругался.

– Что ж сразу не предупредил, проводник хренов?

– Так, эта… – Хорёк виновато отвёл глаза.  – Я ж не знал, покажется оно вам или нет.

– Покажется? Што за хрень? Внятно говорит, без загадок?

– Как бы вам объяснить… ОтчеДерево не всякий увидеть может, и на холм подняться – тоже. Одних оно пропускает, вот как нас с вами, а другим глаза застит, и путает так, что хоть неделю ходи – всё одно вернёшься туда, откуда начал.

Чекист задумался, созерцая лесное чудо.

– И что, многим оно… показывается?

– Не знаю. Наши, дружбинские, когда ходили сюда – видели. Только они редко здесь бывают, места там, дальше, уж больно нехорошие. А вот челноки с Дмитровки как-то к нам добрались – так три дня плутали, пока нашли дорогу вокруг холма. И грачёвские, будто бы, тоже, только в обход шастают, и даже тропка у них есть, своя, секретная. Не показывается им ОтчеДерево, не пропускает …

Чекист покосился на проводника с подозрением.

– Ну и куда ведёт эта твоя тропка?

– Куда ж ей вести? – удивился Хорёк. – Спустимся с холма, пройдём немного и снова выйдем на Фестивальную. А там и до Грачёвки рукой подать!

Чекист сплюнул, взглянул в сторону ОтчеДерева и торопливо растёр плевок носком сапога.

– Ладно, веди уже… Сусанин!

Хорёк не обманул. Спустившись с холма (местность вокруг стала прежней, унылобезликой), они миновали длинный, заполненный грязной водой провал, тянущийся вдоль улицы, и оказались на площади. Деревьев здесь почти не было; впереди гнилыми зубьями торчали обломкирухнувшей эстакады, с права и слева привычно высились заросшие бугры на месте панельных многоэтажек. А наискось, через площадь, в завесе ползучей растительности виднелась проржавевшая, с кирпичными столбами, церковная ограда.

XXIII

– …в конце тоннеля оказался вентиляционный колодец – по нему-то я и выбрался наверх. Вылез и повалился ничком на траву. Сил пошевелиться нет, ноги в хлам, подмётки резиновые ещё в тоннеле оторвались. Лежу, сохну – мокрый же, как цуцик! – вверх гляжу, на листочки, воздух свежий, не то, что в грёбаном метро. Пичуга какая-то на ветке цвиркает, благодать! Ну, повалялся, немного отошёл, и тут меня торкнуло – что ж я разлёгся-то а? Меня ж голыми руками взять можно, клык на холодец: рогатина у медведки осталась, приклад в щепки, правый ствол раздут, как из неё стрелять, одному Лесу известно. Случись что, чем прикажешь отбиваться – ножом и такой-то матерью? Разодрал куртку на полосы, замотал ноги, выломал дубину покрепче – и поковылял.

– Ноги-то сильно покалечил? – посочувствовал Егор. – Вон как хромаешь…

– А, ерунда, к утру заживёт. – отмахнулся Бич. – Видел бы ты меня, когда я на Белорусский заявился! Путейцы меня приняли, тряпки кровавые с ног срезали, промыли. Ну, я мазь из аптечки достал, обработал. Полегчало, ёпть…

– Это та мазь, что Ева готовит?

– Угу. Смазал, значит, ступни – не такие уж глубокие раны оказались, так, ссадины, – замотал чистой холстиной… Путейцы мне исапоги выдали, только вот ноги в них не влезли, и тогда – вот!

Он вытянул ноги в огромных войлочных ботах на резиновой подошве.

– С тех пор в них и рассекаю. Ну, довезли до Лужников…

– Что, прямо в этих говнодавах до ГЗ и топал? – ухмыльнулся Егор.

– Что бы ты понимал! Это же «прощай молодость», писк советской обувной моды столетней давности. А что, удобно и не жмёт! А до ГЗ я наскоряк дошёл через Метромост.

– Да ладно? – удивился Егор. – Как же ты туда…

– Нам, казакам, нипочём, что бутылка с сургучом! – непонятно выразился Бич. – Вот так. Дорожное полотно, которое поверху идёт, разрушено – со стороны Лужников здоровенные тополя вылезли, всё в хлам разворотили – так я пошёл прямо ко входу на станцию. Явился весь такой модный, в ботах, и говорю: «пропускайте мол, я и плату приготовил: один жёлудь, как положено».

– И что, пропустили?

– А куда бы они делись? Смотрели, ясное дело, волками, но, чтобы нарываться на конфликт после решения Обители? Нет, брат, шалишь, не настолько они оборзели! Пропустили, как миленькие.

– А мне ты велел золотолесцев избегать. – недовольно заметил Егор. – В обход заставил тащиться, аж по Мичуринскому. А сам…

– Ну дык, Студент, тут дело такое… – Бич помедлил. – Сам посуди, кто ты, а кто я? Нет, ты парень хороший, надёжный, лучше напарника не сыскать. Но только для Золотых Лесов ты даже не ноль без палочки, а ноль голимый. Со мной они шутки шутить не рискнули бы, знают, что вижу их насквозь. А тебе запросто могли организовать какую-нибудь подставу, они на это мастера, сам, небось, убедился. Доказывай потом, что ты не шипомордник…

Егор пожал плечами, отвернулся и с независимым видом уставился в стену.

– Ты чё, Студент, обиделся? – расстроился егерь. – Не стоит оно того, забей. Успеешь ещё и авторитетом обзавестись и врагов нажить. Кстати…. – он хитро сощурился, – я там, на Метромосту, твою бывшую встретил.

Егор разом забыл о задевшей его фразе.

– Лину, что ли? И как она?..

– Да, вроде, жива-здорова. Драила шваброй перрон. Сама – в мокрой маечке в облипку, лифчика, как водится у золотолесских баб, нет, штанишки закатаны выше колен – пэрсик! На меня глянула глазищами своими, чуть насквозь не прожгла!

Егор задумался.

– Перрон, значит, драила? Это что же её, в наказание?…

– Да, какое там… – Бич махнул рукой. – За то, как она набарагозила, ей кое-что посерьёзнее полагается. А это – считай, вынесли общественное порицание. Ну и швабра – чтобы подумала на досуге, как правильно жить. А вообще, такими кадрами не разбрасываются. Глядишь, ещё и в ГЗ вернётся, в библиотеку. Или, где она там трудилась?

Егор сдержал усмешку: егерь откровенно его подначивал. Знал, прохвост, что Татьяна, нынешняя его подруга, ради которой он и подбил напарника на рискованную вылазку, заведует библиотекой а Лина когда-то была её подчиненной. Она же их и познакомила, если, можно, конечно, назвать знакомством две-три ехидные фразы, отпущенные по адресу невзрачной внешности начальницы.

– А скрипку-то как ухитрился сберечь? – спросил он, чтобы сменить тему.

– Сам удивляюсь. – пожал плечами егерь. – Я ведь, когда наверх выбрался, хотел глянуть что с ней. Так не поверишь, побоялся! Думал, там одни щепки. И только когда ехали на дрезине, собрался с духом. Достал, размотал – целёхонька! «Ермак» весь изодран, на мне живого места нет, ружьишко – в хлам. А скрипке хоть бы хны, только футляр мальца поцарапан. Ничто её не берёт, ни купание, ни тряска, ни медведка эта грёбаная. Вот что значит, работа мастера!

Егор осторожно притронулся к футляру. Насчёт царапин напарник, пожалуй, преувеличил. Кожа кое-где протёрта чуть ли не насквозь, лак на дереве облупился – но это всё не последствия недавних приключений, а следы трёх с лишним веков, миновавших с того дня, когда великий кремонец положил в него только что законченный, ещё пахнущий лаком инструмент.

– Ладно, пошли, обрадуем твою библиотекаршу. – Бич поднялся, слегка охнув – ссадины на ногах давали о себе знать. – Только гляди, Студент, как бы она на радостях со скрипачом не сбежала! Останешься на бобах – придётся возвращаться к шмаре этой золотолесской: «прими, мол, назад, любимая, осознал, исправлюсь…»

– Не сбежит! – Егор широко улыбнулся. – Как ты говоришь: клык на холодец!

* * *

– Видал, как библиотекарша раздухарилась? – Бич довольно ухмылялся. – Вот что значит – волшебная сила искусства! С места вскочила, визжала, хлопала – «браво, бис, бис!» Потом глазки этому скрипачу строила, а тот ей насчёт поужинать при свечах намекал, видать – на предмет приобщения к прекрасному. А я гляжу: Студент напрягся, на музыканта косится, недобро так, зубом цыкает. Ну, всё, думаю, кирдык, зарежет!

Скрипку вручили законному владельцу перед самым концертом. А когда опустился занавес и публика устала, наконец, аплодировать, Татьяна затащила Егора с Бичом и увязавшегося за ними завлаба Шапиро за кулисы.

– Среди университетских девиц повальное безумие. – согласился Яков Израилевич. – Любая готова по первому зову скрипача выскочить из трусиков. Ну, ещё бы – смазливый, мировая знаменитость, и, как говорят, без постоянной подруги. А как играет – сказка!

– …ага, Венского Леса. – подхватил егерь. – Вот уж не думал, что ты, Яша, такой ценитель классической музыки!

– Станешь тут ценителем… – отмахнулся завлаб. – Мы в ГЗ живём, в общем, скучно – кроме книг да шахмат, развлечений, почитай, нет. Наружу, дальше смотровой площадки, мало кто рискует выбраться – Эл-А, будь она неладна… Остаётся кино на старых плёнках и танцульки под радиолу, да ещё студенты изредка устраивают концерты самодеятельности. Естественно, такое событие ставит всех на уши!

Навстречу по коридору пронеслась стайка студенток. Лица у девиц разрумянились, шальные глаза брызгали искорками веселья и вожделения. Егерь крякнул – за любой из нарядов без разговоров выставили бы из всякого приличного концертного зала. Заведующий лабораторией экспериментальной ксеномитологии проводил девиц задумчивым взглядом.

– Куда он делся, кстати?

– Егор-то? – Бич с трудом оторвал взгляд от увлекательного зрелища длинных, дивных очертаний, ножек в чулках-сеточках (паучий шёлк, сумасшедший спрос в мировых столицах моды!) Повёл свою библиотекаршу в общагу. Надо думать – получать заслуженную награду.

– Жалеешь, что рисковал ты, а награда достанется другому?

– Не, она не в моём вкусе. И потом – я же альтруист, это всем известно.

– А если серьёзно?

– А если серьёзно – когда я в прошлый раз переправлял из Леса произведение, с позволения сказать, искусства – да ты о нём слышал, «Чёрный квадрат» Малевича – у меня душа радовалась. Этой супрематической мерзости не место рядом с нормальными людьми, а уж тем более, в Лесу, где и без него всякого хватает. Чернолес, истуканы эти жуткие на Болотной, Мёртвые Плеши, да мало ли? Скрипка же – дело совсем другое…

Они остановились в длинном, отделанном светлым мрамором, холле. Лифты действовали круглосуточно, правда – не поднимались выше двадцать второго этажа.

– Так вот, о скрипке… Послушал я, и понял – ну не хочу, чтобы её увозили, клык на холодец, не хочу! В Замкадье живую музыку ценить давным-давно разучились, Пусть бы лучше здесь играла, здесь – нужнее. Вон, пассия Студента тоже скрипачка…

– Ну, ты, сравнил! – хмыкнул завлаб. – Татьяна, конечно, девочка умненькая, консерваторию закончила – но чтобы раскрыть Страдивари нужен са-авсем другой уровень. В её руках это будет рядовая поделка, тогда как тот парень…

– Ну, раз так, то и говорить не о чем. – легко согласился егерь. – Давай, жми кнопку, поехали.

– Кстати, ты медведку в свой «Определитель» внесёшь?

– Ту, что на тебя в метро напала? – осведомился Шапиро, отпирая дверь лаборатории. На двенадцатом этаже, где располагалась кафедра ксеноботаники, было темно и пусто – сотрудники в полном составе убыли на концерт заезжей знаменитости.

– Её самую. Мне же, как первооткрывателю, полагается название придумать, верно? Я предлагаю: «сумун».

– А на кой его придумывать? – пожал плечами завлаб. Медведка – она и есть медведка, только здоровенная. Вульгарный «крикет гигантус».

– Кто-кто?

– Гигантский сверчок, говорю. «Крикет гигантус» на латыни. Медведка – она ведь сверчок, только подземный. С точки зрения биологии ничего нового. А ты – «сумун»! Слово-то какое выискал…

– Сверчок? Не лейте мне в уши, как говорит Шмуль. Где ты видел у сверчка такую харю? Точно говорю, вылитый сумун!

– Ай, брось… – Шапиро отпер сейф, извлёк оттуда большую пыльную бутылку. Порылся в ящиках стола и присоединил к бутылке лимон, пару лабораторных мензурок и свёрток в промасленной бумаге, от которого одуряющее пахло копчёной гусятиной. – Харя тебе со страху померещилась. К тому же, что ты там мог разобрать с фонариком-динамкой?

– Угомоните своих талантов, Яша! Вот прижмёт к стенке такой «крикет» – всех подробностей разглядите, хоть с фонариком, хоть с голой задницей! А «сумун», это, к вашему сведению, огромный жук из старой фантастической книжки. Правда, он там, кажется, в море жил – зато хищный, как та тварюга[8].

– Н-да? – с сомнением покачал головой Яков Израилевич, полагавший себя большим знатоком фантастики. – Что-то я такой книжки не припомню…

– Не припомнит он! Яша, я таки вас умоляю! Хватит строить из себя акадэмика, и разливай, пока я не умер ждать…

* * *

– Не думал, что твоя зазноба тебя так быстро отпустит!

– А она и не отпускала. – Егор плеснул в мензурку коньяка. – Выгнала – и велела раньше, чем через два часа не приходить. Подготовиться ей, вишь, надо, раньше не успевает!

Он появился в лаборатории вскоре после начала пьянки. К тому времени Бис и Шапиро усидели бутылку почти на две трети.

– Знаем мы эту подготовку… – хмыкнул егерь. – Небось, к скрипачу побежала! То-то, он её после концерта обхаживал…

– Не надоело, а? – без особой надежды осведомился Егор. Подколки напарника порядком его утомили. – И вообще, не завидуй так громко…

– Было бы чему! – не остался в долгу тот. – И вообще, если кому завидовать, так это Умару. Как он уходил после концерта, а? Две цыпочки под мышками, третья на шее виснет! Вот это я понимаю не то, что твоя училка… в смысле – библиотекарша.

Сын старейшины Добрынинского кордона пользовался у женской части населения ГЗ оглушительным успехом. Особенно – у первокурсниц, надеявшихся приобрести в постели с сильваном иммунитет к Лесной Аллергии. Девиц постарше привлекали романтика профессии егеря, экзотическая внешность и, главное подарки в виде косметических снадобий лесных зельеваров.

Шапиро икнул, встал, покачнулся, едва не уронив стул.

– Вы тут, значит, выясняйте ваших подробностей, а я приведу кое-кого. Да, если что, ещё одна бутылка в нижнем ящике. Только всю не выжрите, халамидники!

– Куда это он? – осведомился Егор, когда дверь за завлабом захлопнулась.

– За Мартином пошёл, они с Яшей приятельствуют. – Бич покатал в мензурке тёмно-янтарную жидкость. – И что находят в этих французских помоях – нет бы найти приличный, армянский… Кстати, заодно расспросим его за этого крикета. Может, знает что- нибудь?

Мартин, обитатель одной из подсобок, славился поистине всеобъемлющим знанием мифологии и фольклора Леса, от баек, которые травят у костра челноки, до мрачных легенд друидов.

– Я вот, что ещё хотел у тебя спросить… – егерь понизил голос. – Как с теми бумагами, что мы из Курчатника принесли? Удалось выяснить, что в них?

«Бумаги» профессора Новгородцева добытые во время авантюрного рейда в Курчатовский Институт, были не бумагами, а флешками и лазерными дисками, битком набитыми научной информацией. Те, кто отправил их за этими материалами, полагали – надо думать, не без оснований – что в них содержится ключ к тому, что случилось с тридцать лет назад, когда Зелёный Прилив в одночасье поглотил шесть крупнейших мегаполисов планеты.

Егора тоже тянуло покопаться в добытых материалах – но, увы, об этом не стоило даже мечтать. Загадочная аура Леса беспощадна к полупроводникам и пластикам – извлекать носители из защищённого контейнера даже на сравнительно безопасной территории МГУ было бы верхом идиотизма. К тому же, он не обольщался насчёт своего уровня. На флешках, скорее всего, сырые материалы – данные экспериментов, описания рабочих гипотез, включая отброшенные в процессе исследований. Работы не на один месяц людям поумнее его.

– Извини, пока ничего сказать не могу. Их только-только переправили в Новосибирск. Пока взломают, пока проанализируют, пока разберутся, что там – полгода минимум.

– Обидно. – вздохнул Бич. – А я-то губы раскатал: прочитает Студент и сразу поймёт, откуда что взялось…

Егор виновато развёл руками. Он знал, что егерь в глубине души надеялся, что записи помогут ответить на вопрос, не дававший ему покоя уже лет тридцать: «откуда взялся Зелёный Прилив, великанские деревья, Чернолес с его кошмарными монстрами? Куда ведут таинственные разрывы Большой Чересполосицы? Что такое, наконец, сам Лес?»

В коридоре послышались шаги. До слуха Егора, изрядно уже ослабленного коньяком, донёсся неразличимый бубнёж – один сбивчиво что-то бормотал, другой отвечал высоким, сердитым голосом.

Скрипнула дверь.

– А вот и они! – обрадовался егерь. – Слышь, Мартин, я тут на Ковре одну пакость встретил. Так может ты…

Егор обернулся. В дверях стоял мрачный, как грозовая туча, завлаб. За его спиной маячила грузная фигура кладовщика Вислогуза.

XXIV

После расправы, учинённой Блудояром, Лиска больше суток провела в полубеспамятстве, не двигаясь, ни на что не реагируя. Вопреки зловещим предсказаниям, никто не пришёл за ней, чтобы превратить в «грибного» зомби. Трижды в клетку просовывали дверь с тепловатым варевом и саговую лепёшку. Во второй раз она заставила себя похлебать немного, но пища не удержалась в желудке. Ещё два раза новый знакомый появлялся в сопровождении охранника. Дверь открывали и выносили из клетки зловонное ведро, заменявшее туалет.

Но девушка ничего этого не замечала – перед глазами стояли страшные подробности недавней жути, кожу обжигали брызги гнилой жижи, уши закладывал вибрирующий вой существа, погибающего под бензопилой татуированного палача.

Из очередного приступа забытья её вывел знакомый голос.

– Ты как там, жива?

Давешний уборщик поставил перед клеткой ведро с водой. Это было наслаждение – Лиска зачёрпывала воду мятой кружкой и, сбросив футболку, поливала лицо, плечи, грудь. Уборщик с интересом косился на соблазнительное зрелище, но когда она стянула штаны, чтобы перейти к более деликатным процедурам, соизволил отвернуться.

– Пока ты валялась в отключке, ещё одного вашего привели! сообщил он, стоя к клетке спиной.

Лиска застыла с кружкой в руке.

– Нашего? Это кого?

– Нормальный, не «зеленушка». Когда вас доставили – он на носилках был. Видать, оклемался.

Это спутник Виктора, догадалась девушка. Тот, едва не загнувшийся от Эл-А – она ещё накладывала ему «слизней» на простреленную грудь.

Но ведь её спутников было трое? Да, верно: этот раненый, Виктор, и боец, последний уцелевший из всего отряда.

Лиска поспешно натянула мокрую одежду.

– Спасибо, можешь повернуться… а где ещё двое наших, не знаешь?

– Как не знать? – уборщик выплеснул остатки воды на каменный пол. – Одного, который помоложе, вчера увели к Порченому вместе с «зеленушкой». Говорили, будут делать эта…. сравнительное вскрытие, во!

Девушку передёрнуло. Пустить под нож двух живых людей ради научного любопытства?..

– А второй, здоровенный такой, бритоголовый – здесь, в клетке. К нему подранка и засунули. Сказали: «сам теперь ухаживай!»

– А где его клетка?

– Там, у стены. – уборщик махнул рукой. – Крайняя.

– Крайняя? А сколько вообще тут клеток?

Она слышала гвалт и причитания «зеленушек», но определить, сколько их, не могла – клетки разделяли деревянные щиты.

– Восемь. В дальней те двое, в четырёх – «зеленушки», а две, по соседству с тобой, пустые.

– Ясно… – девушка облизнула внезапно пересохшие губы. Слушай, не передашь ему пару слов?

– Я так и знал, что ты попросишь! – обрадовался уборщик. – Вот, держи…

Он просунул между прутьями клочок бумаги размером с четвертушку тетрадного листа и крошечный огрызок карандаша.

Лиска принялась карябать грифелем по бумаге. Хотелось расспросить неожиданного союзника: почему тот помогает ей, рискуя загреметь в клетку, а потом и на материал для «грибных» зомби?

«Нет, нельзя! Спугнёшь – ещё раз так не повезёт…»

* * *

Нынешний Ботаник разительно отличался от суетливого, чересчур болтливого парня, с которым он делил камеру на пересылках. Казалось, таинственные «слизни» вместе с Лесной Аллергией, вытянули из него всё наносное.

«…или – приобретённое в процессе проработки легенды?..»

– Вот что друг ситный, хватит разводить бодягу. – Виктор стоял посреди клетки, сложив руки на груди, и в упор разглядывал вновь обретённого сокамерника. – Что ты никакой не студент, я давно понял. Уж не знаю, кто ставил тебе рукопашку, но забьюсь на что угодно – учился он в одной школе с моими инструкторами. Так что давай, колись, не зли взрослого дядю.

– Тётю! – Ботаник уселся поудобнее. Похоже, рана его не слишком беспокоила. – Вот скажи, с чего это мне с тобой откровенничать?

– Ты что, сучара бацильная, вконец рамсы попутал? – Виктор, не ожидавший такой наглости, машинально «включил» зека. – Ты кого «тётей» назвал? Знаешь, что с вашим братом за такие базары делают?

– Ещё скажи – «чисто по понятиям»! – сокамерник ехидно ухмыльнулся. – Брось, Палыч, мы оба знаем, что никакой ты не блатной. Да и странно было бы – с твоим-то прошлым…

Белобрысый смотрел уверенно, свысока, с некоторым даже снисхождением – как старший по званию на накосячившего и неумело выкручивающегося подчинённого. Сейчас он походил на кого угодно, только не на студента, вляпавшегося по глупости в проблемы с наркотой.

– Так, с какого перепугу мне колоться? – не унимался Ботаник. – Что ты там понял – меня не касаемо, это всё твои фантазии. Мы оба в одной заднице, а что меня поцарапало, так здесь, в клетке это по барабану. Или ты мне руки выкручивать собрался? Не советую – скоро нас найдут, и тогда роли могут поменяться.

– Найдут? Скоро? С чего ты взял?

– Ты что, маленький? Не знаешь, как контора работает? У нас обоих вот здесь, – он ткнул пальцем себе в бицепс, – зашиты маячки. И придурки, которые нас сюда засадили, их не извлекли. Я вообще не понимаю, почему мы ещё здесь – может, сигнал глушат?

– Какие, нахрен, маячки? Ты что, бредишь?

– Вот такие! – белобрысый показал кончик пальца. – Штатные, модель РМПК-22Б. Срок автономной работы двести часов. Думаешь, в санпропускнике тебе одни витамины кололи?

Виктор недоумённо уставился на сокамерника – и расхохотался.

– Маячок у него… ну, ёшкин кот, насмешил! Ты давно очнулся?

– Очнулся?.. – Ботаник нахмурился. – Может, часа три назад. А это здесь при чём?

– И что с тобой делали?

– Да только ничего. Какой-то тип, весь в татуировках, содрал у меня с груди и спины зелёную плёнку, что-то вроде засохшего гелевого пластыря. Потом велел переодеться и отправил сюда.

– И ты вообразил, что нас похитили из спецсанатория, и держат где-то неподалёку? Что ты последнее можешь вспомнить?

– Ну… – белобрысый задумался. – Мы выскочили через пролом стены на МКАД. Дальше – броневик, в меня попали… Пожалуй, всё. Но зачем тебе…

Виктор его уже не слушал.

– Всё правильно, тебя подстрелили – сквозное пулевое в грудь. Но это, парень, далеко не самая плохая новость. А плохая состоит в том, что мы с тобой – в Лесу.

– Где? Ты охрене…

– В Ле-су. – раздельно произнёс Виктор. – В Московском Лесу, если так понятнее. По моим прикидкам, километрах в пяти-шести от МКАД. И торчим тут уже вторые сутки.

Глаза у Ботаника полезли на лоб.

– Что ты несёшь, какой Лес? С моей тяжёлой формой я должен загнуться прямо на опушке!

– А ты и загибался. Тот «пластырь» – здесь его называют «слизень», какая-то форма местной жизни – не только рану заживил, но и от Эл-А тебя избавил, навсегда. И это вторая скверная новость, парень, потому как за МКАД тебе путь теперь заказан. Тоже навсегда. Подохнешь. Хотя, ты и тут подохнешь, а я вместе с тобой. Даже не подохнешь, хуже.

– Хуже?

– А это уже третья плохая новость.

Виктора несло. Умом он понимал, что не время и не место разыгрывать мелодрамы, но ничего не мог с собой поделать.

– Приходилось видеть ужастики о Лесе, те, что крутят по кабельным каналам? Ну, знаешь – мутанты, колдуны-друиды, ходячие мертвецы?..

– Да, но, при чём тут…

– А при том, парень, что это, как выяснилось, чистая правда. Мы с тобой – в подвале местного Доктора Зло, и он собирается превратить нас в зомби.

– Эй, вы, двое! В клетке!

Он обернулся. Ботаник вскочил – и зашипел от боли, держась за грудь. Рана ещё беспокоила его.

Окликнувший их тип был Виктору знаком – он мыл пол в подвале, и то и дело испуганно косился на его клетку.

– Ловите! А я побежал, некогда…

Виктор поймал сложенную в несколько раз бумажку и развернул.

Белобрысый жадно следил за его действиями.

– Ну, что там?..

– Кажись, Ботаник, рано нас хоронить. Ещё поживём!

Он скатал записку между ладонями в шарик, бросил в рот, словно конфету, и широко улыбнулся.

– Глянь, в кружке воды не осталось? Запить бы, в горле пересохло, пока болтал тут с тобой…

* * *

СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО

В единственном экземпляре. Запрещено выносить с территории РИИЛ. Запрещено копировать или переводить в электронный формат.

В рамках экстренных мероприятий по теме «Комната» имею сообщить следующее:

Вчера (вымарано) мая сего, 2054 года, получено донесение от агента «Аргус». Связь осуществлялась по регулярному каналу (см приложение 12.06), согласно стандартному протоколу.

1. Аргус сообщает, что по сведениям, полученным из местных источников, ячейка «Доберман» возможно, захвачена обитателями одного поселений района Ховрино – то есть, в непосредственной близи от места проведения заключительного этапа операции «Порог». Что, вероятно, и стало причиной их невыхода в точку рандеву. Вероятность гибели объекта «Ольха» и агента «Алитет» оцениваются «Аргусом» как высокая.

2. Достоверность полученных сведений оценивается «Аргусом», как превышающая 60 %. Возможность независимой проверки на данный момент отсутствует; меры, по изысканию таковой предпринимаются.

3. Мероприятия по розыску «Ольхи» и «Алитета», или хотя бы установления их дальнейшей судьбы, находятся на стадии проработки и сбора предварительной информации. Аргусу» поставлена задача: установить круг лиц, причастных к нападению на группу «Доберман», а так же мотивов, которыми означенные лица руководствовались.

4. Для проведения вышеперечисленных мероприятий «Аргус» запрашивает дополнительное финансирование в размере (вымарано). Средства переведены обычным порядком. (см. приложение 12.09).

5. На получение первых результатов проводимых мероприятий следует рассчитывать не ранее, чем через 72 часа.

Куратор-исполнитель темы «Комната» ( вымарано)

Приписка от руки: Передайте «Аргусу», что у него двое суток. Если не уложится – я его самолично (вымарано) и высушу.

И обязательно выясните, что за (вымарано) заказал нападение – есть авторитетное мнение, что уши у этой поганой истории растут из- за океана.

XXV

Церковь пострадала не так уж сильно. Башенки, стоявшие когда-то по углам, сгинули, развороченные корнями деревцев, завоевавших кровлю, но центральная башня по-прежнему возвышалась посреди этого «висячего сада». И даже купол, изысканный, в стиле итальянского барокко, был цел – разве что, трачен кое-где непогодой.

– Может, ну её, а? – неуверенно предложил Мессер. – В прошлый раз сунулись в церковь – в такой блудняк влетели, мама не горюй! Но там хоть конкретный интерес был, а сейчас? Чисто за ради погулять?

Чекист недовольно покосился на бойца. Возразить было особо нечего – при попытке проникнуть в храм близ Третьяковской галереи (заказ Кубика-Рубика), отряд чуть не угодил на обед стае шипомордников.

– Родители у меня здесь венчались. – неохотно объяснил он. – Раз уж дом найти не смог, хоть сюда загляну.

– Родители – это святое. – одобрил Мехвод. – А ты, Мессер, не сцы. Не хочешь идти – подожди снаружи, с этим вот…

– Я с вами, с вами! – торопливо отозвался Хорёк, нервно облизывая пересохшие губы. Он отчаянно трусил – до Грачёвской усадьбы, логова загадочного и опасного «Порченого» было рукой подать.

Мессер сплюнул сквозь зубы.

– Ладно, начальству виднее, у него зарплата больше. Но, ежели рога замочим – чтоб не ныли, я предупреждал…

Притвор храма сплошь зарос колючкой, и только к амвону вела узкая тропка – недавно тут кто-то прошёл, орудуя топором или мачете. Стена иконостаса почернела, покрылась пятнами мохнатой, плесени и зияла прорехами на месте образов. Толстые жгуты ползучей зелени свешивались из проломов в куполе до самого амвона, образуя перед царскими вратами занавес. Единственная уцелевшая створка висела на одной петле.

Мехвод заглянул внутрь и присвистнул.

– Братва, гляди, что тут творится!

Зайдя в помещение алтаря, командир едва удержался от матерной тирады. Стены, некогда богато украшенные, безжалостно ободраны. Повсюду, поверх остатков былого узорочья – разлапистые символы самого зловещего вида: волчьи крюки, коловраты, свастики. То тут, то там повторялся знак – треугольник с крючками по углам, увенчанный ромбом. Посредине кострище – кусок опалённого до черноты каменного пола с кучкой золы и обгоревшими костями какой-то мелкой зверушки. На престоле, заляпанном тёмными, подозрительного вида пятнами – кривой нож с костяной рукоятью, покрытой уже знакомыми символами.

– Какая-то сволочь нарочно церковь изгадила. – вынес вердикт Чекист. – Типа ритуально, как сатанисты. Поймать бы козлину и по рогам…

– Я… эта… я, кажется, знаю, кто! – подал голос Хорёк. В алтарь он зайти не решился – заглянул и испуганно отпрянул при виде «наскальной живописи».

– Когда кажется, креститься надо! – злобно огрызнулся Мессер. Ему тоже не нравились чёрные знаки. – Колись, чё замолк, как рыба об лёд?

– У грачёвца, который приходил к председателю, были похожие татуировки. Бритоголовый, Блудояром кличут. Я так думаю, он и постарался.

– Я, по ходу, тоже такие видал. – Мехвод ковырнул ногтём грубо вырезанный на деревянной стенной панели. – У родноверов, которые на Большой Якиманке.

– У чернобожцев? – удивился Чекист. – Ты что, с ними встречался?

– Разок побуцкались. – боец отвечал неохотно, воспоминания явно не доставляли ему удовольствия. – Ещё до того, как я к вам пристал. Я тогда ходил охранником с челноками, и как-то, у входа в тоннель на Калужской, нас эти суки и зажали. Ну, мы засели, стали отстреливаться, а как патроны пожгли – двинули в рукопашную. Одолели, но ещё чуток – и хана. Из наших тогда половина легла… Я потом рассматривал мертвяков – у них на бошках точь-в-точь такие значки были наколоты. И на руках, и на груди тоже.

– На груди? – хохотнул Мессер. – Вы чё их, раздевали? Не знал, что ты у нас некрофил!

– Дурак ты, и шутки твои дурацкие. – беззлобно ответил Мехвод.

– Родноверы в серьёзную драку всегда лезут голыми по пояс. Те, на Калужской, как мы за ножи взялись, тоже косухи поскидывали, и нас. Понятия у них такие: правильным пацанам из стволов валить голимо, а вот холодняком резаться – самое то.

– Стало быть, чернобожцы… – подвёл итог дискуссии командир.

– Ну, Рубик-джан, ну падла хитрозадая! Я ему эту подставу не забуду. Обещал друида, а тут ещё и эти!..

– Слышь, командир… – Мессер заговорщицки понизил голос. – А, может, ну их к нехорошей маме? Скажем Кубику-Рубику, что видели Порченого – и пусть те, их Обители, сами разбираются. А мы, типа, не при делах.

Чекист скривился. Ему остро захотелось заехать придурку в рожу – и чтоб в кровь, чтоб зубы выплёвывал…

– Ты, часом, не охренел, боец? Соврёшь друидам – а потом всем нам из Леса валить? Нет, в такие игры я не играю, и вам не позволю. А потому, слушай приказ: проверить оружие, снаряжение, оправиться. Тебе, Мессер, персонально: вздумаешь в храме нужду справлять – накажу.

– Да я и не…

– А-атставить пререкания. Выход через пять минут. Мехвод, поищи, где рюкзаки приныкать, и чтоб понадёжнее – сам видишь, кто-то сюда шастает. В Грачёвку идём налегке.

* * *

– Что я говорил, а? – бубнил Мессер. Неразборчиво бубнил, поскольку лежал ничком, уткнув физиономию в траву.

– Вот как чуял! Нехрен было лезть в эту церкву! Дождались – зашухарят нас к гребеням!

– Отставить панику, боец! – Чекист приподнял стволом «Маузера» лист лопуха, перекрывающий обзор. – Неправильная она какая-то…

– Чего неправильного-то? Обычная барбоска, только покоцанная. Может, порода такая, или их здесь не кормят?

Собака, от которой отряд прятался в глубокой, заросшей лопухами канаве в самом деле, выглядела не слишком презентабельно. Ободранные бока, все в висящих клочьях шерсти, на холке – бледно-лиловые язвы, потемневшие клыки и чёрный язык в неподвижной, неестественно оскаленной пасти.

– Порода-шморода… – Чекист повернулся на бок и зашарил в подсумке. – Заметил – она не принюхивается? Стоит так уже пять минут, и не шевелится. А нормальная собака всё время воздух нюхает, башкой туда-сюда крутит, осматривается. Нет, что-то с ней не так, клык на холо… э-э-э, зуб даю, в натуре!

– Чем ей осматриваться-то? Она ж слепая – глянь, какие бельма!

Мессер был прав – из глазниц собаки выпирали неопрятного вида белёсые бугры.

– Не собака это! – прогундосил Хорёк. – Это… как её… чукабра!

Говорить ему было трудно – мешала широкая лапа Мехвода, зажимавшая рот. Боец, выполняя приказ, следил, чтобы ненадёжный попутчик не выдал отряд случайным возгласом.

– Чупа… кто? – Мессер оскалился. – Ты чё несешь, чепушила?

– Тихо, боец! Кто тут проводник, ты или он?

– ЧМО он, а не проводник!

– Вот и пусть говорит.

Хорёк сбивчиво, шёпотом, изложил командиру слухи о псах- людоедах, попадавшиеся в последнее время челнокам, рискнувшим забраться в сторону Ховрина.

– И чё, прям вот так людей жрут?

– Кто ж их разберёт? – «перебежчик» пожал плечами. – Но это она, чукабра. Мужики рассказывали: издали глянешь – вроде, обычная собака, а вблизи сущая падаль. И разит от неё – ф-фу!

И правда, от пса далеко разило псиной. К запаху примешивался сладковатый смрад гниющей плоти.

– И долго будем так лежать? – осведомился Мессер. – Она, может, час тут простоит! Гляди, дождёмся, стемнеет!

– Сколько надо – столько и будем. – буркнул Чекист. – Стемнеет – вернёмся в церковь, переночуем, а с утра двинем снова.

Действительно, ночью по Лесу не ходили даже егеря. И дело не в хищниках, выходящих с темнотой на охоту – непроницаемые кроны, под которыми и в солнечный-то день царил сумрак, не пропускали ни единого лучика света, и порой непросто было разглядеть даже пальцы на руке.

Мессер сплюнул.

– Облезем ждать… А то, давай, старшой, я звонок завяжу[9]? Чисто сработаю, она и тявкнуть не успеет!

– А если успеет?

– Да она, может, ваще лаять не умеет! Вон, сколько уже стоит – и хоть бы звук издала!

– Верно! – пискнул Хорёк. – Наши говорили: чукабры не лают, не скулят, не визжат даже. Только воняют.

Чекист помолчал, прикидывая.

– Ладно. Ждём ещё пять минут, потом работаешь. Мехвод, слышишь меня?

– Яволь, герр официэр!

– Пошуткуй ещё тут… Твой сектор – правый, наблюдаешь. И за Хорьком поглядывай, чтоб не накосячил с перепугу!

– Чукабра, значит? – Мессер, осклабившись, вытянул из-за голенища финку, попробовал пальцем остриё. – Ща, в натуре, глянем, что там за «чукабра»…

* * *

– «Сработаю-сработаю»!.. – Командир «партизан» не сдерживал праведный гнев. – Трепло ты, Мессер, а не боец! Дешёвка!

Он в мельчайших деталях представил, как кулак с размаху впечатывается в чернявую физиономию; как брызжет из-под костяшек юшка, как цыганистый недоумок хватается за разбитую рожу и скулит, моля о пощаде.

Увы, эта сладостная картина существовала лишь в его воображении. В реальности же наказание откладывалось на неопределённый срок – по случаю тонкого, но прочного ремешка, стянувшего за спиной запястья.

«..может, с ноги?..»

– Ну и как, сработал, сявка приблатнённая? К стенке бы тебя, как вражеского пособника…

– За кадык берёшь, начальник? Я подписался, что барбоска не тявкнет – она и не тявкнула!

– Ага, не тявкнула! Зато гестаповца этого привела, с кодлой!

Чекист лютовал зря. Надо отдать Мессеру должное – «чукабра» действительно не издала ни звука. Он ловко, не шелохнув ни травинки, подполз к ней на пять шагов, приподнялся и коротко взмахнул рукой. Бритвенно-острая финка вошла туда, куда он и целил – под левую лопатку жертвы. Но та словно ничего не заметила – даже не взглянув в сторону неудачливого убийцы, повернулась и деловито потрусила к маячащему среди великанских клёнов зданию усадьбы.

Такого поворота не ожидал никто. Не веря своим глазам, «партизаны» смотрели вслед гнусному созданию, медленно – слишком медленно! – осознавая: что-то пошло не так.

И не ошиблись ведь!

Отойдя от первого шока, Чекист скомандовал общее отступление. Бойцы один за другим выбирались из канавы и, пригибаясь, бежали к стене колючих кустов, через которые вела в сторону площади узкая тропка. По ней можно было уходить, не опасаясь окружения – сплошные заросли терновника, опутанного проволочным вьюном, задержали бы и носорога.

Им не хватило совсем чуть-чуть, может, полминуты. Но «чуть- чуть», как известно, не считается.

Первыми на поле боя появились сразу три «чукабры»; за ними валила, гомоня, толпа с двустволками и кольями. «Партизаны» торопливо заклацали затворами, готовясь принять неравный бой, и тут на правом фланге позиции возник вражий засадный полк в виде кучки вооружённых чем попало фермеров. Командовал ими бритоголовый, тип в кожаной безрукавке, обильно украшенный наколками – свастиками и языческими коловратами. Чекист, разглядев их, сразу произвёл владельца в «гестаповцы», а заодно заподозрил в нём осквернителя давешней церквушки.

Татуированный вандал воодушевлял своё воинство, полосуя поверх голов неприятеля очередями из «ксюхи» с бубном от РПК вместо рожка. А в промежутках – выкрикивал призывы сдаваться – глумливо, с деланным немецким акцентом, подражая оккупантам из старых фильмов про войну.

Дело оборачивалось скверно – противопоставить такой огневой мощи «партизанам» было решительно нечего. Окончательно они сникли, когда с другого фланга зашла ещё одна группа, полдюжины «ополченцев», прячущихся за спинами инфернальных созданий, натуральных зомби, словно сошедших с экранов ужастиков. При виде их Чекист невольно перекрестился, Мессер помянул грязные интимные привычки Кубика-Рубика, втравившего отряд в «конкретный блудняк». Хорёк тонко взвыл и обмочил штаны, Мехвод же, осознав, что это есть их последний и решительный, встал в полный рост и, окатив супостатов грохочущими матами, перехватил разряженную винтовку за цевьё. В плен он не собирался.

К сожалению – пришлось. Свирепо обивающегося бойца и Чекиста, расстрелявшего по неприятелю полный магазин своего «Маузера», попросту сбили с ног – оказалось, что ни пуля в упор, ни удар окованным железом прикладом не производят на «зомби» и «чукабр» ни малейшего впечатления. Мессер, визжа, крутился на месте, крестя перед собой узкой, как рыбка, выкидухой. И даже распорол предплечье одному из грачёвцев, когда чукабра – та, с торчащей под лопаткой финкой, – прыгнула ему на спину, свалила и прижала к земле, обдав в трупным смрадом из оскаленной, мертвенно-бледной, без единой кровинки, пасти.

На этом сражение и закончилось. Чернобожец (его участие стрельбой поверх голов) деловито распоряжался фермерами, вязавшими пленников. Чекист со стянутыми за спиной руками, бессильно наблюдал, как обыскивавший его грачёвец запихал за пазуху изъятый «Маузер» – но был уличён бритоголовым и жестоко избит. Трофей же, вместе с обшарпанной коробкой-кобурой, перекочевал к злодею на плечо, окончательно вогнав прежнего владельца в уныние.

– А я говорил, пацаны! – не унимался Мессер. – Я предупреждал, не надо было в церковь соваться…

– Глохни, гнида. – равнодушно посоветовал Мехвод и сплюнул густой, кровавой слюной. Физиономия его на глазах заплывала лиловыми кровоподтёками, щека разорвана, глаза – узкие щёлочки. Били Мехвода крепко: сначала зомби, об которых он сломал шейку приклада своей «светки», потом подоспевшие грачёвцы.

– Ну чё, отморозки, оклемались?

«Гестаповец» вразвалочку приблизился к пленникам. Автомат он закинул за спину, и теперь картинно поигрывал ножом – точной копией того, что лежал на престоле в осквернённом храме. Мессер при виде кривого, в тусклых разводах, лезвия, громко сглотнул и нервно облизал губы.

– Сами скажете, кто вас подписал на наезд? По-хорошему?

Подавленные «партизаны» угрюмо молчали, и только Хорёк безостановочно икал, распространяя едкий запах мочи и дикого, животного ужаса.

– Значит, придётся по-плохому. – недобро ухмыльнулся родновер и кивнул угрюмому мужичку с рукой в окровавленной тряпице. – В подвал их, Васильич, и чтоб самолично проследил! А я к Хозяину, за указивками. Ох, и не завидую я этим придуркам…

XXVI

– Записывай, Яша: «гражданин Вислогуз признаёт, что передал похищенные им образцы некромицелия, представляющие потенциальную опасность для жизни, неустановленному лицу в обмен на партию наркосодержащих препаратов…»

Егерь наслаждался казёнными оборотами, как библиотекарша Татьяна – давешним скрипичным концертом. Каждое слово падало на несчастного кладовщика той самой последней соломинкой, неумолимо пригибая его к полу.

– Действительно, Михась Вогнянович, как же так? Вы уж объяснитесь, будьте любезны…

В голосе Шапиро угадывались нотки сочувствия проштрафившемуся подчинённому. Но Егор не обманывался: пальцы завлаба, тискавшие перо, дрожали, и эта дрожь не сулила Вислогузу ничего хорошего.

– Так я ж, это… – уныло пробубнил он. – Откель мне було знать, шо вони таки небезпечны?

– Вы хоть отдаёте себе отчёт, как подставили всех – и меня и прочих сотрудников лаборатории? – Яков Израилевич медленно стервенел. – Это уже не внутреннее, университетское дело, вроде ваших шашней с золотолесцами!

Об этой истории завлабу истории поведал Егор – разумеется, с согласия напарника. Услыхав сбивчивые мольбы Вислогуза «Спасите!.. Вбьють… я усё, як на духу…» – он, не раздумывая, выложил всё завлабу, что знал о прежних грешках кладовщика. В том числе – и о сговоре с агентами Метромоста.

– Так уж и внутреннее… – усомнился егерь. – Люди-то погибли, верно? Ладно, сетуньцы, но как быть с тем студентом? Это ж готовая статья – соучастие в шантаже, приведшем к гибели человека.

Речь шла о первокурснике Алёше Конкине, павшем жертвой циничной интриги, затеянной золотолесцами. Егору это воспоминание было неприятно – дело в том, что кроме вороватого хохла, к заговору была причастна его прежняя пассия Лина.

– Звидки ж мени було знати, що вин побегить за вами, да вступить в цю погану грибницу!

– Уверен, прокурор это оценит. – жизнерадостно посулил егерь. – Глядишь, и скидка тебе выйдет. Ты пиши, Яша, пиши. А ежели будет юлить…

И, ухмыльнувшись, чиркнул пальцем по горлу. Вислогуз испуганно отшатнулся и с грохотом полетел на пол вместе со стулом.

– Серёга, кончай этот цирк! – Шапиро кинулся собирать разлетевшиеся листки с «протоколом допроса». – Ну вот, чернилами забрызгал! Придётся переписывать…

– Хочешь, я тебе автоматическую ручку подарю? – осведомился егерь. – А то маешься с непроливашкой… Ну а переписать мы вот его попросим. Верно, дядку Михась? И будет форменное чистосердечное признание!

– Да я що, зроблю, як скажете. – Вислогуз, охая, поднялся с пола. – Тильки не губите, шановний пан, Христом-Богом…

– Я – и чтоб губить? – егерь картинно поднял брови. – Да я само милосердие, кого хошь спроси. А вот контрразведчики такими добрыми вряд ли окажутся, это я тебе, Вогняныч, гарантирую.

– Чому контрразведка-то? – взвыл завхоз. – Вони тут права не мають…

– О правах вспомнили, гражданин? А как с обязанностями – беречь вверенное имущество?

Шапиро перебрал заляпанные чернилами листки.

– В самом деле, Серёг, с какого боку тут контрразведка? В ГЗ действует международная юрисдикция, спецкомитет ЮНЕСКО…

– Юнеско-шмунеско, как выразился бы дядя Рубик. Вот скажи, Израилич, откуда у тебя эти образцы?

– Как откуда? Из РИИЛа прислали. У них в ГЗ сидит постоянный представитель, он и передал.

– А РИИЛ их где надыбал, как полагаешь?

– Ну, не знаю… – Шапиро заинтересованно поглядел на егеря. – В сопровождающей записке было что-то насчёт Манхэттенского Леса…

– Ты же не думаешь, что америкосы отдали их по доброй воле?

– Вот уж нет! – Яков Израилевич невесело усмехнулся. – Всё, что имеет отношение к Лесу, берегут почище ядерных секретов во времена Холодной Войны.

– Значит, добыл их – кто? Служба внешней разведки, СВР. И за кражу образцов Вогнянычу светит статья о госизмене. И крутить его будет не дисциплинарная комиссия МГУ, и уж никак не ЮНЕСКО, а контрразведка Российской Федерации. Или, как вариант, ФСБ. Тебе, дядьку Михась, что больше нравится – контрразведка или ФСБ?

На Вислогуза было жалко смотреть. Бледность на тучной физиономии сменилась густо-лиловым багрянцем, и Егору стало не по себе – так ведь и до инсульта недалеко. Шапиро пошарил в ящике стола, извлёк пузырёк, накапал в стакан и подал кладовщику. Тот благодарно кивнул и застучал зубами о стекло.

– И как же ты, Вогняныч, дошёл до жизни такой? – продолжал безжалостный егерь. – Ты не спеши, водичку-то допей, мы подождём, время есть…

Следующие полтора часа ушли на то, чтобы вытащить из кладовщика подробности, и аккуратно занести их на бумагу. Вислогуз, когда ему дали «протокол» на подпись, совсем раскис, пустил слезу и встал рассказывать о «малэньких хлопчиках двоюридной сестри з Винници», которой он «каженный мисяць шлет гроши, и все одно не хватае на життя». Поведал и о насквозь подозрительной личности по имени Блудояр – тот, якобы, соблазнил кристально честного заведующего доходами от продажи «порошочков» студентам, а потом попросил об услуге посерьёзнее. И, в конце концов, с потрохами сдал своему зловещему подельнику.

– Ну, ты влип, дядьку Михась! – егерь поцокал языком. – «Скачи, враже, як пан каже»?

Вислогуз потерянно молчал.

– Что же вы, Михась Вогнянович, сразу ко мне не обратились? – спросил завлаб. Допрос вымотал его не меньше, чем «подследственного». – Вам ведь известно, что на территории ГЗ обитатели Леса не имеют влияния?

– Ви його не знаете! – горячо зашептал кладовщик. Голос его, обыкновенно зычный, к концу допроса изрядно подсел, и он, один за другим,  опорожнял стаканы с водой. – Цеж страшна людина, и не людина зовсим, а справжний друид! Ему когось вбити – що вам высморкатиси! Я тому до вас и прийшов – вин вчора депешу прийслав. Пише: якщо не добуду этот, як його…

– Некромицелий. – подсказал Яков Израилевич.

– …якщо не добуду тот поганий некромицелий – вин мене вбьёт! Тильки на вас и надежда!

– Ну, допустим… – егерь захлопнул блокнот, в котором он делал пометки. – Тогда вопрос: где нам найти этого друида?

– Чи не видаю, Христом-Богом!..

– Похоже, не врёт. – Егор оценивающе посмотрел на «подследственного». – Тот словно скукожился, усох под его взглядом.

– А зачем ему врать? Он уже на две высшие меры наговорил – одна по закону, а вторая от подельников. Так, Вогняныч?

– Так… тилики не губите, шановний пан!

– Ну вот, снова-здорово!.. – скривился Бич. – не буду я тебя губить, уговорил. И друиду не позволю. Но ты уж, друг ситный, вспоминай – как связывался с ним, когда, кто письма носил?

– Так белки ж! – оживился кладовщик. – Тильки не от його, а от Блудояра – через него усё было велено слать. Якось белка принесла вид його депешу и попросила оплати. Ну, я дал пять жолудив…

– Всего пять? – егерь насмешливо прищурился. – Негусто…

– Вона так и казала, що мало – бо добиралася аж з Ричвокзалу. И не вид нього даже, а вид села, там, по соседству. Каже – якщо не додам жолудив, белки у мене ничого бильше брать не будут!

– Ну и как, додал?

Вислогуз насупился и опустил глаза. Названная плата, пять желудей, втрое уступала обычной беличьей таксе за доставку на такие расстояния.

– Мотай на ус, Студент: и от хохляцкого жлобства порой случаются гешефты!

Бич встал и прошёлся по комнате. Он заметно прихрамывал сбитые во время подземных приключений ноги ещё побаливали.

– Так что, имеем примерное местонахождение этого «друида» окрестности Речвокзала. Ничего не приходит на ум?

– Трен? Тот беглый дру…

– Ша, Студент, замолчи свой рот!

Бич взревел так, что Егор прикусил язык. И – вспомнил намёк Трена о непременных условиях спокойной и долгой жизни.

Напарник выразительно постучал по лбу согнутым пальцем, и повернулся к Шапиро.

– Яша, я дико извиняюсь, но нас тут припекло поговорить за маленьких секретов. А ты пока Вогняныча проводи – и напомни, чтоб без всяких там дурных глупостей! Дышать будет, как я скажу.

* * *

– Так и будете морочить мне голову? Знаешь, Серёга, это уж слишком: занимаете мой кабинет, допрос в нём устраиваете, а потом ещё и выставляете вон, словно третьеразрядного лаборанта не в обиду вам, молодой человек…

– Ничего-ничего, Яков Израилевич. – вежливо отозвался Егор. – Я ведь и есть лаборант. Третьеразрядный.

Он числился на этой должности с того дня, как появился в МГУ. Правда, никто ещё не видел его с лабораторными принадлежностями в руках – разве что, с мензуркой, наполненной до третьего деления коньяком.

– А допрос ты сам устроил. Скажешь, нет? – брюзгливо заметил егерь. – Мне-то твой Вислогуз по барабану, хочешь – увольняй его, хочешь, отведи в подвал и пристукни.

– Без меня найдётся, кому пристукнуть. – брюзгливо отозвался Шапиро. – Руки ещё марать…

Они подошли к массивной, тронутой ржавчиной, железной двери, снабжённой колёсами-кремальерами. На полу виднелись свежие царапины – дверь недавно открывали, скребя стальными уголками по бетону.

– Ну и зачем тебе эта нора? – Егерь ухватился за спицевое колесо и с натугой провернул. Вдвоём с завлабом они потянули его на себя. Дверь, протяжно скрежеща, отворилась.

– Своей лаборатории, что ли, мало? Так займи соседнюю, на вашем этаже половина помещений пустует!

– Как и во всём ГЗ. – Шапиро отряхнул ладони, достал из кармана платок и принялся протирать очки. – Чёрт, сплошь плесень… Что до помещений – здесь мне, знаешь ли, спокойнее. В некоторые подвалы годами никто не заглядывает.

– И к реактору тоже? – не сдержался Егор.

– Нет, там-то как раз народу хватает. Например – вооружённая охрана. Но это далеко, под другим крылом и на три уровня ниже.

Байки о древнем, почти столетней давности, ядерном реакторе, питающем Главное Здание, ходили задолго до Зелёного Прилива. В своё время Егор был изрядно удивлён, узнав, что они имеют под собой основание.

– Когда стало, что с исследованиями некромицелия что-то нечисто, я принял решение перенести лабораторию в местечко поукромнее. Вверху осталась мелкая текучка, а основная работа – здесь.

Шапиро нашарил выключатель. Под потолком, в обрешеченных плафонах вспыхнули лампы.

Лаборатория словно вышла из голливудских фильмов тридцатых годов о Франкенштейне, докторе Моро и прочих сумасшедших гениев от биологии. Столы, заставленные штативами, газовыми горелками и горами химической посуды; цинковые ванны с подведёнными к ним проводами, силовые шкафы с рубильниками и фарфоровыми изоляторами. На полу и на стенах – жгуты кабелей в резиновой и клеёной обмотке. Вдоль стены выстроились стеклянные баки, покрытые изнутри слоем чего-то мутного, ссохшегося. Отдельно – прозекторский стол со всеми полагающимися приспособлениями и инструментами, но снабжённый ремнями для рук и ног.

Егор прошёлся между столами. Это место определённо знавало лучшие времена: кафельная плитка на стенах, потрескалась и местами осыпалась, лабораторная посуда и стёкла приборов пожелтели, латунные ободки шкал тронуты патиной, в уголках набилась пыль. Резиновые шланги ссохлись, потрескались, с вытяжных коробов под потолком свешивалась паутина. И повсюду воздухе витал едва уловимый аромат разложения.

– Солидно! – егерь уважительно присвистнул. – И ты это всё сам, в одиночку?..

– Нет, конечно. Двое сотрудников в курсе.

– Ты им веришь? А если – как Вислогуз?..

– Как себе. – серьёзно ответил Шапиро. – Что до Михася Вогняновича, то он похитил образцы, когда мы только начинали с ними работать. Об этом месте ему не известно.

– Как же вы без него обошлись? Всё же кладовщик, материальные ценности – его епархия. Это ж сколько всего пришлось проводить по бумагам, списывать?

– И не говори… – завлаб махнул рукой. – Так намаялись, не передать! По винтику, собирали, по стекляшке. Выручило, что, многое уже было на месте. Уж не знаю, чем здесь раньше занимались, но запечатали эту лабораторию ещё в семидесятых – и, надо сказать, запечатали весьма основательно. Коридор, по которому мы сюда пришли, был заложен кирпичом, пришлось его расковыривать. Я нашёл упоминания об этом тайнике в старых бумагах Биофака – между прочим, с пометкой «совершенно секретно»! Большая часть оборудования так и не пригодилась, но не вытаскивать же…

Он подошёл к двум стеклянным бакам, щёлкнул тумблером. Вспыхнула подсветка – и Егор от неожиданности отшатнулся.

В жидкости за пыльным стеклом плавал человеческий мозг с торчащими на толстых жгутах белыми, с мутными радужками, глазными яблоками. Снизу свешивался длинный отросток, тоже желто-серый, с расходящимися в стороны ветвями, делящимися на тысячи толстых, тонких, тончайших нитей, образующих густую спутанную сеть, карикатурно повторяющую очертания человеческого тела.

Содержимое второго бака в точности копировало первый, с одной лишь разницей: изжелта-серые нервные и мозговые ткани заменял однородный, черноватый, с белёсыми вкраплениями, губчатый материал. По цвету и консистенции он напомнил Егору раздавленные и успевшие почернеть подосиновики.

Бич нервно сглотнул.

– Видал пакость, но чтоб такое… Клык на холодец, Яша, шо за халоймес?

Яков Израилевич глянул на егеря поверх очков, отчего взгляд у него сделался добрым и слегка ироничным – как у старенького домашнего доктора.

– Это, друзья мои препараты нервной системы человека. Слева – в первозданном, так сказать, виде, справа– то, во что она превратилась после замещения нервных тканей некромицелием. Тем, который спёр поганец Вислогуз.

* * *

– Так ты, Яша, производил опыты с людьми?

– С трупами, Серёга, с трупами. Не настолько я скурвился. А до того – с мышами, морскими свинками, обезьянами. Словом, обычная исследовательская цепочка.

Они снова сидели в кабинете на двенадцатом этаже. За окном разливалась чернильная темнота, стрелки часов показывали половину второго ночи. Егор, вспомнив о заждавшейся «библиотекарше», исчез, оставив егеря и заведующего лабораторией экспериментальной микологии наедине.

– Погоди… – Бич разлил остатки коньяка по мензуркам. – Я не врубился: гадость, которую ты нам в подвале показывал – она что, выходит, в трупе проросла?

– То-то ж и оно! И в документах, которые мне передали вместе с образцами, было сказано, что такие опыты проводились и раньше.

– Кем? И где?

– Об этом сказано не было. Но я знаю только одно место на всей планете, где умеют работать с таким материалом. И главное, могут решиться на подобные опыты.

– Манхэттенский Лес?

– Зришь в корень. Мы мало что знаем о том, что там творится, но ясно одно: об этических ограничениях там задумываются в последнюю очередь. Если вообще задумываются. И, знаешь, что самое скверное?

– М-м-м?

– Проращивание некромицелия в мёртвых телах – это первый этап исследовательского проекта. Дальше должны были последовать живые люди.

– Исследовательский? Проект? В Манхэттенском-то Лесу? Яша, я тебя умоляю! Они там только наркоту бодяжат и пластику делают богатым буратинам!

– Не в Манхэттене, Серёга. Здесь. Проект был запущен после того, как я отчитался по первым, весьма удачным, кстати, опытам.

Этапы выполнения работ, календарный график, финансирование всё, как положено.

– РИИЛ?

– Кто ж ещё? А когда меня спросили о возможности переноса работ из ГЗ в один из спецсанаториев, я понял, кто будет следующими подопытными.

– «Зеленушки»?

– Они самые. И тогда я струсил всерьёз.

– Да уж… – Егерь покачал головой. – На свободе с такой бомбой в голове тебя бы не оставили, клык на холодец! Правозащитники, вроде «Гринлайта», и так властям покоя не дают, а всплыви вот это…

– Ерунду ты несешь! – Шапиро единым духом, словно водку, опрокинул коньяк, вскочил, и нервно заходил по кабинету. – Какой, нахрен, «Гринлайт»? Ты что, не понимаешь, зачем им это?

– Какие-нибудь «универсальные солдаты»?..

– …причём, способные действовать на территории Леса! Эл-А «живым мертвецам» по барабану, у них, в нашем понимании, вообще нет обмена веществ – «слепок» нервной системы, созданный некромицелием, не управляет химией организма. Приходится черпать энергию из процесса разложения собственных тканей. Я когда обезьян вскрывал, видел: вместо внутренних органов гуляш из гнилого мяса, и к тому же горячий, градусов сорок пять. Жуть, чисто зомби! Была когда-то такая модная тема – зомби-апокалипсис…

– Хм… ты, кажется, начал говорить о Лесе?

– Прости, увлёкся.

Яков Израилевич открыл сейф, пошарил на нижней полке и извлёк склянку с наклейкой, на которой чернилами было выведено: «Метанол». Ниже скалился неумело нарисованный череп со скрещенными костями.

– Налить? Медицинский, девяносто пять оборотов.

Егерь поднял брови.

– После коньяка? Яша, возьми себя в руки! У нас с тобой не та молодость, чтобы так мешать!

– Как хочешь. А я выпью.

И плеснул в мензурку прозрачной жидкости.

На какое-то время в кабинете воцарилась тишина. Шуршал за окном недолгий летний дождик, ухала в черноте близко нависших крон ночная птица, да тонко позвякивало химическое стекло мензурки – завлаб раз за разом аккуратно доливал спирт до риски с отметкой «30». Егерь искоса наблюдал за ним, доцеживая коньяк.

– Израилич, а Израилич? – вкрадчиво заговорил он после третьей порции. – Пока ты не нажрался вусмерть – может, закончишь свой увлекательный роман?

– Ах да, разумеется… о чём, бишь, я?

– О зомби. Которые с грибницей.

– Верно, извини… Прикинь: что мешает РИИЛу, когда они научатся делать из «зеленушек» зомби – а может и не только из «зеленушек»? – начать вторжение в Лес? Ведь тридцать лет только об этом и мечтают… «Срок годности» у таких «бойцов», конечно, ограничен – неделя от силы. Зато убить их, считай, невозможно, разве что на части разорвать.

Егерь задумался.

– Н-да, так себе перспективка. И что же ты сделал, когда всё понял?

– Сперва – пере…ик… перенёс лабораторию в подвал. А как получил резуль… резурт… тьфу… рез-зуль-таты, подтверждающие шансы на успех – вот тогда…

Язык у него уже основательно заплетался.

– И что – тогда? Говори, Яша, я слушаю!

– А ничто! Подделал данные опытов, сфаль… сфар… сфарцифи…

– Сфальсифицировал?

– …сфар-си-цифировал зара…ик… заражение образцов сторонним био… ма… тема… ма-те-ри-алом и унич… ик… уничтожил. Типа – опасно, угроза распра… распор…

– Распространения. И тебе поверили?

Завлаб мягко упал лицом в стол. Егерь успел подхватить его и утвердил в устойчивом положении.

– А куда… ик… куда они бы делись? Я указал, что весь мате… ма-те-риал утра…ик… утрачен. А нового нет, вот тему… ик… и прикрыли. А обо мне забыли… как бы… да…

– Погоди, Яша! – Бич схватил его за плечи и встряхнул.

– Ты… чего, а?

– Только один вопрос: почему РИИЛ так легко прикрыл проект? Сам же говорил – для них это очень важно!

На лице егеря явственно проступила тревога.

– Так я… эта…

– Чего – «эта»? Говори, Яша, говори!

– Говорю же – я сфаль-фити-сировал отчёт. Написал что некро… ик… мице… меци… цицеллий заражен местным… ик… гриб…хг…гх… грибком. И избежать зара… зара-жения у нас в Лесу низ… ни-ззя. Условия спифиси… спси… спи-си-фисиские, ясно? Значит, лавочку надо… при… ик… прикрывать.

– Ты уверен, что они не попробуют снова?

– А на кой? Я же сообщил – проект не… ик… не имеет преспе… переспе… пир-пи – сиктив. А они, суки, фина… фани… фи-нан-сирование… ик… закрыли!

И замолчал, медленно клонясь вбок, пока не опёрся о стену. Егерь терпеливо ждал. Наконец, Шапиро дёрнулся, несколько раз оглушительно икнул и кое-как выпрямился.

– Знаешь, что я те… ик… те… те- бе ска-аха-жу?

Его развозило на глазах.

– Ещё через пол… ик… полгода мне дали посмо… ик… посмотреть доклад о друидах. Ну, которые на Дина… ик… на Динамо.

– Да, я в курсе, Петровская Обитель. – На-ко вот, глотни…

Он капнул в стакан с водой из крошечного тёмного пузырька. По кабинету распространился сильный травяной запах.

– Спаси… ух… спасибо. В докладе говори… ик… говорилось, что многие снадобья друидов – это изменённые грибницы. Есть у них какая-то особая фиг… ик… фигня, которой они модицифи… мофидици…

– Модифицируют.

– Да, мо-ди-фи-цируют ткани грибниц и творят с ними удивительные вещи. Слыхал, к примеру, «слизнях»?

Бич кивнул. Снадобье из егерьской аптечки уже начало действовать – к завлабу на глазах возвращалась ясность речи.

– …так вот, это, оказывается… ик… тоже гриб, только видоизменённый. Я и подумал – может, друиды что-нибудь знают о типе, которому Вислогуз загнал образцы? Он… ик… ведь из них, да и тема подходящая.

Он потянулся к склянке со спиртом. И не успел – Бич отодвинул вожделенную посудину. Завлаб жалобно посмотрел на него и покорно кивнул.

– И верно, что-то я перебрал… Я к чему веду, Серёга: займись этим делом, а? Если всплывёт – и мне конец, и лабораторию прикроют, вся работа коту под хвост. А всего-то надо: отыскать Вислогузова друида и забрать у него некромицелий. Сделаешь?

– Всего – то… – егерь покачал головой. – Как это у тебя легко выходит… Ладно, Яша, твоё счастье – есть у меня одна любопытная наводка…

– Так берёшься?

– Берусь. Но смотри, будешь должен. И скажи мне ещё раз…

Шапиро поднял взгляд на егеря. Это оказалось непросто: веки слипались, завлаба неудержимо клонило в сон.

– Ты точно уверен, что РИИЛ полностью закрыл тему с некромицелием?

Шапиро пожал плечами.

– Других специалистов у них нет. Закрыли, куда деваться…

– Хорошо. Это чертовски хорошо, Яша! Кстати, Вогняныч что-то плёл про новые образцы, которые у него требовал этот как-бы- друид. Скажи, как родной – ты что, немножечко сохранил?

– Не… – Яков Израилевич попытался сделать честные глаза. Только видоизменённые волокна остались, отмершие. Да ты сам их видел – те, чёрные, в лаборатории.

Егерь смотрел на него с огромным подозрением.

– Яша, я тебя очень уважаю, но… ты, часом, не брешешь?

– Серёга, блин! Как у тебя язык…

– Ладно-ладно, не кипешись. Значит, ни хрена бы он добыть не смог?

– Нет, откуда?

– Ну, попал дядьку Михась!

XXVII

Щенок припал на передние лапы, смешно оскалился, тявкнул и прыгнул, нацеливаясь на руку. Неудачно – добыча трусливо ускользнула. Мало того – она коварно подкралась сзади и опрокинула грозного охотника на спину. Оставалось униженно дрыгать лапами и сердито пищать.

– Молодец, хороший мальчик, хороший! Скоро покушать принесут, мама с тобой поделится…

После первого знакомства зверёныш прочно прописался у Лиски в клетке. Девушка охотно делилась с ним пайкой, и всякий раз, когда подвальная дверь скрипела, впуская очередного визитёра спешно прятала «соседа» в угол и старалась загородить собой. Ей запали в душу слова о том, что зловещий друид собирался пустить этот комок шерсти, счастья и радости на опыты. А потом горько усмехалась: «Ты, мать, совсем одурела. Самой-то неизвестно сколько жить осталось, может, через час за тобой придут. А туда же, переживаешь за щенка…»

Однако – и продолжала, и переживала, и прятала. Хорошо хоть, охранники не торчали в подвале постоянно: спускались по одному с интервалом в полчаса-час, лениво озирали ряды клеток с узниками и убирались восвояси.

С Виктором связаться больше не удалось – уборщик отказывался передавать новые записки. Пробовала докричаться, но быстро оставила эту затею: полувменяемые «зеленушки», забивали любые звуки взрывами гвалта, воплей и неразборчивых причитаний.

Щенок побарахтался, перевернулся на брюхо, поднялся на лапы и снова принял боевую стойку, упоённо виляя хвостиком.

– Ну, давай-давай… что, не вышло?

Новый бросок – и снова промах! Рука улизнула в последний момент, однако крошечные иголочки-зубки всё же зацепили кожу.

– Ах, ты, ещё и кусаться? Ну, держись…

Наверху пронзительно заскрипела дверь.

Девушка сгребла бурно протестующего щенка, пихнула в дальний угол и уселась, обхватив колени руками, заслоняя несмышлёныша от чужих глаз. Сама же исподлобья косилась – кого это Лес принёс на их головы?

Незваные гости не заставили себя ждать. В подвал с шумом ввалилась целая процессия: четверо угрюмых, изрядно побитых мужиков со связанными за спиной руками (одежда троих, грязная, драная, напомнила ей старые фильмы о войне) и полдюжины возбуждённых конвоиров. Вместе с ними в подвал ворвалось матерное многоголосье, перемежаемое ударами:

– А ну, пошёл, паскуда!

– Я тя найду, фраерок, понял? Выйду – где угодно разыщу, век воли…

Ещё удар. И голос, глумливый, жестокий:

– Выйдешь, сучара чернявая, ещё как выйдешь, куда ж ты денешься? Видал наших грибных? Понравились? Вот и ты будешь такой же… красавчик!

Довольный гогот конвоиров, перекрывающий паническое верещанье «зеленушек».

Другой голос, усталый, полный безнадёги:

– Уймись, Мессер, не гоношись!

– Да мы… да я…

И снова глумливый:

– «Да я – да я»… головка от буя! Шагай, падаль, пока ноги не повыдергали! Вон, пустая клетка, тебе туда!

Замок соседней клетки лязгнул, отворяясь. Голые ступни зашлёпали по доскам. – Лиска успела заметить, что все четверо пленников были босы.

– Второй – за ним! А эти двое в следующую. И не шуметь, а то в рыло!

– Да пошёл ты, вертухай недоделанный! У меня такие на цырлах…

Опять усталый, тихо, едва слышно:

– Молчать, боец, это приказ! Они, падлы только того и ждут…

За спиной Лиски копошился и обиженно поскуливал щенок.

Ухо вжалось в щель между досок. Дурно оструганное дерево щетинилась занозами, дыхание человека, сидящего с другой стороны щита – того, с усталым голосом, – щекотало кожу.

– Так ты хочешь рвать когти? И правильно, чего тянуть?

Дождёшься, башку открутят!

– Мне бы только замок открыть…

– Какой? От двери в подвал?

– От клетки. Через дверь не выйти, у лестницы, охрана.

– И как тогда?..

– Видишь, под потолком, окошко? Без решётки.

За перегородкой зашуршало.

– Вроде… только оно маленькое!

– Так и я не самая крупная. Подсадите, чтобы дотянуться – вылезу.

– А увидят?

– Он говорил – охрана только у крыльца, стена оттуда не просматривается. Можно улучить момент и выбраться наружу.

«Он» – это уборщик-грачёвец, согласившийся помочь пленникам.

И детально описавший особняк, в подвале которого находилось узилище. Правда, для этого Лискиному соседу, назвавшемуся «Чекистом», пришлось хорошенько на него надавить:

«– Соображай, братан: спокойная житуха закончилась, вашей артелью заинтересовались. Соскочишь вовремя – спасёшь свою шкуру. Нет – извиняй, не повезло.

– Заинтересовались? Ну и как, интересно – в клетках-то сидеть? А когда к Порченому под нож угодите, и вовсе будет потеха!

– Это ещё бабка надвое… Куда мы пошли, известно. Не объявимся вовремя – пришлют бойцов с огнемётами и выжгут тут всё нахрен: и вас, и грибных ваших, и чукабр!

– Чупакабр! И не наши они вовсе…

– Да пофиг дым, хоть павианов!

– А кто заинтересовался-то?

– Сам не догадываешься? Ваш Порченый – друид, так?

– Ну… вроде.

– Вроде – у бабки в огороде. Почему он здесь живёт, а не в Обители, как остальная ихняя братия?

– Кто ж его знает? Может, там его опыты не одобряют?

– То-то ж и оно! Он, чтоб ты знал, кинул своих и убёг. И прихватил с собой кое-что ценное. Друиды, в натуре, напряглись и нас послали, разобраться. Понял теперь?

– Понял… и что же мне делать?

– Думай, паря. Другого шанса не будет.»

Невидимый сосед снова заговорил:

– Ну, допустим, из подвала ты вылезла. А как из селения выбираться будешь? Учти, стерегут они крепко, вон, как нас сцапали… А теперь ещё крепче будут, чукабры грёбаные…

Лиска задумалась.

– Честно говоря, пока мыслей нет. Вообще-то проблем навалом: оружия нет, даже обувку забрали. А куда в Лесу босиком?

За стеной затейливо, в два голоса выругались.

– С нас тоже сапоги сняли, соображают, сволочи… Но это не беда – мы неподалёку, в церквушке рюкзаки приныкали, прежде чем в Грачёвку лезть. Доберёмся туда – что-нибудь сообразим. Тряпками ноги замотаем, что ли…

– А если они ваши рюкзаки уже нашли? Могли ведь, так?

– Могли, мать их… но тут уж ничего не поделаешь. Может, и не нашли. Погоди, есть одна мыслишка…

За стеной снова забубнили – Лиска не могла разобрать, о чём идёт речь. Пару минут спустя сосед вернулся к щели-переговорнику.

– Мы тут прикинули: пусть твой приятель, когда клетки отопрёт, кликнет сверху охранника – типа помочь. Мы его скрутим, ствол заберём, а дальше – бой покажет. Как считаешь, сделает?

Лиска задумалась. Предложенный Чекистом план выглядел убедительно, за единственным исключением. Однажды «партизаны» уже попробовали пробиться в Грачёвку. Результат налицо, особенно у того, что поздоровее – не физиономия, а сплошной кровоподтёк.

– Ну что? – нетерпеливо зашуршало за досками. – Согласна?

– А других вариантов нет?

– Предложи ты.

Лиска растерянно почесала щенка за ухом, и тот, довольно урча, принялся облизывать большой палец.

«…так. С одной стороны, Чекист прав: в одиночку ей не выбраться. А с другой… а, была – не была!..»

– Убедил. Только условие: со мной ещё двое. Они тут, в подвале, в дальней клетке.

– А ты точно этого хочешь? – в голосе соседа звучало сомнение. – Драться ведь придётся, потом уходить, бегом. А от «зеленушек» в драке какой прок? Обуза, и только. Лучше потом вернёмся и отобьём, если тебе так уж приспичило с ними вожжаться…

– На себя-то посмотрите – проку от них много! Попались, как дети сопливые!..

Лиска вскипела мгновенно, как чайник на сильном огне. Она не переносила, когда кто-то презрительно отзывался о её подопечных. Но вовремя одёрнула себя: глупо в такой отчаянный момент ссориться с союзниками.

– Прости, нервишки сдают. А те двое никакие не зеленушки. Нормальные бойцы, не хуже вас. Один, правда, пораненный, но на ногах держится.

В соседней клетке последовал быстрый обмен неразборчивыми репликами.

– Ладно, проехали. Возьмём с собой, раз настаиваешь. Когда твой приятель придёт?

– Скоро должны принести обед – он и два охранника. Раздадут жрачку, заставят выставить из клеток вёдра с дерьмом, потом соберут миски. Охранники клетки запрут и свалят, а уборщик останется – вёдра наверх таскать.

– Параши, что ли? – ухмыльнулись за перегородкой. – Вертухаям, ясен пень, самим мараться западло.

Голос был другой – развязанный, нагловатый.

– Не встревай, Мессер! – это уже Чекист. – Эй, подруга, ты там меня слышишь?

– Ага.

– Тогда договаривайся со своим помощничком. И поделикатнее с ним, как бы не передумал, а то так и застрянем в этой мышеловке. Так что ты не особо на него дави.

– Кто бы говорил!

– Только ничего у вас не выйдет… – уборщик опасливо оглянулся и просунул сквозь решётку смятую тряпку – Порченый, все беличьи колокольцы в окрестностях Грачёвки вывел. Да они сами перестали тут появляться.

– Это ещё почему? – удивилась Лиска. Она попыталась разузнать у нового союзника, быстро ли в этих краях являются на вызов почтовые белки. Ответ обескураживал.

– А давно перестали-то? – поинтересовался Чекист. Он принимал участие в разговоре, стоя у решётки. Позиция не отличалась удобством: щит, разгораживающий клетки, не позволял видеть собеседников, и это его несказанно раздражало.

– Как Порченый появился, так и перестали. Одна напоследок сказала: «воняет тут у вас. Скверно воняет, гаже, чем в Чернолесе». А чем воняет – не объяснила, стерва хвостатая…

Он подхватил поганое ведро и поковылял к выходу.

– Плохо дело… – резюмировала девушка. – А я-то надеялась, как выберемся из Грачёвки, послать белку к моему… другу. Он всё быстро решит.

– А кто у нас друг?

– Егерь.

– Круто! – одобрил командир «партизан». – Знавал я одного, Бичом кличут. Конкретный такой дядька…

– Так это он и есть!

– Серьё-ё-ёзные у тебя друзья. – В голосе сквозило неподдельное уважение. – Ты глянь, чего там тебе всучили?

Лиска торопливо развернула тряпку.

– Кусок проволоки и нож.

– То, что надо! Просунь в щель, я с замком разберусь.

Некоторое время тишину нарушали только лёгкое металлическое поскрёбывание да воркование «зеленушек».

– Слышь, мать… – голос соседа звучал неуверенно. – Чёт не срастается. Я-то сам не спец, но вот и Мессер попробовал – говорит замок какой-то хитрый. Так что у нас облом. Может, ты?..

Девушка с сомнением осмотрела висячий замок на двери своей клетки.

– У нас, на даче, вроде был такой, на сарае. Я его проволокой открывала, когда терялся ключ. Давай, попробую…

Замок сопротивлялся недолго. Дверь распахнулась с ласкающим слух скрежетом, и Лиска пулей выскочила из опостылевшего узилища на свободу.

«…хотя, какая там свобода – пропахший кровью и муками подвал в самом гнезде местного «доктора Моро»?…»

Она огляделась и кинулась в дальний угол.

– Куда? – зашипел вслед Чекист. – Попробуй наш, может, справишься?

– Да, секундочку…

Вот и крайняя клетка.

– Палыч!

Виктор ждал, ухватившись за решётку. За его спиной стоял, скрестив руки на груди, белобрысый убийца ЧОПовца.

«…кажется, действительно оклемался…»

– Ты как выбралась? Что у вас там происходит?

– Некогда! – Она сунула ему в ладонь проволоку. – Давай, скорее, открывай замок!

– Легко сказать… – проворчал мужчина. – Я, к твоему сведению, не медвежатник.

– Пусти-ка…

Белобрысый завладел проволокой.

– Учись, дядя, пока я жив!

Замок с громким щелчком отомкнулся.

– Могёшь, Ботаник! – одобрительно кивнул Виктор. – Хорошо вас в конторе учат. А стену можешь рукой пробить?[10]

– Да пошёл ты… остальные тоже открывать?

– Сначала те две! – девушка кинулась к клеткам, где пританцовывали от нетерпения партизаны. – Это наши друзья… в смысле – такие же, как мы, пленники.

– Друзья, говоришь? – Белобрысый с весёлым недоумением взглянул на смятую, с синим верхом и малиновым околышем, фуражку. – Ну, здорово… коллега!

– Какой я тебе, нахрен, коллега? – огрызнулся Чекист. – Давай, открывай, а там разберёмся.

Замки сопротивлялись чуть дольше. Минуты через три все четверо «партизан» оказались на свободе. Чекист недоверчиво разглядывал новых союзников, Мессер бросал жадные взгляды на нож в руках Виктора, Мехвод, оглядевшись, принялся отдирать от стены деревянный брус. Что касается Хорька – он незаметно шмыгнул в угол и там затаился.

– Решили, что с этими делать? – Ботаник кивнул на «зеленушек». Те, почуяв неладное, облепили решётки и жалобно поскуливали, наблюдая за происходящим.

Из-за двери донеслись торопливые шаги, и на пороге возник уборщик. Бледный, с дрожащими губами, в глазах – паника.

– Сюда идут! – Он едва не рыдал. – Блудояр и с ним ещё пятеро, минуты через две будут здесь! Скорее, по клеткам, может, не заметят, что открыто…

Виктор и Чекист переглянулись. Мессер длинно выругался, Мехвод пожал плечами. Ботаник, широко улыбаясь, молчал.

– Нет, парень… – командир «партизан» с хрустом размял пальцы.

– Никуда мы прятаться не будем. Парни, вооружайся, кто чем может!

– Перо, перо, в натуре, дай, дядя! – Мессер метнулся к Виктору. Тот сунул ему рукоять в ладонь и чернявый показушно крутанул нож между пальцами.

– Мы ребята-ёжики,

в голенищах ножики…

Глаза у Мессера истерично блестели, он то и дело облизывал обмётанные губы.

– …нам законы нипочем,

в харю – гаечным ключом!

От могучего пинка дверь с треском распахнулась.

– Приканали, петушьё? Ща я вас пошинкую, век воли не видать!

– Это что у нас тут, побег? – ответил знакомый глумливый голос.

– На волю намылились, лошары? А разрешения спросить?

– Я не с ними, не сними!

Хорёк, пронзительно вереща, кинулся к тюремщикам, оскользнулся на каменном полу и покатился Блудояру под ноги.

– Заставили! Угрожали! А этот, который полы моет, с ними заодно! Он, он девчонку из клетки выпустил!

Чекист пустил между зубов длинный, полный презрения, плевок. – Ну, Обрез, как в воду гля…

Окончание фразы утонуло в оглушительном мотоциклетном треске. Лиска испуганно обернулась – посреди подвала стоял, широко расставив ноги, Виктор. В руках его рычала, плюясь сиреневыми струйками гари, бензопила.

XXVIII

– Вот мы и на месте!

Бич потопал по щелястым доскам палубы и потянулся, хрустнув суставами:

– В моём-то возрасте три часа веслом махать – нет уж, хватит с меня такого счастья! А вы, парни, чего встали? Швартуйте уже это корыто!

Егор с Умаром дружно подхватили пирогу и втащили на дощатый слип.

– И он ещё жалуется! – Коля-Эчемин присел и стал осматривать борта судёнышка. – Чтоб я ещё хоть раз повёлся на твои уговоры…

– Я вас умоляю, Коля! Шо опять не так с вашей шаландой? лениво осведомился Бич.

– Он еще спрашивает! Кто врал, что будете налегке? А у самих центнер барахла!

– Не преувеличивай, какой ещё центнер? Шестьдесят кэгэ на троих от силы.

Бич принял у Умара рюкзак. Его «Ермак», весь в свежих, криво нашитых заплатах, уже стоял на дебаркадере.

– Всё равно, я вам что, баржа? У меня триста пятьдесят предельная загрузка, с пассажирами! А вы – вон, какие лоси!

Каякер явился на его «вызов» к полудню – один Лес знает, как он успел за такой срок проделать путь от Нагатинского затона, мимо Чернолеса, минуя Большой Каменный мост с гнездом гигантских выдр и «вонючие заросли» Крымского моста. Пассажиров – Бича, Егора и сильвана – он подобрал на набережной напротив Новодевичьего Скита, и всю дорогу брюзжал по поводу чересчур большой осадки перегруженной пироги.

Они переночевали на Поляне Серебряный Бор (егерь показал себя сущим тираном, не позволив никому поучаствовать в празнестве по случаю прибытия очередной партии замкадных «эмигрантов») и к обеду следующего дня уже подгребали к Речвокзалу.

Коля-Эчемин поковырял пальцем берестяной борт.

– Ну, вот, пожалуйста: в трёх местах царапнули! Ещё бы чуть- чуть – и насквозь.

– Ладно, не ворчи, Плывущий Человек! – добродушно отозвался егерь. – Всё же обошлось, верно? Цела твоя пирога, и мы целы, даже ног не замочили!

«Эчемин» на языке индейцев племени наррангасет означало «Человек, плывущий на лодке». Опытный каякер, прошедший самые заковыристые сплавные маршруты планеты, Коля как многие в среде экстремалов грезил Московским Лесом – и однажды бросил всё и подался сюда, решив сыграть в рулетку с Лесной Аллергией.

И – выиграл. В прежние годы он всерьёз увлекался индеанистикой, регулярно посещал фестивали, которые устраивали поклонники образа жизни коренных американцев. Оказавшись в пределах МКАД, он вскорости пристал к Пау-Вау, большой общине «индейцев», съехавшихся в Лес со всех концов света.

С ними Коля провёл больше года. Получил новое имя «Эчемин», обзавёлся ножом «бобровый хвост», мокасинами, штанами и рубахой из оленьей замши. Но на месте не усидел – построил своими руками пирогу из древесной коры и сменил типпи на бурную, полную приключений жизнь полноправного члена сообщества речников, истинных хозяев водных артерий Московского Леса. С Бичом он был знаком давно, и тот не раз оказывался пассажиром в его стремительном, лёгком, как перо, судёнышке.

Егор перетащил рюкзаки на дебаркадер, устроился рядом с напарником и принялся изучать пейзаж. Набережная тянулась на полторы сотни метров по обе стороны от здания с адмиралтейским шпилем и колоннадами ротонд. У потрёпанного временем и непогодой бетонного причала доживали свой век круизные речные теплоходы. К самому большому, «Президенту», выполняющему роль дебаркадера, они и пришвартовались. Дальше стоял «Две столицы», служивший плавучей гостиницей. Речвокзал, как и Главное Здание МГУ, была своего рода «экстерриториальным владением», свободным от беспощадной Лесной Аллергии. Щадила его и порождённая Зелёным Приливом растительность – лишь один из приткнувшихся к пирсу теплоходов, тот, что стоял за невидимой границей «зоны влияния» Леса, зарос лианами и ползучим кустарником так, что походил то ли на островок, то на в замшелую спину выбравшегося погреться на солнышке ихтиозавра.

Бич попробовал рукой деревянное ограждение палубы – оно отчаянно шаталось и скрипело.

– Любуйся Студент! – он осторожно облокотился на облупленный, поручень. – Речвокзал, он же порт Пяти морей. Небось не видел никогда?

– Только на фотках. – Егор поднял голову, и, прикрыв глаза ладонью от яркого летнего солнца, рассматривал украшение на шпиле. – А почему пяти?

– Э-э-э, чему вас только в школе учат! Когда вождь и учитель пролетариата товарищ Сталин открывал в тридцать седьмом году Канал имени Москвы, то сказал: «Теперь из столицы СССР по воде можно добраться до пяти морей: Белого, Балтийского, Черного, Азовского и Каспийского!»

– А до остальных?

– Что – до остальных?

– Ну, до пяти морей – это понятно. А до других разве нельзя? Ну, там, до Жёлтого, Саргассова, Моря Лаптевых? Океан-то их все соединяет!

– Нет, ну мине это нравится! – егерь возмущённо всплеснул руками. – Вы, молодой человек, хочете быть умнее одесского раввина? В смысле – товарища Сталина?

– Нет, я просто…

– А раз просто – зови Умара. Закинем шмотки на «Две столицы» и пойду искать Кубика-Рубика. Клык на холодец – без него в этом паршивом деле не обойтись!

* * *

– Чтоб вас… расплавались тут!

Палубу качнуло и Бич едва успел подхватить блестящий стержень ударника, покатившийся к краю столешницы. Остальные части разобранного механизма лежали перед ним на тряпице, уже замаранной кое-где пятнами ружейного масла.

Кургузый теплоходик, один из тех, что изредка курсировали между Речвокзалом и терминалом в Химках, поддерживая ручеёк пассажиро- и грузооборота между Лесом и Замкадьем, прошлёпал мимо «Двух столиц», разведя по дороге небольшую волну.

– А я думал, ты не любишь армейские стволы… – заметил Егор, глядя, как напарник собирает затвор карабина. Надевает боевую пружину на ударник, вкладывает в стебель затвора; упирает боёк в стол и надавливает – так, чтобы хвостовик с резьбой высунулся из торца стебля, ловко, орудуя двумя пальцами, навинчивает личинку. – На без рыбье и сам раком… хм…

Егерь вложил затвор в канал ствольной коробки, дослал с поворотом и щёлкнул вхолостую спуском.

– И вообще, мосинка – не только армейская винтовка. Тебе ли не знать, что до сих пор половина Сибири с ней охотится? Схрон мой далеко, времени смотаться туда и вооружиться по-взрослому, нет. Что же теперь – вот с этим на зомби идти? Так маловато будет…

Он кивнул на пристёгнутый к «Ермаку» чехол, из которого высовывалось нечто вроде рукоятки старинного кремнёвого пистолета.

– Медведка, чтоб ей сказиться, приклад вдребезги расколошматила. А я ещё то ли воды стволом черпнул, то ли грязь туда в суматохе попала – при выстреле раздуло так, что мама, не горюй. Ну, я его и обрезал – не выбрасывать же, привык. Теперь буду форсить с обрезом а-ля Мэд Макс. Да вот, сам убедись…

Егор вытянул оружие из чехла. Тульская двустволка-курковка, с которой егерь не расставался с первых дней Зелёного Прилива, превратилась в типичный «хаудах», излюбленное оружие охотников на тигров и режиссёров голливудских боевиков.

Третий член их группы, Умар, участия в беседе не принимал – сидел у иллюминатора и не отрывал взгляда от зеркала водохранилища. Он, как и Егор, оказался на Речвокзале впервые и ни разу не видел до сих пор открытой воды – даже в таких ничтожных масштабах. До этого сильван битых часа полтора обихаживал свой карабин – разбирал, смазывал, пока, наконец, Бич не потерял терпение и не потребовал освободить стол: «не одному тебе, парень, пушку надо чистить!»

Сейчас рычажный «винчестер» с латунной, украшенной гравировкой, ствольной коробкой (подарок отца на недавний день рожденья) скромно притулился в углу. «Козырная вещь, заграничная работа! – с иронией заметил егерь, впервые увидев Умаров карабин. – Теперь ты у нас вылитый ковбой с Дикого Запада – ещё бы джинсы и стетсоновскую шляпу…

Умар в ответ лишь пожал плечами. Славная история Замкадья мало его интересовала – как, впрочем, и других сильванов. Зеленокожие «дети Леса» сознательно отделяли себя от человечества с его многовековым прошлым. Они писали свою, собственную историю с чистого (правда, не белого, а нежно-зелёного) листа.

Егор повертел в руках обрез и вложил в чехол.

– Кстати, о зомби: ты в курсе, их вообще пули берут?

– Кто ж их, болезных, знает? – егерь пожал плечами. – Судя по Яшиным словам – лучше на это не рассчитывать. Если, конечно, заранее не подготовиться.

– Как? Запастись серебряными пулями?

Бич посмотрел на Егора снисходительно, как на неразумного ребёнка.

– Ты, Студент, что не ляпнешь – всё не в такт. Пора бы знать, что серебро помогает оно только против вампиров. А в нашем случае…

Он порылся в подсумке и выставил на стол винтовочный патрон в медной бутылочной гильзе.

– Прошу – старый добрый «дум-дум», он же экспансивная пуля. Кучность, конечно, не та, ну так мы же не снайперы…

Егор пригляделся – острый кончик пули был спилен на несколько миллиметров и чем-то замазан.

– Надсверлено и залито воском. – пояснил егерь. – Дырка от неё получается…

– Нарушаем, значит, Гаагские конвенции?

– А у нас, в Лесу они не действуют. И вообще, где это видано: применять законы нормальной, человеческой войны к ходячим мертвякам?

– И ведь не поспоришь! – ухмыльнулся Егор. – Ладно, с зомби, вроде, ясно. А о чём вы с Кубиком-Рубиком говорили – не хочешь рассказать? Мы, как-никак, напарники…

На встречу с владельцем «СТАРЬЁ БИРЁМ» егерь отправился в одиночку. А вернувшись – отмалчивался в ответ на нетерпеливые вопросы.

– Завтра, студент, всё завтра. И вообще, чем болтать, почистил бы свой леворверт!

Он кивнул на висящую на крючке кобуру с «Таурусом».

– Выходим затемно, надо хорошенько выспаться. День будет длинный.

* * *

Узкую полосу вдоль берега Химкинского водохранилища, ограниченную с другой стороны Ленинградским шоссе, местные жители прозвали Путаной Рощей. Егора удивляло, как трепетно Лес относился к планировке погибшего мегаполиса – порой те или иные его фрагменты укладывались в прежние разметки районов и кварталов, не пересекая линий, заданных когда-то градостроителями. Вот и сейчас: древесная стена нависала над полотном Ленинградки, заросшей кустарником и буйным разнотравьем, ни на метр не вторгаясь в «чужие» владения.

Растительность здесь была особенная, не встречающаяся в других районах Леса – ни в заповедных дубравах Лосинки, ни среди чёрных, колючих, как обглоданные рыбьи скелеты, елей, заполонивших окрестности Бутырки, ни даже в кайнозойских островках Малой Чересполосицы.

Деревья Путаной Рощи не могли похвастать высотой, подобно ясеням с Воробьёвых (редко какое дотягивало до середины Речвокзаловского шпиля) но отличались кряжистостью и толщиной стволов. Их ветви на высоте третьего-четвёртого этажей сплетались и даже срастались между собой, образуя сплошной слой – такой густой, что невозможно различить, где начинается одна крона и заканчивается другая. Путаная Роща была, по сути, одним громадным деревом с тысячами стволов, мириадами ветвей и единственной прорехой по границе Речвокзала. Протиснуться сквозь этот висячий бурелом могла далеко не всякая рысь-баюн, коих в этих краях водилось великое множество.

– Вот почему ты каждый раз заставляешь меня тащиться в какую-нибудь отвратную дыру? В прошлый раз выволок чуть ли не на Ковёр, а теперь вот это!..

Яська сидела на изогнутом корне и болтала ногой в замшевом мокасине. Егор знал, что подошвы у этой обуви сделаны из особо обработанной кожи чернолесских кикимор и способны прилипать к любой поверхности.

– Ну, Ясь… – Бич явно смутился, что случалось с ним нечасто. – А что прикажешь делать? Нужно смотаться до дяди Вовы, нужно, хоть убейся! Где он сейчас, кстати – в Боброхатках?

Оправдывался он не зря. Рыжеволосые лесные почтальонши не жаловали Путаную Рощу. Здесь они были лишены своего главного преимущества – лёгкости, с которой перелетали с дерева на дерево. Приходилось либо спускаться вниз, чего белки терпеть не могли, либо прокладывать дорогу в бесконечной путанице ветвей, пуская в ход тяжёлые многолезвийные ножи-тумбаши.

– Угу, на Лихоборке. – подтвердила Яська. – Девчонки говорили – у него в Боброхатках какая-то вдовушка.

– Слыхал, как же. Найдёшь его, передай: пусть бросает свою ненаглядную и чешет в Лихоборское депо, благо рукой подать. Хватает любую дрезину – и аллюр три креста до Ховрина, и там уже ждёт от меня известий. Да, и если Лёха-Кочегар тоже на Лихоборах – отдай ему это…

Он черкнул несколько слов на листке бумаги, сложил и подал белке вместе с приличной жменей желудей. Та хмыкнула, сняла со спины тонкий, не больше офицерского планшета, рюкзачок, и спрятала депешу. Жёлуди же аккуратно ссыпала в кожаный мешочек у пояса. Встала – и одним невероятно длинным прыжком взлетела на нижнюю ветку.

– Пока… эксплуататор!

Егор проводил её задумчивым взглядом.

– Слушай, а может и нам?.. До Войковской по Ленинградке тропа приличная, быстро дойдём, а там пересядем на МЦК. Крюк, конечно приличный, зато с удобствами!

– Знать бы раньше. – вздохнул егерь. – Чем плыть на Речвокзал – добрались бы до Лужников и оттуда уже, как белые люди… Но кто ж мог подумать, что Порченый засел в такой жопе мира?

– А зачем ты дядю Вову вызвал – не секрет?

– Лишний ствол в этом деле помехой не будет. От железки до Грачёвки всего ничего, он там будет раньше нас.

– Значит, всё-таки пешедралом?

Бич кивнул и вдел руки в лямки «Ермака».

– Придётся. Кубик-Рубик вчера ещё одну наводку дал: один из «партизан» – тех ребят, которых он послал на поиски друида – сейчас дожидается в дружбинском парке. Это недалеко, сразу за Ленинградкой. Надо бы с ним потолковать, может, подскажет что- нибудь полезное?

– Опять же, лишний ствол не помешает? – понимающе кивнул Егор. – Ты сам-то те места знаешь?

– По диагонали. Случалось как-то хаживать, только с севера, со стороны Дмитровки. Нам бы проводника бы…

– Может, поспрошаем дружбинских? Они наверняка здесь все тропки знают.

– Так-то оно так… – егерь проверил, легко ли выходит из ножен кукри. – Да только Кубик-Рубик прозрачно так намекнул: «мол, у «грачёвских» в Дружбе крепкие завязки». Вполне могут стукануть Порченому, а оно нам надо? Нет уж, сама-сама…

Егор встал и поднял рюкзак – станковый, как у напарника, только самодельный, склёпанный неведомым умельцем из дюралевых трубок. Пешеходов в Путаной Роще подстерегало не меньше препятствий, нежели почтовых белок. Толстенные древесные корни переплетались, подобно нависших над головой ветвям, создавая ощущение бесконечного клубка одеревеневших гигантских змей, между которыми вовсе не видно земли. Порой Егору казалось, что они вот-вот оживут, зашевелятся, и накинутся на незваных гостей словно приснопамятный «бешеный корень» вот только отбиться на этот раз уже не получится.

Передвигаться по такой «поверхности» было сущим мучением – ноги то и дело норовили соскользнуть и провалиться в коварную щель между корнями – и хорошо, если дело обойдётся ободранной лодыжкой. Зато здесь не было и намёка на подлесок. Сросшиеся кроны пропускали слишком мало света, так что на нижнем, грунтовом ярусе Путаной Рощи царствовали бурые лишайники, вездесущий проволочный вьюн, да белели в развилках корней пузырчатые гроздья жгучих дождевиков.

– И вот ещё что…

Бич, как показалось, Егору, замялся.

– Помнишь, я тебе рассказывал про Лискину затею?

– С освобождением «зеленушек»? Было, помню. А что?

Услыхав слово «зеленушки» Умар подобрался. Черты его лица, и без того тонкие, заострились; Егор мог бы поклясться, что в жёлтых кошачьих глазах замелькали искорки.

– А то, Студент, что сдаётся мне – они и есть пленники, за которыми охотились люди Порченого. Вот и Лиска на связь не выходит, а пора бы уж…

– Да ладно… – у Егора челюсть отвисла. – Так ты думаешь, что она в Грачёвке, у того урода с некромицелием?

– Ничего я не думаю. – сумрачно ответил егерь. – Но времени терять не собираюсь. Доберёмся– выясним.

Он попрыгал на месте – не звякает ли? – повесил карабин на шею и водрузил на него ладони.

– Ну что, готовы? Тогда потопали. И ноги берегите, тут их в два счёта можно переломать. До Грачёвки путь неблизкий, клык на холодец!

XXIX

Блудояр попятился с криком: «Не стрелять! Хозяину они живыми нужны, живыми!», и вперёд, расталкивая перепуганных грачёвцев, шагнул грибной зомби. Замер на секунду, раскинул руки и нечеловеческой походкой заковылял навстречу Виктору.

Тот злобно оскалился и вскинул бензопилу – тяжеленную, машинально отметила Лиска, с громоздким мотоблоком, не чета тем, что ей случалось видеть раньше. Древний агрегат требовалось удерживать обеими руками за изогнутые обрезиненные дуги; на большом, как у мотоцикла, облупленном топливным бачке едва читалась надпись: «Дружба».

Когда до зомби осталось не больше двух метров, Виктор шагнул вперёд, размахнулся и наискось, справа налево, рубанул. Тварь вскинула руку, закрываясь от удара – и девушка, словно во сне, увидела, как цепь без усилий прошла сквозь плоть, и рука, вращаясь, отлетела в сторону. А стремительно мелькающие зубья продолжили движение, разваливая грудь и брюшину.

Она ожидала фонтана крови – но его не было. Тело ходячего трупа раскрылось, словно лопнувший тугой мешок, и оттуда вывалилась груда черноватых, с белёсыми и багровыми вкраплениями, кусочков. Волна немыслимого смрада обдала людей, заглушая вонь сгоревшего биодизеля.

Поразительно, но тварь устояла на ногах, лишь пошатнулась в попытке сохранить равновесие. Виктор выматерился и обратным движением направил полотно, подсекая страшному врагу ноги ниже колен. Хруст плоти, разрываемой ожившим металлом – и лишившийся опоры обрубок грибного зомби мягко шлёпается на пол. Но и четвертованное, отвратительное создание силилось достать врага – тянуло скрюченные пальцы уцелевшей руки, извивалось в груде гнилья, вывалившегося из распоротых внутренностей.

Позади кого-то громко вывернуло. Лязгнув, полетела на пол двустволка, и грачёвское воинство с воплями, оскальзываясь на каменных ступенях, давя друг друга, кинулись вверх по лестнице. Паническое отступление возглавил татуированный.

Виктор обернулся. На лице его играла яростная, торжествующая улыбка.

– Вперёд, парни! Передавим гадов!

Лиска кинулась вслед за размахивающим ножом Мессером, но тут её бесцеремонно сцапали за плечо.

– Стоять, подруга! – Чекист подтолкнул девушку в противоположную сторону. – Мехвод, ко мне! Подсади её до окошка, пусть вылезает и чешет отсюда!

– Но я … – она растерянно переводила взгляд с командира партизан на окошко и обратно. – А как же вы?

– Без сопливых! Твоя задача – уйти подальше от посёлка и вызвать помощь.

Лиска решительно помотала головой.

– Вас же убьют! Эти сбежали, но там ещё куча народу, зомби, чупакабры!

– Приведёшь помощь – может, и не убьют. Всё, вперёд, это приказ! Боец, выполнять!

Спорить было бесполезно, это она поняла: когда мужчина так говорит, возражения не принимаются. Она повернулась к окошку – до него было метра два с половиной, под самым потолком – и вдруг услышала задорное тявканье. Щенок, выскочивший вслед за ней из клетки, весело скакал по полу, виляя хвостиком и мотая висячими ушами. Сердце девушки сжалось, пропустило удар. Не раздумывая, она подхватила зверёныша под розовое пузико.

– Ты чё, мать, охрене…

– Хватит болтать, подсаживай!

Мехвод послушно взял её за талию и подбросил вверх. Лиска зажмурилась – из оконного проёма в лицо ударил дневной свет. Она пихнула наружу щенка, ухватилась за почерневшую, лишённую стёкол раму, подтянулась – и следом за ним вывалилась на свежий воздух.

* * *

Спрятанные рюкзаки, о которых говорил Чекист, Лиска отыскала без особого труда – в глубокой промоине у третьего от ворот кирпичного столба, заваленной охапками валежника. К тому моменту она уже еле могла идти. Босые ступни были истыканы острыми сучками, сбиты в кровь о корни, прячущиеся в траве куски бетона и осколки кирпичей. Сгоряча она не сразу обратила на это внимания – в спину, подгоняя сумасшедший бег, неслись испуганные вопли и маты, хлопали выстрелы, завывала бензопила Виктора. Но, стоило присесть и немного расслабиться, как стало ясно: больше она не сможет сделать ни единого шага. Во всяком случае – босиком.

От боли и жалости к себе хотелось плакать. Лиска вспомнила, как егерь ласкал губами пальчики её ножек, кожу на пяточках – нежную, розовую, бархатистую. Как и любая нормальная девушка, она тщательно, по всем правилам следила за ними, стараясь поддерживать в идеальном – нет, в идеальном! – состоянии: с регулярным педикюром, тщательным удалением загрубелостей и натоптышей. А это ох, как нелегко в Лесу, где главный способ передвижения – на своих двоих, где, как класс, отсутствуют тротуары, туфли на шпильках и спа-салоны. Выручали кой-какие снадобья, о которых замкадные модницы могли только мечтать.

И вот, пожалуйста: ступни в глубоких порезах и кровавых ссадинах, пальцы сбиты. И это почему-то расстраивает куда больше, чем то, что по её вот-вот следу ринется, завывая и улюлюкая, погоня с жуткими псами-чупакабрами.

А значит – придётся пересилить себя и встать. Далеко на таких ногах, конечно, не уйти, остаётся надеяться, что татуированному мерзавцу и его подручным пока время не до неё.

Лиска ухватила за лямки верхний рюкзак – на самом деле, это был солдатский вещмешок – и вытащила из ямы. Узел, стягивающий горловину, сопротивлялся недолго, и когда он поддался её острым ноготкам, на землю высыпалось содержимое: комплект солдатского бязевого белья, выцветшая, штопаная гимнастёрка («хэбэ бэу» – всплыло слышанное неизвестно где) и увесистый свёрток в промасленной бумаге. Кроме того, в «сидоре» (так, кажется, называют это древнее приспособление?) нашёлся завёрнутый в тряпицу котелок, содержащий невеликий запас провизии: шмат копчёного сала, скрученные полоски вяленой оленины, две саговые лепёшки и ломтик добрынинского виноградного лаваша. Заинтересованно принюхивавшегося щенка девушка угостила олениной, а сама обошлась «лёгкой закуской лесовика» – кисло-сладким, клейким лавашом, застревавшим между зубами и восхитительно таявшим на языке. Увы, запить лакомство было нечем: флягу хозяин вещмешка забрал с собой, и теперь из неё, надо думать, пили негодяи-грачёвцы.

Жизнь потихоньку налаживалась, пришло время заняться ногами. Припомнив слова Чекиста – «тряпками замотаем, что ли…» – Лиска разорвала на полосы рубаху с гимнастёркой и тщательно, в несколько слоёв, укутала многострадальные ступни. В последний момент, повинуясь толчку интуиции, она обильно смазала раны и ссадины салом. Получилось уродливо, но мягко – теперь хотя бы не надо было при каждом шаге сдерживать болезненный стон. Мимоходом Лиска пожалела, что не умеет плести лапти, вроде тех, что носят иногда фермеры – поверх эдаких «онучей», или как там это называется, смотрелось бы вполне органично.

Напоследок она развернула свёрток, и обнаружила в нём большой, вытертый до белизны револьвер. Взвесила на ладони, крутанула ребристый барабан (как и большинство обитателей Леса, она неплохо разбиралась в оружии) – все шесть патронов на месте, пялятся из камор тупыми свинцово-серыми головками. Лиска тряхнула головой и решительно засунула оружие за пояс. Теперь просто так её не взять!

Что ж, больше поводов оставаться на месте не нашлось. Девушка кое-как она поднялась (израненные ступни всё-таки побаливали) и зашарила вокруг в поисках подходящей палки.

Щенок, старательно обрабатывавший своими зубками- иголочками кусок оленины, жизнерадостно затявкал и, завиляв хвостиком, кинулся к кустам. Лиска рванула из-за пояса револьвер, нашарила пальцем рубчатую спицу курка – и, не успев взвести, застыла, поражённая до глубины души.

* * *

В прежней своей замкадной жизни Лиска-Василиса была, конечно, знакома с историей о Маугли. И, оказавшись в Московском Лесу, услышала местные байки о потерявшемся в дни Зелёного Прилива мальчике, приставшем к стае то ли волков, то ли одичавших собак.

И вот – герой этих историй стоит перед ней. Только у этого «Маугли» не висел на шее, как у его рисованного предшественника, «Железный Зуб», не было копны чёрных волос и медной, опалённой солнцем кожи. Её, строго говоря, вообще не было – не считать же за кожу древесную кору, бугристую, растрескавшуюся, пестрящую пятнами лишайника, неплохо сочетающимися с буро- зеленоватыми, до плеч, космами мха, заменяющими волосы? В них, там, где у нормального человека должна быть макушка, застрял то ли клубок прутьев, то ли бурый гриб-дождевик, то ли старое птичье гнездо. Амулет? Украшение? Головной убор?

Физиономия Лешачонка – так Лиска сразу окрестила забавное создание – расплылась в улыбке. Улыбка эта показалась ей совершенно детской, несмотря на избороздившие лицо трещины- морщины, замшелую кожу-кору на скулах и глубоко, словно в дупла, запавшие ярко-зелёные глаза.

Ей не раз случалось встречать лешаков, этих «бомжей Леса». С некоторыми она даже была знакома – например, со знаменитым Гошей с Воробьёвых Гор, водящим дружбу с университетскими биологами.

Но, чтобы лешак-ребёнок? Хотя, если подумать: чему тут удивляться? Были ведь до Зелёного Прилива и брошенные дети, и детские дома – так почему не появиться и Лешачонку-Маугли?

Тем более, что и волки тут были. Вернее, собаки – крупные, кудлатые, с жёлтыми клыками в капающих слюной пастях. К ним- то и поскакал щенок – и самый крупный пёс обнюхал его, облизал от носа до кончика хвоста большим розовым языком, а несмышлёныш в полнейшем восторге повалился на спину, виляя хвостиком, поскуливая, выпрашивая у больших новые ласки.

Псы выстроились полукругом. Они не рычали, не скалили зубы, просто стояли и, не мигая, смотрели на гостью, распространяя вокруг густой, едкий запах псины. Хвосты не мельтешат из стороны в сторону в извечном жесте собачьей доброжелательности – наоборот, напряжены, вытянуты горизонтально, чуть подрагивают в готовности… к чему?

Лешачонок снова улыбнулся и неожиданно уселся на землю там же, где и стоял, скрестив по-турецки узловатые ноги- корневища. Протянул визави сучковатые пятерни, поверх которых светились в дуплах-глазницах тёплые изумрудные огоньки.

Лиска тоже села и попыталась повторить его жест – мешал наган. Она разжала ладонь, оружие упало в траву. Кончики пальцев встретились с шершавой корой, покрывающих пальцы- корешки, странным образом тёплые, мягкие, живые…

«…пойдём, сказал Малой, сюда скоро явятся плохие гладкокожие, те, что живут в парке. Нельзя, чтобы они увидели Стаю, надо идти…

Знаю, согласилась гостья, мы с друзьями тоже попались плохим, и я убежала, чтобы позвать помощь.

Помощь – это правильно, ответил Малой. В тебе нет черноты, и ты добрая, раз спасла детёныша – значит и те, кого ты позовёшь тоже добрые. Они прогонят плохих, и тогда не будет черноты, Стая снова сможет жить в парке и никто не будет ловить Собак, чтобы превратить их в других.

Добрые обязательно прогонят и черноту и плохих, подтвердила гостья. Но ведь тогда придётся убить других – а разве это не ваши, не те, кто попал в беду?

Ну что ты, успокоил её Малой, никого убивать не придётся. Собак, которых поймали плохие, уже нет, они ушли. Куда, спросила гостья, и Малой удивился её непонятливости: конечно, туда, где много чистой воды, где колючки не ранят лапы, а в траве не прячутся ядовитые змеи и пауки. Туда, где гладкокожие не умеют предавать тех, кто научил их любить.»

За время разговора собеседники не издали ни звука. Лиска держала в руках пальцы-корешки, тонула в зелёных озерках Лешачонковых глаз. Речь лилась ей в мозг, минуя уши, и она понимала все до единого несказанные слова. А потом вдруг оказалось, что она идёт за Лешачонком, а по бокам – два огромных пса. И всякий раз, когда нога подворачивалась, цеплялась за корешок, руки находили опору – лобастую, покрытую густой шерстью голову. Или же мягкий собачий бок поддерживал, подталкивал её, не давая упасть.

Сколько они шли – Лиска так и не поняла. В какой-то момент она поняла, что снова сидит напротив Лешачонка, и безмолвная беседа возобновилась. На коленях у неё уютно свернулся щенок, а псы лежали рядом, словно большие, тёплые и пушистые диванные валики. К ним можно было привалиться, давая отдых истерзанным ногам. Лиска по-братски разделила между собаками остатки вяленой оленины и осторожно, то и дело шипя от боли, сняла со ступней изодранные (ненадолго же их хватило!) тряпки. Ноги выглядели неутешительно. Девушка потрогала пальцем самую болезненную рану – в ногу ей ткнулся чёрный, мокрый нос. Пёс решительно оттолкнул её руку – «не лезь, если не понимаешь!» – и принялся старательно зализывать ссадины. Язык у него был шершавый, похожий на грубый наждак – но он не причинял ободранным до мяса ступням ни боли, ни дискомфорта. Лиска откинулась на устроившуюся позади собаку и закрыла глаза. Облегчение было несказанное, куда там самым редким, самым действенным лесным бальзамам…

«…он доставит твои слова добрым, объяснил Малой.

Хорошо, кивнула гостья, только сначала я должна написать письмо, чтобы они знали, что случилось. Не надо, ответил Малой, Пёс всё сделает.

Как, удивилась гостья.

Сделает, повторил Малой, обязательно сделает, это очень умный и верный Пёс, он справится. Просто доверься, не спрашивай, думай о том, что ты хочешь передать добрым, и всё будет очень-очень хорошо…»

Лиска вынырнула из зелёного тумана. Лешачонок сидел напротив и в глазах-дуплах играли изумрудные весёлые искорки. Пёс оставил её ступни – они почти перестали болеть и даже, кажется, начали подживать – посмотрел долго, спокойно, как смотрят после непростого, но законченного к обоюдному согласию спора. Задорно гавкнул, мотнул ушами – и скрылся в кустах.

XXX

– Матка боска, а я-то разумел, же то вшистко байки… прошептал Яцек. От потрясения он, сам того не замечая, немилосердно путал польскую и русскую речь.

– То по просту… о чем только не розмовльяли: то есть в Измайлово, то есть в Запретном Лесу, то есть в Лосинке… А оно – то гдже! Дльячего никт о том не вье… пшепрашем, никто не знает?

Как и предупреждал Кубик-Рубик, «партизаны» дожидались в дружбинском парке. Поляк сразу узнал Бича и Егора. Они недавно встречались – тогда после стычки с золотолесскими наёмниками «партизаны» приволокли егеря в шинок Шмуля на носилках – беспомощного, отравленного, с распоротой ногой. Узнав, что старые знакомые собираются в Грачёвку, и мало того, полностью в курсе их миссии, Яцек долго не раздумывал. Не прошло и четверти часа, как группа, увеличившаяся до пяти бойцов, вышла на Фестивальную и направилась по следам Чекиста и его бойцов.

– Почему же никто? – егерь пожал плечами. – Дружбинцы, к примеру, отлично знают – и называют его ОтчеДерево. Правда, с чужаками на эту тему не откровенничают.

Егор приставил ладонь к глазам козырьком – летнее солнце слепило немилосердно.

– Сколько в нём высоты, метров двести?

– Триста пятьдесят, клык на холодец! Сам мерил.

– Ты? Как?

– С рулеткой наверх не лазил. Дальномеры тут тоже не помогут, так что и пришлось по старинке: рейки, транспортир, угловое расстояние… Школьный курс геометрии, помнишь? Не слишком точно, но уж как есть.

– А толщина ствола? Её-то измерить проще! Берешь моток шнура…

Егерь покачал головой.

– К ОтчеДереву другой раз лучше не соваться, что-то там нечисто. Не знаю, в чём дело, местные не говорят. И выяснять не собираюсь – оно мне надо?

Они стояли на крыше башни-«лебедя». С высоты, как на ладони, просматривалось зелёное море, вспучившееся бесчисленными волнами на месте разрушенных зданий, торчащий на западе шпиль Речвокзала, и по соседству – обглоданные Лесом и непогодой семнадцатиэтажки. А на северо-востоке, рукой подать, возвышался пологий холм. Склоны кучерявились лиственными рощами, а на вершине…

Дерево, венчающее холм, было поистине титаническим – куда там прочим лесным переросткам, едва дотягивающим до жалкой сотни метров! Немыслимых размеров крона, верхушка которой терялась в облаках, раскинулась на верных полкилометра, укрывая своей тенью сразу несколько кварталов.

– Всё равно, нездрозумляю… – Яцек справился с потрясением и рассматривал ОтчеДерево словно редкую диковину на прилавке старьёвщика. – Пся крев, таке колос повинно… должно вьедать с любой высотки!

– А ведь верно! – встрепенулся Егор. – Я как-то раз поднялся на шпиль ГЗ, там есть технические балконы – но ОтчеДерева не видел. Хотя и в бинокль глядел, и в подзорную трубу! А вот огрызок Телебашни оттуда просматривается, хоть до него и гораздо дальше.

Во время экспедиции в Шукинскую Чересполосицу он имел возможность полюбоваться знаменитой башней вблизи – вернее, тем, что от неё осталось.

– Да, история непонятная. – кивнул Бич. – Ясно, что с земли его не увидишь – в Лесу вообще мало открытых горизонтов, всюду деревья. Но ведь ОтчеДерево не видно не только с высоток, но и с точек поближе – скажем, с крыши Речвокзала или с башен Москва- Сити.

– Ты и туда забирался?

– Делать мне нечего! Яська рассказывала. И вообще, Студент, не перебивай старших, дурная это манера!

– Да я чё, я ничё…

– А раз ничё – слушай. Думаешь, зачем мы сюда поднялись?

– Ну… хотел мне всё это показать?

– Делать мне нечего, устраивать тебе ликбез! – хмыкнул Бич. – Просто надо было сначала на него посмотреть. Тут ведь какое дело: раз мы увидели отсюда ОтчеДерево, то и дальше с пути не собьёмся, выйдем куда нужно.

– А что, можно его не увидеть? – изумился Егор. – Эдакую-то громадину?

– Ещё как можно. Некоторые подолгу пытались разглядеть ОтчеДерево, но не видели даже холма – только туманная мгла по всему горизонту. А потом сутками плутали, ища дорогу в обход. В чём тут дело – не спрашивай, понятия не имею. И никто не знает.

Егор помолчал, любуясь лесным чудовищем. Чтобы рассмотреть крону, приходилось задирать голову – и это на расстоянии не меньше километра!

– Ты тут не в первый раз?

– В третий.

– И каждый раз его видел?

– Каждый.

Пауза.

– А сфоткать не пробовал?

Егерь посмотрел на напарника с жалостью.

– Сколько раз объяснять, Студент: не любит Лес, когда его фотографируют. Многие пробовали – всё время муть какая-то получается, разводы… И, кстати, знаешь, что самое любопытное?

– Что?

– Раньше здесь никакого холма не было, ровная местность.

– То есть, холм возник уже после Зелёного Прилива? Странно, я думал Лес не меняет рельеф…

– Так и есть. – егерь кивнул. – Разве что, появится провал, промоина – станция метро завалится, или, скажем, подземный паркинг. Может измениться русло речки, или возникнет болото, как к северу от ВДНХ. Но чтобы целый холм вылез – такого нигде нет.

– А тут, значит, есть?

– И тут нет. На самом деле это никакой не холм, а корневища ОтчеДерева. Со временем их занесло землёй – видишь, даже деревья на склонах выросли. Там, внизу, пустоты, коридоры, гроты – настоящие лабиринты, куда там университетским подвалам… Друиды вообще считают, что корни ОтчеДерева расползлись под землёй по всему Лесу и связаны с каждым деревцем, с каждой тростинкой.

– По всему, говоришь? – Егор с недоверием уставился на холм. – А на Полянах или, скажем, на ВДНХ – тоже?

– В корень зришь, Студент, уж прости за каламбур. Там – нет. И законы Леса там тоже не действуют. Вот и думай: совпадение это, или совсем даже наоборот.

– Вот даже как? А почему об этом не знают университетские учёные? Это же совершенно другой взгляд на всю биологию Леса…

– А они в ОтчеДерево не верят. – ухмыльнулся Бич. – Своими глазами никто из них его не видел, фотографий нет, а болтовня друидов – она болтовня и есть. Сказки. Не верит Яша Шапиро в бабкины сказки, и никто в ГЗ не верит. А ОтчеДерево – вот оно. Стоит.

– Пшепрашем, пан егерь…

«Партизан» постучал пальцем по стеклу «командирских» часов.

– Тжеба же шпешич… надо поспешить. Часа через четыре стемнеет, а до той клятой Грачёвки ще дальёко.

– И то верно. – согласился Бич. – Расслабились мы что-то заболтались, а ведь за нас с Порченым никто не разберётся. хватайте рюкзаки – и вперед, в смысле, вниз, по лестнице. И смотрите, не навернитесь, а то там перила все сгнили!

* * *

Он опустил нос к земле, принюхиваясь. След не выветрился, и долго ещё не выветрится – во всяком случае, для его острого, как ни у кого во всём Лесу, нюха. Всё ясно – недавно, не больше двух восходов Солнца, по тропе прошли гладкокожие. Трое? Нет, четверо. Запахи сильные, яркие, особенно один – этот остро пахнет страхом и злобой.

Сейчас эти четверо в подвале у вожака плохих, но послание надо доставить другим – тем о ком думала гостья. Они на свободе, и если сделать всё, как надо – придут и избавят Стаю от плохих. И тут нюх не помощник, слишком далеко, никакой ветер не донесёт до шершавого собачьего носа тонкую струйку запаха, за которую можно ухватиться и бежать, бежать, перепрыгивая корни, подныривая под низко нависшие ветки, пока не окажешься на месте.

Выход один – подняться к Центру Мира, туда, где стоит Оно. Малой объяснял: Оно чувствует всех, кто ходит по Его корням – а значит, и тех, нужных добрых тоже. Иначе и быть не может, ведь Его корни повсюду. На севере они тянутся далеко за железные полосы, проложенные по земле, на востоке – утыкаются в самый край Мира, куда Малой настрого запретил ходить. И как-то раз даже побил Корноухого, вознамерившегося этот запрет нарушить. Но Корноухого больше нет, он ушёл, далеко, насовсем. И это грустно – с ним было весело, несмотря на вздорный, порой даже упёртый характер. Теперь в шкуре Корноухого бегает другой отвратительный, опасный, невыносимо смердящий чернотой.

Эту черноту распространяют плохие, те, что выгнали Стаю из парка. Она, едкая, ядовитая и способна, как уверял Малой, отравить даже Его корни – недаром их больше нет под парком. Зато и самим плохим нет хода к Центру Мира – каждый раз, когда они пытаются пройти, Оно застит им зрение и нюх, вынуждает петлять, долго, мучительно искать обходные пути. Недаром именно туда Малой увёл Стаю после облавы, чтобы отдохнуть, зализать раны, собраться с силами.

Подходить к Нему слишком близко не стоит – это Малой тоже объяснял, повторял много раз, пока каждый из Стаи не запомнил урок накрепко. Но это сейчас и не нужно: достаточно войти в рощу на склоне Центра Мира, и обычные чувства – зрение, слух, нюх – растворятся в огромной, празднично-зелёной с осенним лиственным золотом картинке. И если не отвлекаться на посторонние образы – картинка оживёт, и тут уж не зевай: вспыхнет, пробежит по зелёно-золотистым линиям Его корней весёлая искорка, и надо будет торопиться за ней, не отставая ни на один прыжок, и в итоге, искорка приведёт, куда нужно. Правда, это всё случится не на самом деле, а в навеянном Им сне – но зато можно запомнить дорогу, чтобы потом, удалившись от Центра Мира не ошибиться, не тыкаться туда-сюда в напрасных поисках.

Он весело, обрадовано тявкнул – оказывается, нужные добрые совсем рядом, всего в четверти часа бега от Центра Мира. Пять расплывчатых зеленоватых фигур, одна из которых подсвечена звёздочками-блёстками. Всё верно, именно к этому доброму и обращены мысли гостьи, это его она призывала на помощь. Но сам он этого не видит: добрые – они, конечно, умеют делать много всяких хитрых штучек, но в главном глухи и беспомощны, хуже трёхмесячного щенка.

Что ж, цель найдена, теперь поручение исполнить совсем просто. Правда, добрые зачем-то забрались на высокую башню, и так не хочется карабкаться по твёрдым холодным ступеням, где повсюду острые обломки и ржавые прутья, о которые так легко поранить подушечки лап. Нет уж, лучше подождать внизу – ведь не навсегда бестолковые добрые забрались на эту верхотуру, спустятся же они когда-нибудь?

Осталось весело помахать хвостом, благодаря Его за помощь, тявкнуть и потрусить вниз с холма, радуясь пузырящимся во всём теле искоркам радости и едва сдерживаясь, чтобы не перейти на беспечный щенячий бег. Пока ещё рано забывать об осторожности: мало ли, какие напасти таятся в густой траве?

XXXI

– Фы, дяфя, нафёл вфемя сфеяфся! – Мессер затравленно озирался, то и дело сплёвывая кровавой слюной. – Фого и гляфи, лоф зелёфкой намафут, а он фуда фе..

– Лоб зелёнкой нам, считай, уже намазали. – отозвался Виктор.

– А что смеюсь – так анекдот вспомнил. Старый, ещё советский. Рассказать?

– А чё, валяй… – лениво отозвался Чекист. Бредовость ситуации его уже не напрягала. Перегорел.

– Прислали в леспромхоз новую японскую бензопилу. Ну, мужики покумекали, завели – и попробовали распилить полено. «Вж-ж-ж!» – сказала японская бензопила. «У-у-у, мля…» – удивились русские мужики и принесли бревно. «Вж-ж-ж! – сказала японская бензопила. «У-у-у, мля…» – почесали затылки русские мужики и подсунули под цепь лом. «Хрясь!» – сказала бензопила. «А-а-а, мля!» обрадовались русские мужики.

– Хы-ы-ы – кх-кх!.. – закашлялся Мессер. – Чисфа пфо фебя, фля фуду!

Командир через силу выдавил смешок. Остальным и вовсе было не до веселья: бойцы сидели, привалившись друг к другу, с руками, стянутыми за спиной. Неугомонный Мессер попробовал, было, зубами распустить узел на запястьях соседа, но не преуспел, получил прикладом между лопаток от бдительного охранника. И ещё раз, но уже в зубы – стоило только завести надоевшее «я тя, сучару, запомнил, вот погоди, выйду…»

Никуда они отсюда не выйдут, это было ясно. Мессер же добился только того, что лишился пяти или шести передних зубов и теперь шепелявил под издевательские смешки вертухаев.

Другим досталось ничуть не меньше. Мехводу распороло щёку звено, отлетевшее от лопнувшей цепи бензопилы, под которую чернобожец подставил стальной пожарный багор. Чекист получил в плечо две картечины, но всё же сумел, прижав приклад к животу, разрядить оба ствола трофейного ружья в грудь «грибному» зомби. Потом – кое-как отмахивался прикладом, но был сбит с ног и старательно обработан сапогами подоспевших грачёвцев. Рядом упоённо топтали Ботаника. Рана на груди, заживлённая было слизнем, открылась, и теперь парень кашлял кровью, не в силах подняться на ноги. Но это и не понадобилось – пленников свалили, как дрова, возле выщербленной, заросшей диким виноградом, статуи льва, украшавшей парадное крыльцо усадьбы. Напоследок им отвесили несколько пинков, но уже без прежнего энтузиазма: «полежите тут, паскуды, отдохните, скоро вами займутся…»

Под боком у Виктора болезненно застонало.

– Ты как, жив, парень?

Грачёвец-уборщик. Тот, кому они обязаны своей недолгой свободой. Всё ещё в тяжком забытье; вместо лица – ломоть сырого мяса, сломанная рука вывернута под неестественным углом, но всё равно запястья перетянута шнуром, так что кисти почернели.

«…т-твари! А мы ведь даже не знаем, как его зовут…»

С «ренегатом» хотели расправиться сразу. Сначала били – долго, жестоко, сапогами и прикладами. Потом грачёвский староста Семён Васильич скомандовал принести верёвку – «на сук его, иуду, и повыше, повыше! Чтобы все видели, как своих, односельчан всяким приблудным б. дям сдавать»!» – но татуированный приказание отменил. И ухмыльнулся, нехорошо, многообещающе: «Радуешься, голуба, что от петли избавился? Так это ты зря, ещё молить будешь, чтобы тебя вздёрнули. Хозяин до этого дела бо-о-ольшой затейник, а тебе он персональную забаву организует, особую!»

– А гфе Хофёк? На минуфку до нефо фофянуфься – кафык выфву…

– Уймись, боец, не позорься. – попросил командир. Тихо попросил, едва слышно. Но истерящий Мессер умолк, будто язык прикусил. – Чего уж, после драки…

– Хорёк-то? – подал голос Мехвод. – Жив, падла, что ему сделается? Кстати, а он точно не хохол? Когда меня сюда волокли – видел, как он на крыльце перед этим, в татуировках, лебезил, чуть не сапоги облизывал! Чисто селюк какому-нибудь гауляйтеру…

Отец Мехвода, шахтёр из Горловки, успевший в своё время повоевать на Донбассе, внушил сыну вполне определённые взгляды задолго до того, как тот попал в Лес. Правда, здесь о подобных вещах вспоминали редко – не принято, да и незачем.

– Гофовил же Обфез! – плаксиво взвыл Мессер. – Префупрефдал вефь – пфедаст, петушафа…

Чекист угрюмо молчал. Возразить было нечего – яцеково «п- партизанский отряд без п-предателя – гроши на ветер…» накрепко впечаталось в память каждого из «партизан». Хотя, если подумать – что это предательство изменило? Так и так их одолели бы: первый успех, когда Палычу удалось завалить грибного зомби, мало что решил. Наверху, в холле, на «мятежников» навалились со всех сторон, избили, повязали. Разве что, выиграли время – судя по тому, что девчонки здесь нет, она таки ухитрилась сбежать.

«…вопрос – далеко ли? В любом случае, им это уже не поможет. Даже если она сумеет вызвать почтовую белку, никакая подмога не поспеет…

…или чудеса всё-таки случаются? Да брось, ты уже большой мальчик…»

Твёрдый рант башмака болезненно ткнулся в бедро. Командир «партизан» не торопясь – куда теперь торопиться? – поднял голову.

– Ну чё, расслабились, терпилы? – татуированный привычно- мерзко ухмылялся. – Пора, представление начинается. И у вас, придурков, лучшие места – ничего не пропустите, даже и не надейтесь!

Место для экзекуции было выбрано прямо перед монументальным крыльцом усадьбы. Виктор было, решил, что Порченый, как и положено тирану и злодею, нарочно выбрал для себя такую роскошную трибуну. Но нет: друид пренебрёг штампами и стоял, как и прочие присутствующие, на земле, в окружении покачивающихся грибных зомби и неподвижных, как статуи Римской волчицы, чупакабр.

«Лобное место» представляло из себя большой, метров четырёх в диаметре, круг, засыпанный мелким, чёрным, блестящим, как толчёное стекло, песком. Зрители (в этом качестве выступало всё население Грачёвки) держались по краям поляны. Первого приговоренного, уборщика, вывели двое, испуганно озирающихся надзирателей. С несчастного содрали одежду, в глотку насильно влили чашку ярко-зелёной, остро пахнущей незнакомыми травами жидкости. Видимо, «угощение» не отличалось вкусом – уборщик визжал и отплёвывался, но как допил – сумел встать, сделал, подчиняясь тычкам в спину, два десятка шагов, и остановился в середине чёрного круга.

Порченый поднял длинный, в человеческий рост, посох, выкрикнул гортанную фразу на незнакомом языке и с силой ударил о землю. По толпе пронёсся вздох.

Несколько мгновений ничего не происходило. Обречённый уборщик неуверенно огляделся по сторонам, попытался сделать шаг – и обнаружил, что его лодыжки опутаны тонкими, вроде проволочного вьюна, стебельками. Он завопил от ужаса (толпа отозвалась очередным вздохом) и рванулся. Но ростки не просто удерживали его на месте – они удлинялись, увеличивались в толщине, оплетали колени, бёдра, карабкались по коже к пояснице, к животу, к груди. Из коры проклёвывались тонкие шипы – и тоже росли, впиваясь в живую плоть.

Крик ужаса перерос в истошный вопль, полный мучительной боли. Страшная поросль оплетала человека всё гуще – было видно, как лопается кожа и несчастный, подобно мученикам Дантова Ада, прорастает колючей мерзостью изнутри.

Из груди страдальца вырвался вибрирующий, совершенно нечеловеческий вой – и захлебнулась клокотанием. Пучки смертоносных ростков вырвались вместе с фонтанами крови из рта, глазниц – Виктор, цепенея от ужаса, понял, что на самый длинный шип наколото глазное яблоко. То, что осталось от несчастного, превратилось теперь в корявый, скрученный из множества шевелящихся терновых ветвей столб, очертания которого отдалённо напоминали человеческую фигуру. Вокруг столба расплывалась, впитываясь в песок, дымящаяся багровая лужа.

Толпа потрясённо молчала.

– А теперь – следующий!

Грачёвцы опомнились: заголосили и, сбивая друг друга с ног, отшатнулись подальше от чёрного круга. Виктор не мог различить лицо под глубоким капюшоном, но не сомневался, что его исказила злобная, презрительная усмешка.

– Не бойтесь, человеки, вам ничего не угрожает. Пока – запомните, пока! – вы не решитесь нарушить мои планы, как нарушили их эти ничтожества!

Кончик посоха указывал на Виктора. Но тот не смотрел на друида. От страшного столба к кучке пленников ползли новые колючие стебли. Они извивались, как змеи, разрывали мох остриями вытягивающихся на глазах шипов.

«Партизаны» подались назад и пятились, пока не почувствовали лопатками каменную кладку крыльца. Ни один, даже Мессер, не издал ни звука – а до смертоносных отростков оставалось семь шагов… шесть… четыре…

Друид вскинул посох над головой.

– Вы видели, что будет с теми, кто откажется покориться мне, друиду Эреману, которого не зря называют Чёрным!

Кусты за спинами грачёвцев с треском раздались, толпа прыснула в стороны.

– Боже ж ты мой, сколько пафоса…

Говоривший, здоровенный тип в засаленном, протёртом до белизны кожаном плаще, ржавой разлапистой каске и очках- консервах поверх закрывающей лицо маски, поднял метровую трубу. Под её толстым дырчатым наконечником плясал острый язычок голубого пламени, от затыльника к стоящей позади тележке, нагруженной большими баллонами, тянулся кольчатый металлический шланг.

– Порченым тебя называют! Порченым, а не Чёрным, вошь ты лобковая! Жги, ребята, здесь уже ничего не исправить!

Стоящий возле тележки парень – в таком же плаще, но без маски – крутанул вентиль на баллоне. Струя огня с воем плеснула на ползущие колючки, и те мгновенно вспыхнули. Следующая окатила истекающий кровью столб, он занялся чадным костром; запах жареного мяса напрочь забивал и вонь сгоревшего биодизеля, и волну трупного смрада от грибных зомби, которые уже ковыляли, раскинув руки, навстречу пришельцам.

Ходячим мертвецам явно не хватало проворства. Чупакабры в два прыжка обогнали своих человекообразных собратьев – и первыми получили в оскаленные морды порцию огнесмеси. И не остановились – летели на врага длинными прыжками, подобно адским огненным псам из фильмов ужасов.

– Ох ты, ёпть… пли, ребята, все разом!

Кусты словно опоясались вспышками – оттуда били, по меньшей мере, десяток стволов. Такого шквала свинца не выдержали даже твари Эремана. Пули и снопы картечи вырывали куски немёртвой плоти, срезали конечности, крошили челюсти, но чупакабры всё равно пытались ползти, на глазах истаивая коптящим пламенем, но не издавая во время аутодафе ни единого звука. Последняя тварь замерла буквально в метре от огнемётчика – тот попятился, глухо матюкнулся в маску и поднял свою трубу. Новая волна жидкого огня плеснула на зомби, но этого уже не требовалось – одна за другой три скособоченные фигуры беззвучно повалились на землю, да так и остались дотлевать грудами вонючего тряпья, на которые кто-то плеснул солярки и бросил спичку.

Виктор наблюдал за побоищем, не в силах шевельнуться. Он видел, как с воплями разбегались грачёвцы, как высыпавшие из кустов парни в кожанках и штормовках принялись сноровисто вязать охранников. Как «гестаповец», вскинувший, было, свой АКСУ, покатился на землю под грузом кудлатой рыже-бурой туши, обрушившейся ему на спину – и замер, уткнувшись лицом в траву, затылком ощущая жаркое собачье дыхание.

Он даже не заметил, кто разрезал стяжки – просто в какой-то момент они стали свободны. Виктор, разминая омертвевшие кисти, потянулся к дробовику, оброненному одним из охранников. Схватка к тому времени сошла на нет – нападавшие закончили вязать пленных и вспомнили о «партизанах». Им совали фляги, осторожно хлопали по спине, помогали снять гимнастёрки и наскоро перевязать раны. Вокруг царила деловитая суета, и только огнемётчик – тот, в кожаном плаще и вермахтовской каске – торчал возле своей тележки. Идиотскую маску с «консервами» он снял, и скалился на весь свет довольной улыбкой.

– Чего застыли? Порченый убегает!

Виктор поднял голову – и его словно током пронзило. Из густой листвы смотрело лицо дочери, Яськи, Ярославы, Славки, любимое, знакомое до мельчайшей чёрточки – только почему-то нежно- зелёное, с яркими изумрудиками на месте родных карих глаз.

– Не стой столбом, папаша! Уйдёт ведь, гад!

Сработал вбитый бесчисленными тренировками и боевыми операциями инстинкт. Виктор подхватил с травы дробовик – чёрт, не успел проверить, заряжен ли… – и кинулся вслед за мелькающим в ветвях беличьим хвостом.

Порченого он догнал только за околицей Грачёвки. Длинный плащ путался у друида в ногах – не будь его, злодей, пожалуй, сумел бы уйти от избитого, вымотанного до предела преследователя. Капюшона, однако, не откинул и злобно шипел из черноты, осыпая врага проклятиями на незнакомом языке.

Виктор вскинул дробовик, лязгнул затвором.

– Не стреляй! Живым его надо, живым!

Он машинально выполнил и эту команду – перехватил оружие в положение для штыкового боя и мягко, на полусогнутых, двинулся на противника. Тот издал змеиное шипение и шагнул навстречу, вскидывая посох.

«… хочешь снова поиграться с колючками? Нет, брат Порченый, на этот раз – не успеть…»

Обманный выпад стволом в грудь, подшаг вперёд – и уставной «коротким бей» слева, в чёрный капюшон.

«…ах, ты ж…»

Приклад со стуком ударился в подставленный посох.

«… а друид-то могёт… а если так?..»

Шаг назад, поднырнуть под ответный «мах сбоку в голову» посохом. Ещё один «коротким коли», на этот раз обманный – и завершающий атаку удар ногой в промежность. Берцем, конечно, вышло бы убедительней – но и босая ступня произвела должный эффект. Друид взвыл от боли и сложился, как перочинный ножик. Обеими руками – высохшими, коричневыми, словно куриные лапки – он держался за пострадавшее место.

Виктор перехватил помпу и протянул руку к капюшону.

– Сейчас глянем, что ты там прячешь, Палпатин недоделанный…

И пронзительный вопль Яськи:

– Отец, берегись!..

Бронзовый взблеск гранёной иглы, вынырнувшей из рукояти посоха. И взмах птичьей лапки – опасный, точно нацеленный, но слишком медленный, чтобы достичь цели.

Левая рука уверенно перехватывает на взмахе змеиное жало, острая боль в распластанной ладони… не беда, шрам вдоль «линии жизни» – это не пропоротая печень, с ним можно жить…

…но почему подкашиваются внезапно сделавшиеся ватными колени? Почему руку и грудь раздирает волна мертвящего холода, расползающаяся от пустяковой, в общем-то, раны?..

– Дурак! Ножи друидов отравлены!..

Ледяные когти стискивают диафрагму, тугой обруч сдавливает гортань, перекрывая последнюю струйку воздуха.

Тьма.

XXXII

– Видал? – Лёха-Кочегар горделиво похлопал рукой по баллону. – ТОС-П, «тяжёлая огнемётная система, паровозная». Сам склепал!

Они сидели в тени мраморного льва и наблюдали, как охранники Порченого закидывают землёй чадящие плеши, оставшиеся от сожжённых зомби. За пленниками присматривал скучающий Лёхин помощник с карабином СКС на плече.

– Аватарки на перегоне от «Белокаменной» до «Ростокино» новую пакость удумали. Забираются на ветки над путями, твари зеленозадые – не при тебе будь сказано, Умар…

Машинист небрежно кивнул сильвану, устроившемуся на соседней ступеньке. Тот не отреагировал, но Егор заметил, как остро блеснули из-под бровей изумрудные глаза.

– …залезают, значит, и свешивают на лианах гнёзда угольных шершней. Перегон стрёмный, многие его на скорости стараются проскочить – ну и въезжают с разгона.

– Угольные шершни? – поднял голову Бич. – Знаю эту дрянь, не лучше Чёрного Роя. От них одно спасение – огонь. Я всегда с собой пару фальшфейеров ношу – если что, можно отмахаться.

– Во-во! – подтвердил кочегар. – Наши так и делают: мотают заранее факела из тряпок, а когда припрёт, макают в ведро с отработкой и зажигают. А я решил проблему кардинально: баллоны с огнесмесью на тендер, брандспойт на крышу рубки. Как вдаришь струёй по кругу – и всё, нету угольных шершней, одни угольки!

Он заржал, довольный своим каламбуром. Егерь ткнул пальцем в сваленную возле тележки амуницию:

– А это что за косплей?

– Так защита же – и от ожогов помогает, и от шершней тоже!

«Косплей» состоял из самодельного, толстой кожи, плаща, длинных перчаток-краг, уродливой кожаной маски, закрывающей всё лицо, очков-консервов (Лёха назвал их «гогглы») и главного аксессуара: антикварного солдатского шлема времён Третьего Рейха.

Егор живо представил себе ущелье между стенами великанских дубов, по дну которого жуком ползёт игрушечный поезд. Вот Лёха-Кочегар, закопченный, в своей игрушечной броне, забирается на тендер, со скрипом разворачивает турель и дугой выпускает дымную огненную струю.

Егерь примерил каску и со вздохом вернул на тележку.

– Одно слово – пироманьяк! И как ты только догадался взять всё с собой эту шайтан-трубу? Сокольники-то в другой стороне…

– А чего тут гадать? Я, как узнал, что ты собираешься с зомби воевать, сразу подумал: нет, шалишь, без моего агрегата дело не выгорит! На Лихоборах как раз ремонтники отстаивались – ну я и объяснил им, что к чему. Ни один не отказался!

Бич кивнул.

– Я на что-то подобное и рассчитывал. Нас трое, дядя Вова, ваша бригада – это ж кого угодно можно порвать на тряпки!

Лёха-Кочегар согласно мотнул головой.

– Не думал, что вы так быстро подоспеете. Яська сказала: не меньше суток топать, а вы вон, как скоро…

– Собак благодари. – егерь показал на Стаю, устроившуюся в тени клёнов. – Встретили, дорогу показали, записку вам отнесли. Белка, и та быстрее не обернулась бы, клык на холодец!

– Оно конечно… – Лёха сплюнул на мраморные ступени. – Но тому бедолаге это уже не поможет. Всего-то минут на пять опоздали…

Егерь нахмурился.

– Да, скверная смерть. Между прочим – обычная казнь друидов. Я про такое не раз слышал, видеть только не приходилось А себя не вини, быстрее было не поспеть. Вы и так эту штуку бегом волокли.

– Десять пудов без малого! – подтвердил машинист. – Хорошо тележку с Лихоборов захватили – валялась возле ангара, сварочные баллоны возить…

Бич огляделся. Возле крыльца устроилась кучка «зеленушек». Беглые пациенты спецсанатория грелись на солнышке, беззаботно галдели, бродили по поляне, пытались заговаривать с грачёвцами те шарахались и спешили убраться прочь.

– Слушай, чтоб два раза не вставать… – егерь кивнул на «зеленушек». – Подкинешь наших найдёнышей в Лосинку?

Лёхиному возмущению не было предела.

– Я? Опять? К зеленозадым? Прости, друг, тебя в виду не имел…

– Ничего-ничего. – вежливо отозвался Умар, прекрасно всё слышавший. – Не стоит извиняться, уважаемый Лёха, я уже привык к вашей грубости и нетерпимости.

Кочегар подавился и выпучив глаза, уставился на сильвана. Тот ответил немигающим, бесстрастным взглядом.

– Что, съел?

Егерь похлопал путейца по спине. Тот закашлялся..

– Вот тебе урок: осторожнее с подрастающим поколением! А в Лосинку я тебя соваться не прошу: добросишь до эстакады на Ярославке, и довольно.

– До Ростокина! – отрезал Кочегар. – И только из уважения к тебе! Глаза б мои их не видели…

– До Ростокина, так до Ростокина! – легко согласился егерь. Оттуда дадим знать в Лосинку, пусть забирают, как хотят.

– Как хотят, значит? А тебе на них совсем плевать? Тоже глаза бы их не видели?

Егерь подскочил, словно его кольнули сзади шилом, и обернулся. Чего-чего, а презрительного или хотя бы снисходительного отношения к «зеленушкам» его подруга не спускала никому. Тем более – любовнику.

Егор едва сдержал улыбку. Трёх часов не прошло, как они встретились недалеко от заброшенной церквушки. Девушка была в окружении дюжины здоровенных псов. Увидев егеря, она с визгом повисла у него на шее: «Сереженька! Любимый! Пришёл!..» Тот в ответ что-то успокоительно шептал ей на ушко и гладил по спине, вздрагивающей от рыданий.

– А мы тут как раз о тебе!.. – преувеличенно-радостно заговорил Бич. – Это ж кому рассказать, не поверят: и сбежала, и с нами сумела связаться, и даже Стаю на помощь привела!..

Девушка независимо вздёрнула острый подбородок.

– Лесть вам не поможет, обвиняемый! Ступайте лучше в лазарет. Палыч, который Виктор, хочет вам что-то сказать. Уверяет – важно…

Лазарет наскоро оборудовали в одной из комнат особняка. Туда отправили всех раненых – «партизан», «зеленушек», пострадавших во время скоротечного боя грачёвцев. Туда же поместили и Лискиных спутников – далеко не в самом лучшем состоянии.

– Виктор? Яськин отец, который Порченого скрутил? А он разве не?…

– Ева вытянула. Говорит – практически с того света. И вообще, хватит болтать, иди уже! Сам всё узнаешь.

* * *

– Яд называется Анк-Тэн, или «сок мёртвых корней». Его секрет известен только в Петровской обители – объясняла на ходу Ева. В малых дозах – а вашему приятелю досталось совсем чуть-чуть – он вызывает омертвление нервов, но не сразу, а постепенно, ползуче. Если бы не девчонка, спасти бы его не удалось. Сумасшедшая валилась мне на голову, отобрала баночку со слизнем и умотала. Ещё и крикнула напоследок: «За мной беги, старая кошёлка!»

– А ты?

– А что – я? Сейчас мне не до неё, но когда-нибудь доберусь и уж тогда…

Женщина говорила низким, почти мужским, сильно прокуренным голосом. Егерь любовался ею: круглое коричневое лицо, в лёгкой сетке морщин, с которыми не всегда справлялись чудодейственные лесные притирания, снежно-белые, седые волосы, ярко-синие глаза. Поверх егерьской «горки» накинут медицинский халат. «И где только она его тут раздобыла? – мелькнула мимолётная мысль. – Наверное, с собой возит, в заветном саквояже…»

– Я не о белке. С раненым что ты сделала?

– Когда я подоспела, первый слизень уже почернел и отвалился. Девчонка рыдала, билась в истерике, но при этом пыталась высасывать кровь из раны – как будто это могло чем-то помочь! Но у меня, на счастье, были ещё два слизня. Первый тоже сгорел от яда минут за пять, второй тянул из раны отраву часа полтора, пока не ссохся. А вот руку спасти, скорее всего, не получится. Яд сжёг нервные жгуты, она так и останется парализованной, да ещё ураганная гангрена… А в остальном, слава Лесу, ограничилось лёгочным спазмом, да блуждающий нерв слегка задело. Главное мозг не пострадал, а то всё, сливай керосин.

Егерь кивнул. Он подоспел к месту событий как раз вовремя, чтобы связать друида, оклемавшегося было после страшного удара по тестикулам – и с первого взгляда узнал в распростёршемся на траве человеке своего старого друга. Того, по чьему зову он когда-то примчался из Леса в далёкий Екатеринбург, спасать его единственную, обожаемую дочку от ужасов спецсанатория.

Впрочем, далеко злодей уйти всё равно не смог бы: свинцовый шарик из мощной, с тяжами из кожи чернолесских кикимор, рогатки ещё никому не прибавлял здоровья. Егерь не мог припомнить случая, чтобы Яська мазала с такого пустякового расстояния.

Раненый лежал на матраце, набитом душистым сеном – его, вместе с прочим полезным барахлом, принесли в усадьбу перепуганные грачёвцы. Увидев посетителей, Виктор попытался приподняться на локте.

– Лежи уж, герой! – Бич присел на стул. – Наслышан, как ты грибных шинковал.

– А, ерунда… – Виктор отмахнулся. – Было бы о чём говорить… Зомби, конечно, твари, живучие, но медлительные и неуклюжие – не то, что чупакабры. Но я хотел о другом…

И выразительно покосился на Еву. Докторша поняла намёк.

– Ладно, секретничайте, меня пациенты ждут. Только чтобы не смел вставать!

– Серьёзная тётка… – пробормотал Виктор, провожая её взглядом. – У вас в Лесу таких много?

– Это ты ещё не видел, как она стреляет! – похвастался Бич. – А вообще, Ева – уникум. Кстати, она в твоей девчонке души не чает, имей в виду.

– Как она тут вообще?..

– Если ты о Яське, то лучше всех. Я за ней присматриваю, как и обещал.

– Не сомневаюсь. Ну-ка, Серёг, помоги, замаялся уже лежать…

Егерь помог раненому сесть, подсунул под спину тощую подушку. При этом простыня съехала, открыв левую руку – почерневшую, неподвижно висящую, как плеть.

Виктор перехватил его взгляд.

– Докторша говорит: надо резать.

– Ева наш человек. Она политесы разводить не станет, если говорит «надо», значит, так оно и есть. И лучше её послушать, клык на холодец!

– Твоё любимое присловье? – Виктор невесело усмехнулся. – Некоторые вещи не меняются.

– А чего им меняться-то? Так я говорю: Еву лучше послушать. Были, знаешь ли, прецеденты…

– Да это ясно. Просто – куда я без руки-то? Снаружи ещё можно перекантоваться – протез там биомеханический, сейчас их недорого делают… Но туда, как я понимаю, мне теперь хода нет?

Бич отвёл взгляд. Зачем вселять в человека напрасные надежды? После трёх подряд слизней любой обречён провести остаток жизни в пределах МКАД.

– Ну, в общем, я так и думал. Да ты глаза-то не прячь, небось, не сопляк, стреляться не стану, справлюсь…

И заворочался, устраиваясь поудобнее. Егерь сунулся, было помочь, но напоролся на яростный взгляд. Виктор неловко, здоровой рукой поправил подушку.

– Одно хорошо: боль совсем не ощущается, а то бы я тут по стенам бегал…

Он кивнул на распухшую, страшно почерневшую кисть. Болезненные чёрные и багрово-фиолетовые полосы ползли от запястья к локтю и дальше, к плечу.

– Я, собственно, чего тебя позвал? Напарник мой, тот, что с пулевым в лёгкое – он, кстати, тоже на пакость эту зелёную подсел – непростой малый оказался. Давай так, Серёга: я тебе изложу всё, как есть, а ты уж решай, что с этим делать…

* * *

– Как плечо-то? Болит?

Они сидели, привалившись спиной к постаменту. Стражи Грачёвской усадьбы за тридцать лет обзавелись пышными гривами из проволочного вьюна и дикого винограда, но кое-где камень всё же проглядывал сквозь зелёное кружево. Егор пригрелся на вечернем солнышке и едва слышно похрапывал. Умар так и сидел на прежнем месте, поигрывая прутиком. На то, что творится вокруг он, как обычно, не обращал внимания.

Чекист поправил повязку с простреленной конечностью.

– Да ничо, терпимо. Врачиха эта, егерьша, картечины вынула без всякой анестезии, прикинь? Я аж взвыл: что ж ты, лярва, в живом человеке железками ковыряешь? А она как зыркнет глазищами своими синими, я аж язык прикусил: «Ты, боец, фуражку чекистскую, видать, для форсу нацепил? Если нет – терпи, не ной, другим куда хуже…»

– И как? – заинтересованно спросил Бич. – В смысле – дальше-то что?

– А ничто. Смазала руку какой-то дрянью, перевязала – уже почти не болит.

Да… – егерь с хрустом повращал плечами, разгоняя усталость. – Повезло нам, что Ева оказалась в Лихоборском депо. Кстати, остальные твои парни куда подевались?

Чекист немного подумал.

– Мехвод в больничке, дрыхнет после её микстурок – очень уж его помяли. Яцек с Сапёром за барахлом пошли, которое мы в церкви спрятали.

– А тот, чернявый?

– Мессер? Он, того, как бы сказать… по подвалам, в общем, шарит. Вбил, понимаешь, в голову, что у Порченого тут закопаны клады! А что, надо было запретить?

Егерь пожал плечами.

– Да сколько влезет! Что с боя взято, то свято, так? И потом, всё одно эти… – он кивнул на фермеров, – они так и так подчистую всё подгребут, как только мы отсюда свалим.

– Это уж точно. – судя по выражению лица, Чекист остро сожалел, что не может организовать для пособников Порченого заседание Ревтрибунала. Или, хотя бы, особую тройку.

– Правильно говорил Мехвод, селюк – он завсегда селюк. Что Хорёк, что эта вот сволочь…

– А может, спалить тут всё к гребеням? – кровожадно предложил Лёха. – У меня ещё полтора баллона огнесмеси. Халабуды эти, усадьбу – а вот нефиг штоб!

– Это ты брось! – всполошился Бич. Соратники, похоже, готовы были наломать дров. – Тоже нашлись, фойеркоманда, каратели… Там же женщины, ребятишки, где им жить? В Дружбу подаваться? Так у них своих хватает…

– Людям здесь больше места нет. – раздался внезапно глухой, с металлическими нотками, голос. – Ни им, ни другим живым существам. Так решено, и так исполнится.

Бич от неожиданности вздрогнул, повернулся на голос – и выдал сложносоставную матерную тираду, которой не постеснялся бы и боцман парусного флота.

Перед крыльцом, опираясь на посох, стоял Трен.

– А ну все встали по стойке смирно перед дорогим гостем! Егерь вскочил и шутовски вытянулся во фрунт. – Стесняюсь спросить: за шо же нам столько счастья и сразу?

Как обычно, в минуты сильного возбуждения, он густо уснащал речь нарочитыми «одесскими» оборотами.

– Того, кто называл себя Эреманом, мы забираем. – продолжал друид, не обращая внимания на эскападу Бича. – И это тоже решено. Остальных мы будем судить.

– «Мы»? – егерь сощурился. – Это кто тут такой акадэмик, шо о себе на «мы», как…

С кем он собирался сравнить Трена, Егор так и не узнал. Из кустов появилась ещё одна фигура в серой, до пят, мантии, с посохом в руках. За ней вторая… третья… четвёртая.

Бич икнул и громко, судорожно, сглотнул.

– Вылазь, братва: станция Хацепетовка, поезд дальше не пойдёт.

– В его голосе звучала горькая ирония. – Думали, наших геморроев уже всё? Чтобы да, так нет – они ещё нам сделают вырванные годы, клык на холодец!

XXXIII

– Зачем «зеленушку»-то на куски рвал? – хмуро спросил Виктор. – Только не ври, что Порченый заставил – я сам слышал, как ты у него позволение выпрашивал…

Узнав о суде, он заявил, что будет на нём по любому, и плевать на отраву. Пришлось партизанам на носилках тащить раненого на поляну, где должно было состояться судилище Блудояр стоял на коленях со связанными за спиной руками и молчал, угрюмо уставясь в землю. Несколько минут назад он, последним из всех, выслушал приговор.

– Ну, как знаешь, парень. Оно, конечно, теперь уж поздно – но хоть напоследок покаешься, облегчишь совесть.

Бич удивлённо поднял брови.

– Покаяться? Совесть? Не делайте мне смешно! Совесть и «чернобожцы» – понятия взаимоисключающие. И заметьте, это не оскорбление: они по своей вере избавлены от этой головной боли. Этот гад ведь зачем «зеленушку» терзал? Он бога своего насыщал её болью и страданием…

– Значит, точно маньяк. – сделал вывод Виктор. – Религиозный. И к чему его присудили?

– К Чёрному Выбросу. – коротко ответил егерь. Вдаваться в подробности не хотелось.

– Что за хрень?

– Увидишь.

Суда, такого, как ожидал Егор, не было. Обошлось без Белых Пут, Зелёного Кубка и стоячих камней-менгиров. Не было даже вопросов: обвиняемых одного за другим вводили в круг из пяти друидов, и малое время спустя тот падал на землю и принимался кататься, выть и биться в судорогах, пуская пену изо рта. Трен вскидывал руки, выкаркивал фразу на незнакомом языке, и «подследственного» уводили – чаще под руки, иногда волоком. Эта процедура безусловно, вселяла оптимизм в тех, кто дожидался своей очереди. Некоторые пытались под шумок удрать – их ловили и возвращали свои же. «Мы знаем, сколько вас. – предупредил грачёвцев Трен. – И за каждого бежавшего отдадим Чёрному Выбросу двоих.»

К счастью, обошлось без крайностей. К Прорыву приговорили только двоих – Блудояра и Хорька. Трен заявил, что всем остальным грачёвцам назначается наказание в виде высылки из Леса. Ответ, последовавший на робкий вопрос «куда ж нас теперь?» потряс приговорённых до глубины души.

– Ладно, парень, хочешь молчать – молчи. – Виктор попытался подняться, но со стоном опустился на табурет. – Так и сдохнешь… немногословный.

– Ты не прав, Палыч. – осклабился Мессер. После свалки в подвале боец крепко зауважал нового союзника. – Так легко он не соскочит, падлой буду!

Он обернулся к Блудояру:

– Помнишь, сучара, как нас пугал: «затейник, мол, ваш Порченый?» Так те, в балахонах, небось, позатейливее будут!

– Оставь его, Мессер… – лениво сказал Чекист. Он чуть ли не облизывал вернувшийся к законному владельцу «Маузер»: оттягивал затвор, заглядывал в патронник, дул в ствол, кривился, разглядев свежий пороховой нагар.

– Хоть бы раз почистил, разгильдяй! Да за одно это тебя к стенке…

Узнав о приговоре – «все до единого грачёвцы, без различия пола и возраста, приговариваются к ссылке в Разрыв Щукинской Чересполосицы» – Егор не поверил своим ушам. Порывался бежать к Трену, разбираться, уговаривать, требовать милосердия. Бич с трудом удержал напарника от опрометчивых действий. Объяснил: не друиды, а сам Лес отрекается от изгнанников, лишает их своего покровительства. Жизнь тех, кто рискнёт пренебречь этим, неизбежно превратится в сущий ад, а потому – ссылка остаётся для них единственным приемлемым выходом.

Правда, Трен клялся, что условия жизни на той стороне пригодны для людей – Трен обещает, что условия жизни там, куда их пошлют, будут пригодны для людей» – но слишком хорошо помнил Егор противоестественный мир под кроваво-фиолетовыми небесами. Гротескную, словно сошедшую с картин безумного абстракциониста, растительность, чёрное жукодерево с бритвенно-острыми то ли ветвями, то ли клешнями. И – странный гребнястый череп путешественника из неведомых миров, застрявший между его корней….

Тогда они пробыли в этой сюрреалистической преисподней не более получаса. А тут полсотни человек – и пожизненно?..

На сборы грачёвцам дали всего два часа. Скорбная процессия с лубяными коробами, ручными тележками, козами, медленно вытягивалась из парка. Босоногие мальчишки гнали коров, навьюченных гроздьями плетёных клеток, в которых квохтали куры. «Трижды по три дня вам сроку. – напутствовали ссыльных беспощадные судьи. – И запомните, не мы вам даём это время – Лес его вам даёт. Те, кто решать схитрить и остаться, или задержатся по любой другой причине, не уложившись в отведённый срок – позавидует мёртвым…»

– Не понимаю, почему поступить с ними их по-человечески? До железки рукой подать, вылезли бы возле Покровского-Стрешнева, а оттуда идти всего ничего, пару часов! Да один Лёха может за рейс увезти треть Грачёвки! Ну, хорошо, всех не хотят – пусть хоть женщин с детьми. Перемрут же по дороге!

Егерь безнадёжно покачал головой.

– Друиды люто ненавидят путейцев. Видел, как они косились на Кочегара и его парней? Я пробовал намекнуть – так Трена аж перекорёжило. Сами дойдут, говорит, если что – Лес поможет. А не поможет, значит, планида их такая.

– Ты сам-то не считаешь, что это перебор? Средневековье какое- то: ссылка, репрессии…

– Ну ты сказанул, Студент – репрессии… – егерь озадаченно почесал подбородок. – Я тебе так скажу: Лес даёт человеку шанс начать всё заново. Но если сюда как бы наполовину пришёл, или, ещё хуже, с полдороги назад повернул, ничего хорошего из этого не выйдет. Леса, конечно, на всех хватит – но только если ты целиком в него ушёл и снаружи ничего важного не оставил. А серединка на половинку – нет, так не получится. Лучше уж, сиди на ВДНХ или на Речвокзале, торгуй потихоньку, бабки зарабатывай. Ты заметил, что среди местного молодняка нет ни одного сильвана?

А ведь он прав, с удивлением понял Егор – ни единого тонкого, с зеленоватым оттенком, лица он среди грачёвцев не заметил.

– Понял? Вот и у дружбинцев та же история. Думаешь, они просто так обосновались на самом краю Лес? Клык на холодец, решили и рыбку съесть и… хм… короче, и нашим, и вашим. Вот, значит, и доюлили… Думаешь, у меня за них душа не болит? Только ничего тут не поделать: в Лесу им жизни не будет, и за МКАД погибель. Зов Леса, Студент, никого не щадит… Так что, хочешь не хочешь, а Большая Чересполосица – их единственный шанс.

* * *

– Ты же уверял, что Чёрные Выбросы случаются только в Марьиной Роще. Ошибочка, выходит?

Вместо ответа Бич сорвал с куста акации тонкую веточку и принялся ковыряться в зубах. Егор терпеливо ждал. За эти полчаса он довёл напарника до истерики расспросами о предстоящей казни.

– Я, Студент, говорил, что только в Марьиной Роще попадаются участки Мёртвого Леса, а это, как говорят в Одессе, две большие разницы.

– Так они и возникают после Чёрного Выброса!

– А Волга впадает в Каспийское море. – Бич сломал щепку, потрогал зубы языком, сплюнул. – Сколько можно объяснять: в Марьиной Роще идёт естественный процесс. Лес таким образом избавляется от излишков негативной энергии. Кто-то называет это явление Прорывом, кто-то – Чёрным Выбросом. Находятся психи, которые ищут места, где Выброс должен случиться, и сами, добровольно, туда лезут. Таких называют мертвопоклонниками.

– А это, значит, неестественный?

– А это – по приговору. В чём в чём, а в излишнем гуманизме хозяева Петровской обители до сих пор замечены не были. Чёрный Выброс, который они вызовут – особый, гораздо сильнее естественных. Так что не сомневайся, оба огребут по полной.

Поляну окружала цепочка больших, спрятанных в траве чаш. Егор украдкой рассмотрел одну – и с удивлением обнаружил, что чаша не вырезана из дерева и не вылеплена из глины. Это был гриб с сильно загнутыми вверх краями шляпки – необычайно прочной, покрытой толстой, лаково блестящей кожицей. На его глазах друид наполнил чашу из меха прозрачной голубоватой жидкостью, поднёс посох – и чаша вспыхнула призрачно-зелёным огнём.

Исполнение приговора назначили на два часа пополуночи. «Ди пхи юй чхоу, Час Быка – сказал, узнав об этом, Бич – китайцы считают, что Земля была рождена как раз в это время.»[11] Егор вопросительно посмотрел на напарника, но комментариев не последовало. Вместе с прочими зрителями (караван «ссыльных» успел покинуть Грачёвский парк) они устроились подальше от круга пылающих чаш – и приготовились ждать.

Ожидание не затянулось. Прозвучали два гулких медных удара, и на поляну вывели Блуднояра и Хорька. Они шагали, словно сломанные куклы – механически, переставляя ноги, словно их дёргали за нитки. Руки безвольно свешивались вдоль тел. Мертвенно бледная, безжизненная кожа, вместо зрачков – слепые белки на восковых масках лиц.

– Они вообще живы? – прошептал Егор..

– Живы. Пока. Замолчи свой рот, Студент, имей терпение…

Идущие следом трое друидов нацелили свои посохи в спины приговоренным. Егор понял, что они и есть кукловоды – те, кто дёргает за невидимые нити, привязанные к ногам живых марионеток.

Друиды остановились, не дойдя трёх шагов до чаш. Обречённые продолжили своё жуткое движение – и шагали, пока не замерли в центре круга. Новые удары, густые, медные; друиды разом вскидывают посохи и начинают выкрикивать слова – гортанные, звенящие в такт гонгу: «Фурмид!.. Фохлак!.. Досса!.. Кли!.. Оллам!..»

– Ритуал наложения проклятия из кельтских легенд. – дыхание Бича щекотало ему ухо. – Имена спутников древнего поэта-колдуна, бросившего вызов какому-то там злодею. Каждый произносит своё проклятие: Фохлак – на одежду врага, Досса – на оружие; Кли – на семью, Оллам – на него самого.

Егор с удивлением покосился на напарника – чего-чего, а лекции в такой момент он никак не ожидал.

– Ты-то откуда знаешь?

– Из книжек. – злобно прошипел егерь. – Знаешь, такие, на бумаге, с буковками. Ни разу не пробовал читать?

Но Егор его уже не слышал. Слова падали ему в мозг тягучими каплями раскалённой смолы. И с каждой каплей гонг в вышине гремел всё яростнее.

«..вот, сейчас…»

Звуки разом исчезли и на поляне вырос столб чёрного света. Именно чёрного – не фиолетового, не багрового или тёмно синего. И это была не тьма, не отсутствие света, как такового: наоборот, столб освещал всё вокруг, ясно, отчётливо, как в пасмурный день. Огоньки чаш-грибов по прежнему светились по его контуру острыми синими язычками. Трава, деревья, одежда людей – всё сохраняло естественные цвета. Это было невозможно, противоестественно, это шло вразрез со всем законами оптики, физики, любой существующей науки или здравого смысла – но это было.

И вдруг всё стало прежним. Ночное небо в точках звёзд, синие огоньки, отблески на лицах, листве, оружейной стали. И угольно чёрный провал посреди поляны, на фоне которого резко выделялись два неподвижных силуэта.

– Уходите! – Трен вздел посох над головой. – Бегите за мной, человеки, не дайте ему коснуться себя!»

Егор, оцепенев от страха, понял, что границы чёрного круга неспешно ползут сразу во все стороны – неравномерно, выбрасывая, словно громадная угольная амёба, щупальца-ложноножки. Он подхватил с земли рюкзак и кинулся вслед за ярким огоньком на кончике посоха Трена. Замелькали в руках людей факелы, зажужжал фонарик-динамка егеря, а он бежал, спотыкаясь, пока не упёрся в заросшую проволочным вьюном чугунную, на кирпичных столбах, ограду церкви.

Бич остановился. Грудь его ходила ходуном.

– Далеко эта дрянь расползётся?

Друид шагнул вперёд, люди за его спиной жались к ограде Егор краем глаза увидел Мехвода и Чекиста, на руках у которых висел совершенно обессиленный Виктор. Трен концом посоха провёл черту по земле. Егор на полном серьёзе ожидал, что она вспыхнет призрачным светом, порастёт колючим кустарником или ощетинится металлическими жалами. Черта и черта, не очень-то и заметная в пыли.

– Мертвый Лес простоит месяц-полтора…

Нна этот раз друид не вещал, не пророчествовал, не заклинал, а говорил нормальным, мягким, вполне человеческим голосом.

– Потом растения, кусты, трава – всё рассыплется, и это место превратится в Чёрную плешь, а месяца через три-четыре – зарастёт. Так будут стёрты следы Зла, которое тут поселилось. А пока – не приближайтесь к нему, если не хотите лишиться того, что делает вас человеками!

– А те двое – уже лишились?

Егерь, не снимая рюкзака, согнулся, уперев руки в колени – восстанавливал дыхание после заполошного бега.

– Вы их с собой заберёте, как Порченого?

На этот раз в голосе Трена звучала горечь.

– Чёрный Выброс выдул из них субстанцию, которую вы, человеки, называете душой. Над тем, что заняло её место, не властны ни мы, ни, тем более, они сами.

– И кто ж тогда властен?

Егор поморщился. Он уже знал ответ.

XXXIV

– Слушай, я чисто не врубился: зачем их отпустили? недоумевал Мехвод. – Лес над ними властен, то-сё… Да они хуже бандеровцев и такие же твари: один маньяк и живорез, другой стукач, иуда! Их бы обоих к стенке и – «взвод, пли!»

– Лучше повесить. – выдал мысль Чекист. – После войны таких вешали.

– Верно! – поддержал начальство Мессер. – западло патроны на них, петушар, переводить! В параше утопить, и все дела…

Ева усмехнулась.

– Есть вещи похуже смерти, уж поверьте. Друид ведь не шутил, когда говорил, что из них душу выдуло.

– И что, друиды их так взяли и отпустили, бездушных? А ежели пристукнут кого?

– Честно говоря, я только байки на этот счёт и слышала. Подозреваю, отпустили их нарочно, чтобы все видели, каково это – наказание Обители. Но точно, повторюсь, я не в курсе.

– Ну-у-у, раз уж вы не знаете… – разочарованно протянул Мехвод.

С некоторых пор авторитет Евы – "товарища военврача", как называл её Чекист – взлетел в отряде на недосягаемую высоту.

– Уж не знаю, что там у них с душами… – Командир "партизан" встал с рюкзаков, потянулся. После бессонной, полной ужасов и беготни ночи, они завалились спать прямо возле церковной ограды. – …не знаю, что с их душами, а только с деревьями этот Чёрный Выброс обошёлся круто. Гляньте, какая фигня!

– …не знаю, что с их душами, а только с деревьями этот Чёрный Выброс обошёлся круто. Гляньте, какая фигня!

Граница Мёртвого Леса (так Трен, а вслед за ним и опытные в таких делах егеря назвали почерневший кусок парка) пролегала в паре десятков шагов от бивака. Она надвое рассекала густой малинник, и удивительно было видеть с одной стороны границы нетронутые, буйно-зелёные кусты, в наливающихся красным завязях, а с другой – непроницаемую черноту, ветви и листья, будто выточенные из кусков антрацита.

– Только не вздумай прикасаться. – посоветовал Егор. Он не стал вставать с расстеленного пробкового коврика и блаженствовал, закинув руки за голову.

– Тронешь – куст рассыплется, будешь ты с ног до головы в этой пыли.

– Она чё, в натуре, ядовитая? – опасливо осведомился Мессер. На всякий случай, он держался от чёрной черты подальше.

Егор пожал плечами.

– Вроде, и нет. Но, если руку в неё сунуть – почувствуешь, как кожа холодеет. Жизнь из тела вытягивает, понял?

– Так, может, и не совать? Ну его к херам, а?

– Во-во, правильное решение. Не пей водицы Иванушка, козлёночком станешь!

– Чё, мля? Ты кого козлом назвал?.. Да я…

– Я не в том смысле. Трогать, говорю, не надо, чего не велено – и будет тебе счастье.

– Хорош понторезить, Мессер. – пробурчал едва продравший глаза Яцек. – Поспать не дают, пся крев… Хотел же оставить тебя в том клятом подвале! Был бы сейчас как те два урода – тихий и почерневший. И спать не мешал бы…

Мессер моментально усох. Он один не присутствовал при показательной расправе, поскольку был очень занят – с упоением шарил по подземельям грачёвской усадьбы. Как Яцеку удалось выдернуть его оттуда в самый последний момент, так и осталось тайной.

На этом беседа увяла. Утреннее солнышко жарило всё сильнее. Из-за толстенного бревна доносился могучий сдвоенный храп – Бич и дядя Вова добирали часы сна после суматошной ночи.

– А Кочегар где? – спросил после долгой паузы Чекист.

– Они с парнями огнемёт к железке потащили. Сказал – будет ждать нас там к полудню вместе с «зеленушками».

– Они в пустой хате четвертную бутыль самогонки надыбали. прогудел Мехвод. – Вроде, рябиновой. Звали попробовать.

Мессер оживился:

– Так чего ждём? Пока соберём это стадо, они там всё оприходуют…

Егор лениво глянул на ретивого «партизана».

– Насчёт «стада» ты, братан, того, полегче. Неровён час услышит Лиска– такое устроит… И не беги впереди паровоза: вот вернётся она, тогда и двинем.

– Ты начальство, тебе виднее… – Чекист улёгся поудобнее. Перспектива остаться без самогонки его не слишком волновала. – А куда она пошла-то?

– Прощаться с этим… Маугли. Умар за ней увязался.

О Лешачонке уже знали все – и «партизаны», и спутники егеря, и даже бойцы Лёхи-Кочегара.

– Ты его хоть видел?

– Нет.

– Вот и я нет.

– Хотел посмотреть? Вот, пожалуйся, любуйся.

Гости появились бесшумно. Сначала на тропке, прячущейся среди зарослей малинника, возникла Лиска, за ней трусил огромный чёрно-рыжий пёс. А следом шагало удивительное создание, похожее на оживший пень. Нет, пожалуй, не на пень, а на пенёк – поскольку макушка его едва доставала девушке до пояса.

«Маугли» по очереди, неторопливо, оглядел людей – глаза у него были ярко-зелёные, светящиеся в узких дуплах бледно-серой коры – и уселся на землю, сложив ноги по-турецки. Руки, смахивающие на неструганные дощечки, снабжённые узловатыми сучками– пальцами, он поднял перед собой, ладонями вверх. Егору в какой-то момент показалось, что Лешачонок затянет, раскачиваясь заунывную мелодию, на подобие буддистских мантр. Но тот молчал, словно воды в рот набрал.

– Эта… – Чекист почесал в затылке. – Типа, такой ритуал? Нам тоже так сесть?

– Так уж и быть, стой. – махнула рукой девушка. – Впрочем, можешь сесть, если есть охота. Он просто захотел напоследок на вас посмотреть – вот и пришёл.

Чекист немного подумал, крякнул – и уселся напротив гостя, и неловко повторив его жест – руки ладонями вверх. Яцек у него за спиной, не сдержавшись, фыркнул, и командир партизан поспешно положил руки на колени.

Егор, наблюдавший за этой пантомимой, мог поклясться, что в глазах-изумрудиках мелькнули смешливые искорки.

– Он говорит – продолжила Лиска, – после того, как мы уйдём, стая покинет Грачёвку. А когда Мёртвая Плешь зарастёт – вернутся. И просит, чтобы люди тоже возвращались: говорит, место тут хорошее, вместе будут жить, помогать друг другу.

– Мы передадим. – согласился Чекист. – Уж не знаю, захочет ли кто-нибудь…

– Обязательно захочет. – отозвался Бич. Он только-только продрал глаза и отчаянно зевал. – Место вон, какое, козырное! Вода рядом, дома хорошие, если Лес позволит, целыми достоят, усадьба…

Пёс, услышав егеря, коротко тявкнул.

– Да это же мой приятель!

Он присел перед псом на корточки.

– Ну, давай здороваться. Это ведь ты нас встретил у «лебедя»?

Пёс приоткрыл пасть в подобии улыбки и протянул человеку огромную лапу. Бич взял её, потряс.

– Слышь, подруга, а где кутёнок-то? – осведомился Чекист. – Которого ты из подвала вынесла? Я думал: с собой заберёшь, вон, как ты с ним носилась…

Он так и сидел, не зная, что делать: то ли вставать, то ли оставаться на месте.

– Я хотела. – вздохнула Лиска. – Не позволили. Вот он и не позволил.

И кивнула на Лешачонка. Тот не шевелился, словно диковинный предмет садового декора, вроде керамических гномов.

– Объяснил, что щенки – будущее Стаи. Без них им и жить-то незачем. Вот вырастет, заматереет, оставит потомство – тогда пусть…

Лешачонок с деревянным скрипом повернул голову. Девушка встрепенулась.

– Да, тут вот ещё какое дело: пёс, этот самый, хочет пойти с вами.

– Это ещё зачем? – насторожился Бич.

– Они считают, что предназначение собак – жить с людьми. Неважно, как: Стаей возле человеческого поселения, во дворе, охранять жилище, или бродить по Лесу с охотником. Главное – чтобы рядом с людьми. И помогать.

– Вон оно как… егерь выглядел озадаченным. – Так он со мной хочет?..

– Он сам выберет, с кем. Если вы согласны, конечно.

Егерь обвёл взглядом спутников. Чекист пожал плечами, Ева саркастически усмехнулась, Егор неподвижно стоял, скрестив руки на груди. Что касается Мессера, то он, на всякий случай, спрятался за спину ничего не понимающего Мехвода.

– Ну, пущай. Скажи ему…

Пёс, похоже, и сам всё понял. Он по очереди подошёл к каждому, обнюхал – и потрусил к груде веток, на которой лежал, укрытый плащ-палаткой, Виктор. Принюхался, лизнул шершавым розовым языком почерневшую от яда руку – и улёгся рядом, положив большую кудлатую голову на колени.

Лешачонок посмотрел на Лиску – и кивнул, спрятав глаза-изумрудики за неровными, словно лохмотья лишайника, веками.

– Он говорит: Пёс выбрал того, кому больше всех нужна помощь.

XXXV

Как ни старались Мехвод с Сапёром, которым Ева доверила нести своего пациента, Виктор по дороге несколько раз терял сознание. Действие микстуры заканчивалось – голова кружилась от боли, кисть мучительно дёргало, от неё расползался вверх, до самого плеча, обессиливающий сухой жар. Уже на перроне, сплошь затянутом диким виноградом и ползучим плющом, она снова осмотрела его руку, и Виктор ясно уловил в синих глазах беспокойство.

– Ева… простите, не знаю, как вас по отчеству?

– Что за вздор, незачем…

Она отвернулась и зашарила в нагрудном кармане штормовки в поисках портсигара. Виктор уже знал, что его спасительница дымит не хуже Лёхиного паровоза.

– Ева, с рукой совсем худо?

– Врать не буду. – Она достала папиросу-самокрутку и постучала мундштуком по сгибу указательного пальца. – Руку не спасти, но если вовремя довезём – будешь жить.

– Довезёте? Куда?

– По-хорошему, надо в больницу, и сразу на операционный стол. Только вот с больницами у нас беда, единственная – в МГУ, на Воробьёвых. Пока доедем, некроз поднимется выше локтя, придётся отнимать руку по плечо. А если не отнять – загнёшься через пару дней, и никакие слизни не помогут.

– Что же делать? – беспомощно спросил Виктор. С потерей кисти он уже смирился, но чтобы всю руку?..

– Есть вариант.

Ева крутанула колёсико «Зиппо». Виктор поднял брови – ему говорили, что в Лесу нефтепродукты долго не живут, превращаясь в комковатую негорючую слизь.

– Биоэтанол. – женщина поймала его удивлённый взгляд. – Фермеры гонят из пальмового масла. Ещё биодизель, на нём дрезины бегают.

Она глубоко затянулась и выпустила клуб голубоватого дыма.

– Дядя Вова предлагает отвезти тебя в Боброхатки. Это фермерский посёлок на Лихоборских прудах, тут, недалеко. У него там крепкие завязки – встретят, помогут. А уж под крышей, в спокойной обстановке, я с твоей рукой как-нибудь разберусь. Придёшь в себя, отлежишься…

Виктор принюхался – сорт табака был ему незнаком. Душистый, сладковатый, он напоминал дорогой трубочный «Кавендиш».

«…а может, местный самосад?..»

– Простите, нельзя ли…

«Докторша» покосилась на него:

– А надо? Ты не подумай, мне не жалко…

Виктор сглотнул внезапно набежавшую слюну. Курить захотелось нестерпимо. Когда-то, ещё до несчастий, постигших его семью, он сумел избавиться от пагубной привычки, на зоне закури, снова – и перед самой отправкой в спецсанаторий решил завязать с табаком окончательно.

И вот теперь эта затея имела все шансы накрыться медным тазом.

От искушения его спасли егеря. С помощью «партизан» они водрузили тяжёлые носилки на платформу. Пёс (он всё это время сопровождал его) обнюхал все углы нового пристанища, и улёгся в ногах. Бич, покопавшись в карманах, извлёк маленькую плоскую фляжку с коньяком – к удивлению Виктора, Ева, только что вколовшая ему дозу обезболивающего, и не подумала возражать.

– Палыч, тут такое дело… – начал дядя Вова. – Как дальше-то жить собираешься? Ты не обижайся, мы всё понимаем…

Виктор пожал плечами. Как устраиваться в чужом, незнакомом мире без руки, он не представлял совершенно.

Правда, есть Яська. Девчонка не отходила от носилок ни на шаг: кричала, скандалила на все попытки её прогнать, и лишь после долгих уговоров согласилась отнести в Лосинку сообщение о прибытии «зеленушек». На прощание – чмокнула его в небритую щёку и шепнула: «не бойся, я буду о тебе заботиться!»

Это было чудесно и трогательно – тем более, что Яська, кажется, неплохо устроилась в Лесу и вполне могла бы прокормить инвалида- отца. Но Виктор и в мыслях не допускал, что будет сидеть на шее у дочери. Рука, или не рука – нет, это не для него. Что-нибудь придумается…

Видимо, последние слова он произнёс вслух, потому что дядя Вова сразу отреагировал:

– Так уже придумали! Я, Ева и Серёга – мы втроём у егерей вроде как старейшины, и по возрасту и по другому тоже. И, поскольку, полное право имеем…

– Ты его так запутаешь, дядь Вова. – усмехнулась Ева. – Видишь, человек поплыл после коньяка и уколов? Дело в том… – она повернулась к Виктору, – … дело в том, что у егерей есть штаб- квартира. Укромное местечко, о котором кроме нас самих знает только твоя Яська. Мы там держим кое-какие запасы, собираемся, когда надо обсудить что-то важное. Можно, если что, пересидеть, отлежаться. А у меня там ещё и лаборатория.

– Раньше за Норой приглядывал наш друг, тоже бывший егерь. – вступил в разговор Бич. – Он, как и ты, лишился руки, вот мы его и поставили туда – порядок поддерживать, следить, чтоб припасы не заканчивались, сведения передавать, если что…

– …а полгода назад он умер. – подхватил дядя Вова. – Сердце, что ли… Так и осталась наша Нора без присмотра.

– Поначалу мы там по очереди дежурили. – опять заговорила Ева. – Но это не дело: у всех егерей свои заботы и, главное – у Норы должен быть свой хозяин, настоящий. Смотритель.

– И ты на это место вполне годишься. – закончил Бич. – А что? Мужик ты серьёзный, опытный, жизнью крепко битый. И, главное, к Лесу привязан – крепче некуда!

– Собака у тебя теперь есть, будет сторожить! – вставил дядя Вова. Пёс, поняв, что говорят о нём, поднял морду и коротко рыкнул.

– И дочка из всех почтовых белок самая надёжная – егеря ей, как себе, доверяют! Очень удобно получается: ты Смотритель Норы, а она – начальник нашей почты.

– А по поводу харчей, одёжки и прочего не волнуйся. – поспешил добавить Бич. – Ни в чём нужды знать не будешь, клык на холодец! Огород, опять же, укроп, петрушка, свежие огурчики… Речка недалеко, рыбалка – закачаешься! А если что особенное понадобиться – только скажи, враз добудем. Егеря мы, или где?

Виктор растерялся: предложение подходило ему как нельзя лучше. В прежние годы он, случалось, мечтал о таком вот отшельничестве. Например – смотрителем отдалённого маяка, или хранителем маленького провинциального музея, в котором почти не бывает посетителей.

Похоже, эти трое угадали его заветные мысли.

– А ты что скажешь?

Пёс подумал и лизнул ему ладонь.

– Ева, вы… м-м-м… вы упомянули что-то о лаборатории?

Женщина кивнула и сощурилась.

– И часто вы там бываете?

– Как выйдет. – она глядела на него с весёлым недоумением. – А что?

– Нет, ничего. – Виктор замялся. – Просто… буду рад вас видеть. И дочка, Яська – тоже. Она обещала меня навещать…

Ева поглядела ему в глаза и чуть заметно кивнула.

– Вот и славно! – Вова хлопнул в ладоши. – Значит, договорились?

– Вы же заранее знали, что я соглашусь!

– Ещё как знали!

Лиска вскарабкалась на платформу.

– Они, Палыч, утром обо всём сговорились, я сама слышала. Это Ева предложила, гадали только, как тебе сказать!

– Так уж и я… – на этот раз смутилась «докторша».

– Ты-ты, не скромничай! – Девушка бесцеремонно уселась возле носилок. Пёс немедленно ткнулся носом ей в ладонь, требуя ласки. – Я что пришла: ты «зеленушек» напоследок осмотришь?

– Я к вам в вагон сяду. Пока доедем, со всеми разберусь.

Лиска вскочила и расцеловала женщину в обе щёки.

– Ева, я тебя обожаю! Даже не знаю, как бы я одна с ними…

Они обернулись. Возле прицепленного позади тендера вагона- теплушки царило оживление: «партизаны», подгоняемые зычными матами Чекиста, подсаживали в раздвинутые двери «зеленушек». Яцек стоял в сторонке и, щурясь, грыз травинку. В общей суете он участия не принимал – осматривался да время от времени бросал настороженные взгляды на Бича. Егерь, уловив такое внимание к своей персоне, подмигнул поляку – мол, не тушуйся, парень, прорвёмся…

– …поразительно, как ты их уломала! Со мной даже говорить не стали, дела мол, у них, неотложные. А тебе – сразу!..

Ева не стала возражать. Она странным образом привязалась к безбашенной компании «партизан». Возможно, сыграла роль разница в возрасте – самый старший годился ей в сыновья. В свою очередь, те смотрели на «товарища военврача», как на высшее существо и спорили за право выполнить любую её просьбу. А уж убедить их сопроводить «зеленушек» до места, где Лиска собиралась сдать бедняг обитателям Лосинки, и вовсе не составило труда.

– Наши подопечные, вроде, получше, а? Как думаешь, Палыч?

Виктор кивнул. Воздух Леса (или что-то иное?) явно пошёл узникам спецсанатория на пользу: сгладилась судорожность, движений, речь стала почти осмысленной, внятной. По пути от Грачёвки до Ховрино они шли спокойно, не пытались разбегаться, не застывали на месте – не то, что во время страшного ночного марша.

Его размышления прервал зычный, слегка гнусавый рык Лёхи-Кочегара:

– Ну что, отправляемся? Граждане пассажиры, занимайте места согласно купленным билетам!

– Сейчас, ещё минутку! Серёженька, помоги…

Лиска перекинула ноги через дощатый борт. Егерь спрыгнул на землю и протянул ей руки.

– Ты с «зеленушками», в вагоне?

– На кого же я их оставлю? Кстати, Умар с нами хочет поехать. Ты не возражаешь?..

– С чего мне возражать? – егерь пожал плечами. – Пусть едет, он давно хотел…

Девушка благодарно потёрлась носом о его щёку.

– Фу, колючий… так вы на Лихоборах сойдёте?

– Да, нам со Студентом в другую сторону, на Лужники. Ботаник, приятель Виктора, тоже вот напроси…

Конец фразы заглушила серия пронзительных свистков. Лёха-Кочегар, высунувшись по пояс из паровозной рубки, азартно дёргал обшитую кожей проволочную петлю. Судя по раскрасневшейся физиономии, рябиновая самогонка пошла ему впрок.

Девушка обняла егеря за шею, поцеловала – крепко, долго, в губы – и полезла в вагон. Забралась, отряхнула колени и задорно крикнула:

– Узнаю, что ты на первокурсниц заглядывался – лучше сразу сбегай за МКАД! Не помилую!

Снова свисток.

– Поезд отправляется! Провожающим просьба покинуть вагоны!

Красные колёса «9П» провернулись, из-под них в поросшую травой насыпь прыснули жиденькие струйки отработанного пара. Состав дёрнулся, лязгнул сцепками и резво взял с места. Егерь застыл от неожиданности, выругался – и, спотыкаясь о шпалы, кинулся за платформой.

– Стой, шлемазл! Не видишь, шефа потеряли!..

Лиска, согнувшись от хохота, держалась за отодвинутую дверь теплушки. Из-за спины ей неуверенно вторили «партизаны».

– …догоню – всех уволю![12]

Бич ухватился за протянутые руки, кувырнулся через борт и рухнул на доски настила, жадно хватая ртом воздух.

– Ну, Лёха, ну, аицын паровоз! Ты таки шо, спешишь скорее, чем я?

– Скатертью, скатертью, дальний путь стелется, и упирается прямо в небосклон… – гнусаво ответили из рубки. – Нет, ну как вам нравится этот адиёт?

Свисток. Свисток.

– …катится, катится, голубой вагон!

XXXVI

– Ботаник, только честно – что ты забыл на Воробьёвых? Ева говорит – рана твоя зажила. Ехал бы на ВДНХ, там проще устроиться.

Егерь был прав. На ВДНХ, где Эл-А не действовала, осела масса разношёрстой публики – коммерсанты, посредники, проходимцы всех мастей, проповедники религиозных сект, сделавших Лес предметом своего культа. Новичок, не имеющий возможности вернуться за МКАД, легко мог найти там занятие по душе. Или хотя бы средства к существованию.

Они сидели на рюкзаках, брошенных на дощатый настил. Дрезина – двухосная платформа с будкой и кран-балкой, неспешно плелась на юг, попыхивая газогенератором, пережитком тех лет, когда фермеры Кускова ещё не разбили плантации масличных пальм.

– Я же учился на биологическом…. – рассеянно отозвался белобрысый попутчик. Всю дорогу он не отрываясь, рассматривал неторопливо проплывающие мимо пейзажи. – Знаете, я, конечно, видел кое-что по телевизору, в Сети, – но, чтобы такое… прямо дух захватывает!

– Погоди, вот доберёмся до Воробьёвых… – усмехнулся егерь. – Там есть на что посмотреть, чета этим кустикам.

Он ткнул пальцем в высоченные, метров под семьдесят, пирамидальные тополя, взломавших полуразрушенные кварталы по сторонам от путей.

– Всё, что у вас показывают – фуфло, компьютерная графика. – добавил Егор. Он расстегнул пояс с кобурой «Тауруса» и принялся расшнуровывать рюкзак.

– Здесь ни фотографировать нельзя, ни на видео снимать. Не любит этого Лес, понял?

– Понял… ох ты, ёпть, это ещё что?

Возле насыпи стояло удивительное существо – огромный то ли бобёр, то ли ленивец. Оно поднялось на мощные задние лапы и, опираясь на широкий, короткий хвост, обгладывало ветви гигантского клёна. Размерами создание не уступало слону.

– А, это… – егерь лениво повернул голову. – Это мегатерий. Зверюга такая, доисторическая. Наверное, забрела с Крылатских Холмов, там слонопотамов полно.

– Кого-кого?

– Слонопотамов. Так у нас их всех, до кучи называют: мегатериев, гигантских носорогов, мастодонтов…

– У вас и мастодонты есть?

– В Лесу всё есть.

– И много?

– Вообще-то, не очень. Считай, повезло, так-то их редко встретишь…

Слонопотам-ленивец с аппетитом хрустел зеленью, не обращая внимания на катящуюся мимо дрезину.

– Ты что-то там начал об учёбе… – напомнил егерь. – Так уж не останавливайся – должны же мы знать, кого везём?

– Об учёбе? Ах, да… – Ботаник с трудом оторвал взгляд от доисторической твари. – Я подумал: почему бы не пойти в Университет, хоть лаборантом? Кой-какое образование имеется, Эл- А на меня не действует – неужели не возьмут?

– Смотри-ка, Студент, твой будущий коллега! – Бич подмигнул Егору. – Похлопочешь за него перед Яшей?

В голосе егеря звучала неприкрытая ирония, и это не укрылось от белобрысого попутчика.

– Я не понял, вы что-то имеете против?

Бич выпрямился и хлопнул себя ладонями по коленям.

– Жора, я таки удивляюсь с этого поца! «Имеете против», говоришь? Как же не иметь, коли Палыч рассказал, кто ты есть на самом деле?

Ботаник подобрался. На мегатерия он больше не смотрел – сжался, как пружина, спина прямая, кисти рук чуть заметно подрагивают.

«…боится? Ох, не похоже…»

– Предположим, вы правы. Глупо отрицать, я действительно офицер… одной спецслужбы. Но как это меняет…

– И шо же ты позабыл среди здесь, офицер одной спецслужбы?

– …как это меняет мои обстоятельства? – вопрос Бича он проигнорировал. – Я действительно ещё и биолог, только не студент- недоучка, а полный бакалавр. И действительно, при всём желании, не могу покинуть Лес. А раз так – почему бы не устроиться в МГУ? Прежней карьере конец, это ясно, а жить как-то надо…

Теперь егерь смотрел на попутчика с весёлым интересом.

– Жить, говоришь? Ну, допустим, мы адиёты и поверили тебе. Допустим. Но что делать с тем, что ты успел узнать на свою голову?

– Как в плохих шпионских фильмах – «он слишком много знал?» усмехнулся Ботаник. – И что же такого важного я выведал? Численность популяции слонопотамов? Состояние рельсового полотна МЦК? Принцип работы Лёхиного паровоза?

– Дурачка включаешь? – недобро сощурился егерь. – Нет, парень, всё куда серьёзнее. Нам известно, что ваша контора передала Яше Шапиро некрогрибницу для исследований. И уверены, что он этот проект подчистую слил. А тут явился ты, весь из себя такой умный – и, походя так выяснил, что какой-то хрен с горы спёр образцы, и, мало того – добился результатов, о которых Яша не мог и мечтать! И ты, клык на холодец, всерьёз надеешься, что мы отпустим тебя с такими сведениями?

– С чего вы взяли, что я…

– Не врать, мамкина норка! – взревел Бич. – Я заметил, как ты расспрашивал и Лиску, и Чекиста и других. К Студенту, вон, подкатывал…

– Было. – кивнул Егор. – Интересовался, как бы, между прочим, что нам известно о работах Порченого.

– Вот видишь! Ты и к Трену с вопросами сунулся, дурачок… Думал, мы тут лохи педальные, ничего не заметим?

Мир вокруг Егора вдруг встал на дыбы, опрокинулся, и он гулко ударился о настил – физиономией вниз, в грязные, истоптанные доски. Твёрдое колено вдавилось между лопаток, в затылок упёрся стальной, леденящий кожу кружок.

«… «Таурус». Вот болван, положил кобуру на рюкзак и даже не разрядил…»

– Если кто дёрнется – вышибу мозги. – холодно предупредил Ботаник. – Мне терять нечего.

– Зато нам есть чего. – голос егеря звучал сухо. – Пойми, парень, я против тебя ничего не имею. В конце концов, мы с вашим РИИЛом не воюем. Просто сведения эти … короче, никому тут не надо, чтобы твоё начальство заполучило «грибных зомби» и творило с их помощью в Лесу чёрт знает что. И уж тем более, мы не хотим подставлять Яшу Шапиро, который первым это осознал – и спутал вам расклады. Если бы не паскудник Вислогуз…

– Эй, мужики, вы чё там затеяли? – раздалось из рубки. Колено ещё жёстче впечатало Егора в настил. Грохнул выстрел, со звоном посыпались стёкла. Металлический кружок у затылка возник снова – только теперь тёплый, пахнущий сгоревшим порохом.

– В следующий раз буду бить на поражение. – холодно сообщил Ботаник. – Ну что, будем договариваться? Предлагаю: вы отдаёте рюкзаки, оружие, и высаживаете меня. Вздумаете преследовать – пожалеете.

– Может, и пожалеем. Только у меня другое предложение.

– Слушаю.

– Ты медленно – медленно, понял? – кладёшь ствол и садишься, где сидел. И начинаем разговор заново, но уже без ужимок и прыжков.

Егерь говорил медленно, размеренно, избегая излюбленного «одесского» жаргона.

– И вы всерьёз думаете…

– Думаю. И тебе советую подумать. Даже если ты всех тут положишь, далеко всё одно, не уйдёшь. Это Лес, парень, и ты в нём – чужак, новичок, младенец. А хоть бы и ушёл – поверь моему большому и невкусному жизненному опыту, в покое тебя не оставят. Ты ведь сам сказал, что наружу путь закрыт, верно? Значит, придётся остаться здесь. Видел, что друиды с людьми вытворяют? Так это ещё цветочки.

Жёсткий кружок у затылка дрогнул.

– И… что же мне делать?

Егерь всплеснул руками и шумно выдохнул.

– Наконец-то правильный вопрос! Кстати, я дико извиняюсь: как вас зовут на самом деле?

– Владимир… Володя.

– Послушайте совета, Вовочка: заканчивайте этот гармидер и ловите ушами моих слов, как говаривал старина Шмуль…

* * *

Егор перегнулся через ограждение. Внизу, в густом пологе вьющейся растительности, проглядывали кое-где обломки асфальта. Дрезинам здесь приходилось плестись по-черепашьи, и пассажиры, вооружившись длинными шестами, раздвигали фестоны проволочного вьюна и плюща, свисавшего с верхних ярусов эстакады. Раз в три-четыре дня путейцы гоняли по этому участку особую дрезину-очиститель, оснащённую приспособлениями на манер косилок, но неугомонная ползучая флора в считанные часы отвоёвывала оставленные позиции. Участок МЦК возле Москва-Сити являл собой один из уровней сложной, многоярусной транспортной развязки. И всё это инженерное великолепие, некогда восхищавшее гостей мегаполиса, было затянуто многими слоями зелени, и издали походило на огромную зелёную подушку, из которой торчали к небу башни-небоскрёбы, обвитые титаническими удавами древолиан. Многие башни неплохо сохранились – к примеру, Меркурий-Тауэр до сих пор радовала глаз медными сиянием уступчатых фасадов.

– У белок есть легенда: где-то там… – егерь ткнул пальцем в башню Федерации, – обитает целая община. Люди застряли на верхних этажах после Зелёного Прилива, и не смогли спуститься. Так с тех пор и живут – в башне.

– И что, до сих пор не проверили? – удивился Егор. – Уж кому- кому, а белкам это раз плюнуть!

Бич пожал плечами.

– Не так всё просто. На средних этажах полно всякой нечисти, типа гнездовий пауков-птицеедов – будто бы отсюда они и расползаются по всему Лесу. Так что овчинка не стоит выделки.

– Неужто даже Яська не соблазнилась? – недоверчиво сощурился Егор. Неугомонный нрав «личной» почтовой белки напарника был хорошо известен. – Чтобы она – да обошла такую вкусную загадку?..

– Вроде, пробовала разок.

– Ну и что?

– Молчит, как рыба об лёд. Я уж и так, и эдак – порожняк.

Егор кивнул. Если Яскино любопытство чему и уступало – то это её упрямству. Переубедить белку удавалось немногим.

Стемнело, сразу, вдруг – дрезина нырнула в узкий зелёный тоннель, возникший на месте платформы «Деловой центр». Пассажирам пришлось срочно ретироваться под защиту будки – плети лиан и низко нависающие ветки с силой хлестали по дрезине со всех сторон. Машинист затравленно озирался – местные обитатели, отличающиеся дурным нравом, ядовитыми жвалами и изрядными размерами, частенько брали на абордаж протискивающийся сквозь зелёную клоаку транспорт, силясь добраться до вкусной человечины. На глазах Егора здоровенная, размером с волкодава, суставчатая тварь свалилась на платформу откуда-то сверху – и от дуплета из егерьского «хаудаха» брызнула во все стороны неаппетитными ошмётками.

Стало светлее – дрезина миновала узость и катила по мосту через реку. «Отбой боевой тревоги!» – зычно гаркнул машинист и прибавил скорость. – Вы, двое, марш наружу – скиньте с платформы эту пакость…»

Он никак не мог простить пассажирам стрельбу, устроенную Ботаником, когда пуля из «Тауруса» вдребезги разбила ветровое стекло и едва не задела путейцу голову. Конфликт пришлось гасить с помощью изрядной жмени желудей, которую Бич без счёта ссыпал в заскорузлую, глубокую, как экскаваторный ковш, ладонь «потерпевшего».

– Не ожидал, что ты его так быстро уговоришь…

Егор, опершись на поручни, любовался уплывающими назад башни Москвы-Сити.

– А что ему оставалось? Наш Вова не дурак: прикинул, просчитал расклады и понял, что других вариантов нет. Даже если бы он нас завалил – всё одно, жить ему не дадут. Не егеря, так путейцы достанут, или зверьё сожрёт по дороге. А тут – какой- никакой, а шанс.

Предложение, сделанное «засланному казачку» оказалось, мягко говоря, неожиданным. «В Лесу тебе оставаться нельзя. – убеждал его Бич. – Даже если мы тебя спрячем – а тебе оно надо, жить под замком? – нет никакой гарантии, что до тебя рано или поздно не доберутся. И тогда ты, друг ситный, выложишь всё, что знаешь. А вот уйти вместе со ссыльными грачёвцами в Шукинскую Чересполосицу – это выход. Парень ты подготовленный, офицер, захочешь – в два счёта поставишь их всех по стойке «смирно». Если, конечно, не нарвёшься по-глупому. Держи ушки на макушке, и будешь даже там в полном шоколаде. Глядишь, ещё и спасибо скажешь: как-никак, целый новый мир, неизвестный, неразведанный, человеческая нога не ступала! А жить там можно, не сомневайся. Друиды, конечно, те ещё уроды, но в подставах не замечены. Если говорят «пригодно для людей» – значит, так оно и есть, клык на холодец!»

К удивлению Егора, Ботаник довольно быстро согласился – правда, потребовал, чтобы его снабдили хоть каким снаряжением и оружием.

После такого грех было жадничать. Егор отдал «засланцу» рюкзак со всем содержимым, забрав только пачку патронов к «Таурусу». Егерь добавил к «приданому» немало полезного, включая запасной комплект одежды, большой складной нож, моток тонкого стального тросика с кошкой-тройчаткой, и чуть ли не половину своей аптечки. «Остальное не пригодится. – буркнул он, рассовывая по карманам цветные пузырьки и коробочки с мазями. – Это наше, егерьское, другим без надобности…»

Забрал он и любимую фляжечку из британского пьютера – «коньяка там почти нет, да и вообще, жирно будет…»

– Что-то ты расщедрился… – Егор наблюдал, как Ботаник ловко спускается по насыпи. Тяжёлый рюкзак висел у него на плече. – Вон, даже карабин не пожалел…

– Было бы чего жалеть! – беспечно отмахнулся Бич. – В Лесу этих мосинок хоть ж. й жуй. А ему пригодится.

– Ненадолго. Патроны пожжёт – что дальше?

– Придумает, что. Парень моторный, куда хошь без мыла пролезет.

– Вот я и вижу, пролез…

Карабин и нож они отдали Нгуену. Егерь-вьетнамец встретил дрезину в Покровском-Стрешневе и принял ссыльного с рук на руки. «Пока поживёт у меня в хибаре, дождётся когда те, из Грачёвки прибудут. – сказал он. – Оружие и вещи возле Разрыва верну, когда уходить будут. А сейчас незачем.»

При этих словах Ботаник скептически хмыкнул. «Решил, что жизнь таки удалась, и собрался в бега? – немедленно отреагировал Бич. – Вот тебе совет, паря: засунь эту идею глубоко в дупу и никогда не доставай, как бы она там не зудела. Это ведь только мы со Студентом такие мирные, можно сказать, гуманные. А Нгуен шутки шутить не станет – он их отшутил в Токийском Болоте, когда резался с бандитами-мяо. Или ещё раньше, дома, во Вьетнаме, где головорезы из «Змеи»[13] назначили цену за его голову. Так что, если хочешь подольше пожить молодым и красивым – сиди, как мышь под веником, и веди себя, как он скажет.

Нгуен сделал вид, что ничего не слышал – маленький, щуплый, в неизменной соломенной конической шляпе и с карабином «Тигр» на плече. «Засланец» же, выслушав предупреждение Бича, задумался. На вьетнамца-провожатого он косился с опасливым уважением.

Проводы заняли не более четверти часа, и дрезина покатила дальше, мимо небоскрёбов Москвы-Сити, через Добрынинский мост – и притормозила напротив Сетуньского стана.

Машинист-путеец высунулся из будки:

– Ну что, баламуты, здесь сойдёте, или везти до Лужников?

– Высади чуть подальше, на Бережковской набережной. – отозвался егерь. – Оттуда как-нибудь дотопаем.

Дрезина проехала ещё около километра и остановилась возле индийских башенок Лужнецкого моста. Напарники сбросили с платформы сильно полегчавший багаж, расплатились с путейцем, помахали руками караульным-сетуньцам – и неторопливо пошли по тропе, тянущейся вдоль улицы Косыгина. Егор шагал легко, весело впереди, над густыми купами Мичуринского сада, возвышался, маня усталых путников, знакомый шпиль ГЗ.

– Знаешь, что я думаю, Студент? – заговорил идущий следом егерь. – Мы о нём ещё услышим.

– О ком, о Ботанике?

– Да. И о прочих грачёвцах тоже.

Егор остановился. На лице его было написано недоумение.

– Погоди, я что-то не понял… Нгуен же уверял, что дважды попасть в один и тот же Разрыв почти невозможно. Они, вроде как открываются на какое-то время – а потом схлопываются, уже навсегда?

– «Почти» не считается, тем более, здесь, в Лесу. Вот увидишь, Студент: это не последняя наша встреча, клык на холодец!

XXXVII

– Не люво, не хлухай, а ввать не мехай – Мартин зубами вытаскивал пробку из очередной, третьей по счёту бутылки.

Егерь поморщился. Лысый пьянчуга хлестал коллекционный "Спарапет" как самогонку, по полстакана залпом. Увидь это дядя Рубик – сначала бы поседел окончательно, а потом свернул бы варвару его тупую башку.

– Вот ты говоришь, Щукинская Чересполосица… – Мартин опрокинул стакан, шумно выдохнул, и закурил. – Жил я там, давно, до Прилива, пока на Соколиную не перебрался. Женщина была одна… Такие сиськи, м-мух… Бич, ты любишь баб с вот такими сиськами?..

Егерь мужественно молчал. Отвечать было себе дороже заведётся, начнёт троллить, а информации в итоге ноль. А ведь именно ею, информацией, Мартин набит под завязку – правда, поди, пойми, где пьяный бред, где пустые сплетни, а где жемчужина в куче известно чего. Что ж, при необходимости можно и проверить – на своей шкуре, не на чужой…

– … куролесили мы с ней – я, молодым, любил это дело…

– А сейчас, значит, разлюбил? – не сдержался Егор. Любвеобильность приблудного алкаша, как и популярность его среди бестолковых первокурсниц стали в ГЗ притчей во языцех.

– Так ведь, Студент, всё по взаимному согласию. Они мне, значит, любовь, а я им – иммунитет к эЛ-А.

Егор хотел, было, сплюнуть с досады, но удержался: всё-таки кабинет начальства, пусть это начальство и бухает сейчас вместе с подчинённым.

– Послушайте, мне кто-нибудь, наконец, скажет: правда это, или досужие слухи?

– Есть многое на свете, друг Гораций… – Мартин прищурился – Главное, что они в это верят. Так о чём мы… а, да. Щукино. Там ещё в ранешние времена интер-ресные вещи творились. Иду я как-то домой – ну, принял, конечно, не без этого – и решил добавить. Взял в магазине через дорогу пару банок джин-тоника – ты, Студент, такого не помнишь, а вот Бич с Гошей наверняка…

Егерь с лешаком синхронно кивнули.

– Выхожу я, значит, на набережную у шлюзов – променад там такой, розового гранита – сажусь на скамеечку. Закат красивый, рыбки плещутся, – прихлёбываю потихоньку. Хорошо так посидел, отмяк душой и телом – пора благоверной ползти. Практически на эшафот. Не любила она Пампу, то есть, меня, пьяного…

– Какую пампу? – Егор потерял нить алкогольного повествования.

– Не, не, ты слышал? – Мартин потряс пальцем где-то между Гошей и Бичом. – Нонешняя молодёжь ваще ничего не соображает. Ну, ты-то хоть, лешак, скажи, – трудно, матьиво, быть богом?

– Эххх… – огорчённо проскрипел Гоша. – Кто сейчас Стругацких помнит? Ты да я, да мы с тобой…

По заросшей корой физиономии было угадать реакцию непросто, но в целом, лешачиная мимика демонстрировала полнейшее сочувствие. Егерь тоже кивнул и пробурчал что-то вроде "К чему вам подорожная…»

– Дорожка от променада к дому известная, сто раз хоженая, пять минут до подъезда. Однако… – филолог замолк и протянул Гоше стакан. – Плесни…

Про этот стакан ходили легенды: когда грянул Зелёный Прилив, Мартин, убегая со своей Соколиной, прихватил единственное дорогое. Так и явился в ГЗ, сжимая в ладони шестнадцатигранного друга. И с тех пор пил только из него, принципиально игнорируя другую посуду.

– …так я по этой дорожке, мать её несуразную, полчаса шагал. И где-то по дороге хвои в капюшон куртки насыпало. Отродясь там ни ёлок, ни сосен не росло, клёны да тополя! А ты говоришь – насекомые, деревья…. Я полчаса шёл заместо пяти минут! И хвоя, поэл? Херня эти твои Разрывы…

– Хочешь сказать, что Зелёный Прилив начинался постепенно, уже тогда? – Бич тоже пригубил рюмку. Нет, ну действительно, изуверство: так жрать армянский нектар!..

– Я хочу сказать…

Коньяк брал своё – язык у Мартина уже заплетался.

– Я хочу сказать, что эти ваши «Разрывы», они же «червоточины», имеют в районе Щукина чр-рез-вычайно плотную кон-цен-тра-цию. Спросишь, куда они ведут? Да вот хрен его знает. Тебе куда надо? Эээ… может, в другие Леса. Тоись, дурак ты мой родной, Леса, в сущности, есть единый Лес, понимаешь, бестолочь? Хотяааа…

Он совсем поплыл.

– Тут дело такое… я ж говорю – куда тебе надо? А то, понимаешь, выдумали – гайками кидаться! Гайки, мля… они ещё неизвестно куда заведут, гадай потом…

Он, шатаясь, поднялся со стула.

– Ща, минутку…

Назад Мартин вернулся довольно быстро – освежённым, с мокрым воротником. Плеснул себе, игнорируя собутыльников, коньяку, опрокинул, и продолжил почти трезвым голосом.

– Имейте в виду: Щукино не единственное место с "норами". По крайней мере, парочка есть в Измайловском парке, и ещё штук пять разбросаны по совсем уж неожиданным местам. На Рижской, например, в метро, аккурат между второй и третьей нишами на платформе по ходу из центра… жёлтенькие такие… коричневые…

– В Измайлово точно есть. – внезапно встрял молчавший доселе Гоша – Только туда не пройти. И на Новослободке, в парке, у трамвайного круга.

Лешак обычный алкоголь не употреблял – предпочитал настойку собственного изготовления, на спорах жгучих дождевиков. Развозило его при этом не хуже, чем от самогона.

– …а ещё – на Чистых прудах, у памятника Чернышевскому. Да много где, только в путь…

– А! – вспомнил Егор. – Тут недавно один человек просил вам привет передать. Некий Шмуль, не припоминаете?

– Я многих… ик… припоминаю.

– Он сказал – вы работали в издательстве редактором, а он вам книги свои приносил, на публикацию. Говорит – об этих… как это он сказал?.. О попаданцах, да! А сейчас он недалеко от Щукина шинок держит.

– Автор, говоришь… – Мартин потёр лысину и криво усмехнулся – Чтоб я ещё помнил всех, кто про попаданцев, клин им в членоразделие… Хоть каков он из себя? Может и припомню…

Егор, как, мог, описал внешность шинкаря, припомнив, заодно коллективное фото, на которое затесался и сам Мартин.

– Погоди-погоди… – оживился тот. – Роскон-2020, так? Москвич, образованный такой, графоман… Так он теперь что, в шинкари подался? Ну, Саня, ну молодца… Шмуль, ага, ну конечно!

– Ты должен помнить его книжонки. – обернулся он к лешаку. – Длинная была серия: всё рвался СССР спасти своей густопсовой мерисьюшностью. Я, грешным делом, думал, он сгинул – а вот, гляди ж ты, приличным человеком стал! Был бы я выездной, непременно заглянул бы в его шинок…

– И что мешает? – осведомился Егор.

– Студент… вот ты хороший вопрос задал! Сколько раз меня об этом спрашивали. Вот и Яша тоже, да… Анализы брал, то-сё… Нет ответа. Не могу, понимаешь… не пускает что-то.

Мартин в задумчивости поцокал краем стакана по верхним зубам. Глаза у него сделались отсутствующими, подёрнулись туманной поволокой.

– Есть, правда, версия… Что я пьяный в Лес войти не могу. Трезвым, грят, можно будет. Только понимаешь, Студент, какая засада – я всегда пьяный.

Бич понял, что собеседник вот-вот отключится.

– Так ты полагаешь, через Разрывы, червоточины, то есть, можно попасть в другие Леса – в Манхэттен, скажем, или в Сан-Паулу?

Мартин состроил удивлённую мину. Впечатление слегка портила струйка слюны, тянущаяся из угла рта.

– Эт-тоо когда я сказал такую хрень? Не, ты конечно, попробуй…

Он качнулся, нырнул головой вперёд, свалился на пол и сразу, без перехода, захрапел.

– Всё, спёкся. – вздохнул Гоша. – Давайте-ка отнесём его в каптёрку. До утра больше ни слова не скажет, проверено.

Пьяного филолога волокли втроём. Егор сгрузил недвижное тело на топчан в узенькой комнатушке под лестницей, и принялся, было, осматриваться – лешак оттеснил его со словами "Спасибо, дальше я сам…" Единственное, что он успел увидеть среди картинок, налепленных на стену – фото девушки в обнимку с рыжим котом.

– Идите мужики, идите. Я тут с ним посижу. Ему завтра совсем хреново будет, а у меня лекарство есть. – Гоша порылся под замшелой бородой и извлёк крошечный, тёмного стекла, пузырёк.

– Вот он, родимый…

Егор пытался возражать, но Бич настойчиво подтолкнул его к двери.

– Ты это имел в виду, когда говорил, что мы ещё услышим о ссыльных?

– Что? – егерь непонимающе уставился на напарника. – А, вот ты о чём… Нет, Студент, я об этом понятия не имел. Может, ты, Яша?..

Шапиро покачал головой.

– Мало ли, что Мартин спьяну наплетет! Мне вообще порой кажется, что у него в голове смешалась вся фантастика, которую он прочитал. И теперь не различает, где реальность, а где нет – и выдаёт порой такое, что впору за голову хвататься. Завиральное.

Егор скептически хмыкнул, но спорить не стал. Рассказ лысого алкаша произвел на него впечатление.

«…вот и Гоша подтвердил насчёт червоточин…»

Яков Израилевич уже говорил о другом:

– Ну, мужики, прямо слов нет, как вы нас выручили? В первую очередь меня, конечно, но и лабораторию тоже! Начнись расследование – все бы огребли, по полной, и завкафедры прилетело бы!

– Это уж точно. – Егерь поболтал бутылку, посмотрел зачем-то на свет. – Вот чёрт, пусто… Кстати, ты с Вислогузом что решил?

– А что с ним решать? Он у меня теперь вот где!

Шапиро потряс сухим кулачком, демонстрируя, где у него проштрафившийся кладовщик.

– Всякий раз, как встретит меня в коридоре – кланяется, чуть не ботинки облизывает: «дорогой Яков Израилич», да «как ваше драгоценное здоровье…» Давеча вон, полный баул снеди приволок – якобы кум из Малиновки навестил, велел мне кланяться.

– И ты взял?

– А чего ж не взять? Михась Вонгяныч мне ещё до-олго свои грехи будет отмаливать…

– Ладно, Лес с ним, с Вислогузом. – егерь встал, покопался в рюкзаке и выложил на стол продолговатый свёрток в промасленной бумаге. – Скажи-ка, Яша, что это может быть? Предупреждаю: вариант «фаллоимитатор» не предлагать. «Ритуальный костяной член с островов Туамоту» – тоже.

Егор развернул бумагу. Материал содержимого – полумерового стержня, свитого из множества отдельных, очень тонких, волокон действительно напоминал кость.

– Это что за диковина?

Егерь пожал плечами.

– Понятия не имею. Чекист, командир «партизан», мне отдал. Его боец – чернявый такой, приблатнённый, помнишь, Студент?..

– Мессер?

– Он самый. Так вот, Мессер нашёл эту штуку в подвале Порченого – шарил там в поисках чего-нибудь ценного, и вот, надыбал.

– И Чекист просто так тебе его отдал? – Егор недоверчиво покачал головой. – Вещь-то, по всему видать, ценная. Отнёс бы на Речвокзал, тому же Кубику-Рубику…

– Я и сам удивился. Это, как я понял, не его инициатива. Есть у них там такой Яцек-Обрез…

– Это поляк-то? Он ещё на Ховрино на тебя как-то странно косился.

– Во-во, косился, я как раз об этом. Он, как узнал, что Мессер нарыл эту штуковину – сразу стал убеждать Чекиста от неё избавиться. «Не знаю, говорит, что это за хрень, но печёнкой чую – нечисто дело! Отдай вон, от греха, Бичу, целее будем.»

– Так и сказал?

– Так и сказал. Хорошая у этого пшека печёнка, чувствительная.

Яков Израилевич решительно завладел стержнем.

– А для чего оно служит – этот ваш Чекист заодно не объяснил?

– Не… – егерь помотал головой. – Откуда ему?… Но я и сам знаю: с его помощью Порченый вживлял в своих зомби этот, как ты его называл… целий, да?

– Некромицелий?

– Точно. Сведения надёжные, получены от его холуйка, Блудояра. Перед судом я его слегка тряхнул, он и раскололся.

– А мне почему сразу не сказал? – Егор с укором посмотрел на напарника.

– Потому что перпендикуляр. Меньше знаешь – крепче спишь, слыхал такую поговорку? Сдаётся мне, прав Яцек-Обрез: непростая эта палочка, ох, непростая. Он ведь мне так и сказал: «вы, егеря, всё про Лес знаете – вот и разберитесь, что к чему, а мы люди маленькие…»

– А ты?

– А что – я? Я, как и ты, в первый раз такое вижу. Но – взял, разумеется. «Партизаны» – ребята простые. Решат на всякий случай отделаться от этой палочки – и скинут первому попавшемуся челноку за горсть желудей, ищи её потом, свищи. А то и просто утопят в болоте, с них станется.

– Нельзя ли немного помолчать? – сварливо осведомился Шапиро.

– Сосредоточиться же невозможно!

Он покопался в столе и извлёк оттуда большую старомодную лупу в латунной оправе.

– Ну-ка, ну-ка… очень, очень интересно!..

– Что там? – жадно спросил егерь.

– Действительно, похоже на окаменевшую грибницу. Поры отчётливо просматриваются… Я только одного не пойму: зачем ты мне-то его принёс?

Егерь поморщился.

– Яша, не разочаровывай меня! Кто у нас единственный и неповторимый специалист по этому гадскому целию?

– По некромицелию? Ну, предположим, я.

– Ты и есть, без всяких «предположим». А раз так, тебе и карты в руки – поковыряйся, разберись, какая от него может быть польза человечеству. Поковыряешься ведь?

– Ладно, поглядим…

Шапиро открыл сейф и положил загадочный предмет на полку рядом с бутылью медицинского спирта, связкой ключей и плоской, измазанной фиолетовой краской, коробочкой с казённым штампом.

– Яша?..

– Ну, что ещё?

– Не сюда, а в свой секретный бункер. Запри на три замка и никому – слышишь, никому! – не рассказывай.

Скрипнула, растворяясь, дверь. По лабораторному кафелю простучали твёрдые, как голландские деревянные сабо, подошвы.

– Ф-фух, готово. – Гоша провёл ладонью по лбу, стирая воображаемый пот. – Раздел, уложил, пусть отсыпается, сердешный. Графинчик, опять же, оставил на тумбочке – здоровье с утречка поправить. Кстати…

Он заозирался по сторонам.

– Где его стакан? Полезет опохмеляться, не найдёт – сделается буен.

Шапиро позвенел стеклом в выдвижном ящике.

– Вот, держи, случайно убрал…

Гоша принял легендарную тару, дунул внутрь и хозяйственно упрятал в зелёные складки бороды.

Кстати, Гоша… – вспомнил Егор. – Вам не случалось слышать о Лешачо… от лешаке-ребёнке? Маленький такой и, почему-то, не разговаривает. Мы его встретили в Грачёвке – ходит со стаей собак.

– Как же, знаю! – оживился лешак. – Он до Зелёного прилива жил в интернате для детей с ДЦП – родители, понимаешь, от него в роддоме отказались. Что с ним дальше было – только Лесу известно, а потом… короче, не вырос он, так и остался, как был, двенадцатилетним. Да вы и сами видели.

– Видели. Значит, на самом деле ему больше сорока?

– А может, и того больше. Или меньше. В Лесу, знаешь ли, время – оно по разному идёт.

– Лиска ещё говорила – он, вроде бы, владеет телепатией. И собак своих обучил.

– Ну, не знаю… – Гоша скрипнул трещинами коры на лбу, что, вероятно, должно было означать недоумение. Что-то такое наши говорили. Может, это Лес его одарил? За муки, скажем… хлебнул ведь парнишка. Или ДЦП его так изменилось?

Бич громко икнул.

– Слышь, Студент, ты чё тут развёл тележурнал «Хочу всё знать»?

Он уже успел изрядно охмелеть.

– …писатель какой-то, костяной член, теперь вот телепатия…

– Про член ты говорил! – Егор задохнулся от возмущения. – Я только…

– …а ты – о дурацком ходячем пеньке. Нет, чтобы за добавкой сгонять!

– Я бы попросил!.. – насупился Гоша.

– Пардон муа, к вам не относится.

Лешак пожал плечами и горько вздохнул.

– Я давно замечаю, уважаемый Бич, что вы не склонны проявлять толерантность к тем, кто хоть чем-то отличается от вас!

Гошина реплика произвела эффект. Егерь поперхнулся, обалдело уставился на лешака – и гулко захохотал. Тот расплылся – вернее сказать, растрескался – в улыбке и засмеялся вслед за ним. Шапиро мелко хихикал, изображая ладонями аплодисменты, и только Егор хлопал глазами, силясь понять смысл разыгранной перед ним сцены.

Ну, Гоша, ну уел! Давно так не веселился, аж слеза прошибла!.. отсмеявшись, егерь принялся вытирать глаза. – Вы что, сговорились с Умаром, или это тоже телепатия? А ты, Яша, чего сидишь, как не родной? Доставай, что у тебя там?..

– Коньяк йок. – Шапиро виновато развёл руками. – Есть ещё, Вислогузова горилка – ну, я вам говорил…

Он запустил руку под стол, пошарил и извлёк большую бутыль с мутной жидкостью.

– И вот ещё – надеюсь, оценишь по достоинству…

На свет появился большой квадратный конверт из пожелтевшей бумаги. В середине его зияло большое круглое отверстие с чем-то чёрным, снабжённым потёртой синей наклейкой.

– Фирма «Мелодия» – пояснил завлаб. – Не винил, шеллаковая, из последних – их до семьдесят первого года выпускали.

Он крутанул ручку патефона и опустил на диск никелированную штангу звукоснимателя. Раздалось шипение, треск – и хрипловатый мужской голос завёл знакомую с детства мелодию:

– В тёмно синем лесу, где трепещут осины,

Где с дубов-колдунов облетает листва,

На поляне траву зайцы в полночь косили

И при этом напевали странные слова…

Егерь замер. На его физиономии медленно проступал восторг.

– Я тут подумал: ведь эта песня про нас, про наш Лес. Как ты, Серёга, согласен?

– … А нам все равно, а нам все равно

Пусть боимся мы волка и сову

Дело есть у нас – в самый жуткий час

Мы волшебную косим Трын-траву!

– Ну, Яша, ну голова! – Бич в восхищении развёл руками. – Это… прямо не знаю… это не голова, а цельный совет министров! За сколько лет ни один … а ты… это ж готовый гимн! Её утром надо крутить по общей трансляции!

– Точно! – заметил Егор, разливая горилку. – У студентов зайдёт только так, особливо про травку. Что вы, Яков Израилич, говорили про торговлю порошочками в ГЗ? Самая подходящая тема!

– …А дубы-колдуны что-то шепчут в тумане

У поганых болот чьи-то тени встают

Косят зайцы траву, Трын-траву на поляне

И от страха все быстрее песенку поют…

– Оставьте ваши манцы, Жора, не опошляйте святое! – возмутился егерь. – Яша, не слушай этого шлемазла, наливай!

– Кто-то, кажется, собрался мешать? – с ехидной ухмылочкой поинтересовался Шапиро. – А не ты ли мне в прошлый раз мозг выносил?

– Яша, вот только не делайте мне нервы, их есть кому испортить!

– …А нам все равно, а нам все равно

Твердо верим мы в древнюю молву:

Храбрым станет тот, кто три раза в год

В самый жу-у-ут-тки-и-и… вз-з-зз-шшшс-с-с…

Патефон взвизгнул иголкой и умолк – кончился завод пружины.

– Ну, за что пьём?

– За зайцев? – неуверенно предположил Гоша. Он, незаметно для собутыльников, извлёк из бороды ещё один флакончик и опорожнил его себе в стакан. Горилка немедленно вспыхнула тысячами крошечных золотых искорок.

– Верно мыслите, товарищ лешак! – Бич с размаху ударил кулаком по столу. – Чтобы… эта… все напасти нам были трын-трава!

Яков Израилевич улыбнулся и закрутил ручку патефона.

Эпилог

Июль 2054 года.

Примерно через две недели после описанных выше событий

Вяз был чудовищен. Он безжалостно оккупировал всю восточную оконечность Чернолеса, превратив в щебень и гранитные набережные, мост и некогда возвышавшиеся здесь восьмигранные офисные башни. Он словно уравновешивал своей приземистой, корявой мощью рукотворного идола, торчащего из чёрного ивняка на противоположном конце Болотного острова. Только тот был мёртвым, склёпанным из листов металла и решётчатых ферм – а Вяз жил, исходя злобой и гнетущей разум чернотой.

Хоть Вяз и не мог похвастать особой высотой, уступая в этом даже клёпаному уродцу, его чудовищная толщина ствола с лихвой возмещала этот недостаток. Его громадные корни перекрывали Обводный канал, взбороздив на добрую сотню метров разрушенные кварталы Кожевников. Со стороны Москвы-Реки корни Вяза почти дотягивались до противоположного берега, оставив лодчонкам речников лишь узкий проход – он заслуженно считался самым опасным местом на реке.

Впрочем, кому бы пришло в голову плавать здесь по ночам, в кромешной, угольно-чёрной тьме? Ни луны, ни звёзд, ни хотя бы тусклого огонька гнилушки – любой свет безнадёжно тонул во мгле, расползающейся из Чернолеса, средоточие которого являл собой Вяз.

А вот к тусклым огонькам, тлеющим на посохах в руках семи закутанных в балахоны фигур, это, похоже, не относилось. Друиды (кто же ещё это мог быть?) выстроились на набережной полукругом. В центре его полукруга стоял восьмой – с пустыми руками и откинутом за спину капюшоном. Огоньки на посохах указывали на него, и их острые, зелёные лучики кололи глаза, вынуждая закрываться изодранным рукавом балахона.

– Друид Эреман, знай: сейчас твоё имя звучит в последний раз. – заговорил один из семи. – После этого оно будет навсегда стёрто из памяти Братства. Но сам ты останешься жив – и испытаешь самые ужасные муки, которые только могут выпасть на долю человеческого существа. Ибо, после всего содеянного, ты – всего лишь человек. Порченый, как прозвали тебя другие человеки, и под этим именем ты останешься в их памяти.

Порченый дёрнулся. Даже тьма не могла скрыть презрение, проступившее на его лице.

– Да, именно так! – голос зазвучал громче. – Муки твои, человек, могли бы длиться вечно, но я, верховный друид Лугайд, слуга Дуба, Терновника и Ясеня объявляю тебе милость Леса.

Пауза. Болотные огоньки на кончиках жезлов настороженно тлели.

– Знай, человек: эти муки могут быть прекращены. Верни Жезл, поведай Братству, где он – и обретёшь блаженный покой.

– Сколько раз повторять – я не знаю! – хрипло выкрикнул тот, кого обрекли быть человеком. – Жезл украли, когда ваша банда разорила лабораторию, и…

– Возможно, ты не лжёшь. – голос был непреклонен, неумолим. – Его корни – друид указал жезлом на Вяз – простираются повсюду. Стань их частью, и никакие муки не помешают тебе видеть и слышать с их помощью весь Лес, всё, что в нём происходит. Нет таких мест, куда ты не сможешь заглянуть, кроме, разве что, жалких пятачков, которые человеки неизвестно зачем удерживают за собой. Но там искать, разумеется, незачем – Жезл есть неотъемлемая, естественная часть Леса и только в нём он обретает подлинную мощь.

Голос Лугайда превратился в звенящий рык – такой мощи, что стайка шипомордников, терпеливо дожидавшихся в конце набережной, поджала чешуйчатые хвосты и потрусила прочь.

– Ищи, человек, ищи, если хочешь избавиться от страданий. И запомни хорошенько: другой надежды у тебя не будет. Ни-ког-да.

Порченый прикрыл рукавом балахона лицо, прячась от этих слов – но они падали, размеренно, обжигая мозг расплавленными каплями свинцовой неизбежности.

– Иди, прими свою муку! И помни – ты можешь её прекратить!

Посохи ярко вспыхнули, Порченый вздрогнул всем телом от новых уколов зелёных жал, попятился – и ступил на взбороздивший набережную корень. Зелёные огоньки бешено пульсировали; следуя их ритму, он механически, словно кукла на невидимых ниточках, переставлял ноги, отступая спиной вперёд по неверному мостику. Внизу, в гнилой, чёрной, как смола воде извивались щупальца кикимор – отвратительные твари собрались в предвкушении добычи. Но бывший друид их не замечал: шаг, шаг, шаг – пока лопатки не упёрлись в иссечённую глубокими трещинами ствол Вяза.

Его ждали. Кора лопнула, словно раскрылся узкий вертикальный зев – и несчастный был смят, сжёван его краями, словно чудовищными беззубыми дёснами. Над водой повис вибрирующий вой запредельной муки.

И вдруг всё, разом, кончилось. Набережную залила мертвящая тишина. Огоньки на жезлах погасли, тьма поглотила и берег, и торчащие из воды корни, и кикимор, разочарованно расползающихся по своим норам под чернолесским берегом.

– Позвольте мне сказать, мастер…

Трен склонился перед Верховным друидом. Остальные терпеливо ждали в почтительном отдалении.

– Мне очень стыдно, что я подвёл вас. Не сумел избежать огласки ужасных поступков Эре…

– Молчи! – Лугайд сделал протестующий жест. – Это имя более не должно звучать.

Поклон стал глубже.

– Я хочу принести вам извинения. Поскольку случившееся целиком на моей совести, позвольте мне удалиться в изгнание.

Смешок – словно струйка песка просыпалась на каменную, высушенную ветром плиту.

– Надеюсь, ты не намерен последовать за теми, из Грачёвки? Такое наказание было бы чересчур суровым.

Пауза, долгая, тягучая, как кровь шипомордника.

– Нет. Для изгнания я выбрал Запретный Лес.

Лугайд не показал своих чувств – но собеседник заметил, как дрогнула тень под капюшоном

«… как будто понятие «тень» имеет смысл в затопившей всё вокруг черноте…»

– Это… тяжёлое решение.

Пауза.

– Под стать тяжести вины.

– Справедливо. Да будет так.

Огоньки на концах жезлов на мгновение вспыхнули, разгоняя окутавший семерых мрак.

– То, что случилось – далеко не последнее испытание в череде тех, что нас ожидают. Когда придёт время следующего, тебя призовут из изгнания. Если, конечно, ты к тому времени будешь жив.

Вместо ответа Трен ещё ниже склонил голову, так, что края капюшона задевали пальцы, сжимающие посох.

– Так решено, и так сбудется.

* * *

В единственном экземпляре. Запрещено выносить с территории РИИЛ. Запрещено копировать или переводить в электронный формат.

После всестороннего анализа данных, полученных по теме «Комната», имею сообщить следующее:

Операцию следует признать окончательно проваленной. Попытки выяснить, что в итоге произошло с объектом «Ольха» и агентом «Алитет», ни к чему не привели. С высокой степенью вероятности оба погибли; установить место и время их гибели не представляется возможным.

Агент «Аргус», отвечавший за экстренные мероприятия на финальном этапе операции, вероятно, был скомпрометирован перед внешними наблюдателями. В силу этого, считаю разумным перевести его в режим «С+++» (глубокая консервация). Подготовить мероприятия по экстренной эвакуации «Аргуса» в случае возникновения необходимости.

Приписка от руки: Не вполне понятна роль «Аргуса» в этой паршивой истории. Вернуть, не дожидаясь «необходимости», провести всестороннее расследование, доложить. Ответственный – (вымарано).

В ходе мероприятий по уточнению обстоятельств исчезновения группы «Доберман» выяснено следующее:

Группа была захвачена приспешниками некоего (вымарано) и доставлена в (вымарано).

Упомянутый (вымарано) проводил нелегальные исследования с использованием материалов, переданных (вымарано) в рамках научной темы «Парис» (см. приложение 7-12).

Согласно неподтверждённым сведениям, захваченные члены группы «Доберман» были использованы (вымарано) в качестве биологического материала в упомянутых нелегальных исследованиях, после чего подверглись утилизации. Достоверность этой информации расценивается как «ниже средней». Сведениями об успехе/неуспехе упомянутых нелегальных исследований мы на данный момент не располагаем.

Приписка от руки: Идиоты! Даже неподтверждённые, эти сведения с лихвой оправдывают все усилия и затраты по теме «Комната».

Исполнитель темы «Комната» попросил о переводе на другую работу или отставке, поскольку полагает себя лично ответственным за провал операции.

Приписка от руки: В переводе и отставке отказать, пусть работает. Что считает себя ответственным – это полезно. Вынести выговор с занесением в личное дело и отметить в списке (вымарано) как перспективного исполнителя по темам (вымарано), (вымарано) и (вымарано).

Папка с материалами по теме «Комната» сдана в архив. Номер единицы хранения (вымарано).

Приписка от руки: Папку изъять и передать мне лично в руки. В архиве иметь запись об утрате в результате непредвиденной случайности. Исполнителей строго предупредить об ответственности за разглашение.

От руки, красным карандашом, подчёркнуто: ЗАБЫТЬ!

Москва, сентябрь 2019 – май 2020 гг.

Примечания

1

Грязное польское ругательство

2

(армянск.) Уважительное приветствие старшего по возрасту

3

Дж. Р.Р. Толкиен, «Властелин Колец»

4

Посягательство на жизнь сотрудника правоохранительного органа, военнослужащего, а равно их близких в целях воспрепятствования законной деятельности указанных лиц

5

(армянск.) Извини, дедушка, но я спрошу, – тебе их не жалко?

6

(армянск.) Стыдись!

7

Популярные среди альпинистов скалы в природном заповеднике под Красноярском.

8

А. Мирер «Дом скитальцев», 1976 г.

9

(блатн.) завязать звонок – избавиться от сторожевой собаки

10

Намёк на сцену из советского кинобоевика «Не бойся, я с тобой».

11

Эпиграф к роману И. Ефремова «Час Быка»

12

Наш герой даже в такой момент вспоминает О. Бендера из «Золотого телёнка»

13

Название вьетнамской мафии.

Content

Борис Батыршин
Клык на холодец

Пролог

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

ХII

ХIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

XXXII

XXXIII

XXXIV

XXXV

XXXVI

XXXVII

Эпилог

Примечания