Виктория Холт

Невеста замка Пендоррик

Глава 1

С тех пор, как я приехала в Пендоррик, я часто задумываюсь над тем, как стремительно и бесповоротно может измениться вдруг привычное течение жизни. Порой жизнь сравнивают с калейдоскопом, и для меня это оказалось верным: мирная картина, полная света и покоя, однажды стал а стремительно меняться — фрагмент за фрагментом, — пока вместо нее мне не предстала совершенно другая — незнакомая и полная угрозы. Я вышла замуж за человека, который, как я думала, воплощал в себе все, чего я искала в мужчине. Он окружил меня заботой, преданной и страстной любовью. Прошло немного времени, и я поняла, что не знаю своего мужа — совсем.

Первый раз я увидела Рока Пендоррика в папиной мастерской: вернувшись однажды после утреннего морского купания, я застала папу в обществе незнакомого мужчины. В руках гость держал терракотовую статуэтку, для которой я сама позировала папе еще ребенком. Это было одиннадцать лет назад, когда мне исполнилось семь. Я знала очень хорошо, что статуэтка не продается, папа это не раз говорил.

Жалюзи еще не были опущены, и в ярком солнечном свете контраст между двумя мужчинами особенно бросался в глаза: папа — светловолосый и белокожий, гость — темный и смуглый. На острове[1], где мы жили, папу прозвали Анжело, что по-итальянски значит ангел, за белокурые волосы и, особенно за доброе простодушное выражение лица — него вообще был очень мягкий и легкий характер. Может быть, именно рядом с ним незнакомец и показался мне таким мрачным, почти зловещим.

— А вот и моя дочка Фэйвел, — сказал папа, как если бы они говорили именно обо мне.

Оба поднялись мне навстречу. Незнакомец оказался гораздо выше папы, который был среднего роста. Он пожал мне руку, и глаза его, длинные и темные, смотрели на меня пристально и изучающе, как будто он что-то решал или на что-то решался. Он был худой, и от этого казался еще выше, волосы темные, почти черные, заостренные, как у сатира, уши. Я никогда не видела такого, полного контрастов лица: чувственные мягкие губы, твердая и четкая линия подбородка, крупный прямой нос, придающий лицу вызывающее и надменное выражение, быстрый взгляд насмешлив и дерзок. Сейчас на лице его было такое выражение, как будто он нашел во мне нечто, его позабавившее; казалось, он смеется в душе какой-то своей шутке, и я подумала, что шутка эта, возможно, не совсем добрая. Позже я пришла к выводу, что в его противоречивости и непонятности для меня было особое очарование, и именно поэтому он так быстро завоевал меня. Мне понадобилось довольно длительное время, чтобы узнать его по-настоящему.

Помню, тогда я очень пожалела, что не переоделась на пляже.

— Мистер Пендоррик осматривал мастерскую, — сообщил папа. — Он купил акварель — вид на Неаполитанский залив.

— Акварель очень красивая, — сказала я, — я рада, что вы купили её.

— Вот тоже очень красивая вещь.

Он протянул мне терракотовую фигурку.

— Я думаю, она не продастся.

— О, я уверен, что нет. Она слишком драгоценна.

Он, казалось, сравнивал меня с терракотовой фигуркой, и я догадалась, что папа сказал ему, как говорил он всем, кто восхищался статуэткой: «А это моя дочка, когда ей было семь лет».

— А все-таки я пытаюсь убедить художника продать её мне, — продолжал Рок Пендоррик. — У него ведь останется оригинал.

Папа рассмеялся тем особым, нарочито веселым смехом, каким он всегда смеялся при покупателях, готовых приобрести дорогую вещь. На самом деле он работал над своими вещами с большей радостью, чем расставался с ними, и часто готов был подарить свои работы тем, кто, как он думал, был способен оценить их. Пока жива была мама, она занималась с покупателями и договаривалась с ними.

После ее смерти наши денежные дела совсем расстроились, но теперь, вернувшись из школы, я взяла все в свои руки и тешила себя надеждой, что теперь-то все опять образуется.

— Фэйвел, — позвал папа, — ты не принесешь нам выпить?

— Конечно, — ответила я. — Вот только переоденусь.

Оставив их разговаривать, я прошла к себе в спальню, дверь которой, так же как и папиной, выходила непосредственно в мастерскую. Я быстро натянула голубое льняное платье и отправилась в нашу маленькую кухню за напитками, а когда я вернулась в мастерскую, папа показывал гостю бронзовую статуэтку Венеры — одну из самых дорогих в мастерской. Я подумала, что если мы продадим ее, я смогу заплатить по некоторым счетам, и что надо бы самой получить деньги, чтобы папа не проиграл их в карты или рулетку.

Я вдруг заметила, что Рок Пендоррик смотрит на меня поверх бронзовой статуэтки, и по искоркам у него в глазах поняла, что, должно быть, по моему лицу нетрудно было догадаться, о чем я думаю. Он отставил статуэтку и повернулся ко мне, как если бы я интересовала его больше всего здесь. Я подосадовала на себя зато, что вошла не вовремя и помешала, и опять увидела в его глазах смех. «Он ведь именно этого и хотел, — подумала я, — смутить меня».

Он заговорил об острове, о том, что лишь вчера приехал и нигде еще не побывал, даже виллы Тиберия и Сан-Мишель не видел, но однако успел услыхать о мастерской Ангела — о том, какие замечательные произведения искусства можно там приобрести, так что первая его экскурсия — сюда.

Папа даже раскраснелся от удовольствия. Я же совсем не была уверена, что все это правда.

— А когда оказалось, что Ангел — это мистер Фредерик Фэрингтон и что он самый настоящий англичанин, я готов был плясать от радости. По-итальянски я говорю из рук вон плохо, а когда местные жители хвастают, что «здесь говорят на английском», чаще всего это оказывается именно хвастовством. Кстати, мисс Фэрингтон, вы не посоветуете мне, что именно посмотреть, пока я на острове?

Я рассказала о виллах, гротах и других достопримечательностях, куда обычно водят туристов.

— Но лично мне, — добавила я, — всегда казалось, и особенно после поездок в Англию, что сама здешняя природа и море — лучшее, что есть на острове.

— Я подумал, что хорошо бы найти компаньона для прогулок, — сказал он.

— Вы путешествуете один?

— Совершенно один.

— Здесь сейчас полно туристов, так что компанию деть не трудно.

— Но ведь нужен кто-то, кто знал бы остров.

— Насчет этого можете не беспокоиться. Любой гид знает остров, как свои пять пальцев.

— Я подумал не о гиде.

— А все остальные здесь ужасно заняты.

— И, тем не менее, я все-таки найду того, кто мне нужен, — заверил он, и у меня почему-то появилась уверенность, что так оно и будет.

Он снова подошел к бронзовой Венере и покрутил ее в пальцах.

— Я вижу, она вас заинтересовала, — не удержалась я.

Обернувшись, он с таким волнением, с каким только что рассматривал бронзовую фигурку, воззрился на меня.

— Вы правы. Чрезвычайно заинтересовала. И все же я должен подумать. Можно мне еще прийти?

— Ну, конечно же! — в один голос сказали мы с папой.

Он пришел еще раз, потом еще и еще. По своей наивности я думала сначала, что он не может решить, купить ли ему Венеру, потом мне пришло в голову, что, может быть, ему просто нравится бывать у нас из-за местного колорита и богемной атмосферы, которые наверняка очень отличаются от всего, окружающего его дома. Да и странно было бы ожидать, чтобы люди, навестив нас, всякий раз уходили бы с покупкой. К папе часто наведывались просто так — выпить и поболтать.

Зайдут, походят по мастерской, глядишь — и купят, что им очень понравилось.

Одно лишь тревожило меня: я поймала себя на том, что жду его прихода. Бывали минуты, когда мне казалось, что он бывает у нас только ради меня, но потом я говорила себе, что это лишь игра моего воображения, и мысль эта угнетала меня.

Как-то, дня три спустя после его первого визита, я пришла купаться на небольшой пляж на Марина Пикколо и застал а там Рока. Мы вместе искупались, и потом, лежа рядом с ним на песке, я спросила, понравилось ли ему на Капри.

— Больше, чем я ожидал.

— Вы, наверное, везде уже побывали.

— Увы, нет! Очень бы хотелось, но я по-прежнему считаю, что одному скучно.

— Странный вы человек. Все, напротив, жалуются, что здесь негде укрыться от толп туристов, а вам скучно.

— Наверное, все дело в том, что общество людей случайных меня мало привлекает, — сказал он, и его глаза, темные и слегка раскосые, остановились на моем лице с тем особенным, нежным и властным выражением, по которому я вдруг поняла, что он очень нравится женщинам и прекрасно знает об этом.

Эта мысль привела меня в смятение, потому что помимо своей воли я уже попала под его очарование. «А что если я выдала себя?» — подумала я и испугалась еще больше.

— Сегодня утром кое-кто тоже заинтересовался бронзовой Венерой, — сказала я. Глаза его смеялись.

— Ну что ж, если я упущу ее, то сам буду виноват, — сказал он, не скрывая, что именно имеет в виду, и это меня разозлило.

«Как же он все это понимает? Что мы можем позволить себе принимать стольких людей, знакомых и незнакомых, просто так, не надеясь, что они купят что-нибудь? На что, он полагает, мы живем?»

— Конечно, если она вам не особенно нравится, не стоит ее покупать. Нам это было бы неприятно.

— Никогда не приобретаю вещей, которые мне не особенно нравятся. Хотя признаюсь, та другая, молодая Венера, нравится мне еще больше.

— Ааа… Эта!

Он накрыл ладонью мою руку.

— Она восхитительна. Я был бы счастлив заполучить ее.

— Мне пора, — заторопилась я.

Приподнявшись на локте, он улыбнулся мне, и вновь у меня появилось ощущение, что он прочитал мои мысли и знает наверное, что его присутствие влечет и волнует меня и что для меня он не просто возможный выгодный покупатель.

— Ваш отец говорил, именно вы — мозговой центр семейного дела. Верю, что так оно и есть.

— Художники такие беспомощные в делах. Кто-то должен заботиться о них, — сказала я. — А теперь, когда мамы больше нет…

Я почувствовала, что голос у меня дрогнул, как нередко еще случалось со мной, хотя со смерти мамы прошло уже три года. И как всегда я рассердилась на себя за то, что не умею скрывать свои чувства.

— У нее был туберкулез, — поспешила я добавить. — Они с папой и приехали сюда в надежде, что климат поможет… У нее все так хорошо получалось!

— Итак, вы пошли по ее стопам.

Его взгляд был полон сочувствия, и я вдруг обрадовалась, даже сверх разумной меры, тому, что он понимает меня, и подумала тогда же, что напрасно видела в его словах насмешку и подозревала в нем нечто недоброе. Возможно, я неверно выразилась, и слово «недоброе» здесь не подходит, но дело в том, что с тех пор, как мы познакомились, я постоянно чувствовала, что он что-то скрывает от меня. Меня это смущало, но ни в коей мере не мешало все сильнее тянуться к нему и даже подстегивало мой интерес. Но в тот момент, как я сказала, он был искренне тронут, и я видела только это.

— Я надеюсь… мне бы очень хотелось походить на нее, — ответила я.

— Уверен, что ваша матушка была очень умной и практичной женщиной.

— Вы правы.

Я все еще не вполне владела голосом. Картины минувших дней проходили перед моими глазами. Я видела маму — маленькую, изящную, с ярким румянцем, который так шел ей, но, к несчастью, был признаком смертельной болезни. В ней до последних дней было столько энергии, что, казалось, она сжигала ее изнутри. Рядом с ней мир для меня был ярче и интереснее. Она учила меня всему, что умела сама, и воспитывала, не стесняя моей свободы. У меня было самое счастливое детство, какое только можно пожелать. Иногда целые дни я пропадала на берегу — валялась на горячем песке, плавала в море или, перевернувшись на спину, качалась на волнах, иногда болтала с туристами или лодочниками, которые перевозили туристов, брали меня с собой к гротам и в путешествие вокруг острова; порой я поднималась к вилле Тиберия и долго сидела там, глядя через залив на прекрасный Неаполь, и сам воздух вокруг меня был напоен красотой, легендой и историей. Возвратившись в мастерскую, я слушала разговоры взрослых. Я вместе с папой гордилась его произведениями и вместе с мамой радовалась удачной сделке…

Как нужны они были друг другу! Временами они напоминали мне двух прекрасных бабочек, порхающих в солнечных лучах, счастливых уже тем, что живут. Казалось, чувства их были еще сильнее и острее, оттого что они знали: солнце их счастья очень скоро и навсегда закатится.

Я встретила в штыки сообщение о том, что мне предстоит учиться в Англии. Но мама настаивала, говоря, что это совершенно необходимо, что сама она не в состоянии учить меня дальше, и несмотря на то, что я знала несколько языков (дома мы говорили по-английски, с соседями — по-итальянски, а от французских и немецких туристов, часто посещавших мастерскую, я выучилась довольно бегло говорить на этих языках), настоящего образования я не получила. Меня отправили в старую мамину школу — маленькую частную школу в самом центре Суссекса[2], где управляла все та же старая директриса и, я подозреваю, мало что изменилось со времен моей матушки. Я вскоре примирилась со своей судьбой — частично потому, что нашла себе подругу, Эстер Мак-Бейн, частично оттого, что Рождество, Пасху и летние каникулы я проводила дома. Я была нормальной, здоровой и веселой девочкой, и мне было хорошо и дома, и в школе.

Потом умерла мама. С ее смертью изменился и мой мир. Я вдруг узнала, что учусь на деньги, вырученные от продажи маминых драгоценностей. Она хотела, чтобы я закончила еще и университет, но школа оказалась дороже, а за драгоценности дали меньше, чем она рассчитывала (если мои родители и были в чем-то схожи, так это в том, что оба были неисправимые оптимисты). После маминой смерти я проучилась еще два года. В это время большим утешением для меня была дружба с Эстер. Сама сирота, воспитанная в доме тетушки, она как никто понимала мое горе. Летние каникулы она провела у нас и очень помогла нам, занимаясь с посетителями в мастерской. Мы с папой пригласили ее приезжать каждое лето. Мы вместе закончили школу, и Эстер приехала к нам погостить. Вместе мы мечтали о будущем, о том, что сделаем в жизни. Эстер думала серьезно заняться живописью. Я же полагала, что мой долг — заботиться о папе и постараться занять место моей матушки. Правда, я боялась, что не справлюсь.

Я улыбнулась, вспомнив, какое длинное письмо получила от Эстер — случай для нее из ряда вон выходящий, она терпеть не могла писать письма. В письме она рассказывала, как по пути домой встретила молодого человека, который жил в Родезии, выращивал там табак и приехал в Англию по делам на пару месяцев — все это обстоятельно и в мельчайших подробностях. Я не удивилась, когда двумя месяцами позже пришло другое письмо, где Эстер сообщала, что выходит замуж и уезжает в Родезию. Я порадовать за нее, но знала, что дружба наша кончилась. Единственной связью между нами могли бы стать только письма, писать которые у Эстер не будет теперь ни времени ни желания. Правда, я получила от нее еще одно письмо. Она писала, что благополучно добралась до места, и у нее все прекрасно. Новая жизнь и новые заботы захватили теперь мою подругу; она уже не был а той длинноногой, вечно растрепанной девочкой, с которой мы бродили по школьному парку в Суссексе и которая мечтала о том, как она посвятит жизнь искусству.

Голос Рока Пендоррика вернул меня к действительности. Я увидела очень близко его глаза, полные теплоты и сочувствия.

— Я растревожил горькие воспоминания.

— Я вспоминала… прошлое… маму.

Он кивнул, и некоторое время мы молчали.

— А вы никогда не думали о том, чтобы вернуться в Англию, в семью вашей матушки… или вашего отца? — спросил он вдруг.

Я растерялась.

— В семью?.. В Англию?..

— Разве она никогда не рассказывала о родных, о своей жизни в Англии?

— Нет… она никогда об этом даже не упоминала.

— Ну, может быть, она не была счастлива в Англии.

— Знаете, я сейчас подумала — раньше я как-то не обращала внимания, — родители вообще не говорили о… о том, как они жили до того, как поженились. Они, может быть, считали, что это не имеет значения?

— Они ведь были очень счастливы вместе?

— Очень!

Мы опять помолчали, потом он сказал:

— Фэйвел — какое необычное имя.

— Не необычнее вашего. Я всегда считала, что «рок» — арабское слово и означает какую-то фантастическую птицу.

— Угу, огромная сказочная птица, невероятно сильная, может даже слона поднять, если захочет.

В его голосе я услышала самодовольство и не утерпела, чтобы не возразить:

— Так уж и слона! Держу пари, что слона вам ни за что не поднять. Серьезно, Рок — это не прозвище?

— Сколько себя помню, меня всегда звали Роком. На самом деле мое имя — Петрок, а Рок — сокращение.

— Петрок тоже не совсем обычное имя.

— Только не там, откуда я родом. Моим многим предкам пришлось мириться с этим именем. Так звали святого, который жил в наших краях в шестом веке и основал монастырь. Но именем Рок, думаю, никого, кроме меня, не звали, так что оно мое личное. Как по-вашему, оно мне подходит?

— Да, — ответила я, — по-моему, подходит.

Он вдруг наклонился и поцеловал меня в кончик носа.

Я ужасно смешалась и торопливо вскочила на ноги, пробормотав:

— Мне на самом деле пора бежать.

Мы скоро подружились, и дружба эта приносила мне огромную радость. Я почему-то вообразила себя этакой светской дамой, опытной, способной справиться с любой ситуацией. На самом деле весь мой жизненный опыт ограничивался школой с ее правилами и нормами и родительским домом, где меня все еще считали ребенком, а общалась я в основном с посетителями мастерской. И, конечно же, я сделала то, что менее всего походило на поведение светской и опытной дамы — влюбилась в первого попавшегося мужчину, который оказался непохожим на других, с которыми мне доводилось встречаться. Впрочем, когда Рок Пендоррик брался очаровать вас, против него устоять было трудно, а меня он очень хотел очаровать.

Он наведывался в мастерскую каждый день, часто брал в руки терракотовую фигурку и любовно поглаживал ее.

— Когда-нибудь она будет моей, — сказал он однажды.

— Папа не продаст ее.

— Я никогда не сдаюсь и не теряю надежды.

И глядя на решительную линию его подбородка, на сверкающие темные глаза, в это легко было поверить. Он был из тех, кто привык брать от жизни все, что хочет, и противостоять ему в этом было почти невозможно. «Именно поэтому, — подумала я, — он так желает получить эту вещь. Потому что не может смириться с отказом».

Он вскоре все же купил бронзовую Венеру.

— Только не думайте, что я отступился от той, другой, — предупредил он меня. — Я получу ее, вот увидите.

Его глаза упрямо и озорно блеснули, и мне показалось, что, быть может, он говорил не только о статуэтке.

Мы много времени проводили вдвоем — купались в море, гуляли по острову, выбирая по возможности места, куда не особенно заглядывали туристы. Рок нанял двух лодочников-неаполитанцев, и мы проводили чудесные дни в лодке. Я любила сидеть на корме, опустив руку в прозрачную изумрудно-бирюзовую воду, и слушать арии из итальянских опер, которые с чувством распевали Джузеппе и Умберто, глядя на нас с тем особым, довольным и снисходительным выражением, с каким итальянцы обычно смотрят на влюбленных.

Несмотря на то, что Рок был смуглым и темноволосым, в нем было что-то чисто английское, так что Джузеппе и Умберто сразу определили его национальность. Вообще эта способность местных жителей безошибочно определять, откуда человек приехал, часто удивляла меня. Мою национальность узнать труда не составляло. За местную меня никогда не принимали, несмотря на то, что я выросла на острове. У меня были белокурые волосы с платиновым оттенком, отчего они казались еще светлее, светлые глаза, которые, как морская вода, меняли свой цвет от зеленого до голубого в зависимости от освещения и от того, во что я была одета, короткий вздернутый нос и не слишком маленький рот, полный отличных зубов.

За несколько недель нашего знакомства я так и не научилась понимать, что на самом деле думает и чувствует Рок Пендоррик. Порой я была совершенно счастлива сегодняшним днем, забыв о будущем, но временами, когда я оставалась одна — и особенно по ночам — я задумывалась, что же буду делать, когда Рок уедет. Тогда же я впервые испытала те мучительные сомнения, которые позже стали частью моей жизни и принесли столько страха и отчаяния. Часто его веселость казалась мне маской, за которой он прячет свои истинные чувства, и я нередко замечала в его взгляде, несмотря на всю его нежность, знакомое изучающее выражение. Он заворожил меня, и я готова была потерять голову, дай он мне хоть малейшую надежду на взаимность, и сомнения лишь разжигали мою страсть.

Как-то раз, еще в самом начале нашего знакомства, мы поднялись к вилле Тиберия. Никогда еще вид оттуда не казался мне столь восхитительным: Капри и Монте Соларо, Салернский залив от Амалфи до Пестума, Неаполитанский залив от Сорренто до Капе Мизена — все это я видела не однажды и хорошо знала. Но сейчас знакомая картина светилась новыми волшебными красками — потому что со мной был Рок.

— Вы когда-нибудь видели что-нибудь прекраснее? — не удержалась я.

Он, казалось, задумался, прежде чем ответить:

— Место, где мой дом, мне кажется, не хуже.

— А где это?

— Корнуолл[3]. Наш залив так же хорош — пожалуй, даже лучше, потому что очень изменчив. В наших краях море никогда не бывает одинаковым. Я видел его таким же синим, как здесь, видел зеленым — под струями дождя, бурым — после шторма и розовым — в лучах заката. Я знаю его ярость, когда волны в бешенстве кидаются на скалы, высоко вздымая фонтаны брызг, и его нежность, когда оно похоже на здешнее ласковое море. Здесь чрезвычайно красиво, это правда. И у нас нет таких вилл — римские императоры не удостоили Корнуолл чести быть их резиденцией, но наши края имеют собственную историю и не менее захватывающую.

— Я никогда не бывала в Корнуолле.

Он вдруг повернулся ко мне и обнял так сильно, что у меня перехватило дыхание. Его лицо почти касалось моего.

— Вы там будете… и очень скоро, — прошептал он мне в самое ухо.

Розовые руины, позеленевшая от времени фигурка мадонны, темная синева моря — все вокруг стало ослепительным и жизнь показалась мне сказкой.

— Нас могут увидеть, — сказала я строго.

— Вас это беспокоит?

— Во всяком случае я против того, чтобы мне вскружили голову так буквально, — засмеялась я.

Он отпустил меня и, к моему глубокому разочарованию, больше уже не заговаривал о Корнуолле. Этот маленький эпизод как нельзя лучше характеризует наши взаимоотношения.

Папа явно был очень доволен, что мы подружились. Он всегда рад был видеть Рока, а иногда встречал нас после наших экскурсий, стоя в дверях мастерской с видом настоящего заговорщика. Я всегда видела его насквозь и очень скоро поняла, что у него зреет какой-то план и что план этот касается меня и Рока Пендоррика.

«Он, должно быть, решил, что Рок собирается сделать мне предложение, — думала я. — Со стороны виднее, наверное, Рок как-то выказал свои чувства ко мне. Но если я выйду замуж и уеду, что же станет с мастерской, как папа без меня справится?»

Я была в смятении. Я знала, что люблю Рока, но в его чувствах сомневалась. Да и как могла бы я оставить папу? Правда, он оставался один, пока я училась, но ничего хорошего из этого не получилось.

Таким образом любовь с самого начала, кроме радости, принесла мне и тревогу. Между тем сам Рок о женитьбе не заговаривал.

Папа часто приглашал его остаться пообедать с нами. Рок никогда не отказывался, но условием его было, что вино к столу он приносит сам. Я подавала омлет, рыбу, макароны и даже жареную говядину с йоркширским пудингом[4]. Мама научила меня хорошо готовить. Сколько я себя помню, у нас всегда на столе были английские блюда. Року у нас, видимо, нравилось. Он подолгу засиживался за бутылкой вина и за послеобеденной беседой. Он умел разговорить папу, и очень скоро знал все о том, как мы живем и как нелегко бывает за туристический сезон заработать достаточно денег, чтобы протянуть зиму. Я заметила, что папа по-прежнему избегает говорить о своем и мамином прошлом, а Рок, пару раз коснувшись этой темы, не стал продолжать расспросы, что удивило меня, потому что я знала, как он бывает настойчив. Впрочем, Рок именно тем и отличался, что никогда нельзя было предугадать, как он поступит.

Как-то раз я застала их за игрой в карты. У папы было знакомое мне выражение лица, которое всегда пугало меня, — выражение лихорадочного возбуждения, отчего глаза его горели голубым огнем, а на щеках выступали красные пятна. Когда я вошла, он едва кивнул мне. Рок встал мне навстречу, но я видела, что он всецело поглощен игрой. «А он тоже игрок», — подумала я. Мне стало не по себе.

— Фэйвел не захочет мешать нам, — сказал папа.

— Надеюсь, вы не делаете крупных ставок, — холодно проговорила я, глядя в глаза Року.

— Фэйвел, дорогая, не забивай этим свою головку, — пробормотал папа, а Рок добавил:

— Он во что бы то ни стало решил выиграть и меня все мои наличные лиры. — Глаза у него блестели.

— Пойду, приготовлю что-нибудь поесть, — сказала я и вышла на кухню.

«Неужели Рок не понимает, что папа не может позволить себе играть на деньги, — думала я с негодованием. — Придется с ним серьезно поговорить!»

Когда мы сели за стол, я по ликующему лицу папы поняла, что он выиграл.

Когда на следующий день мы встретились на пляже, я сказала Року:

— Пожалуйста, не потакайте папе и не садитесь с ним за карты.

— Но ему так нравится…

— Людям часто нравится то, что приносит им вред.

Рок рассмеялся.

— А знаете, Фэйвел, вы все-таки резонер.

— Ну поймите же, мы не так богаты, чтобы рисковать даже маленькой суммой. Деньги нам нелегко достаются, и мы стараемся тратить как можно меньше. Ну неужели это так трудно понять?!

— Фэйвел, — сказал он, тронув меня за руку, — пожалуйста, успокойтесь!

— Не играйте с ним больше на деньги…

— А что если он попросит меня? Сказать, что я уклоняюсь, потому что его строгая и разумная дочь мне не велела?

— Можно придумать что-нибудь получше.

Он сделал благочестивое лицо:

— Но ведь другое будет неправдой.

Я с досадой пожала плечами:

— Здесь ведь столько народу, кто мог бы составить вам партию. Почему же непременно втягивать его?

Он задумался.

— Наверное, потому что мне нравится сама атмосфера вашего дома, — сказал он наконец. Мы лежали рядом на песке, и он, повернувшись, притянул меня к себе. — А еще мне нравятся сокровища, которые там хранятся, — добавил он, глядя мне в глаза.

В такие минуты я верила, что он отвечает мне взаимностью и была счастлива. Боясь выдать свои чувства, я вскочила на ноги и побежала купаться. Рок последовал за мной.

— Разве вам не известно, Фэйвел, что я очень хочу заслужить ваше одобрение? — сказал он, обняв меня за плечи.

Я не могла не улыбнуться ему и, повернувшись, встретила его любящий взгляд.

Мы плавали и беспечно резвились в воде, а потом, лежа рядом с ним на песке, я поняла, что любить — это счастье.

Два дня спустя, вернувшись с базара, я снова увидела их за картами. Игра была уже окончена, и по их лицам я поняла, что на этот раз выиграл Рок. Я почувствовала, как щеки у меня запылали, и почти с ненавистью взглянула ему в глаза. Молча пройдя в кухню, я в сердцах бросила корзину с провизией на пол. Слезы готовы были брызнуть у меня из глаз — слезы обиды, потому что он обманул меня и смеется надо мной. Верить ему нельзя. Это очевидно. Он обещает одно, а делает совсем другое! Мне хотелось убежать, найти уединенное место, чтобы успокоиться и взять себя в руки, прежде чем я снова увижу его.

— Давайте, я помогу вам, — услышала я за спиной знакомый голос.

Я повернулась к нему лицом. Слава богу, я сдержалась и не расплакалась. Ни за что на свете я не хотела бы показать ему, как мне обидно и горько. Я сказала сухо:

— Ничего не надо, спасибо. Я сама все сделаю.

Я опять отвернулась к столу. Он положил руки мне на плечи и засмеялся.

— Я сдержал слово, — прошептал он мне в ухо, — мы играли не на деньги.

Стряхнув с плеч его руки, я отошла к буфету, выдвинула ящик и стала что-то перебирать там, сама не зная, что ищу.

— Ерунда! Я не верю, чтобы вы стали играть просто так — ни вы, ни он. Вам интересно выигрывать, а не играть. Вы оба всякий раз надеетесь выиграть, как маленькие дети, которые не понимают, что кто-то обязательно должен проиграть! И не надо мне ничего объяснять.

— И, тем не менее, я выполнил обещание.

— Я пока еще верю собственным глазам.

— Ну послушайте же! Да, мы действительно делали ставки. Вы не ошиблись, иначе было бы неинтересно. Как вы думаете, кто выиграл?

— Мне надо готовить ленч.

— Вот что я выиграл! — Опустив руку в карман, он вынул терракотовую статуэтку. — Я во что бы то ни стало решил завладеть ею — всеми правдами и неправдами. К счастью, обошлось без неправды. Я и слово сдержал, и время чудесно провел, и заполучил наконец это обворожительное создание.

— Отнесите, пожалуйста, на стол ножи и вилки, — сказала я.

— С превеликим удовольствием.

На другой день Рок попросил моей руки. Мы стояли у Грота Матромании, куда мы пришли по его просьбе. Выбор этот показался мне неудачен, потому что я находила другие гроты — Зеленый, Красный, Желтый или Грот Святых — куда живописнее, о чем и сказала ему. Но он настоял на своем, сказав, что не видал Грота Матромании и непременно хочет сходить туда.

— Ну вот, — сказал он, когда мы добрались. — Самое подходящее место.

— Для чего подходящее?

— Разве вы не знаете? Это же Брачный Грот. Матромания — это искаженное слово «матримония», что значит супружество.

— А я слышала, что грот посвящен богине Митре и правильное его название Митромания, — возразила я, боясь взглянуть на него.

Он крепко взял меня за руку.

— Я сам читал в путеводителе, что именно здесь император Тиберий устраивал пиршества для молодых юношей и девушек, здесь они вступали в брак. Отсюда и название.

— Ну, значит есть два мнения, — настаивала я.

— Тогда это будет Брачный Грот, потому что именно здесь Петрок Пендоррик попросил руки Фэйвел Фэрингтон, и она ответила ему…

Отвечать мне было не нужно.

Мы вернулись в мастерскую. Он был оживлен и весел, а я была счастлива, как никогда в жизни.

Папа так обрадовался, узнав эту новость, что могло показаться, будто он просто мечтает избавиться от меня. Он отказался обсуждать вопрос о том, что станет делать, когда я уеду, и я очень беспокоилась, пока Рок не сказал, что намерен настоять на том, чтобы папа принял от него ежемесячное содержание — почему бы ему не взять денег у собственного зятя, — но в любом случае он уже заказал несколько картин. В Пендоррике много пустых стен, говорил он.

Тогда только я впервые задумалась о том, что же представляет из себя Пендоррик — мой будущий дом. Рок охотно рассказывал о доме, но лишь в общих чертах, не вдаваясь в подробности. На мои расспросы он отвечал, что я сама все увижу и что он хочет, чтобы я составила собственное мнение, иначе я могу с его слов вообразить себе что-то совсем непохожее на действительность и потом буду разочарована. Я же не могла представить себе, как я могла бы разочароваться в доме, где мы станем жить вместе.

Мы были влюблены. Рок больше не казался мне чужим и непонятным. Ему нравилось дразнить меня, «потому, — сказал он мне однажды, — что ты такая серьезная, такая рассудительная и разумная, каких уже и не бывает вовсе».

Эти слова заставили меня задуматься. Наверное, я и вправду не была похожа на тех девушек, каких он знал. Я воспитывалась в очень тесном семейном кругу и в школе, где все осталось точно таким, каким было двадцать или тридцать лет назад; потом умерла мама, и мне нужно было заботиться и о себе и о папе, и к своим обязанностям я относилась очень серьезно. «Отныне, — решила я, — я должна научиться быть беззаботной и современной».

Мы решили, что наша свадьба будет очень тихой: всего несколько гостей из английской колонии на острове, — затем мы несколько недель пробудем здесь с папой и потом уже поедем в Англию.

Я спросила Рока, что скажут его родные, когда он явится с женой, которую они никогда до этого не видели.

— Я написал им и предупредил, что мы скоро будем. Они удивятся куда меньше, чем ты думаешь. Они привыкли ожидать от меня всяческих неожиданностей, — ответил он весело. — На самом деле, они все ужасно рады. Они считают, что жениться — долг всякого Пендоррика и что я и так уж слишком долго от него уклонялся.

Я хотела узнать побольше, хоть как-то подготовиться к встрече, но он только посмеивался.

— Ты скоро сама их всех увидишь, а описывать я не умею.

— А Пендоррик… Я поняла, что это усадьба…

— Можно назвать и так. Пендоррик — родовое гнездо моей семьи.

— А кто сейчас там живет?

— Моя сестра с мужем и двумя дочками-двойняшками. Да ты не волнуйся, они будут в другом крыле дома. По семейной традиции все Пендоррики живут там со своими женами и мужьями.

— И море близко.

— Верно. Дом стоит на самом берегу. Ты полюбишь наше море. Все Пендоррики любят море, а ты скоро станешь одной из нас.

Где-то за неделю до нашей свадьбы я заметила перемену в папе. Войдя однажды в мастерскую, я увидела, что он сидит за столом, не двигаясь, уставившись прямо перед собой невидящим взглядом. Я вошла тихо, так что он не заметил меня, и меня поразило, каким постаревшим он казался и… более того… какой страх был написан у него на лице.

— Папа! — воскликнула я. — Что случилось?

Он вздрогнул и повернул голову. Увидев меня, улыбнулся, но улыбка получилась вымученной.

— Случилось? С чего ты взяла? Ничего не случилось.

— Но ты сидишь… тут…

— Почему бы мне тут не сидеть? Я работал над этим вот бюстом Тиберия. Устал.

Я тогда не стала больше выспрашивать, а потом забыла об этом случае.

Но ненадолго. Папа никогда не умел лукавить, и очень скоро я убедилась, что он что-то скрывает от меня. И это что-то его очень тяготит.

За два дня до венчания я проснулась среди ночи. Светящийся циферблат часов возле кровати показывал два часа. Кто-то был в мастерской — я слышала, как он там ходит и вздыхает, скрипнул стул. Я набросила халат, приоткрыла дверь и, осторожно выглянув, увидела за столом силуэт.

— Папа!

Он вскочил на ноги.

— Девочка моя! Прости, я не хотел разбудить тебя. Все хорошо, не волнуйся, ступай опять спать.

Я подошла к нему и снова усадила на стул, а себе придвинула другой.

— Папа, скажи мне, что произошло, — потребовала я.

Он заметно колебался. Потом сказал:

— Все в порядке, Фэйвел. Просто не спалось, вот и решил посидеть здесь.

— Но почему тебе не спалось? Тебя что-то мучает, признайся.

— Ничего подобного.

— Неправда! Ведь я же вижу. Ты волнуешься из-за меня… потому что я выхожу замуж?

И вновь эта небольшая пауза, прежде чем ответить. «Ну конечно же, — думала я, — в этом все дело. Он начинает понимать, что я уеду и он останется один. Естественно, его это расстраивает».

— Девочка моя, — начал он, — ты ведь очень его любишь?

— Да, папа.

— Фэйвел… ты уверена?

— Тебя беспокоит, что мы так недолго знакомы?

Он на вопрос не ответил, пробормотал лишь:

— Ты уедешь… к нему в Корнуолл… в Пендоррик.

— Но мы же будем часто приезжать к тебе, и ты к нам.

— Да… если бы что-нибудь помешало вашей свадьбе, это разбило бы тебе сердце…

Он вдруг поднялся и сказал своим обычным голосом:

— Я что-то замерз. Пошли-ка спать. Прости, что потревожил тебя, Фэйвел.

— Папа, нам обязательно нужно поговорить. Я должна знать, что у тебя на душе.

— Ступай в постель, Фэйвел. Не волнуйся.

Он поцеловал меня, и мы разошлись по своим комнатам. Как часто потом я упрекала себя за то, что послушалась его и не настояла на своем.

Пришел день нашей свадьбы. Я была так счастлива, так полна новой жизни, новых ощущений, что ни о чем другом не могла думать и перестала заботиться о том, что творится с папой. Только Рок и мои с ним отношения занимали меня.

Все было так чудесно. Мы все время были вместе, часто смеялись всяким пустякам — оказалось, так легко смеяться от счастья! Джузеппе и Умберто были в восторге. Их арии стали еще более страстными, чем раньше, и, простившись с ними, мы передразнивали их, делая трагическое или комическое лицо, смотря по тому, какую арию исполняли, страшно фальшивили и от этого веселились еще больше. Рок имел привычку приходить ко мне на кухню — помочь, говорил он усаживался прямо на стол и страшно мне мешал, пока я, притворно рассердившись, не пыталась выставить его прочь, что всегда заканчивалось объятиями.

Воспоминания тех дней остались со мной навсегда, они поддерживали меня в дни испытаний, когда я так в этом нуждалась.

Рок был страстным и властным любовником, он вел меня за собой, и я порой была смущена и ошеломлена силой и богатством новых для меня чувств. Я была уверена, что все будет прекрасно, жила одним днем и даже перестала думать о том, что ждет меня в новой жизни и каким будет мой новый дом. Я уверила себя, что и с папой все уладится, ему не о чем будет беспокоиться, Рок позаботится о нем, как он заботится и обо мне.

Но в один прекрасный день я пошла на базар одна и вернулась раньше обычного. Дверь в мастерскую была приоткрыта, и я могла видеть их там вместе — моего отца и моего мужа. Выражение их лиц испугало меня. Рок был мрачен, на лице у папы была мука. Было похоже, что папа сказал что-то, что Року не понравилось, но сердился ли он или был просто ошеломлен, я не поняла. Папа, казалось, был в замешательстве. Потом они заметили меня.

— А вот и Фэйвел, — сказал Рок поспешно, и оба как будто надели маски.

— Что происходит? — спросила я.

— Только то, что мы ужасно проголодались, — ответил Рок, беря у меня из рук корзину. Он улыбнулся и обнял меня. — Я так давно тебя не видел.

Я смотрела через его плечо на папу. Он тоже улыбался, но был очень бледен, даже с каким-то серым оттенком.

— Папа, в чем, наконец, дело?

— Не выдумывай, дорогая. Это все твои фантазии.

Я чувствовала неладное, и мне было не по себе, но я позволила себя убедить, что все в порядке. Я не желала знать ничего, что могло бы омрачить мое счастье.

Погода стояла чудесная. Папа обычно работал по утрам, а в полдень ходил купаться в море, пока я накрывала на стол. В тот день я сказала Року, чтобы и он пошел с ним.

— А ты сама не хочешь пойти с нами?

— Мне нужно готовить ленч, и я управлюсь куда быстрее, если вы оба не будете путаться у меня под ногами.

Они отправились вместе, но уже минут через десять Рок вернулся. Он вошел в кухню и по обыкновению уселся на стол. Он сидел спиной к окну, и в лучах солнца острые кончики его ушей светились красным пламенем.

— Ты иногда похож на сатира, — заметила я.

— А я и есть сатир.

— Почему ты так скоро вернулся?

— Почувствовал, что разлука с тобой для меня невыносима, проводил твоего отца до пляжа, а сам повернул назад.

— Какой ты глупый! Не мог прожить без меня лишние пятнадцать минут?

— Ни минуты!

Я была счастлива, что он со мной, но когда стол был накрыт, а папа все не шел, я забеспокоилась.

— Надеюсь, он не заболтался с кем-нибудь на пляже и не забыл, что мы ждем его, — сказала я.

— Он не мог ни с кем заболтаться: сейчас уже время сиесты и на пляже никого не осталось.

Прошло еще пять минут, папы все не было, и тревога моя росла. Как оказалось, не напрасно. Больше я не видела его живым.

Тело нашли к вечеру того же дня. Решили, что у него начались судороги, и он не смог выплыть — это казалось тогда единственным возможным объяснением. Для меня наступили темные дни. Утешением для меня был только Рок, я не знаю, как пережила бы такое горе, не будь его рядом. Судьба забрала у меня родителей, оставив мне только мужа.

И лишь спустя некоторое время пришли мучительные и страшные подозрения.

Глава 2

Печален был наш медовый месяц. Я не могла избавиться от чувства вины, мне казалось, что я в чем-то предала папу, не уберегла его.

— Я должна была сделать что-нибудь, я могла что-то сделать, я знаю! — повторяла я, лежа в объятиях Рока на следующий день после трагедии, а Рок пытался меня успокоить:

— Но что же, любимая, что ты могла? Ведь ты же не могла заранее знать, что у него случится судорога. Это ведь с любым может произойти. И даже если море спокойно, без посторонней помощи человек утонет.

— У него раньше никогда не бывало судорог.

— Все когда-то бывает в первый раз.

— И все-таки здесь что-то не так… было еще что-то…

Он погладил меня по волосам, отведя назад упавшую на лицо прядь.

— Дорогая, не терзай себя так. Что ж тут теперь поделаешь?

Он был прав. Мы ничего уже не могли изменить.

— Он рад был бы, зная, что я с тобой и позабочусь о тебе, — продолжал Рок, и в его голосе я уловила непонятное мне облегчение.

Я в первый раз тогда почувствовала укол страха, так хорошо знакомого мне впоследствии.

Рок решил, что мы должны как можно скорее уехать с острова. «Смена обстановки, — говорил он, — поможет тебе справиться с горем. Я увез тебя отсюда, и со временем ты успокоишься». Он все делал сам, я ни во что не вникала, всецело поглощенная своим несчастьем.

Кое-что из папиных работ упаковали и отправили в Пендоррик дожидаться нашего приезда, остальное было распродано. Рок встретился с домовладельцем, у которого мы арендовали мастерскую, и договорился о прекращении аренды. Через две недели мы покинули Капри.

— Мы должны постараться не думать больше об этой трагедии, — сказал Рок, когда мы на пароходе плыли к Неаполю.

Я смотрела на его профиль, и на какое-то мгновение мне показалось, что передо мной другой, незнакомый человек. Почему — не знаю, но с тех пор, как умер папа, я стала подозревать, что совсем не знаю своего мужа.

В Неаполе мы провели три дня. Рок не торопился домой, говоря, что я все еще слишком подавлена и мне нужно время, чтобы прийти в себя, прежде чем ехать в Пендоррик.

— Мы продолжим наш медовый месяц, дорогая.

Я отвечала невпопад, занятая мыслями о папе, о том, как он сидел тогда в мастерской. «Как я могла оставить его так, не узнав, что тревожит его! — повторяла я себе снова и снова. — Я должна была выяснить это. Я ведь видела, что с ним что-то происходит, и он никогда не умел ничего долго скрывать…»

Я, должно быть, говорил а вслух, потому что Рок спросил почти с ожесточением?

— Что ты имеешь в виду?

— Наверное, он был болен. Может быть, оттого и судорога… Рок, что тогда произошло на пляже? Как он выглядел? Ты ничего странного не заметил?

— Нет. Выглядел он как обычно.

— Ах, Рок! Если бы только ты не ушел тогда, если бы ты остался с ним!

— Фэйвел, прекрати эти «если бы только»… Нам надо уехать из Неаполя, он слишком близко. Мы должны оставить все это далеко позади. — Он взял меня за руку и привлек к себе. — Ты моя жена, Фэйвел. Не забывай. Я хочу, чтобы ты перестала терзать себя и думала только о том, что я с тобой и мы всегда будем вместе. Он бы тоже желал этого, поверь мне.

Он оказался прав. С течением времени горе мое притупилось, я приучила себя к мысли, что в смерти папы ничего необычного не было, говорила себе, что должна всегда помнить: у меня есть муж, он желает видеть меня опять веселой и счастливой, а значит, я должна постараться исполнить его желание. По мере того, как мы удалялись от острова, мне становилось все легче. Рок был очень внимателен и нежен со мной в эти дни и всячески пытался меня развеселить. «Что толку изводить себя, Фэйвел. Забудем о печальном и станем помнить только хорошее и благодарить судьбу за то, что мы нашли друг друга», — говорил он мне.

Две недели мы провели на юге Франции, и каждый день, казалось, уносил с собой частицу моей боли. Мы взяли напрокат машину. Рок был прекрасный водитель, и горные дороги с их крутыми и опасными поворотами доставляли ему особое удовольствие. Он только посмеивался, когда я, затаив дыхание, вцеплялась в подлокотники. Вид вокруг был великолепный. Но стоило мне засмотреться на розово-оранжевые отштукатуренные виллы, прилепившиеся к склонам, как ласточкины гнезда, Рок щелкал пальцами и говорил:

— Вот подожди, когда ты увидишь Пендоррик!

Это стало у нас присказкой — что ни красоты Приморских Альп с их головокружительным высокогорным серпантином и восхитительными ущельями, ни любые другие красоты не сравнятся с Корнуоллом. Сидя под цветным зонтиком где-нибудь в роскошных Каннах или нежась на солнце в более скромном Ментоне, я ловила взгляд Рока и роняла небрежно: «Ну конечно, никакого сравнения с Пендорриком». И мы весело смеялись, а прохожие улыбались нам, как улыбаются влюбленным.

Сначала мне иногда приходилось делать вид, что мне весело — я так хотела сделать Року приятное, а ничто не доставляло ему большего удовольствия, чем видеть меня счастливой, — но вскоре я обнаружила, что притворяться мне не нужно. Любовь одержала верх над горем, да и Рок, если он задумал чего-то, обычно добивался своего. Ему удалось отучить меня от грусти. Я чувствовала силу и властность его натуры, но это мне даже нравилось, и ни за что на свете я не хотела бы видеть его другим. Муж он был идеальный, и я не могла понять, почему вдруг усомнилась в нем, почему он показался мне чужим.

Но однажды вечером, приехав из Вильфранша в Ниццу и увидев, что над горами висят тяжелые черные тучи, мы решили, что на прогулку идти не стоит. Рок предложил пойти в казино, и я с готовностью согласилась. Я взглянула на него за игорным столом, и блеск в его глазах живо напомнил мне тот день, когда я застала их с папой за игрой в карты, — глаза его блестели тем же лихорадочным возбуждением, которое так пугало меня в папе. Тогда в казино он выиграл и был весь вечер в приподнятом настроении. Я же не могла избавиться от тревоги, а когда уже в нашем номере поделилась с ним своими опасениями, он лишь посмеялся над ними.

— Не беспокойся, Фэйвел, я никогда не стану рисковать и не проиграю больше, чем могу позволить себе.

— Ты игрок, — сказала я с горечью.

Он взял мое лицо в ладони и, улыбаясь, заглянул мне в глаза.

— Ну так что ж из того? Говорят ведь, что жизнь — игра, так игроки, верно, и берут от нее самое лучшее.

Я говорила себе, что он просто дразнит меня, как раньше, перед смертью папы, но случай этот оставил в душе неприятный осадок, а также явился поворотным пунктом в наших отношениях. Я уже оправилась от потрясения, и, значит, необходимость обращаться со мной с прежней осторожностью отпала. Рок перестал бояться лишний раз огорчить меня, и мне пришлось убедиться, что он и в самом деле игрок, и с этим уже ничего не поделаешь, как ни старайся. Дурные предчувствия снова вернулись ко мне.

Я снова стала задумываться о будущем, и бывали моменты, когда будущее это вызывало у меня тревогу. Впервые это случилось ночью, когда я вдруг проснулась после тяжелого сна. Снилось, что мне угрожает какая-то опасность, но какая именно, я не знала. Лежа в темноте и слыша рядом мерное дыхание спящего Рока, я вдруг подумала: «Что происходит со мной? Еще два месяца тому назад у меня был отец, был дом на острове, и я не знала этого человека, который сейчас спит рядом. Теперь в мастерской, наверное, работает другой художник, а у меня больше нет отца…»

У меня был муж, это верно. Но что я знала о нем, кроме того, что люблю его? Но разве этого мало? Временами мне казалось, что только любовь имеет значение, но сейчас я вспомнила, как близки были мои родители, как доверяли друг другу и во всем один другого поддерживали, свято веря, что пока они вместе, ничего плохого случиться не может. А что же мы с Роком? Мой ночной кошмар висел надо мной смутным предостережением. Той ночью я наконец взглянула правде в глаза. Любовь — только часть, одна из сторон супружества, а я вышла замуж за человека, о котором почти ничего не знала, и теперь не представляла себе, ни какая жизнь меня ждет, ни кто будет жить со мной под одной крышей.

Я решила обязательно поговорить с ним. На следующий день мы поехали на прогулку в горы. Ночные страхи уже казались мне пустыми фантазиями, но я говорила себе, что, как бы там ни было, это просто нелепо — так мало знать про семью своего собственного мужа.

Мы остановились перекусить в маленькой гостинице. Я была рассеяна, и Рок спросил, что со мной.

— Я хочу знать все про Пендоррик и про твою семью! — выпалила я.

Он улыбнулся:

— Ну что ж, я готов к обстрелу. Открывай огонь.

— Начни с дома. Я хочу представить себе его. Потом — кто там живет.

Он поставил на стол локти и прищурился, как бы всматриваясь в смутно различимую даль.

— Итак, дом, — начал он. — Ему около четырехсот лет. Правда, некоторые его части не так давно отстроены заново. Предание гласит, что еще в раннее Средневековье на месте дома был замок. Дом стоит на почти отвесной скале ярдах в пятистах от моря. Думаю, первоначально море было чуть дальше, но век за веком вода точит камни и наступает на сушу. На постройку пошел местный серый гранит, так называемый корнский гранит — очень прочный камень, которому нипочем обычные для здешних мест штормовые ветра. Над аркой центрального входа — это старая часть здания — есть надпись, высеченная в камне. В переводе с корнского[5] она читается так: «Когда мы строим, то строим на века». Когда я был маленьким, отец брал меня на руки и показывал мне эту надпись. Он говорил, что мы, Пендоррики, — тоже часть дома, как и эта старая арка, и что души предков потеряют покой, когда последний из Пендорриков покинет дом.

— Как здорово иметь такую семью!

— Ты сама уже член этой семьи.

— Не совсем. Я — человек со стороны, как и все те, кто не был рожден Пендорриком, а стал им лишь после брака.

— Ты знаешь, жены Пендорриков на самом деле становятся куда большими Пендорриками, чем их мужья, которые носят эту фамилию с рождения. Честь семьи и традиции в основном держатся на них.

— А ты в ваших местах как бы сквайр[6]?

— Слово это сейчас не очень модно, но именно нам принадлежит большинство окрестных ферм, а в Корнуолле традиции очень живучи. Мы держимся за старые обычаи и даже суеверия, как никто в Англии. Молодая рассудительная леди, вроде тебя, услыша некоторые истории, которые у нас рассказывают, может посчитать нас отсталыми и темными. Но не спеши с выводами. Мы ведь древние реликтовые кельты, а ты сама — жена одного из нас.

— На это, уверена, мне жаловаться не придется. Расскажи еще.

— Хорошо. Четыре фасада дома ориентированы на четыре стороны света. Северный фасад смотрит на холмы и дальше — на поля и фермы; южный — прямо на море, а из окон западного и восточного фасадов открывается восхитительный вид на побережье — одно из красивейших в Англии и одно из коварнейших. Во время отлива можно видеть скалы, острые, как акульи зубы, — можешь представить себе, что бывает с кораблями, напоровшимися на них. Да, есть еще один вид, его мы не любим. Из одного окна, выходящего на восток, видна Причуда Полоргана — как мы между собой зовем дом, как две капли воды похожий на Пендоррик. Он омерзителен, мы денно и нощно молимся, чтобы его снесло наконец в море.

— Ты шутишь?

— Ты в этом уверена?

Глаза его метали молнии, но все равно смеялись.

— Конечно, шутишь. Если бы такое случилось, ты первый бы ужаснулся.

— На самом деле, конечно, этому не бывать. Этот урод, эта бездарная подделка стоит там вот уже пятьдесят лет, притворяясь перед туристами, смотрящими вверх с берега, славным Пендорриком, и еще простоит бог весть сколько.

— А кто построил этот дом?

Он смотрел на меня, и в его взгляде было что-то недоброе, какая-то злость. Я даже слегка испугалась, потому что на секунду мне показалось, что он злится на меня, но потом я поняла, что злость эта направлена против хозяина Причуды Полоргана.

— Его построил некто Джозиа Флит, больше известный как Лорд Полорган. Он приехал в наши края из Мидлендс[7] пятьдесят лет назад, заработав там кучу денег на производстве, не помню уж, каких товаров. Ему понравилось наше побережье, наш климат, и он решил построить себе тут особняк. Что он и сделал, проводя там ежегодно месяц-другой, пока не переехал, наконец, окончательно. И имя себе взял от названия бухты, которая находится внизу.

— Похоже, ты не очень-то жалуешь его. Или ты больше напускаешь на себя?

Рок пожал плечами:

— Возможно. Между нами естественная вражда новоявленных богачей и новоиспеченных бедняков.

— А мы что — бедняки?

— По меркам Лорда Полоргана, да. Полагаю нас больше всего раздражает то, что еще шестьдесят лет тому назад мы были «господами из усадьбы», а он бегал босиком по улицам Лидса или Манчестера — все время забываю, которого из них. Трудолюбие и врожденная деловая хватка сделали его миллионером, в то время как врожденная лень и праздность довели нас до нашей аристократической нищеты, так что мы частенько подумываем, не передать ли Пендоррик Национальному тресту[8] с условием, чтобы нам позволили жить в доме и за полкроны показывать его желающим узнать, как когда-то жили аристократы.

— По-моему, в тебе говорит гордость и ожесточение.

— И ты этого не одобряешь. Ты на стороне трудолюбия и деловой хватки. Ах, Фэйвел, какой у нас прекрасный союз! В тебе есть все, чего лишен я. Только ты сможешь держать меня в руках и призвать к порядку!

— Опять ты надо мной смеешься.

Он стиснул мне руку так сильно, что я поморщилась.

— Так уж я устроен, дорогая. Я надо всем смеюсь. Иногда чем я серьезнее, тем больше я смеюсь.

— Не думаю, чтобы ты позволил хоть кому-нибудь держать тебя в руках или призвать к порядку.

— Ты сама меня выбрала, дорогая, так что если я понравился тебе таким, каков я есть, ты ведь не захочешь переделывать меня, правда?

— Я очень надеюсь, что мы никогда не изменимся и всегда будем так же счастливы, как были до сих пор.

Какую-то секунду на лице его была написана лишь беспредельная нежность. Затем он уже опять смеялся.

— Ну что я говорил, я сделал очень удачный выбор!

Меня вдруг пронзила мысль, что его родные, должно быть, любят Пендоррик не меньше, чем он, и им не очень-то понравится, что он женился на бесприданнице. И в то же время я была тронута и счастлива, потому что он женился на мне, несмотря на то, что я ничего не могла принести ему. Мой ночной кошмар улетучился, и я понять не могла, чем он был вызван.

— А ты в приятельских отношениях с этим Лордом Полорганом? — спросила я поспешно, чтобы скрыть эмоции.

— С ним в приятелях быть невозможно, мы просто вежливы друг с другом. Мы редко с ним встречаемся. Он человек больной, его ото всех оберегает медсестра и целый штат прислуги.

— А его семья?

— Он с ними со всеми рассорился и живет теперь один во славе. В Полоргане сотня комнат… все обставлены с роскошью. Боюсь только, что эта роскошь постоянно скрыта под чехлами. Недаром мы зовем этот дом причудой.

— Бедный старик!

— Так и знал, что он тронет твое мягкое сердце. Ты можешь с ним встретиться. Очевидно, он сочтет своим долгом принять у себя новую Невесту Пендоррика.

— Почему ты называешь меня Невестой Пендоррика — и как будто с большой буквы.

— Да это так повелось в Пендоррике. У нас много всяких чудачеств.

— Так кто живет в Пендоррике? И как?

— Сейчас там многое изменилось. Хотя вот уже четыреста лет мебель так и стоит на своем месте, и старая миссии Пеналлиган присматривает за нами, до нее это делали ее родители — Джесс и Лиззи Плейделл, а до них еще многие поколения Плейделлов. Всегда находился какой-нибудь верным нам представитель этой семьи, чтобы позаботиться о Пендорриках. Старая миссис Пеналлиган — прекрасная экономка, чинит постоянно рвущиеся, обветшавшие покрывала и шторы, командует слугами очень успешно, да и нами тоже. Ей уже шестьдесят пять, но у нее есть незамужняя дочь, Мария, которая скоро займет ее место.

— Теперь о твоей сестре.

— Она замужем за Чарльзом Лестоном. Он был доверенным лицом нашего отца, а теперь вместе со мной управляет домашней фермой. Они занимают северное крыло дома, а мы будем жить в южном, так что тебе нечего бояться, что тебя одолеют мои родственники. В Пендоррике это не грозит, если не захочешь. Тебе даже не придется ни с кем встречаться, кроме как за столом. Едим мы всегда вместе — такова семейная традиция, да и слугам легче, а их к тому же теперь не так много. Ты удивишься, сколько у нас традиций, и решишь, что попала в прошлый век. У меня и у самого бывает иногда такое впечатление, особенно если я прожил какое-то время вне дома.

— А как зовут твою сестру?

— Морвенна. Наши родители чтили обычай и по возможности давали детям старинные корнские имена — отсюда и Петроки с Морвеннами. Близнецов зовут Ловелла и Хайсон: Хайсон — девичье имя нашей матери. Ловелла себя зовет Ло, а сестру Хай. Подозреваю, она нам всем дала прозвища. Она неисправима.

— Сколько лет близнецам?

— Двенадцать.

— Они учатся в школе?

— Нет. Их время от времени посылают в школы, но у Ловеллы есть пагубная страсть убегать оттуда и уговаривать бежать и Хайсон. Она говорит, что они нигде не могут быть счастливы, кроме как в Пендоррике. В конце концов мы пошли на компромисс и наняли им гувернантку — профессиональную учительницу. Было довольно трудно получить на это разрешение у чиновников из Министерства образования, но Чарльз и Морвенна настояли, чтобы подержать детей дома хотя бы год, покуда Ловелла не повзрослеет и не станет более уравновешенной. Вообще с Ловеллой надо держать ухо востро.

— Как это? Почему?

— Хорошо, если ты ей понравишься. Но она обожает строить всем козни. Хайсон совсем другая. Она тихоня. Внешне они совершенно одинаковые, но характеры разные, слава Богу. Две Ловеллы в одной семье было бы слишком!

— А что твои родители?

— Они оба умерли, и я их совсем не помню. Мама умерла, когда нам было пять, и нас воспитывала тетя. Она по-прежнему часто приезжает в Пендоррик, у нее в доме своя половина — несколько комнат. Отец много жил за границей, поэтому в доме и появился Чарльз, чтобы присматривать за хозяйством. Он старше Морвенны на пятнадцать лет.

— Ты сказал, что твоя мама умерла, когда вам было пять. Кого ты имеешь в виду, кроме себя самого?

— Разве я не говорил, что мы с Морвенной двойняшки?

— Нет, ты говорил это только про Ловеллу и Хайсон.

— В нашем роду почти всегда рождаются близнецы. Такое бывает в некоторых семьях.

— Морвенна очень на тебя похожа?

— Не одно лицо, но все же сходство довольно сильное.

— Рок, — сказала я, наклонившись к нему, — мне просто не терпится увидеть Пендоррик.

— Это решает дело. Пора отправляться домой.

Итак в некоторой степени я была готова к встрече с Пендорриком.

Выехав из Лондона после ленча, мы сошли с поезда лишь в восемь. Машина ждала нас на станции вместе с шофером, садовником и разнорабочим — и все это в одном лице — старым Томсом. Так что вскоре я оказалась подле Рока в его стареньком «даймлере» на дороге, ведущей в Пендоррик. Я с нетерпением ждала встречи с ним и одновременно боялась чего-то, что, вероятно, в моем положении было вполне естественно.

Мне страстно хотелось произвести на своих новых родственников хорошее впечатление, потому что я ни души не знала в Англии, кроме Рока, и вдруг ясно ощутила свое одиночество.

Я оказалась в чужой мне стране, — ведь моим домом был Капри, — совсем без друзей или даже просто знакомых. Единственная моя подруга Эстер Мак-Бейн была далеко в Родезии, и в ее новой жизни для меня уже не было места, да и у меня началась новая жизнь. С другими школьными приятельницами я никогда не была особенно близка и после окончания школы отношений не поддерживала.

«Но что за глупые мысли лезут мне в голову, — отругала я себя. — Какое может быть одиночество, когда у меня есть муж!»

Сгущались сумерки. Машина катила по узкой извилистой дороге между живыми изгородями. Воздух был напоен запахом цветущего шиповника и жимолости.

— Еще далеко до Пендоррика? — поинтересовалась я.

— Осталось миль восемь. Впереди у нас море, позади — вересковая пустошь. Мы как-нибудь выберемся туда на прогулку, пешком или на лошади. Ты ездишь верхом?

— Боюсь, что нет.

— Я научу тебя. Для тебя эти места станут домом, Фэйвел. Не всем это удается, но в тебе я уверен.

— Я тоже так думаю.

Мы какое-то время ехали в молчании. Я жадно вглядывалась в окружающий пейзаж. Дома, которые мы проезжали — небольшие, похожие на коттеджи — не показались мне красивыми. Я подумала, что выглядят они довольно мрачно — они были целиком построены из серого корнского гранита. Мне почудилось, что пахнуло морем. Мы поднялись по крутому склону и въехали в лесистую местность, затем дорога снова пошла вниз по другому склону холма. «Как только ты увидишь море, знай, что мы почти дома», — сказал Рок, и почти тут же мы начали новый подъем.

На вершине холма он остановил машину и, положив руку на спинку сиденья, указал по направлению к Эдрю.

— Вон, видишь, дом на краю скалы? Это и есть Причуда. Пендоррик немного правее, за холмом, его отсюда не видно.

Причуда была похожа на средневековый замок.

— Удивляюсь, как это еще он не соорудил ров и подъемный мост, — процедил Рок сквозь зубы. — Хотя как можно устроить ров на такой высоте, ума не приложу. Тем похвальнее было бы, сумей он сделать это.

Он тронул машину, и, проехав еще с полмили, я впервые увидала Пендоррик. Он настолько был похож на тот, другой дом, что я поразилась.

— Отсюда кажется, что они стоят совсем рядом, — сказал Рок. — На самом деле, между ними добрая миля, если ехать по дороге вдоль берега, а не лететь по воздуху. Теперь ты можешь понять ярость Пендорриков, когда вот это появилось так близко и с тех пор так и торчит занозой в глазу!

Мы выехали на главное шоссе и какое-то время катили по нему, пока не свернули на боковую дорогу, ведущую круто вниз. По обочинам росли дикие цветы, которых я раньше не заметила, и небольшие коренастые хвойные деревца, распространяющие вокруг сильный смолистый запах.

Спустившись с холма, дорога пошла вдоль берега, и я увидела побережье во всей красе. Море в тот вечер было спокойное, и с тихим шорохом плескалось о скалы. Утесы заросли травой и папоротником, и по этому зеленому ковру разбросаны были яркие розовые, красные и белые пятна цветущей валерьяны. Залив был прекрасен. В мягком свете сумерек были видны коварные острые скалы, открытые сейчас отливом. А впереди виден был Пендоррик, и дыхание у меня перехватило — до того он был величественный, внушающий благоговение. Он нависал над морем серым монолитом стен и зубьями башен, бросая вызов морю, и погоде, и всему, что могло бы угрожать ему.

— Это твой дом, дорогая, — сказал Рок, и в голосе его я услышала гордость.

— Он… великолепен.

— Ты не разочарована? Знаешь, я рад, что ты видишь Пендоррик в первый раз. Иначе ты могла бы выйти замуж за него, а не за меня.

— Я никогда не вышла бы за дом!

— Конечно же нет — ты слишком честна и полна здравого смысла, одним словом, ты просто прелесть. Поэтому я и влюбился в тебя и во что бы то ни стало решил жениться.

Мы снова начали подъем, и по мере приближения дом все больше подчинял себе окружающий пейзаж. В некоторых окнах горел свет, и я заметила арочные ворота напротив северного портика.

— Парк, — сказал Рок, — с южной стороны. К дому можно подъехать с четырех сторон, но сегодня нас ждут у северного портика. Морвеннаи Чарли. Смотри! — воскликнул он, и, проследив за его взглядом, я увидела маленькую и тоненькую фигурку в бриджах и алой блузе, с растрепанными черными волосами, со всех сил бежавшую нам навстречу. Рок остановил машину, и она вспрыгнула на подножку. Я увидела загорелое обветренное лицо и черные, как у Рока, глаза.

— Я хотела первой увидеть невесту! — крикнула она.

— И ты всегда делаешь то, что хочешь, и добиваешься своего, — улыбнулся Рок. — Фэйвел, это та самая Ловелла, с которой надо быть настороже.

— Не слушай его, — Ловелла тряхнула головой. — Я думаю, что мы подружимся.

— Спасибо, — ответила я. — Надеюсь, так и будет.

Черные глаза девочки внимательно рассматривали меня.

— Я же говорила, что она будет блондинкой. Я была просто уверена.

— Ловелла, — сказал Рок, — ты мешаешь нам ехать. Или слезай, или садись внутрь.

— Я останусь здесь, — заявила она. — Поезжай!

Рок подчинился, и мы медленно двинулись к дому.

— Они все ужасно хотят увидеть тебя, — сообщила мне Ловелла. Мы тут все время гадали, какая ты. И в деревне тоже все ждут. Всякий раз, как кто-то из наших спускается в деревню, к нему пристают с вопросом: «А когда же Невеста приедет в Пендоррик?»

— Надеюсь, они останутся довольны мной.

Ловелла лукаво взглянула на своего дядю, и меня снова поразило их сходство.

— Ему давно пора было жениться. Мы уже начали беспокоиться.

— Вот видишь, я недаром предупреждал тебя, — вмешался Рок. — Она у нас enfant terrible[9].

— Не такой уж ребенок, — возразила Ловелла. — Мне уже двенадцать.

— С годами ты становишься все ужаснее. Даже страшно подумать, что будет с тобой в двадцать лет!

Мы въехали в ворота. Я увидела впереди каменную арку, портик с каменными львами по обеим сторонам — потрепанными временем и непогодой, но все еще воинственными и грозными, стерегущими вход. И там стояла женщина, настолько похожая на Рока, что сомнений быть не могло — это была его сестра. Рядом с ней я увидела мужчину, как я заключила, — ее мужа и отца близнецов. Морвенна приблизилась к машине.

— Рок! Наконец-то. А это, я знаю, Фэйвел. Добро пожаловать в Пендоррик, Фэйвел.

Я улыбнулась ей и почувствовала облегчение оттого, что она так походила на Рока. Из-за этого она не показалась мне совсем уж незнакомой и чужой. У нее были густые, темные, слегка волнистые волосы, в полутьме напоминавшие вдовий чепец. Темное, изумрудно-зеленое платье очень шло ей, +оттеняя глаза и волосы, в ушах блестели золотые серьги.

— Я так рада увидеть вас наконец, — сказала я. — Я надеюсь, вы не были неприятно поражены, когда узнали обо мне.

— Рок уже ничем не может поразить нас. Мы привыкли ждать от него сюрпризов.

— Видишь, как я их воспитал, — ухмыльнулся Рок. — А вот и Чарли.

Рукопожатие было таким крепким, что я поморщилась и надеялась только, что он этого не заметил. Я улыбнулась, глядя в круглое, загорелое лицо Чарльза Честона.

— Мы с нетерпением ожидали вас, как только услышали о вашем приезде.

Ловелла кругами носилась вокруг нас, пританцовывая и напевая что-то себе под нос. Я подумала, что сейчас, с растрепанными, развивающимися черными волосами, она похожа на ведьму, творящую заклинания.

— Ловелла, прекрати же ты, пожалуйста, — улыбнувшись, сказала ей мать. — Где Хайсон?

Ловелла развела руками, показывая, что она понятия не имеет, где ее сестра.

— Пойди поищи ее, — велела Морвенна. — Она наверняка захочет поздороваться со своей тетей Фэйвел.

— Тетя ей не идет, она слишком молода. Мы будем звать ее просто Фэйвел. Тебе ведь это больше нравится, Фэйвел, правда?

— Да, пожалуй, так звучит привычнее.

— Вот так-то, — сказала Ловелла матери и побежала в дом.

Морвенна взяла меня под руку, Рок с другой стороны взял за другую, процессию завершал Чарльз. Меня повели через портик в большой холл, в конце которого резная деревянная лестница поднималась на галерею. На обшитых панелями стенах висели мечи и щиты, а под каждой ступенькой красовался герб.

— Это наше крыло, — сообщила Морвенна. — Дом вообще очень удобный. Он построен четырехугольником вокруг внутреннего дворика, так что получилось как бы четыре дома, соединенные вместе. Его строили с тем расчетом, что все Пендоррики будут тут жить со своими многочисленными семействами. Наверное, когда-то дом был полон народу, и только несколько слуг жили на чердаке, все же остальные — в коттеджах. Шесть таких домиков все еще стоят на прежнем месте — очень живописно, но, так сказать, антисанитарно. Правда, недавно Рок с Чарльзом привели их в порядок и для чего-то приспособили. Из слуг у нас остался только Томе, его жена и дочь Хетти, миссис Пеналлиган и ее дочь Мария — совсем не то, что в прошлые славные дни. Но вы, должно быть, проголодались.

Я сказала, что мы поели в поезде.

— Ну тогда поужинаем позже. Вы, конечно, захотите осмотреть дом? Или сначала пройдете на свою половину?

Я отвечала, что пойду сначала к себе и еще не успела закончить фразу, как мой взгляд упал на портрет, висевший на стене в галерее. На нем была изображена белокурая молодая женщина в открытом голубом платье. Волосы забраны наверх в высокую прическу, один локон падает на плечо. По всему было видно, что портрет относится к концу восемнадцатого века. На галерее он занимал одно из центральных мест и был хорошо виден из холла.

— Какая очаровательная дама, — сказала я.

— Да. Это одна из Невест Пендоррика.

Опять эта странная фраза, которую я уже не в первый раз тут слышу.

— Какая красивая… и видно, что счастлива.

— Моя пра-пра-пра… не помню уж точно сколько раз пра-… бабушка. Она действительно была счастлива, когда писался этот портрет. Но умерла молодой.

Мне было трудно оторвать взгляд от портрета. Лицо молодой женщины притягивало меня.

— Рок, — продолжала Морвенна, — я подумала, что теперь, когда ты женился, ты захочешь занять «большую анфиладу».

— Спасибо, — сказал Рок. — Именно про нее я и думал.

Морвенна повернулась ко мне:

— Все части дома соединены между собой, так что не обязательно пользоваться отдельным входом, если не захочется, конечно. Ну, давайте поднимемся на галерею, и я вас провожу.

— Здесь, должно быть, сотни комнат.

— Восемьдесят. По двадцать в каждом крыле. Тут все кажется очень древним, хотя большая часть дома реставрирована. При реставрации постарались все сохранить в первоначальном виде. И еще: расположение комнат во всех крыльях одинаково, так что, зная свои владения, легко представить себе все остальные, только комнаты смотрят в другую сторону.

Морвена пошла вперед, мы с Роком, все еще держась за руки, двинулись за ней. Пройдя по галерее, мы через боковую дверь попали в коридор с прекрасными мраморными статуями в нишах.

— Не самое удачное время для осмотра дома, — сказала Морвенна. — Слишком мало света.

— Придется Фэйвел дожидаться утра, — добавил Рок.

Из окна был виден прямоугольный внутренний дворик внизу. Более прекрасных гортензий, чем те, что росли там, мне никогда еще видеть не доводилось. Я невольно остановилась, залюбовавшись.

— При солнечном свете цвет у них восхитительный, — сообщила Морвенна. — Им тут раздолье: много дождей и почти не бывает морозов, да и место хорошо защищенное.

Внутренний дворик был очарователен. Небольшой пруд с потемневшей от времени статуей Гермеса в центре, как я потом обнаружила, две пальмы, цветущий кустарник, растущий между каменных плит, которыми был вымощен дворик; несколько белых с золоченой резьбой скамеек — все это создавало впечатление, что вы очутились в прекрасном оазисе среди пустыни. «Чудесное место для уединения», — подумала было я, но тут же разочарованно заметила многочисленные окна со всех четырех сторон, как множество подглядывающих глаз. Рок объяснил, что во двор есть четыре входа — из каждого крыла.

Пройдя по коридору мы вошли в какую-то дверь, и оказались, как сказал Рок, в южном крыле — нашем собственном. Идущая впереди Морвенна распахнула дверь, и мы вошли в просторную комнату с огромными, во всю стену, окнами. Темно-красные бархатные шторы были раздвинуты, и моим взорам предстал сказочной красоты вид на море. Вскрикнув от радости, я бросилась к окну. Я стояла и смотрела на залив, на четко вырисовывающиеся на фоне вечернего неба утесы, на едва различимые отсюда острые скалы внизу. Запах моря и легкий шелест волн, казалось, наполняли комнату.

— Никто не обращает внимания на саму комнату, — послышался у меня за спиной голос Рока, — все сразу кидаются к окну.

— С восточной и западной сторон вид тоже очень красив, — добавила Морвенна.

Она щелкнула выключателем и яркий свет огромной люстры залил комнату. Повернувшись, я увидела кровать с пологом на четырех столбиках и длинной скамеечкой у подножия, высокий буфет и горку — мебель прошедшего века, полного изысканной грации и очарования.

— Какая прелесть! — воскликнула я.

— Мы льстим себя надеждой, что сумеем взять все лучшее из века нынешнего и прошедшего, — сказала Морвенна. — Вот соорудили ванную в старом чулане.

Она открыла дверь, и я обнаружила современную ванную комнату. Я уже давно мечтала о горячей ванне, и, глядя на мое лицо, Рок рассмеялся.

— Ты пока тут помойся, а я пойду взгляну, как там Томе управляется с нашим багажом. Потом мы перекусим, и, возможно, я поведу тебя гулять при луне, если таковая появится.

Я отвечала, что о лучшем и не мечтаю, и они удалились.

Оставшись одна, я снова подошла к окну и несколько минут стояла, глядя вдаль на мигающий огонь маяка.

В ванной я нашла приготовленные для меня мыло, тальк, шампунь — моя золовка все предусмотрела. Я почувствовала к ней теплое чувство и решила, что мое вступление в новую жизнь прошло удачно.

Если бы я еще знала, что папа работает у себя в мастерской, я была бы совершенно счастлива. Но что же делать! Надо смириться и перестать отравлять жизнь и себе и Року. Он не заслужил этого. Я обязана быть веселой — ради него.

Напустив воды, я легла в ванну и блаженствовала там около получаса. Выйдя, я нашла в комнате наши чемоданы.

Рок еще не вернулся. Вынув шелковое платье, я переоделась и села к зеркалу причесаться, как вдруг в дверь постучали.

— Войдите, — крикнула я и, обернувшись, увидела в дверях молодую женщину с девочкой, которую я с первого взгляда приняла за Ловеллу. Я улыбнулась ей, но она на улыбку не ответила, а смотрела на меня очень серьезно.

— Миссис Пендоррик, — сказала молодая женщина, — я Рейчел Бектив, гувернантка детей. Ваш муж просил меня вас проводить вниз, когда вы будете готовы.

— Здравствуйте, мисс Бектив, — ответила я, — одну минуту.

Рейчел Бектив на вид было лет тридцать. Волосы, брови и ресницы у нее были песочно-желтого цвета; улыбаясь, она показывала белые и очень острые зубы. В ней было что-то от классной дамы, и я вспомнила, что Рок говорил о профессиональной учительнице, которая занимается с близнецами. По всему чувствовалось, что мисс Бектив свое дело знает. Она, почти не скрывая, рассматривала меня — критически и оценивающе. Симпатии я к ней не испытывала.

— Это Хайсон, — сказала она. — С ее сестрой вы, полагаю, уже встречались.

— А, понятно. А я приняла тебя за Ловеллу. — Я улыбнулась девочке, которая продолжала смотреть, почти угрюмо.

— Я так и думала.

— Ты так на нее похожа.

— Я только с виду на нее похожа.

— Если вы готовы, давайте спустимся вниз, — вмешалась Рейчел Бектив. — Ужин будет легкий, поскольку, я поняла, вы пообедали в поезде.

— Совершенно верно. Я готова.

В первый раз, с тех пор как я переступила порог этого дома, я почувствовала себя неуютно и была рада, что гувернантка пошла впереди, показывая дорогу.

Мы прошли по коридору и затем спустились вниз по лестнице. Проходя по галерее, я вдруг взглянула на висевшую на стене картину и только тогда поняла, что в этой части здания я еще не была. Это был портрет молодой дамы в костюме для верховой езды. Черная одежда оттеняла светлые волосы дамы, на голове у нее была черная шляпка с синей, в цвет глаз, бархатной лентой, концы которой спускались за спину. Лицо очень красиво, но в больших прекрасных глазах невыразимая печаль, и глаза эти нарисованы так, что всегда устремлены на зрителя, где бы он ни находился. Ее взгляд, казалось, приковал меня с первого мгновения, и мне почудилось, что она хочет сообщить мне что-то важное.

— Какая прекрасная картина! — воскликнула я.

— Это Барбарина, — сказала Хайсон. На минуту лицо ее оживилось, и она стала как две капли воды похожа на Ловеллу, какой я ее запомнила.

— Какое необычное имя! А кто она?

— Моя бабушка, — гордо сообщила Хайсон.

— Умерла она… трагически, насколько мне известно, — добавила Рейчел Бектив.

— Какая жалость. Она так красива!

Мне пришло в голову, что и та, красивая женщина? чей портрет я видела в северном крыле, тоже, как мне сказали, умерла молодой.

— Она — тоже Невеста Пендоррика, одна из Невест. — В голосе Хайсон звучали почти истерические нотки.

— Ну да, наверное. Она ведь вышла замуж за твоего дедушку? — сказала я и подумала, что за странная девочка эта Хайсон: то ходит как в воду опущенная, а то вдруг вся так и горит от возбуждения.

— Она умерла двадцать пять лет тому назад. Маме и дяде Року было тогда пять лет.

— Как это грустно!

— Ваш портрет тоже нужно будет заказать, миссис Пендоррик, — проговорила Рейчел Бектив.

— Я как-то не думала об этом.

— Уверена, что мистер Пендоррик захочет иметь ваш портрет.

— Он об этом ничего не говорил.

— Всему свое время. Думаю, нам следует поспешить. Нас, должно быть, уже ждут.

Пройдя по галерее, мы вошли в какую-то дверь и попали в коридор с окнами на внутренний дворик. Я заметила, что Хайсон исподтишка наблюдает за мной. «Какой она все-таки странный и неуравновешенный ребенок», — опять подумала я. Да ив гувернантке было что-то такое, отчего мне становилось не по себе.

Проснулась я среди ночи и сначала не могла понять, где я нахожусь. Затем я узнала огромное окно, услышала шум прибоя, и он звучал мне эхом голосов, которые я слышала во сне. Океан дышал свежестью, и до меня доносился резковатый запах морских водорослей. Рядом спал Рок и его дыхание совпадало с ритмом волн, плещущих о скалы.

Приподнявшись и опершись на локоть, я взглянула на него. В ярком лунном свете я ясно различала четкие очертания его лица, словно высеченного из камня. Спящий, успокоенный, он казался совсем другим, и я снова подумала, что плохо знаю своего мужа и редко вижу его таким, как сейчас. И тут же я попыталась отмахнуться от своих фантазий. Я напомнила себе, что еще не совсем отправилась от шока и нервы у меня не в порядке. Я так часто думала о папе, пытаясь представить себе, что он думал и чувствовал в те ужасные минуты, когда понял, что не сможет добраться до берега, а вокруг не было никого, кто бы мог помочь ему. Он был один на один со смертью и, наверное, испытывал ужас, а мы с Роком в это время беззаботно смеялись на кухне, и это было самое для меня страшное.

Ах, если бы только Рок остался с ним…

Я старалась отогнать от себя воспоминания, но снова видела папу одного в темной мастерской, выражение муки у него на лице, когда я застала их вдвоем с Роком.

Должно быть, мне снился наш остров, потому что я поняла, что мне не дает покоя то спокойное выражение, которое я заметила на лице мужа после трагедии, — словно он знал что-то и считал такой конец — лучшим выходом. Или я все придумала?

Ну конечно же придумала… Но почему? Когда и с чего я стала воображать Бог весть что? Может быть, это просто остатки ночного кошмара?

Я снова легла — тихонько, чтобы не потревожить Рока, — и скоро уснула. И опять вернулся ночной кошмар. Я смутно слышала какой-то мерный шум — плеск волн? дыхание Рока? — затем его заглушил пронзительный смех — Ловеллы? Хайсон? — и слова: «Две Невесты Пендоррика умерли молодыми… Теперь ты — Невеста Пендоррика».

Утром, вспомнив этот сон, который ночью казался мне таким важным, почти вещим, я пришла к выводу, что просто вчера у меня был очень насыщенный день, полный новых впечатлений — и отсюда ночные кошмары.

На следующий день солнце ярко светило. Я стояла у окна, наблюдая игру света на водной глади — как будто великан швырнул туда пригоршню бриллиантов. Подошел Рок и встал рядом, обняв меня за плечи.

— Я вижу, ты попала под чары и этого Пендоррика тоже, и теперь твое сердце принадлежит нам обоим.

Вместо ответа я улыбнулась ему. У него был такой довольный вид, что мне стало весело. Он закружил меня по комнате в вальсе.

— Как здорово, что ты, наконец здесь, в Пендоррике. Этим утром я собираюсь вывезти тебя в свет, так сказать, и продемонстрировать местной публике. Ты увидишь, до чего все здесь любопытны. Потом мне нужно будет заняться делами вместе со стариной Чарльзом. Я отсутствовал дольше, чем предполагал, и мне многое придется наверстывать. Так что днем ты сама можешь походить и посмотреть, а, может быть, Ловелла составит тебе компанию.

— Они такие разные, даже странно.

— Ты имеешь в виду Ловеллу и Хайсон? И слава Богу. Две Ловеллы в одном доме было бы слишком. Мы не знали бы ни минуты покоя.

— И в то же время внешне они совершенно одинаковые, так что я их и различить не могу.

— Ты потом научишься. Разница, очень небольшая, все же есть. Может быть, в голосах — не могу сказать точно. Но мы их не путаем. Удивительно, как у близнецов и двойняшек бывают иногда прямо противоположные темпераменты. Как если бы все возможные черты характера аккуратно разделили на две равные части — каждому по своей половине. Тем не менее Рейчел с ними прекрасно справляется.

— А-а… гувернантка.

— Звучит очень по-викториански, что совсем не вяжется с Рейчел. На самом деле она больше друг семьи, чем гувернантка. Они вместе с Морвенной учились в школе. Ты готова?

Мы вышли из комнаты, и, следуя за Роком, я поняла, что все еще очень слабо ориентируюсь в доме.

Мы находились на третьем этаже, и оказалось, здесь тоже, как и на нижних этажах, были двери, соединяющие все части дома. Проходя по коридору, я снова взглянула вниз на внутренний дворик. При солнечном свете он и вправду казался прелестным местом, и я представила, как сижу там под пальмой с книгой в тишине и покое…

— Какая жалость, — пробормотала я невольно.

— Ты о чем? — поинтересовался Рок.

— Да этот дворик внизу… и все эти окна… мне все время будет казаться, — что я не одна, что кто-то наблюдает за мной.

— Но ведь это все коридорные окна, у которых никто, как правило, не сидит и не любуется пейзажем.

— Да, пожалуй, ты прав. Это меняет дело.

Я и не заметила, как мы оказались уже в северном крыле, пока Рок не остановился у одной из дверей и не постучал. Мы вошли.

Близнецы сидели за столом за раскрытыми тетрадями. С ними была Рейчел Бектив. Она лениво улыбнулась мне, как потревоженная ото сна кошка.

— Привет, Фэйвел, — закричала Ловелла, срываясь из-за стола. И дядя Рок! — она, подпрыгнув, повисла у него на шее, болтая ногами в воздухе, а он закружил ее по комнате.

Гувернантка снисходительно улыбнулась, на лице Хайсон не отразилось ничего.

— На помощь! — звал Рок. — Фэйвел, Рейчел, помогите! Спасите меня!

— Любой предлог, — пробормотала Рейчел. — Лишь бы отлынивать от занятий.

Ловелла отпустила Рока и повернулась к ней: — Когда мне нужен предлог, я сумею его найти сама, — произнесла она с важностью. — А сейчас я просто хотела показать, как я рада видеть его и Невесту.

— Я хочу попросить тебя составить ей компанию, — сказал Рок, — мне днем надо бы поработать. Ладно?

— Конечно. — Ловелла улыбнулась мне. — Мне ужасно много нужно тебе рассказать.

— С удовольствием послушаю, — сказала я и улыбнулась сразу обеим девочкам, но Хайсон быстро отвела глаза и опять на улыбку не ответила.

— Раз уж мы здесь, — обратился Рок ко мне, — я хочу, чтобы ты посмотрела старую классную комнату. Это настоящая реликвия. Несколько поколений Пендорриков сидело за этим столом. Дедушка однажды вырезал на нем свои инициалы и был за это сурово наказан.

— Как именно наказан? — заинтересовалась Ловелла.

— Возможно, бит розгой или посажен на хлеб и воду, да еще его заставили учить наизусть целые страницы «Потерянного рая»[10].

— Я бы предпочла розги, — заявила Ловелла.

— А вот и нет, — подала вдруг голос Хайсон, — розги ты бы не предпочла.

— А вот и да! Ты не понимаешь! Я бы вырвала розгу у того, кто меня бьет, и сама бы его поколотила. — Глаза Ловеллы сияли от предвкушения такой победы.

— Вот так-то, Рейчел, — сказал Рок — это тебе предостережение.

Он подошел к шкафу и показал мне старые тетради и книги, хранившиеся там. Тетради пожелтели от времени и были исписаны неоформившимся детским почерком. Было даже несколько грифельных досок и древних пеналов.

— Ты хорошенько все тут посмотришь, Фэйвел, в другой раз, не во время уроков. А то Рейчел начинает уже сердиться.

Он улыбнулся ей, как улыбаются хорошо знакомому и близкому человеку, и я почувствовала укол ревности. Только сейчас мне пришло в голову, что мы так быстро подружились с Роком благодаря его общительности и дружелюбию. С Рейчел он тоже вел себя по-дружески, как и она с ним, и если его улыбка, обращенная к ней, была теплой, то в ее ответной улыбке я прочитала нечто большее. Как далеко могла зайти их дружба? Этот вопрос я задала себе.

Я была рада поскорее проститься с ними — с неумеренной Ловеллой, с молчаливой Хайсон и с Рейчел Бектив, слишком дружелюбной… к Року. Я хотела бы побольше узнать о гувернантке, но решила не выспрашивать Рока сейчас, чтобы не выдать своей ревности. Вопросы можно и отложить на время.

Сидя рядом с Роком в машине, я снова была счастлива. Он, конечно же, был прав, утверждая, что перемена жизни заставит меня забыть о горе. Так много новых впечатлений обрушилось на меня, вытесняя старые тревоги, что моя прошлая жизнь казалась далеким сном.

Рок взял меня за руку. Он казался спокойным и довольным жизнью.

— Я вижу, Пендоррик тебе по душе.

— Тут все так необычно, так таинственно и очень красиво… Люди такие интересные.

— Мы польщены. Сейчас мы проедем мимо Причуды. Посмотришь сама, какая это фальшивка.

Дорога пошла круто под уклон, затем опять вверх, и мы оказались вровень с Полорганом. На первый взгляд дом выглядел таким же старым, как и Пендоррик.

— Они постарались искусственно состарить камни, вон и горгульи[11] над центральным входом специально сделаны так, чтобы казалось, что их разрушило время.

— Тут все как вымерли.

— В этой части дома не живут. Комнаты хозяина в южной части, с окнами на море. Ему принадлежит и пляж внизу. Он разбил великолепный цветник на скалах, куда грандиозней нашего. А землю он купил у моего деда.

— У него наверняка чудесный вид из окна.

— Тем лучше для него, он ведь большую часть времени проводит у себя в комнате — сердце.

Мы миновали дом, и Рок продолжал:

— Сейчас мы поедем мимо Пендоррика по другой дороге. Хочу показать тебе нашу деревню. Тебе наверняка понравится.

Рок повернул машину, и мы спустились вниз на береговую дорогу, проехали мимо Пендоррика, на который я смотрела теперь с гордым и счастливым чувством хозяйки, и снова поднялись к главному шоссе. Теперь море оказалось слева.

— Тут такое извилистое побережье, что легко потерять направление, особенно с непривычки, — объяснил Рок. — Из-за извержения вулкана землю разбросало во все стороны. Только что мы обогнули что-то вроде мыса и сейчас въедем в деревню Пендоррик.

Деревня лежала внизу — одна из самых прелестных деревушек, какие мне доводилось видеть. Там была древняя норманская[12] церковь с увитой плющом квадратной башней и кладбищем вокруг. Камни с одной стороны потемнели от времени, с другой остались белыми, как новые. Рядом в лощине стоял дом приходского священника — серый, с газоном и садом, которые были разбиты на склоне холма. За церковью я увидела ряд коттеджей, о которых упоминала Морвенна. Все шесть были соединены друг с другом, у всех были соломенные крыши и узкие окна. Насколько я могла судить, они относились к тому же периоду, что и церковь. Чуть подальше находился гараж с жилым помещением наверху.

— Раньше это была кузница, — объяснил Рок. — И несколько поколений Бондов были здесь кузнецами. Когда в округе почти не осталось лошадей и кузнечное дело перестало давать доход, это просто разбило сердце старому Джиму Бонду. В конце концов нашли компромисс, и кузница все еще функционирует. Я частенько останавливаюсь здесь подковать лошадь. — Он притормозил и позвал: — Джим! Эй, Джим!

Окно в верхнем этаже распахнулось, и показалась красивая, похожая на цыганку женщина с черными распущенными волосами и в туго натянутой на упругой груди красной кофточке.

— Доброе утро, мистер Рок, — сказала она.

— О, привет, Дина.

Рок приветственно помахал ей рукой. В дверях появился мужчина и направился к нам.

— Доброе утро, Джим, — сказал Рок.

Джим Бонд был именно таким, каким принято изображать кузнеца: огромный, с мускулистыми руками. На вид ему было лет пятьдесят.

— Я показываю жене старую кузницу и деревню, — сообщил Рок.

— Рад познакомиться с вами, мэм, — прогудел Джим. — Не хотите ли зайти и пропустить стаканчик нашего старого сидра?

Я отвечала, что с удовольствием, и мы вышли из машины и направились в кузницу, где и в самом деле подковывали чалую кобылу. Запах пиленого копыта наполнял помещение. У наковальни работал молодой мужчина, который показался мне слепком с Джима. Он поздоровался с нами. Мне представили его как молодого Джима, сына старого Джима.

— В кузнице всегда работал Джим Бонд, сколько она стоит, и мы так думаем, что и дальше здесь будет Джим Бонд, — сказал старый Джим. — Хотя, кто знает… Времена меняются, — добавил он с горечью.

— Никогда не знаешь, какие сюрпризы готовит судьба и когда тебе улыбнется счастье, — сказал ему Рок.

Старый Джим отошел и вернулся, неся на подносе несколько стаканов. Он наполнил их из большого бочонка с краном на боку, стоящего в углу.

— Бонды всегда славились своим сидром, — сообщил Рок.

— Точно так, дорогуша, — подтвердил старый Джим. — Моя бабушка сажала в бочонок живую жабу, и сидр у нее был такой, что и не поверишь, покуда не попробуешь. Да вы никак заробели? Не бойтесь, мы больше жаб не сажаем туда. Чистый яблочный сок из добрых старых корнских яблок и сноровка Бондов — вот и все, что здесь есть.

— Как всегда, крепкий сидр, — похвалил Рок.

— Очень вкусно, — сказала я.

— Иногда он чересчур крепок для иностранцев. — Старый Джим посмотрел на меня, как будто ждал, что я вот-вот перестану держаться на ногах.

Молодой Джим продолжал работать — невозмутимо, едва удостоив нас взгляда.

Вдруг открылась дверь и вошла женщина, которая недавно разговаривала с нами из окна второго этажа. Она вошла, покачивая бедрами и блестя черными глазами. На ней была короткая пышная юбка, открывающая стройные загорелые икры, на ногах — поношенные сандалии. Я заметила, что ноги у нее не совсем чистые.

Я также заметила, что как только она вошла, внимание всех троих мужчин обратилось на нее. Они все остро чувствовали ее присутствие. Старый Джим помрачнел, и было видно, что он недоволен ее приходом, и молодой Джим не сводил с нее глаз, но выражение лица Рока я не могла разгадать. Лицо моего собственного мужа было для меня непроницаемо.

Женщина в упор, не скрывая оглядела меня с ног до головы, и в ее взгляде я уловила легкое пренебрежение, когда она осматривала мое льняное платье. Она разгладила юбку на бедрах и улыбнулась Року. В ее взгляде была фамильярность, даже интимность, как мне показалось. Да, у меня очень привлекательный муж, но не ревновать же его к каждой юбке! Я должна прекратить изводить себя всякий раз, как вижу красивую женщину, мыслями о том, в каких отношениях она была с Роком до моего с ним знакомства.

— Это Дина, — сказал мне Рок.

— Очень приятно. Как поживаете, Дина? — поздоровалась я.

Она улыбнулась:

— Прекрасно поживаю. Я ужасно рада, что мистер Рок привел, наконец, в Пендоррик жену.

— Спасибо, — сказал Рок и осушил стакан. — У нас очень много дел сегодня утром.

— Вам не залить бензину, сэр? — предложил старый Джим.

— Да нет, Джим, нам пока хватит, — ответил Рок, и мне показалось, что он торопится уйти.

Я почувствовала легкое головокружение — из-за сидра, сказала я себе, — и была рада выйти на свежий воздух.

Старый Джим и Дина стояли в дверях и смотрели нам вслед, пока мы отъезжали. На губах у женщины играла слабая улыбка.

— Дина, прямо скажем, нарушила веселье и произвела некоторый переполох, — заметила я.

— Старик ее просто ненавидит, — объяснил Рок. — С появлением там Дины спокойной жизни в кузнице пришел конец.

— Она очень хороша собой.

— Так многие считают, в том числе и сама Дина. Надеюсь, у них все образуется, но пока молодому Джиму несладко приходится между двух огней. Старый Джим хотел, чтобы он женился на одной из сестер Паско из коттеджей, у них теперь мог бы уже быть крошка Джим. Но молодой Джим, до этого всегда послушный сын, влюбился в Дину, женился на ней, и с тех пор в семье не стало покоя. Дина наполовину цыганка и жила в таборе в миле отсюда.

— А она хорошая и верная жена?

Рок рассмеялся.

— Она что, произвела на тебя такое впечатление?

— Скорее противоположное.

Рок кивнул.

— Дина не станет притворяться.

Рок остановил машину у калитки.

— Мистер Пендоррик! Как приятно снова видеть вас здесь! — услышали мы голос, и к калитке подошла пухленькая и розовощекая женщина с корзиной, полной срезанных роз. В руке она держала садовые ножницы.

— Моя жена Фэйвел. Миссис Дарк, супруга нашего викария[13], — представил нас Рок.

— Как это мило, что вы сразу же выбрались к нам. Мы просто горели нетерпением увидеть миссис Пендоррик.

Мы вышли из машины, миссис Дарк открыла калитку и провела нас в сад, где был большой газон, окаймленный цветочными клумбами и розовыми кустами.

— Викарий будет так рад видеть вас! Он сейчас в своем кабинете готовит проповедь. Надеюсь, вы выпьете кофе.

Мы сказали, что только что пили сидр в кузнице и просто хотели бы осмотреть церковь.

— Пожалуйста, не беспокойте вашего мужа. Я тут сам все покажу, — добавил Рок.

— Он мне не простит, если не повидается с вами. — Она повернулась ко мне. — Мы так рады, что вы приехали, миссис Пендоррик, и надеемся, что вам тут понравится и мы часто будем видеть вас. Это всегда приятно, когда владельцы усадьбы принимают участие в деревенских делах.

— Фэйвел уже увлечена всем, что касается Пендоррика, — заверил ее Рок. — Я покажу ей церковь.

— Пойду, предупрежу Питера, что вы здесь.

Мы прошли с ней через сад и, миновав живую изгородь, вышли на газон, который спускался вниз к дому священника. Напротив дома находилась церковь, куда мы и направились, между тем как миссис Дарк поспешила к дому.

— Похоже, нам не придется побыть в одиночестве сегодня утром, — сказал Рок, беря меня за руку. — Они все полны решимости посмотреть на тебя. Я хотел сам показать тебе церковь, но боюсь, Питер Дарк уже идет по следу.

Мы прошли под сенью узловатых от старости тиссовых деревьев, пересекли кладбищенский двор и вошли в церковь. Внутри нас обступила тишина, и мне показалось, что мы шагнули в далекое прошлое. Здесь как будто ничего не изменилось с тринадцатого века, когда была построена церковь. Пробивавшиеся из витражного окошка солнечные лучи падали на алтарь, высвечивая вышитую парчу и изящную деревянную резьбу. На стенах в камне были высечены имена здешних викариев, начиная с 1280 года.

— Все они были местными, — пояснил Рок, — пока не приехали Дарки. Они прибыли сюда из Мидлендс, но похоже, лучше нас знают Корнуолл. Дарк — специалист по старым корнским обычаям, он их собирает и пишет о них книгу.

Голос его прозвучал глухо. Глядя сейчас на его лицо, я думала не о викарии и не о церкви, а о том особом выражении, которое я заметила в глазах сначала Рейчел Бектив, потом Дины Бонд.

Он — чрезвычайно привлекательный мужчина. Я почувствовала это, как только увидела его, влюбилась, почти ничего о нем не зная. Сейчас я знала не многим больше, но любила его все сильнее. Я была очень счастлива с ним, кроме тех минут, когда меня мучали сомнения, как вот сейчас, когда я задавала себе вопрос, не вышла ли я замуж за донжуана, который именно потому хороший любовник, что опыту него богатый. И так счастливо начавшееся для меня утро было омрачено этими раздумьями.

— Что-нибудь не так? — вдруг спросил Рок.

— Разве что-нибудь может быть не так?

Он взял меня за плечи и прижал к себе, поэтому я не могла видеть его лица.

— Нет-нет… Ты здесь, в Пендоррике. Значит, ничего не может быть.

В этот момент я услышала шаги и, повернувшись, увидела вошедшего мужчину в одеянии священника. Я поспешно высвободилась из объятий Рока.

— Добрый день, викарий, — как ни в чем ни бывало приветствовал его Рок.

— Сьюзан сказала мне, что вы здесь. — Он подошел к нам и взял мою протянутую руку. — Добро пожаловать в Пендоррик, миссис Пендоррик. Мы счастливы видеть вас здесь. Как вы находите нашу церковь? Не правда ли, в ней есть что-то завораживающее?

У него были приятные манеры и живой, радостный взгляд — взгляд человека счастливого, для которого жизнь полна интереса и смысла.

— Да, действительно, — согласилась я.

— Я получаю огромное удовольствие, роясь тут в церковных записях. Я всегда мечтал обосноваться в Корнуолле. Это самое замечательное и загадочное место во всей Англии. Вы согласны, миссис Пендоррик?

— Охотно верю, что так и есть.

— Чрезвычайно своеобразное место. Я всегда говорю Сьюзан, что стоит пересечь Тэймер, как сразу чувствуешь разницу. Как будто попадаешь в совершенно другой мир — далекий от прозаической Англии. Здесь, в Корнуолле, кажется, может случиться все, что угодно. Это оттого, что тут так сильны старые традиции, обряды и предрассудки. Вы представляете, некоторые здешние жители все еще оставляют хлеб и молоко на пороге для «маленького народца»[14] и клятвенно заверяют, что к утру пища исчезает.

— Я предупреждал тебя, что местные нравы — любимый конек нашего викария, — улыбнулся Рок.

— Боюсь, что ваш муж прав. Вам это интересно, миссис Пендоррик?

— Я до сих пор просто не думала о таких вещах, но, кажется, я заинтересовалась.

— Чудесно. Мы непременно как-нибудь встретимся и побеседуем. — Мы не спеша двинулись вокруг церкви, и он продолжал: — Это скамьи Пендорриков возле кафедры. Видите, они отделены от остальных… Наверное, в былые времена их заполняли члены семьи, чады и домочадцы. Теперь все переменилось… А вот это, — он указал на один из прекрасных витражей, — соорудили в память Ловеллы Пендоррик. Я считаю, что цвета в нем чудо как хороши. Я редко встречал подобное мастерство.

— Ты видела ее портрет в северном холле, — напомнил Рок.

— Ах, да… Она ведь умерла очень молодой?

— Верно, — подтвердил викарий, — в родах. Это был первый ребенок, ей было всего восемнадцать лет. Ее называют Первой Невестой.

— Первой? Но ведь и до нее должны были быть… Ведь Пендоррики очень старинный род, насколько мне известно.

Викарий уставился в окно ничего не выражающим взглядом.

— Бывает, что какое-то выражение или название входит в употребление, а его возникновение овеяно легендой. А вот мемориал другому из Пендорриков. Великий герой. Друг и соратник Джонатана Трелони, похороненного недалеко отсюда, в Пелинте. Того самого Трелони, который бросил вызов Джеймсу Второму и про которого сложены песни.

Он двинулся дальше, показывая достопримечательности церкви.

Через некоторое время он оставил нас, подтвердив приглашение жены зайти на чашку кофе и заверив меня, что будет чрезвычайно рад снова увидеться и с удовольствием расскажет мне все, что знает о древнем Корнуолле.

Мне показалось, я прочла на его добром лице тревогу, когда он тронул меня за руку, сказав:

— Не стоит придавать значения всем этим старым россказням, миссис Пендоррик. Просто любопытные сказки, не больше.

Мы попрощались у дверей церкви. Когда мы остались одни, Рок вздохнул.

— Он кого угодно может заговорить, стоит ему сесть на своего любимого конька. Я уж было подумал, что он собирается прочитать нам длиннющую лекцию и мы никогда от него не отделаемся. — Он взглянул на часы: — Нам бы надо поторапливаться. Вот только быстренько пробежимся по кладбищу. Тут есть очень забавные надписи.

Мы пробирались между могильных камней, некоторые были такие древние, что надписи стерлись совсем, многие покосились и торчали в разные стороны. Мы остановились перед могилой, которая, очевидно, лучше других была защищена от непогоды, потому что, хотя дата на надгробье была 1779, слова легко читались. Рок прочитал вслух:

Друзья мои, смотрите,

Где я нашел покой.

Свой срок нам всем назначен

Покинуть мир земной.

Хотя я в расцвете сил был,

Господь меня прибрал.

Никто в земной юдоли

Судьбы не миновал.

Он повернулся ко мне, улыбаясь:

— Веселенькие стишки. Теперь твоя очередь. Когда мы с Морвенной были детьми, мы часто приходили сюда и читали по очереди вслух.

Я остановилась перед другим надгробным камнем, менее древним, на котором была выбита дата 1842.

Порхай, как мотылек,

Не знай беды злосчастной —

Как я, в могилу лечь

Ты можешь ежечасно.

— Все та же тема, — сказала я.

— А что бы ты хотела — здесь, среди мертвых? По-моему, вполне подходящие стихи.

— И все же хорошо бы найти что-нибудь не столь мрачное, где поменьше напоминаний о смерти.

— Не так-то это просто. Впрочем, иди-ка сюда, — сказал Рок, увлекая меня за собой по высокой траве.

Наконец он остановился у одной из могил и прочитал:

Хоть был я глух и нем,

Познал я в жизни толк:

Не ссорился ни с кем —

Ругаться я не мог.

Мы улыбнулись.

— Ну вот, другое дело. Куда веселее, — согласилась я. — Я ужасно рада, что у него действительно не было худа без добра.

Я хотела осмотреть другую могилу, рядом и, неловко повернувшись, споткнулась о скрытый в густой траве бордюр.

Рок поспешил ко мне и помог подняться.

— Ты не ушиблась, родная? Все в порядке?

— Спасибо. Нет, я не ушиблась. Вот только чулок разорвала.

Я огорченно посмотрела на спущенный чулок.

У него в голосе был неподдельный испуг, и я почувствовала себя счастливой. Все мои черные мысли показались мне глупостью.

— А ведь кое-кто из здешних сказал бы, что это дурное предзнаменование — упасть на могилу, да еще и при первом же посещении кладбища!

Его глаза смеялись.

— А предзнаменование чье именно?

— Вот этого я сказать не могу, не знаю. Но что примета дурная, это уж точно.

— Как, должно быть, трудно жить некоторым людям, — размышляла я вслух. — Они кругом видят знаки, предзнаменования, во всем — руку судьбы. Выходит, по собственной воле ничего и не сделать.

— Тогда как ты — хозяйка своей судьбы и души и перекладывать вину на звезды или что-нибудь еще в этом роде не собираешься?

— Вот именно. А ты, Рок?

Он вдруг поцеловал мне руку.

— Как всегда, мы с тобой думаем одинаково.

Он огляделся и сказал:

— А вон там, видишь, — семейный склеп Пендорриков.

— Я должна его увидеть! — воскликнула я и направилась туда, на этот раз не забывая глядеть под ноги. Рок шел следом.

— Здесь покоятся многочисленные мертвые Пендоррики, — важно произнес Рок.

Это был богато украшенный мавзолей. Три ступеньки вели вниз к двери.

Мне вдруг расхотелось заходить туда.

— Пожалуй, для одного солнечного утра я уже довольно думала о смерти.

Рок обнял меня и поцеловал. Затем, отпустив меня, он спустился по ступенькам проверить дверь, а я осталась стоять, где была. Вдруг я заметила на позолоченной ограде лавровый венок, повешенный кем-то на заостренный прут. Подойдя ближе, я увидела прикрепленную к венку карточку. «Барбарине», — прочла я.

Подошел Рок, но ничего, казалось, не заметил, и я не стала говорить ему о своей находке. Почему-то мне захотелось поскорее покинуть это скорбное место.

Ленч подали в одной из небольших комнат, непосредственно выходящих в северный холл. Все было очень вкусно, Чарльз и Морвенна очень старались, чтобы я почувствовала себя дома, и мне показалось сейчас, что я уже давно знаю их. Близнецы и Рейчел Бектив тоже были за столом. Ловелла болтала без умолку, Хайсон не произнесла и двух слов, а гувернантка явно чувствовала себя другом семьи. Она приструнила Ловеллу, когда та слишком уж разошлась; со мной же была подчеркнуто любезна и дружелюбна. Я подумала, что, может быть; была неправа, когда так сразу невзлюбила ее.

После ленча Рок и Чарльз ушли вместе а я пошла к себе за книгой. Я решила сделать то, о чем подумала, как только увидела из окна внутренний дворик — посидеть там под пальмой и почитать.

Я взяла книгу и вышла наружу. В тени было восхитительно прохладно. Я залюбовалась красотой этого уединенного места, и сейчас дворик напомнил мне Испанию, где подобные дворики есть в каждом доме. Цвели голубые, розовые и белые гортензии, дивно пахла лаванда, бронзовый Гермес отражался в воде бассейна, где плавали золотые рыбки.

Я хотела читать, но не могла сосредоточиться — мне все казалось, что из окон за мной наблюдают. И как я ни убеждала себя, что это глупо и кому здесь нужно подсматривать за мной, да и если бы и подсматривал, то что мне за дело — все было напрасно. Тем не менее я заставила себя прочитать несколько страниц.

Вдруг за спиной у меня послышался шорох и чьи-то руки закрыли мне глаза. Я сильно вздрогнула и сказала гораздо более резко, чем хотела:

— Кто здесь?

Я ощупала руки, оказавшиеся детскими. Раздался смешок и голос произнес:

— Угадай!

— Ловелла.

Девочка весело закружилась передо мной.

— Я умею стоять на голове, — объявила она, — спорю, что ты не умеешь.

Она тут же продемонстрировала свое умение, болтая в воздухе длинными тонкими ногами в ярко-синих шортах в опасной близости от бассейна.

— Ну все, все, хватит! Ты уже доказала.

Сделав сальто-мортале, она приземлилась на ноги и, улыбаясь, смотрела на меня. Лицо ее раскраснелось от усилия.

— Как ты угадала, что я Ловелла? — спросила она.

— Просто ни о ком другом не подумала.

— Это могла быть и Хайсон.

— Я почему-то была уверена, что Ловелла.

— Хайсон таких вещей не делает, ведь так?

— Кажется, она немного стеснительная.

Она снова сделала сальто-мортале.

— Тебе страшно? — неожиданно спросила она.

— Почему страшно?

— Ну, потому что ты — одна из Невест.

— Каких еще невест?

— Невест Пендоррика, разумеется.

Она стояла совершенно неподвижно, глядя на меня прищуренными глазами.

— Ты ведь ничего не знаешь, так?

— Поэтому я и прошу тебя рассказать мне.

Она приблизилась и, опершись о мои колени, долго и внимательно вглядывалась в меня. Я смотрела в ее удлиненные черные глаза, похожие на глаза Рока, и мне почудилось в ее взгляде что-то, что тоже напомнило мне Рока — лукавство и озорство. Но уверена я не была.

— Так ты мне расскажешь? — спросила я.

Она медлила, глядя через плечо на окна, Я продолжала:

— Почему ты спросила, не страшно ли мне?

— Ну, ты же одна из Невест Пендоррика. Как и бабушка. Ее портрет висит в южном холле, ты ведь видела его?

— Барбарина, — сказала я.

— Ага. Бабушка Барбарина. Она умерла. Тоже Невеста Пендоррика.

— Ну и что же из того? Перестань, пожалуйста, говорить загадками. Причем тут невеста? Почему она должна была умереть?

— Была еще одна Невеста, та, что в северном холле — Ловелла. Ее тень бродила по Пендоррику, пока Бабушка Барбарина не умерла. Только тогда она успокоилась в могиле.

— А-а, понятно. История о привидениях.

— Не только. И о живых тоже.

— Мне очень хочется послушать ее.

Она снова посмотрела на меня как быв нерешительности, и я подумала, что, возможно, ей не велели мне рассказывать.

— Хорошо, — зашептала она. — Когда Ловелла выходила замуж, была устроена пышная свадьба и потом банкет. Ее семья была очень богата. Они жили в Северном Корнуолле, и всей семьей приехали на бал в Пендоррик — отец, мать, сестры, братья, кузены и кузины, тетушки и дядюшки. Бал был в разгаре, когда вошла женщина и с ней маленькая девочка. Девочка была ее дочкой и, как она сказала, дочкой Петрока Пендоррика. Не Рока — это было очень давно, — а другого Петрока, его тогда Роком не звали. Так вот, этот Петрок Пендоррик и был женихом Ловеллы, а женщина с девочкой считала, что он должен был жениться не на Ловелле, а на ней. Она жила в лесу, и мать у нее была ведьмой, так что проклятье их имело силу. Она тогда прокляла Пендоррика и Невесту, и веселье тогда закончилось.

— А как давно это было? — спросила я.

— Почти двести лет назад.

— Это очень давно.

— Но ничего еще не кончилось и никогда не кончится, наверное. Это история не только Ловеллы и Барбарины… но и твоя тоже.

— Причем тут я?

— Ты же не знаешь еще, какое было проклятье. Невеста должна умереть в расцвете сил, и душа ее не найдет покоя, пока новая Невеста не сойдет в могилу, — разумеется, тоже в расцвете сил.

Я улыбнулась и, что меня саму удивило, вздохнула с облегчением. Зловещая фраза «Невеста Пендоррика» перестала быть загадкой. Просто старая легенда, каких немало здесь в Корнуолле и которая населила старый дом привидением, чего и следовало ожидать.

— Ты как-то очень легко ко всему этому отнеслась. Я бы на твоем месте задумалась.

— Ты не дорассказала. Так что же случилось с Ловеллой?

— Она умерла, родив сына, ровно через год после свадьбы. Ей было восемнадцать, а это, согласись, очень рано, чтобы умереть.

— Случается, что женщины умирают в родах. А в те времена такое, наверное, бывало очень часто.

— Да, но говорят, ее призрак бродил по дому, дожидаясь новой Невесты, которая сменила бы ее.

— Сменила бы на посту привидения?

— Ты прямо как дядя Рок. Он тоже всегда над этим смеется и не верит. А я вот верю, я лучше знаю.

— Значит, ты веришь в привидение?

Она кивнула.

— Я умею предсказывать. Вот увидишь, скоро ты не будешь смеяться.

Она отскочила от меня и опять перекувырнулась, дрыгнув в воздухе длинными тонкими ногами. У меня создалось впечатление, что мысль о моей скорой печали ее развеселила, но она вернулась и сказала с благочестивым выражением лица:

— Я подумала, что тебе надо знать. Видишь ли, Невеста Ловелла успокоилась в своей могиле, когда бабушка Барбарина заняла ее место. Ее привидение бродит здесь уже двадцать пять лет и, полагаю, уже устало. Ей бы хотелось обрести покой, разве нет? Значит, она наверняка ждет следующую Невесту, чтобы та освободила ее.

— Понимаю. Я и есть эта невеста, — сказала я шутливо.

— Смейся-смейся! — Она отступила на шаг и опять встала на голову. — Вот увидишь!

Ее перевернутое лицо казалось довольным и веселым, волосы, собранные в хвостик, лежали на траве.

— Я уверена, что ты ни разу не видела привидения своей бабушки, признайся.

Она не ответила, но посмотрел а на меня долгим взглядом. Затем сделала сальто и запрыгала по траве к дому. Дверь за ней закрылась, и я опять осталась одна.

Я вернулась к своей книге и снова попыталась сосредоточиться и не обращать внимания на окна, которые, словно множество глаз следили за мной со всех сторон. Я ругала себя за впечатлительность. «Все это корнские предрассудки — эти истории о привидениях, — говорила я себе. — Ловелла, кажется, шалила и хотела испугать меня».

Северная дверь вдруг распахнулась, и показалось знакомое загорелое лицо, хвостик, голубая рубашка и синие шорты.

— Привет! Дядя Рок просил, чтобы я тебя развлекала, если тебе будет скучно.

— Чем ты и занимаешься.

— Я тебя нигде не могла найти. Обошла весь дом, пока сообразила поискать тебя здесь. Чем бы ты хотела заняться?

— Но ты ведь уже была здесь совсем недавно.

Она непонимающе воззрилась на меня.

— Ты рассказывала мне о Невестах.

Она закрыла рот ладонями.

— Не может быть! Неужели она рассказала?

— Ты ведь не… не Хайсон, нет?

— Конечно нет. Я Ловелла.

— Но она сказала…

Но разве она говорила, что она Ловелла? Я не была уверена.

— Хай, что, притворилась мной?

Девочка рассмеялась.

— Но ты и вправду Ловелла, — настаивала я. — Скажи честно.

— Провалиться мне на этом самом месте, если я вру! — сказала она с жаром.

— Но зачем ей было притворяться?

Ловелла наморщила лоб, думая.

— Мне кажется, ей не нравится быть сестрой-тихоней. И когда меня нет рядом, она думает, что можно стать мной — понарошку. Кто нас плохо знает, всегда ошибаются. Хочешь пойти на конюшню посмотреть наших пони?

— С удовольствием.

Как и утром на кладбище, мне вдруг захотелось поскорее уйти отсюда.

Ужин прошел тихо и мирно. Близнецов не было, и мы сидели за столом впятером. Морвенна предложила показать мне дом, когда я захочу, и объяснить, как и что в нем функционирует.

— Рок считает, что пока вы не освоились, лучше ничего здесь не менять, а там видно будет, — сказала она, ласково улыбаясь брату, — как уж вы сама решите. Он на этом настаивает.

— Только не думай, — вмешался Рок, — что Венна обидится или будет возражать, если ты захочешь вести домашние дела по-своему. Вот если бы ты пожелала выкорчевать ее магнолию или превратить розарий в площадку для игры в мяч — тогда другое дело. Правда, Венна?

Он улыбнулся ей.

— Я, знаете ли, всегда была никудышной хозяйкой, — весело согласилась Морвенна, обращаясь ко мне. — Да и нужды не было. Миссис Пеналлиган — просто сокровище, дом на ней и держится. Вот сад я действительно люблю, но если вы захотите там что-нибудь изменить…

— Она объявит тебе войну, — смеясь, закончил Рок.

— Не слушайте его, — продолжала Морвенна, — он обожает дразнить меня. Но вы, наверное, и сама успели это заметить.

Я заверила ее, что ничего не смыслю в садоводстве, что прожила всю жизнь в мастерской, где все по-другому, ничуть не похоже на жизнь в усадьбе.

Их шутливая перепалка очень меня порадовала, потому что за ней чувствовалась теплота и любовь между братом и сестрой. Я видела также, что Рок боится, чтобы Морвенна не почувствовала себя ущемленной теперь, когда он привел в дом жену и можно ждать всяческих перемен. За это я любила его еще сильнее.

Чарльз и Морвенна расспрашивали меня о Капри, и по тому, как они избегали упоминаний о папе, я поняла, что Рок предупредил их о моем горе.

«Как заботится он обо всех нас, — думала я, и благодарность и нежность к нему переполняли меня. — И он не выставляет это напоказ, а прячет за шутливостью и поддразниванием».

Морвенна и Чарльз были ко мне очень добры — может быть, потому что были добры по натуре и потому что любили Рока. Насчет Рейчел я не была уверена. Со слугами она держалась так, чтобы показать всем, что она уважаемый член семьи. Казалось, она беспрестанно это доказывала. Когда же она на минуту забывалась, я замечала на ее лице выражение какой-то горечи и неудовлетворенности.

Кофе миссис Пеналлиган подала в одну из маленьких гостиных. Рок и Чарльз обсуждали дела, а Морвенна с Рейчел, сидя от меня по обе стороны, пустились рассказывать мне о местных делах и жителях. Для меня это было очень интересно, особенно после того, как я утром побывала в деревне. Морвенна сказала, что когда я соберусь за покупками, она с удовольствием отвезет меня в Плимут — туда в первый раз лучше ехать с кем-то, кто знает тамошние магазины. Я поблагодарила ее.

— А если Морвенна не сможет, — добавила Рейчел, — рассчитывайте на меня.

— Спасибо, — сказала я. — Вы очень любезны.

— Рада буду сделать, что могу, для невесты Рока, — пробормотала она.

«Невеста! Невеста! — думала я с досадой. — Почему не жена, что было бы точнее и естественней?!» Должно быть, именно тогда я почувствовала в первый раз странную и таинственную атмосферу дома, и темнота за окнами показалась мне зловещей и угрожающей.

Мы рано легли в тот день, и, проходя по длинному коридору в нашу половину, я посмотрела вниз на четырехугольник дворика и вспомнила разговор с близнецами.

Рок стоял у меня за спиной, пока я смотрела в окно.

— Тебе нравится внутренний дворик, правда?

— Мне там нравится все, кроме этих окон-глаз, которые так и таращатся на меня все время.

Он рассмеялся.

— Да, ты уже говорила. Но не волнуйся — у нас у всех тут полно своих дел и просто нет времени подглядывать. Но я вижу, что ты чем-то обеспокоена, дорогая. Нет?

— Да, нет… ничего особенного.

— Ну, теперь я вижу, что угадал. Давай-ка, выкладывай.

Я попыталась было отшутиться, но тишина, охватившая огромный дом, действовала на меня угнетающе. Я думала о трагедиях, которые видели эти старые стены за сотни лет, и мне почудилось, что прошлое не ушло, а где-то совсем рядом, обступает меня со всех сторон. Я не выдержала и рассказала обо всем, что случилось со мной днем.

— Ох уж эти мне близнецы! — с досадой воскликнул Рок. — Их хлебом не корми, дай поозорничать.

— Но это предание… легенда о Невестах…

— В Корнуолле подобные легенды рассказывают о дюжине старинных усадеб. Мы ведь кельты — народ горячий, не какие-нибудь там флегматичные англосаксы. Если уж в Англии водятся привидения — в Хересфорде или там в Оксфордшире, — то уж Корнуолл, по мнению его жителей, весь просто кишит ими. Прибавь сюда еще «маленький народец» — всяких эльфов, фей, гномов. Да кого тут только нет! Есть, например, пяточники — те, что родились вперед пятками, что по здешнему поверью признак магической силы. Есть семейства морских колдунов — их предки-рыбаки оказали услугу какой-нибудь русалке, за что та и наградила их и их потомков колдовской силой, есть обычные ведьмы и колдуны — черные и белые, как и положено. Так что ж удивляться какому-то призраку? Не один уважающий себя дом не может без них обойтись. Здесь это вопрос престижа. Держу пари, что Лорд Полорган не пожалел бы тысячи-другой фунтов, чтобы заполучить себе в Причуду хоть какой-нибудь завалященький призрак. Да не тут-то было. В глазах корнуэльцев он чужак и, значит, лишен такой привилегии.

Рассуждения Рока успокоили меня, и я стыдилась своей мнительности. Этот разговор с Хайсон (какая странная девочка!) выбил меня из колеи, главным образом потому, что я приняла ее за Ловеллу. И очень меня неприятно удивила та, даже нездоровая какая-то радость, которую я прочла в ее глазах, когда ей удалось смутить меня.

— Все-таки меня очень интересует предание о Невестах Пендоррика, — сказала я. — Как-никак она и меня касается — я ведь одна из них.

— Очень жаль, что Ловелла Пендоррик умерла, и очень некстати она умерла ровно через год после свадьбы, что, очевидно, и породило разные слухи. Она родила наследника, и это стоило ей жизни — не такой уж редкий случай в те дни. Но это же Корнуолл, тут легенды и предания растут, как грибы после дождя, и меньшего повода хватило бы, чтобы появилась ее тень.

— И тень ее стала бродить по дому, так?

Он кивнул.

— Так. О Ловелле и о том, что, якобы, ее тень бродила по дому по ночам, забыл и бы скоро, если бы моя мать не умерла, когда нам с Морвенной едва исполнилось пять лет. Ей тогда было всего двадцать пять.

— А как она умерла?

— В этом-то, похоже, все и дело. Она упала с северной галереи — перила сломались. Дерево было трухлявое, изъеденное жучком. Это был несчастный случай, но из-за того, что в северном холле висит портрет Ловеллы, пошли слухи, что Ловелла ее и убила, заставив упасть. Будто бы она устала бродить призраком по дому и решила, что пусть-ка Барбарина займет ее место. Уверен, именно тогда и распространилась история о том, что тень умершей Невесты будет бродить по дому, пока новая Невеста не умрет и не станет призраком. Теперь ты услышишь, что призрак — это моя мама Барбарина. Пожалуй, для такого старого дома привидение уж слишком молодое, но наши привидения, так сказать, эстафетные.

— Понятно, — сказала я медленно.

Рок положил руки мне на плечи и засмеялся, я тоже рассмеялась с ним вместе. Все вдруг встало на свои места, исчезла таинственность и вместе с ней страх.

Молодая дама в костюме для верховой езды и шляпке с голубой лентой завладела моими мыслями. Я часто подолгу задерживалась у ее портрета, если мне случалось оказаться поблизости и никого не было рядом. Мне не хотелось, чтобы кто-нибудь узнал об этом и решил, что на меня подействовала легенда и я поверила в призрак.

Портрет притягивал меня. Барбарина была на нем, как живая. Глаза, казалось, мерцали, а с губ готовы были сорваться слова. Я думала, что же чувствовала она в тот момент, когда перила покачнулись под ее тяжестью и обрушились. А что если её притягивал портрет той другой невесты — как меня притягивает ее собственный?

«Нет, — говорила я себе. — Просто мне нравится картина, и ничего странного и болезненного здесь нет. Я не собираюсь тревожиться из-за какой-то глупой сказки».

Я ходила смотреть на картину — почти помимо своей воли.

Как-то утром, два дня спустя после нашего разговора, Рок застал меня перед портретом. Он взял меня под руку и сообщил, что пришел пригласить меня на прогулку в автомобиле.

— Мы совсем не похожи на нее, правда? — сказал он. — И я и Морвенна, мы оба темные, словно испанцы. Ты не должна впадать в мрачность, глядя на нее. Это просто портрет, не больше.

Тем утром Рок повез меня на вересковую пустошь, которая меня сразу же покорила. Перед нами простиралась дикая равнина, усеянная кое-где причудливыми валунами, очертания которых походили на гротесковые человеческие фигуры.

Я видела, что Рок хочет познакомить меня с Корнуоллом, чтобы я понимала этот край, потому что он знает, что легенда расстроила и смутила меня, а он хочет, чтобы я не принимала ее всерьез.

Мы проехали через Каллингтон и Сент-Клир — маленькие городки с серыми гранитными фасадами домов — и опять выехали на вересковую пустошь. Рок показывал мне курганы эпохи неолита, могилы людей, живших в доисторические времена. Он хотел доказать мне, что край с такой древней историей непременно должен быть и краем легенды.

Он остановил машину на холме, откуда хорошо было видно фантастическое скальное образование, получившее название Чизринг. Обняв меня, он пообещал:

— Как-нибудь мы проедем подальше на запад, и я покажу тебе Веселых Дев. Круг из девятнадцати валунов, про которые тебе расскажут, что однажды, очень давно, девятнадцать девиц решили бросить вызов традиции и пришли танцевать в священное место, за что и были обращены в камни. И действительно камни наклонены в разные стороны, как будто застыли в танце.

Он помолчал, с нежностью глядя мне в лицо, затем продолжил:

— Со временем ты привыкнешь к нам. Куда ни глянь, здесь везде легенды. Их нельзя воспринимать всерьез.

Я поняла, что он обеспокоен моим душевным состоянием, и просила его не думать об этом, я ведь недаром всегда гордилась своим здравомыслием.

— Знаю, — согласился Рок. — Но смерть твоего отца, возможно, была для тебя большим ударом, чем ты сама думаешь. Тебе нужна сейчас особая забота.

— Ты и так очень хорошо обо мне заботишься с того страшного дня, — возразила я. — Ты не боишься, что я возомню о себе бог знает что и решу, что я необыкновенное сокровище?

— Что же мне еще делать? Как-никак я твой муж, не забывай.

— Этого я ни на минуту не смогла бы забыть, даже если бы и захотела, — воскликнула я с жаром, повернувшись к нему.

Он наклонился и нежно поцеловал меня.

— А ты ведь не хочешь, правда?

Я прижалась к нему, а он крепко сжал меня в объятиях — как будто каждый из нас хотел, чтобы другой осознал всю глубину и силу его любви.

Ничто в мире не могло бы лучше успокоить меня.

Рок куда лучше меня справлялся с подобными всплесками эмоций, и уже через минуту он снова был самим собой и весело поддразнивал меня. Он принялся рассказывать мне старинные корнские легенды, некоторые из которых были столь фантастичны, что я, смеясь, обвинила его в том, что он сам придумал их только что. Дело кончилось тем, что мы наперебой стали выдумывать истории, одна другой нелепее, обо всех местах, которые проезжали, стараясь перещеголять друг друга в нелепостях. Это было ужасно весело, хотя услышь нас кто-нибудь тогда, он принял бы нас за сумасшедших.

Так мы веселились всю дорогу домой, и я с удивлением и радостью размышляла о том, как удается Року всегда успокоить и ободрить меня.

Следующие три дня я почти не разлучалась с Роком. Он брал меня с собой в поездки по фермам, и везде меня принимали очень радушно, угощали стаканчиком домашнего вина или сидра, и я непременно должна была отведать знаменитого горячего, прямо из печки, корнуэльского пирожка[15].

Когда мне удавалось преодолеть некоторое первоначальное предубеждение и подозрительность, с которой местные жители относились к «иностранцам» с другого берега Тэймер, я встречала теплоту и дружбу. И все же я была англичанка, они корнуэльцы, а потому для них я оставалась «иностранкой».

— Однажды иностранец — иностранец всегда, — сказал мне Рок. — Но замужество, разумеется, меняет дело. Когда ты произведешь на свет маленького корнуэльца или корнуэльку, ты станешь своей. Иначе ждать придется лет пятьдесят, не меньше.

Мы съездили в Плимут с Морвенной, походили там по магазинам, потом зашли в кафе выпить чаю.

— Мы с Чарльзом так рады, что Рок женился, — сказала она. — Мы так хотим, чтобы он был счастлив.

— Вы ведь очень его любите, правда?

— Ну, мы же двойняшки, значит он мне, так сказать, вдвойне брат. Кроме этого Рок — человек неординарный. Думаю, вы со мной согласитесь.

Конечно же я согласилась всем сердцем и почувствовала, что начинаю все больше любить Морвенну.

— На Рока можно положиться во всем, — продолжала Морвенна, помешивая ложечкой чай, и глаза ее затуманились, словно она смотрела назад, в прошлое.

— Вы очень удивились, когда он написал и сообщил о женитьбе?

— Только в первый момент, пожалуй. Рок всегда был непредсказуем. Мы с Чарльзом уже начинали опасаться, что он никогда не осядет и не остепенится, так что мы ужасно обрадовались.

— Даже несмотря на то, что он взял в жены совершенно незнакомую вам девушку?

Морвенна рассмеялась.

— Ну, незнакомкой она осталась недолго, не так ли? Теперь ты одна из нас. Давай перейдем на «ты», хорошо?

Поездка доставила мне много удовольствия. Я любила говорить о Роке и видеть, как любят его люди, близкие ему и знающие его всю жизнь.

Вместе с Морвенной мы как-то раз навестили викария и миссис Дарк в их домике возле церкви и провели там несколько приятных часов, слушая рассказы викария о Корнуолле, здешних обычаях, преданиях, поверьях и суевериях.

— Корнуэльцы порой так уверены в том, что определенные вещи должны произойти, что сами делают все возможное, чтобы так и случилось, — сказал он мне.

Говорили мы о фермерах, которые арендовали земли Пендорриков, о том, как улучшилась их жизнь с тех пор, как Рок повел дела, и душа моя наполнилась гордостью.

В доме викария я познакомилась с доктором Эндрю Клементом, молодым светловолосым мужчиной лет тридцати. Он мне сразу же понравился, и мы подружились. Он, улыбаясь, поведал мне, что, как и я, он здесь «иностранец», родом он из Кента и в Корнуолле всего полтора года.

— Я несколько раз в неделю проезжаю мимо Пендоррика, — сказал он. — Навещаю вашего соседа, лорда Полоргана.

— Я слышала, он серьезно болен?

— Скорее может серьезно заболеть. В любой момент. За ним надо постоянно наблюдать. В доме живет квалифицированная медсестра. Вы еще не встречались с ней?

— Нет, не встречались.

— Она иногда заходит в Пендоррик, — сказала Морвенна, — так что рано или поздно ты увидишь ее.

Мы распрощались с хозяевами уже ближе к вечеру. По пути в Пендоррик мы болтали обо всем понемногу, и разговор зашел о близнецах.

— Рейчел, кажется, очень умело с ними управляется, — заметила я.

— Да, очень.

— Наверное не так-то просто заполучить домашнего учителя с ее квалификацией. Тебе повезло.

— Она у нас… временно. Девочкам придется все-таки вернуться в школу через год-другой. Нельзя же их держать дома всю жизнь.

Показалось ли мне это, или Морвенне действительно разговор о Рейчел был неприятен? Я тут же укорила себя за излишнюю подозрительность. Похоже, я начинаю во всем видеть скрытые мотивы и секреты. Неужели я так изменилась с тех пор, как приехала в Корнуолл?

Я попыталась продолжить разговор о Рейчел и понять, какие отношения были между ней и Роком, но Морвенна сменила тему и оживленно заговорила о Дарках и о том, сколько хорошего они делают для прихода.

Вскоре я снова решила выйти почитать во внутренний дворик. Я заставила себя сделать это, хотя с большим бы удовольствием посидела бы в саду среди зелени и цветов. Сад располагался с южной стороны и спускался прямо к морю, и оттуда открывался прелестный вид на залив. Однако именно потому, что мне неприятно было находиться во внутреннем дворике под неотрывным взглядом его глаз-окон, я заставила себя пойти туда. Я была не из тех, кто поддается страху. Я перестала бы себя уважать, если бы не сумела преодолеть эту смутную, беспричинную тревогу, которую я там испытывала. «Стоит мне только понять, в чем дело, как я успокоюсь», — думала я.

Усевшись под пальмой, я раскрыла книгу, но глаза мои невольно поднимались вверх к окнам.

Я не прочла и трех страниц, как из северных дверей показались близнецы. Теперь их нетрудно было различить: энергичная, полная жизни Ловелла и тихая, сосредоточенная Хайсон.

«Да Хайсон ли это была тогда здесь и так встревожила меня своими рассказами и предостережениями? — вдруг усомнилась я, глядя на них теперь. — Не проделки ли это ее сестры? Ловелла ведь запросто могла постараться напугать меня, а потом притвориться, что это сделала Хайсон».

— Привет, — крикнула Ловелла.

Они подошли и сели на траву рядом со мной.

— Мы тебе не мешаем? — вежливо поинтересовалась Ловелла.

— Нет, я не особенно хочу читать.

— Тебе нравится здесь?

— Тут так тихо и спокойно.

— Ты тут в самых недрах Пендоррика. Он окружает тебя со всех сторон. Хай тоже любит сидеть здесь. Правда, Хай?

Хайсон кивнула.

— Ну так, — продолжала Ловелла, — что же ты думаешь о нас?

— Я как-то не слишком об этом задумывалась.

— Я не имела в виду нас с Хай. Что ты думаешь о Пендоррике, дяде Роке, маме, папе и Бекки Шарп[16].

— Бекки Шарп?

— Старушка Бектив, конечно.

— А почему вы ее так зовете?

— Да Хай прочитала про эту самую Бекки Шарп. Она все время читает что-нибудь.

Я взглянула на Хайсон, и она в ответ важно кивнула.

— Когда Хай рассказала мне, кто такая Бекки Шарп, я тотчас поняла, что наша Рейчел — копия этой Бекки. Я всем даю прозвища. Сама я Ло, она вот Хай. Родители нас удачно назвали, правда? Хотя я не уверена, что мне так уж нравится мое имя. Пожалуй, я бы лучше была Хай… по имени, я хочу сказать, атак мне собой больше нравится быть. Старушка Хай вечно киснет, сидит и о чем-то размышляет.

— Не такое уж плохое занятие, — заметила я и улыбнулась Хайсон, которая продолжала глядеть на меня серьезно и пристально.

— У меня для всех есть тайные прозвища — мои собственные!

— А меня как ты называешь?

— Тебя? Но ведь ты — Невеста! Никак по-другому тебя не назовешь.

— А мисс Бектив нравится ее прозвище? — спросила я.

— Она ничего не знает. Это секрет. Видишь ли, она с мамой училась в школе и все время приезжала сюда с тех пор. Хай еще давно сказала про нее: «В один прекрасный день она приедет, да так и останется жить у нас; ей ведь ужасно не хочется уезжать отсюда».

— Миссис Бектив что же, сама вам это сказала?

— Конечно же нет! Скажет она, как же! Никто никогда не знает, что у Бекки Шарп на уме. Но то, что она хочет остаться, это точно. Одно время мы думали, что она обженит дядю Рока.

Хайсон подошла, уперлась ладонями мне в колени и заглянула в лицо.

— Именно на это она и рассчитывала. Не думаю, чтобы она была тебе очень рада.

— Этого не велено говорить, Хай, — вмешалась Ловелла.

— Я буду говорить, что захочу!

— Ты не посмеешь. Ты не должна.

— Уж не ты ли мне запретишь? — ехидно поинтересовалась Хайсон. — Еще как посмею! — добавила она с жаром.

— Не посмеешь. Не посмеешь, — пропела Ловелла и пустилась бежать вокруг пруда. Хайсон бросилась вдогонку, и так они носились, пока Ловелла не скрылась в дверях дома.

Хайсон хотела было последовать за сестрой, но передумала и возвратилась. Несколько секунд она стояла молча, глядя на меня.

— Ловелла совсем еще ребенок, — с важностью сказала она, усевшись на траву передо мной.

Она не отводила взгляд от моего лица, и это меня немного смущало.

— Ты все больше молчишь, когда она рядом, — заметила я. — Почему?

Хайсон пожала плечами.

— Я говорю только в том случае, когда мне есть, что сказать, — сообщила она значительно.

Сейчас же, похоже, сказать ей было нечего, и несколько минут она молча рассматривала меня. Потом вдруг вскочила и также молча принялась изучать окна.

Она подняла руку и помахала. Проследив за ее взглядом, я увидела, что занавеска на одном окне слегка отодвинута и кто-то стоит там в глубине, глядя вниз. Я с трудом смогла различить темное платье и шляпку с синей лентой.

— Кто это? — спросила я резко.

— Это была бабуля.

Она улыбнулась загадочной чинной походкой направилась к северной части дома.

Оставшись одна, я взглянула вверх. Никого не было в окне, и занавеска была опущена.

— Барбарина, — пробормотала я, чувствуя, что готова бегом бежать отсюда сию же минуту — подальше от этих окон, которые, казалось, взирают на меня с холодной насмешкой.

Напрасно я старалась уверить себя, что это не могла быть Барбарина, что, вероятно, Ловелла надела шляпку и встала у окна — они с Хайсон сговорились, чтобы разыграть меня… Фигура у окна не была Ловеллой. Там стояла взрослая и высокая женщина.

Я поспешила в дом и, поднимаясь к себе, остановилась перед портретом Барбарины. Мне почудилось, что глаза женщины взглянули на меня с насмешкой.

«Ерунда, — говорила я себе, идя по коридору. — Я здоровый и нормальный человек и не верю в призраки. Привидений не бывает!» Но одновременно другие мысли проносились у меня в голове. Я не была уверена, что осталась прежней наивной и детски-самоуверенной Фэйвел, какой была еще так недавно на острове, когда жив был папа и Рок не вошел еще в мою жизнь. С той поры многое изменилось, и я испытала чувства, о которых прежняя Фэйвел знала лишь понаслышке: любовь, ревность и теперь — страх.

Глава 3

Открыв дверь в свою комнату, я невольно вскрикнула и отшатнулась. Спиной к свету в кресле сидела женщина.

Должно быть, потрясение, которое я испытала внизу, выбило меня из колеи, потому что я не сразу узнала Морвенну.

— Я испугала тебя, — сказала она. — Прости, пожалуйста. Я пришла за тобой и вот… присела тут.

— Да я сама не знаю, почему вдруг испугалась… Просто не ожидала никого тут увидеть, наверное.

— Я вообще-то пришла сказать, что приехала Дебора. Я бы хотела, чтобы ты спустилась и познакомилась с ней.

— Кто, ты сказала?

— Дебора Хайсон. Мамина сестра. Она живет у нас часто и подолгу. Но сейчас, я уверена, она приехала специально ради тебя. Она не переживет, если не будет в курсе всех семейных дел и не примет в них участия.

— Я не могла видеть ее только что у окна?

— Очень может быть. А окно не западной стороны?

— Да, кажется, с западной.

— Ну тогда, конечно, это была Дебора. Ее комнаты в западном крыле.

— Она стояла и смотрела вниз. Хайсон помахала ей и убежала, ничего не объяснив.

— Хайсон очень любит ее, и она Хайсон. Я рада, потому что всем обычно больше нравится Ловелла. Так ты спустишься? Мы собираемся пить чай в зимней гостиной. Деборе не терпится посмотреть на тебя.

— Конечно. Пошли.

В небольшой комнате на первом этаже северного крыла меня встретила высокая пожилая дама. Я была почти полностью уверена, что именно ее я и видела у окна.

Сейчас шляпки на ней не было, но прическа и костюм соответствовали моде тридцатилетней давности или около того. Она была очень высокого роста, стройная, с пышными седыми волосами и ярко-голубыми глазами в тон ее крепдешиновой, с оборками блузке.

Взяв меня за обе руки, она жадно всматривалась в мое лицо.

— Милочка моя, как я рада, что вы приехали наконец! — с жаром воскликнула она.

Ее пыл слегка меня удивил, но я решила, что она, как и все тут, была в восторге от того, что Рок наконец женился, и на меня смотрела почти как на подарок судьбы.

— Как только я узнала эту новость, я все бросила и поспешила сюда, — продолжала она.

— Это очень любезно с вашей стороны.

Она улыбнулась задумчиво и с оттенком грусти, все еще не отводя от меня глаз.

— Вы сядете подле меня, — сказала она. — Нам о многом надо поговорить. Морвенна, дорогуша, чай скоро будет?

— Уже несут, — ответила Морвенна.

Я села рядом с Деборой Хайсон, и она продолжала:

— Называйте меня Деборой, милочка, как зовут меня дети. Я имею в виду Морвенну с Роком. Для близнецов я «бабуля», они всегда меня так называли, а я и рада.

— А, по-моему, для бабушки вы слишком молодая.

Она улыбнулась.

— Думаю, что близнецы так не считают. Для них все, кому за двадцать, уже пожилые, а уж кому за сорок, и вообще древние старцы. Да, кроме меня, у них и нет другой бабушки.

Миссис Пеналлиган внесла чай, Морвенна стала разливать.

— Чарльз и Рок вернутся не раньше, чем через час, — сказала она Деборе.

— Ну что, я увижу их за обедом. А вот и близнецы!

Дверь распахнулась, и ворвалась Ловелла. Хайсон чинно вошла следом.

— Привет, бабуля! — крикнула Ловелла и, подбежав, получила поцелуй.

Приблизилась Хайсон, и я заметила, что поцелуй и объятия Деборы были еще нежнее. Без сомнения эти двое очень любили друг друга.

Ловелла направилась к тележке, где были разложены пирожные и печенье, а Хайсон осталась стоять возле Деборы, прислонившись к ее стулу.

— Как приятно снова вернуться сюда, — сказала Дебора. — Хотя, признаться, я скучаю здесь по своим болотам. Я выросла в Дартмуре[17]. У родителей там был дом, который перешел ко мне после их смерти. Вы непременно приедете погостить ко мне в скором времени.

— И я тоже, — вмешалась Ловелла.

— Ну конечно, как же без тебя, — улыбаясь, ответила Дебора. — Ловелла у нас никогда ничего не пропускает. А ты, Хайсон, ты ведь тоже поедешь?

— Да, бабуля.

— Вот и хорошо. Надеюсь, вы тут не обижаете вашу тетю Фэйвел и не даете ей скучать.

— Мы не зовем ее тетей — просто Фэйвел. И конечно, мы о ней заботимся и развлекаем. Дядя Рок велел нам.

— Правда, Хайсон?

— Да, бабуля. Я рассказала и показала ей все, что нужно.

Дебора ласково улыбнулась и шутливо дернула ее за волосы, собранные хвостиком.

— Я обязательно вам покажу фотографии детей. Они у меня в комнате.

— На стенах, — добавила Ловелла, — и в альбомах с подписями: «Петроку 6 лет», «Морвенна в саду, 7 лет», и в этом роде. И полно фотографий бабули Деборы и бабули Барбарины, когда они были маленькими девочками, тогда они жили в Девоншире.

Дебора наклонилась ко мне.

— В семье, как правило, бывает кто-то вроде меня: какая-нибудь тетушка, старая дева, которая собирает все фотографии, помнит все даты и дни рождения и смотрит за детьми.

— Бабуля Дебора ничего не забывает, — сказала Ловелла.

— Это не вас я видела из внутреннего дворика? — не удержалась я, хотя и обругала себя внутренне за глупость.

— Да. Я только что приехала, даже не предупредив Рока с Морвенной. Я выглянула и увидела вас с Хайсон. Я не знала, что вы заметили меня, а то я бы открыла окно и поздоровалась.

— Хайсон вам помахала, потому я и посмотрела вверх. Я не знала, что и подумать, когда она сказала, что это ее бабушка.

— Так она даже не объяснила? Право, Хайсон, дорогая, как ты могла?

— Но ты же и в самом деле моя бабушка. Я так и сказала, — возразила Хайсон.

— Вы совсем ничего не едите, — упрекнула Морвенна. — Мария расстроится, если мы так много несъеденного вернем на кухню.

— Нет, все-таки у нас в Девоншире сливки куда вкуснее, — заявила Дебора.

Морвенна рассмеялась.

— Ты выдумываешь, Дебора. Совершенно никакой разницы.

Я снова рассказывала про жизнь на Капри и про знакомство с Роком.

— Как это очаровательно, — воскликнула Дебора, когда я ответила на все ее вопросы, — любовь с первого взгляда! Просто прелесть, не правда ли, Морвенна?

— Мы все очень рады, конечно… особенно теперь, когда узнали Фэйвел.

— И мы заждались новой Невесты Пендоррика, — тихо добавила Хайсон.

Все рассмеялись, и разговор пошел на более общие темы.

После чая Хайсон спросила, можно ли ей помочь Деборе распаковать вещи, на что та с радостью согласилась, добавив:

— Фэйвел, наверное, не видела еще моих комнат. Не пригласить ли нам и ее, а, Хайсон?

Мне показалось, что Хайсон согласилась скрепя сердце. Тем не менее я приняла приглашение. Мне хотелось узнать побольше о моей новой родственнице.

Таким образом мы втроем отправились в западное крыло, пройдя по коридору мимо того самого окна, у которого я видела Дебору и так ее испугалась.

Комната Деборы была точно такая же, как наша с Роком спальня. Из окон открывался чудесный вид на побережье. Как только я вошла, мой взгляд упал на кровать — такую же, как у нас в спальне. На розовом покрывале лежала черная шляпка с голубой лентой. На самом деле она отличалась от той, что была на портрете, но цвет был тот же. Я почувствовала одновременно облегчение и досаду. Облегчение оттого, что так неожиданно скоро разрешилась загадка «призрака» у окна, а досаду — потому, что так легко позволила испугать себя.

Часть стены была увешана многочисленными фотографиями, как профессиональными, так и любительскими, разных времен и размеров.

Дебора проследила мой взгляд и засмеялась.

— Всю жизнь я собираю семейные фотографии. В Девоншире у меня то же самое. Правда, Хайсон?

— Да, но там все фото до… а эти после.

— В самом деле. Время как будто разделилось на «до замужества Барби» и «после».

— Барбарина, — невольно вырвалось у меня.

— Для меня она была Барби, а я Деб. Кроме нас двоих, больше никто нас так не называл. Барбарина — это семейное имя, так звали одну из наших прабабушек. Необычное имя, не правда ли? До свадьбы мы ни разу не разлучались.

Ее голубые глаза затуманились, и я догадалась, что сестры очень любили друг друга.

— Все это было очень давно, — продолжала она. — Хотя и сейчас я порой не могу поверить, что она мертва… и лежит в могиле.

— Но… — начала Хайсон.

Дебора положила ладонь ей на голову и рассказывала дальше:

— Когда она… умерла, я переехала в Пендоррик, и вырастила Петрока с Морвенной. Я старалась заменить им ее, но разве кто-нибудь в состоянии заменить мать?

— Они очень вас любят, я уверена.

— Полагаю, что да. Но давайте я покажу вам фотографии. Тут есть несколько очаровательных снимков. Вам интересно, должно быть, будет посмотреть на своего мужа в различные периоды его жизни. Мне всегда нравилось рассматривать старые фотографии, видеть, какими были знакомые люди много лет назад.

Я улыбнулась, глядя на мальчишку с шаловливыми глазами в спортивном фланелевом костюмчике, на другом снимке он стоял рядом с Морвенной — Морвенна улыбалась в объектив застенчиво. Рок смотрел сердито. Была карточка, где они, еще грудные, лежали рядышком, а красивая молодая женщина склонилась над ними.

— Барбарина и ее двойняшки, — пробормотала Дебора.

— Какая она красивая!

— Да.

В голосе ее слышалась глубокая печаль, и я поняла, что она все еще оплакивает сестру, и вспомнила о лавровом венке у склепа.

Мое внимание привлек снимок мужчины и женщины. В женщине я без труда узнала Барбарину, а мужчина рядом с ней так походил на Рока, что сомнений быть не могло.

— Барбарина с мужем, — сказала я.

У него была та же почти дерзкая улыбка — улыбка человека, привыкшего брать от жизни все, улыбка игрока, привыкшего выигрывать, — и то же очарование, такие же остроконечные уши и слегка раскосые темные глаза. Это было красивое, волевое и дерзкое лицо.

— Они снялись за год до трагедии, — сообщила Дебора.

— Как печально. Он выглядит таким влюбленным. Должно быть, ее смерть разбила ему сердце.

Дебора горько усмехнулась, но промолчала.

— Ты разве не собираешься показать Фэйвел альбомы? — спросила Хайсон.

— Не сейчас, милая. Мне надо еще заняться вещами. К тому же воспоминания о прошлом могут легко наскучить тем, кто это прошлое не прожил.

— Нет-нет, мне совсем не скучно. Напротив, мне хочется как можно больше узнать о семье.

— Я вас понимаю, милочка, и с удовольствием покажу вам все альбомы в следующий раз.

Мне не оставалось ничего другого, как попрощаться, сославшись надела. Я поблагодарила за беседу и сказала, что надеюсь услышать еще много интересного. Дебора подошла и с чувством сжала мне руки.

— Вы представить себе не можете, как я рада, что вы здесь! — сказала она, и я видела, что она говорит искренне.

— Все здесь так добры ко мне, так хорошо приняли. Я тем более благодарна, что все это случилось так вдруг, я свалилась как снег на голову. Я очень тронута.

— Все действительно вам очень рады.

— Мы так долго ждали ее… Правда же, бабуля? — вмешалась Хайсон.

Дебора улыбнулась и нежно потрепала ее за ухо.

— Все-то ты знаешь, девочка, — сказала она и обратилась ко мне: — Мы счастливы, что Рок женился наконец. Пендоррики обычно рано женятся.

Дверь отворилась, и вошла маленькая сухонькая старушка в черном платье, с изжелто-бледным лицом, седыми, когда-то черными волосами, густыми, сросшимися на переносице бровями над маленькими беспокойными глазками, длинным сухим носом и тонкими губами.

Она открыла было рот, чтобы сказать что-то, но, заметив меня, передумала. Дебора подошла к ней.

— А это моя милая Кэрри. Она нянчила нас еще детьми и с тем пор не расстается со мной. Она заботится обо мне, и я просто не знаю, что бы без нее делала. Кэрри, это новая миссис Пендоррик.

Маленькие, беспокойные глазки впились в меня.

— Угу, — пробормотала она, — понятно. Новая миссис Пендоррик.

Дебора ободряюще мне улыбнулась.

— Вы скоро узнаете Кэрри поближе. Я уверена, она все для вас сделает. Она чудесная портниха, почти все мои платья сшила она.

— Я шила на них обеих, — с гордостью подтвердила Кэрри. — Во всем Девоншире никто не одевался лучше мисс Барбарины и мисс Деборы.

В голосе ее была нежность, когда она произносила эти два имени.

— Кэрри, надо бы распаковать чемоданы.

Выражение лица старой няньки вдруг изменилось. Она глядела почти сердито. Дебора рассмеялась.

— Кэрри терпеть не может уезжать со своих любимых болот и вересковых глупостей. Она с трудом и не сразу приживается по эту сторону Тэймер.

— Лучше бы нам никогда не пересекать Тэймер, — проворчала Кэрри.

Дебора опять улыбнулась мне и, взяв меня под руку, вышла со мной в коридор.

— Мы стараемся ублажать Кэрри, — прошептала она. — Она стареет и у нее появляются некоторые странности. В ее возрасте это неудивительно.

Она убрала руку и продолжала:

— Я с радостью покажу вам альбомы, Фэйвел, и мы еще поболтаем. Это чудесно, что вы теперь с нами.

Я ушла, исполненная чувства благодарности к Деборе Хайсон. И не только потому, что она была ко мне добра. Я была благодарна ей, что это была именно она — человек из плоти и крови — там, у окна, в черной шляпке с голубой лентой.

В Пендоррике почту приносили к нам в спальню вместе с утренним чаем. Как-то раз, несколько дней спустя после приезда Деборы, Рок, просматривая свою почту, вдруг рассмеялся.

— Наконец-то, — воскликнул он, — я знал, что рано или поздно он не выдержит.

— Что такое? — заинтересовалась я, выходя из ванной с полотенцем на голове.

— Лорд Полорган просит мистера и миссис Пендоррик оказать ему честь быть у него в среду в три-тридцать.

— Среда? Это же завтра. Так мы пойдем?

— Разумеется. Я ужасно хочу, чтобы ты посмотрела Причуду.

Мои мысли мало были заняты приглашением лорда Полоргана, Пендоррик интересовал меня куда больше. Не разделяла я и то злорадство, с которым мои домашние насмехались над Причудой и ее владельцем. Как я говорила Року, я не понимала, почему бы человеку из Манчестера, Лидс или Бирмингема не выстроить себе дом на утесе, если ему так хочется? Даже если он захочет, чтобы дом это был как две капли воды похож на средневековый замок. Что здесь такого? Пендоррики сами продали ему землю, и не им учить его, что на этой земле делать.

На следующий день, в среду, мы отправились с визитом к нашему соседу. Рок, казалось, посмеивался про себя какой-то своей шутке.

— Мне не терпится узнать, какое впечатление произведет на тебя эта декорация, — сказал он мне.

На мой непосвященный взгляд дом казался таким же древним, как и Пендоррик.

— Ты знаешь, — сказала я Року, когда мы подходили к центральному входу, который, в отличие от каменных львов в Пендоррике, охраняли два единорога, — если бы ты меня не предупредил заранее, я ни за что бы не узнала, что это не настоящая древность.

— Подожди, пока ты не взглянешь поближе.

Мы позвонили в звонок в величественном портике, и было слышно, как звук его эхом отозвался в глубине дома.

Благообразный слуга открыл дверь и, поклонившись, произнес с важностью:

— Добрый день, сэр. Добрый день, мадам. Его светлость ожидает вас. Я провожу вас наверх тотчас же.

Шли мы довольно долго, прежде чем слуга открыл какую-то дверь и объявил:

— Мистер и миссис Пендоррик, сэр.

— Пусть войдут, Доусон. Пусть войдут.

Мы вошли в просторную светлую комнату, окна которой выходили на великолепный сад, разбитый на склоне скалы и спускающийся прямо к морю. Я заметила также, что, хотя вся мебель была старинная, шторы и роскошный ковер на полу казались совершенно новыми. В шезлонге у окна сидел старик. При нашем появлении он повернул голову и уставился на меня пронзительными серыми глазами.

— Спасибо, что пришли, — сказал он резко, почти сердито. — Прошу извинить меня, что вынужден принимать вас сидя.

— Что вы, что вы, — поспешила я сказать, подходя к шезлонгу и пожимая его протянутую руку.

Лицо его было в мелких красных прожилках, на руке резко выделялись набухшие вены.

— Присаживайтесь, миссис Пендоррик, — продолжал наш хозяин по-прежнему резко. — Пендоррик, подайте вашей жене стул, да поставьте его сюда… поближе к свету.

Я почувствовала легкое раздражение от того, что он так бесцеремонно рассматривал меня, а также неожиданно для себя поняла, что нервничаю.

— Скажите мне, как вам нравится Корнуолл, миссис Пендоррик?

Голос был резкий, речь отрывистая, словно он отдавал команды на плацу перед казармой.

— Я им очарована, — отвечала я.

— Не хуже, чем ваш южный остров?

— Ничуть не хуже.

— А я вот последние годы не вижу ничего, кроме вот этого.

Он кивнул головой в сторону великолепного вида из окна.

— Думаю, что у вас тут один из самых красивых пейзажей во всем Корнуолле, — заверила я.

Он перевел взгляд с меня на Рока, и я заметила насмешку на лице моего мужа, которую он и не думал прятать. Мне это было неприятно, и я не хотела бы, чтобы наш хозяин ее заметил.

Лорд Полорган, нахмурившись, посмотрел на дверь.

— Что они там копаются с чаем? — проворчал он, и мне подумалось, что слугам здесь приходится несладко, ведь после нашего прихода не прошло еще и пяти минут.

Тут отворилась дверь и ввезли тележку с чаем. Она была заставлена всевозможными яствами: бутерброды, различные печенья и кексы, пироги, мороженное с орехами и цукатами, сбитые сливки и джемы.

— Ну наконец-то, — пробурчал лорд Полорган. — Где же сестра Грэй?

— Я здесь, — раздался звонкий голос, и в комнату вошла молодая женщина.

Красота ее потрясла меня. Голубые полоски на платье подчеркивали синеву глаз, накрахмаленный фартук был белоснежным, а белая сестринская шапочка сидела на чудесных золотых волосах как корона. Я никогда не думала, что форма медсестры может быть так привлекательна. Но конечно же, дело было не в форме — мисс Грэй смотрелась бы великолепно в любой одежде.

— Здравствуйте, мистер Пендоррик, — сказала она.

Рок поднялся ей навстречу, и я не могла видеть его лица.

— Здравствуйте, сестра, — сказал он и повернулся. — Фэйвел, познакомься, сестра Грэй. Она ухаживает за лордом Полорганом.

— Очень рада.

У нее был широкий рот и великолепные зубы.

— Как насчет того, чтобы угостить миссис Пендоррик чаем? — проворчал лорд Полорган.

— С удовольствием, — весело пропела мисс Грэй. — Все готово, я вижу. Миссис Пендоррик, вы ведь сядете рядом с лордом Полорганом? Я вам подвину вот этот маленький столик.

Я поблагодарила, и она принялась разливать чай. Рок поставил на стол передо мной блюдо с мороженым, печенье, джем и сливки.

— Мне не все время нужна сестра, — говорил мне тем временем лорд Полорган. — Но в любой момент может понадобиться. Поэтому она и живет здесь. Она — очень опытная и умелая медсестра.

— Уверена, что умелая.

— Работа у нее здесь — не бей лежачего. Свободного времени сколько хочешь, и места здесь чудесные.

— Да, здесь очень красиво, — согласилась я, поглядывая на сестру Грэй. Мне интересно было, как она воспринимает то, что о ней говорят в третьем лице.

Она никак не отреагировала, улыбаясь Року.

Я подала лорду Полоргану печенье и, когда он протянул руку за чашкой, заметила, как медленны и осторожны были его движения. Однако, несмотря на это, дышал он тяжело, как будто запыхался.

— Намазать вам джему? — предложила я.

— Хм, — буркнул он, что означало согласие. — Спасибо. Теперь возьмите себе.

Сестра Грэй спросила, какого чая мне налить — китайского или индийского, и я получила чашку великолепного «Мандарин Пеко» с лимоном. Она села рядом с Роком. О чем они говорили, я не слышала, потому что лорд Полорган забросал меня вопросами. Он очень интересовался, как мы жили на острове, спрашивал о моем детстве и о маме с папой. Я обещала показать ему папины работы, которые были доставлены в Пендоррик.

— Вас что-то печалит, — неожиданно сказал он, и я, сама не знаю почему, вдруг выложила ему все про смерть папы и мои сомнения.

Он внимательно меня выслушал и, помолчав немного, спросил:

— Ваша мама очень его любила?

Воспоминания нахлынули на меня, и я стала рассказывать о том, как мама с папой любили друг друга, жили друг для друга, как она заболела и знала, что скоро умрет, но все равно радовалась каждой минуте, потому что папа был рядом. Я сама не могла понять, что заставило меня так разоткровенничаться перед человеком, которого я видела первый раз в жизни.

Он тронул меня за руку.

— А ваш брак так же удачен?

На секунду я замешкалась с ответом, и он, вздохнув, добавил:

— Поспешный брак. Где-то я что-то слышал о таких браках.

Я вспыхнула и запротестовала:

— Я необыкновенно счастлива в Пендоррике!

— Вы действуете, очертя голову, — продолжал он. — Это неправильно и неразумно. Я никогда так не поступал. Принимал решения — да… и иногда мгновенные, но всегда обдуманные. Вы еще придете навестить меня?

— Если вы меня пригласите.

— Я вас приглашаю.

— Спасибо.

— Но вы, конечно, не захотите.

— Нет, почему же? Захочу.

Он покачал головой.

— Найдете какой-нибудь предлог — скажете, что заняты или приглашены куда-то еще, например. Какой интерес молодой женщине сидеть с такой старой развалиной, как я?

— Но я правда хочу прийти!

— У вас доброе сердце. Но доброта — чувство не всегда глубокое… Вы не хотите обижать старика, может быть, и зайдете раз-другой, но про себя будете придумывать, как бы скорее от него отделаться, чтобы не умереть со скуки.

— Ничего подобного! Вы интересный человек, и мне нравится этот дом.

Он хитро прищурился.

— Знатный образчик вульгарности, а? Старикашка без роду без племени, а туда же, подавай ему родовой замок! Все местные аристократы носы воротят, будьте уверены.

— Почему бы и не построить родовой замок, если есть такое желание? — с жаром сказала я.

— Вот именно, молодая леди. Нет никакой причины, почему бы не построить все, что душе угодно. В этом мире каждый получает то, что заслуживает. Я пожелал сделать деньги, и я их сделал. Захотел родовое гнездо — и вот, пожалуйста… Можно всего добиться, стоит только захотеть и не быть тряпкой. А когда вы получили, что хотели, и что-то сложилось не так, как вы рассчитывали, это значит, вы где-то допустили ошибку, сделали что-то плохо. И следует эту ошибку найти к признать.

— Да. Наверное, вы правы.

— Вы все-таки приходите еще, даже если вам будет скучно.

— Пока что мне совсем не скучно, и думаю, что и не будет.

Он несколько раз сжал и разжал кулак, хмуро глядя на свою руку.

— Я уже стар… и немощен. Говорят, все мои болезни — результат жизни, которую я вел. — Он постучал себя по груди. — Я, похоже, перегревал мотор, и теперь расплачиваюсь за это. Ну, что же, по счетам надо платить. Платить по счетам и получать дивиденды — это и есть жизнь. Я готов.

— Я вижу, у вас своя философия жизни.

— Играете в шахматы?

— Да, мама научила.

— Ваша мама, вот как?

— Она и читать меня научила, и писать, и считать — до того, как я поступила в школу в Англии.

— Должно быть, она в вас души не чаяла.

— Я ведь была единственным ребенком.

— Да-да, — произнес он задумчиво. — Думаю, если мы сыграем партию-другую в шахматы, вам легче будет терпеть стариковскую болтовню. Так когда вас ждать?

— Послезавтра, — ответила я, подумав.

— Прекрасно. К чаю?

— Пожалуй. Только, боюсь, я страшно растолстею, если вы станете так меня угощать.

Он взглянул на меня, и в глазах его была нежданная нежность.

— По-моему, растолстеть вам никак не грозит.

Подошла сестра Грэй с подносом, на котором были печенье и кексы, но нам не захотелось больше есть.

Я заметила, что глаза ее блестели, а на щеках играл румянец, и опять в мою душу закралось подозрение: уж не Рок ли виновник этого блеска в глазах и оживления. И снова вспомнилась Рейчел Бектив и молодая жена кузнеца Дина Бонд.

Завязалась общая беседа, и через час мы простились с хозяином.

По пути домой Рок лукаво улыбался, поглядывая на меня.

— Тебя можно поздравить с еще одной победой, — сказал он. — Старик явно покорен. Я никогда еще не видел, чтобы он был столь любезен.

— Бедняга. Мне кажется, его тут просто никто не хочет постараться понять.

— Чего же тут понимать? — возразил Рок. — Все просто, как дважды два. Типичный «всего-достигший-сам» герой-резонер из дурной нравоучительной пьесы. Есть люди, которые начинают играть какую-нибудь, чаще всего пошлую роль, да так привыкают к ней, что потом уже из образа выйти не могут. Вот отчего на свете так много скучных и однообразных людей. Не веришь мне? — Он ухмыльнулся и продолжал: — Ну, суди сама: как и положено, лорд П. начинает с продажи газет… ну, может, не газет, но чего-нибудь вроде этого — детали не так уж важны. Не зная передышки, отказывая себе во всем, он сколачивает начальный капитал и к тридцати годам, благодаря трудолюбию и смекалке, уже на полпути к тому, чтобы стать настоящим миллионером. Все это прекрасно, останься он самим собой. Но не тут-то было. Он желает играть роль, быть одним из клана «всего достигших своими силами». Отсюда и нарочитая глупость: «Я вышел из самых низов и тем горжусь!», нежелание приспосабливаться к другим людям и нравам: «Зачем мне менять себя, я хорош как есть». Нет, для меня в лорде Полоргане нет никакой загадки, мне не надо стараться понять его. Да будь он из стекла, он для меня не стал бы прозрачнее, чем уже есть.

— Ты просто не можешь простить ему Причуды.

Рок пожал плечами.

— Возможно, отчасти. Это подделка, а я не выношу подделок. Представь, что все ему подобные нувориши захотят выстроить себе по замку на нашем побережье? То-то будет зрелище! Нет, я не могу смириться с такой псевдостариной. И выстроить это безобразие чуть не у нашего порога — верх наглости. Причуда Полоргана — оскорбление для таких домов здесь на побережье, как Пендоррик, Маунт Меллин, Маунт Видден, Котхил, а сам лорд Полорган был и останется чужаком, с этой его манерой выходца из Мидлендс называть себя лордом.

— Ты слишком строг к нему, Рок, и очень горячишься, — сказала я и, стараясь говорить беззаботно, добавила: — Ну, что касается моей победы, тут все ясно. А как насчет твоей?

Он улыбался.

— Ты имеешь в виду Тэу?

— Ты так ее зовешь?

— Это ее имя, любовь моя. Альтэа Грэй — Тэа для друзей.

— К которым ты, разумеется, относишься.

— Конечно, и ты скоро будешь. А победа моя — так она давняя. Тэа ведь здесь вот уже восемь месяцев.

Он обнял меня и закружил, напевая себе под нос одну из корнуэльских песенок.

— Похоже, — сказала я, — ты предпочитаешь сестру ее подопечному.

В его глазах загорелся озорной огонек.

— Ага, в противоположность тебе. Вот почему наш визит и был так удачен. Я занимался сестрой, а ты целиком могла посвятить себя нашему хозяину.

Глава 4

Двумя днями позже, как мы и договаривались, я ходила к лорду Полоргану играть в шахматы. Вернувшись, я с вызовом сообщила Року, что в этот раз старик мне понравился еще больше, что Рока, кажется, позабавило. В этот раз сестры Грэй не было, и я сама разливала чай. Старик выиграл у меня в шахматы и по-детски обрадовался выигрышу, но потом, проницательно взглянув мне в лицо, спросил:

— А вы, случаем, не поддавались, чтобы угодить старику?

Я уверила его, что боролась изо всех сил, и он успокоился.

Уходя, я пообещала прийти еще, чтобы попытаться отыграться.

Жизнь моя в Пендоррике постепенно налаживалась. Я иногда помогала Морвенне в саду, и мы с удовольствием болтали с ней во время работы.

— У меня очень полезное хобби, — сказала она. — У нас ведь больше нет садовников. Во времена моего отца их было четверо, а сейчас только Билл Паско из третьего коттеджа приходит помочь три раза в неделю, да Томе делает, что может, когда выдается свободная минута. Мы с Роком всегда любили копаться в земле.

— Рок теперь не очень-то занимается садом, — заметила я.

— Ферма отнимает у него все время. Они с Чарльзом там много работают.

На минуту она прервала свое занятие и, сидя на корточках, задумалась.

— Я так рада, что они нравятся друг другу и отлично ладят, — сказала она, улыбаясь. — Они оба прекрасные люди. Я часто думаю о том, как мне повезло с ними.

— Я тоже так думаю, — согласилась я. — Нам с тобой обеим повезло.

Мне очень нравился Чарльз с его ненавязчивой дружеской манерой. Он создавал вокруг себя атмосферу надежности и спокойствия. В первый раз посетив ферму, я заметила, что он прислушивается к мнению Рока, и это тоже расположило меня к нему.

Даже к Рейчел Бектив я стала относиться лучше, чем вначале, и упрекала себя за то, что поспешила судить о ней плохо, потому что мне померещилось в ней что-то неискреннее и хитрое.

Однажды мы вместе пошли погулять, и она немного рассказала о себе, о том, как познакомилась и подружилась в школе с Морвенной и приехала в первый раз в Пендоррик на каникулы. С тех пор она часто приезжала сюда. Ей надо было зарабатывать себе на жизнь, и она решила стать учителем, а когда Морвенна пригласила ее пожить год в Пендоррике и заняться образованием близнецов, она согласилась, потому что знала, как тяжело с ними управиться одной Морвенне.

Сами же близнецы взяли привычку появляться около меня неожиданно, выскакивая вдруг откуда-нибудь и радуясь моему испугу.

Ловелла, обращаясь ко мне, называла меня только Невестой, что забавляло меня сначала, но потом уже не казалось веселым. Хайсон обычно смотрела на меня долгам взглядом, не произнося ни слова, пока я не начинала чувствовать себя не в своей тарелке.

Дебора делала все, чтобы я чувствовала себя дома. Она говорила, что я ей стала как дочь, потому что она Рока любит как собственного сына.

Как-то раз днем, сидя во внутреннем дворике, я почувствовала на себе чей-то взгляд. Я решила, что это мне мерещится, потому что я, помимо своей воли, все время жду чего-нибудь в этом роде, и постаралась не поддаваться волнению, однако чувство, что за мной наблюдают, не проходило. Я взглянула на окна западного крыла, где я однажды видела Дебору, почти ожидая увидеть ее там снова, но шторы были задернуты. Затем я перевела взгляд на восточное крыло. Я могла бы поклясться, что заметила там какое-то движение. Я помахала рукой, продолжая внимательно глядеть, но ответа не последовало, а десятью минутами позже Дебора вышла из дома и присоединилась ко мне.

— Я вижу, вы полюбили этот уголок, — сказала она, подвигая себе один из белых с позолотой стульев.

— У меня к этому месту смешанное чувство, — призналась я. — Мне здесь ужасно нравится, и в то же время я здесь не особенно уютно себя чувствую.

— Да? Почему же?

— Наверное, из-за окон.

— Я всегда жалела, что сюда выходят лишь окна из коридоров. Тут очень мило и совсем не похоже на широкие панорамы, открывающиеся из окон в комнатах. Я люблю разнообразие.

— Но сами окна… Они мешают уединению.

Она рассмеялась.

— У вас, оказывается, воображение.

— Да нет, не думаю… Это не вы были в восточном крыле некоторое время назад?

Она отрицательно покачала головой.

— Я уверена, что кто-то смотрел оттуда вниз.

— Не думаю, милочка, только не из восточного крыла. Комнаты там давно пустуют, мебель в чехлах… кроме ее комнат.

— Ее комнат?

— Барбарины. Ей всегда нравилась восточная сторона. Ей не мешала Причуда, как другим. Те на нее смотреть не могли. Там была и ее музыкальная комната, Барбарина говорила, что там она может музицировать, никому не мешая, сколько душе угодно.

— Может, это был кто-то из близнецов?

— Возможно. Слуга туда редко заходят. Кэрри сама убирает в комнатах Барбарины, она очень сердится, если кто-нибудь заходит туда. Но вам непременно надо там побывать, вы ведь теперь хозяйка дома и должны все повидать.

— Мне бы очень хотелось.

— Можем пойти туда прямо сейчас.

Я с радостью вскочила на нога, Дебора взяла меня под руку, и мы пересекли внутренний дворик к восточной двери. Мне показалось, что Дебора волнуется, ведя меня туда.

Дверь за нами затворилась, и мертвая тишина обступила нас. Я обратил а внимание на эту тишину, и тут же сказала себе, что не должна быть такой впечатлительной, ведь в доме всегда тихо, если там никого нет. По недлинному коридору мы прошли в холл.

— Слуга считают, что здесь водится привидение, — сообщила Дебора.

— Призрак Барбарины?

— О, так вы знаете эту историю? Ловелла Пендоррик якобы являлась тут, пока не умерла Барбарина и не заняла ее место. Типичная для Корнуолла история, милочка. Я рада, что родилась по другую сторону Тэймер. Я не желала бы все время ублажать всяких там домовых и духов или нечто, что бухает по ночам.

Я с интересом оглядывалась вокруг. Планировки и пропорции комнат были в точности такими же, как в остальных частях здания. В холле по стенам висело оружие, на огромном столе стояли старинные столовые приборы, под каждой ступенькой лестницы красовался герб Пендорриков. Картины на галерее были, разумеется, другие, я успела лишь мельком рассмотреть их, поднимаясь по лестнице.

Проходя по коридору, я все пыталась угадать, у которого из окон я заметила движение, но так и не смогла сориентироваться.

— Комнаты Барби на втором этаже, — говорила между тем Дебора. — Я очень часто приезжала и жила здесь у нее, когда она вышла замуж. Пендоррик стал мне вторым домом, я проводила здесь не меньше времени, чем в Девоншире. Мы ведь с детства были неразлучны и не видели причины, почему нам вообще надо было бы разлучаться.

По дороге она открывала двери и показывала мне комнаты, где вся мебель была укрыта чехлами, отчего они казались призрачными, как это часто бывает в больших и полупустых домах.

Дебора порой искоса на меня поглядывала, и я догадалась, что она чувствует мое настроение и посмеивается про себя, потому что я оказалась гораздо более подвержена влиянию Корнуолла, чем хотела ей показать.

— А вот и музыкальная комната, — сказала она и распахнула еще одну дверь.

Здесь чехлов не было. Из окна открывалась величественная панорама побережья и был виден замок Полоргана на высоком утесе. Но в этот раз я не бросилась к окну. Меня интересовала сама комната. Более всего меня поразило то, что комната имела совсем жилой вид, как будто хозяйка только что вышла на минутку. В одном конце был невысокий помост, на котором стоял пюпитр с открытыми нотами, рядом на стуле скрипка — ее, казалось, только что положили — футляр лежал на столике чуть поодаль.

Я поймала на себе серьезный взгляд моей спутницы и спросила:

— Здесь все так же, как было в день ее смерти?

Дебора кивнула.

— Глупая привычка, конечно, но если это кому-то утешение… В первое время мы просто не могли заставить себя прикоснуться тут к чему-нибудь, а теперь вот Кэрри взяла все в свои руки, и ради нее мы ничего не меняем. Вы представить себе не можете, как привязана она была к Барбарине.

— И к вам тоже, конечно.

Дебора улыбнулась.

— Конечно. Но Барбарина все-таки была ее любимицей.

— Вы с Барбариной были близнецами или двойняшками?

— Близнецами. Как Ловелла и Хайсон. Детьми нас очень трудно было различить, но потом это прошло. Она была живой и веселой девушкой, а я всегда оставалась тугодумкой и очень замкнутой. Внешность ведь зависит не только от черт лица. Да возьмите хоть Ловеллу с Хайсон. Теперь сходство между ними полное только, когда они спят. Как я говорила, Барби была всеобщей любимицей. И оттого, что она была такой… какой была, я с нею рядом казалась еще скучнее и неприметнее, чем на самом деле.

— Вас это задевало?

— Что вы! Я обожала Барбарину, как и все вокруг, даже больше. Я была самой рьяной ее поклонницей. Когда ее хвалили, я гордилась, словно хвалили и меня тоже. У близнецов такое случается. Они ближе, чем просто братья и сестры, и могут разделять радости и огорчения друг друга в большей мере, чем остальные люди.

— А она чувствовала то же по отношению к вам?

— Совершенно то же. Как жаль, что вы ее не видели. Она была просто чудо, именно такой, какой хотела бы быть я сама. А из-за того, что мы были так похожи и она была как бы частью меня, я была счастлива.

— Должно быть, ее замужество явилось для вас ударом.

— Мы постарались, чтобы, насколько возможно, это Нас не отдалило друг от друга. Правда, я должна была подолгу жить в Девоншире — надо было ухаживать за отцом. Наша мама умерла, когда нам было пятнадцать лет, и он так до конца и не оправился после ее смерти. Но при первом же удобном случае я ехала в Пендоррик. Барби бывала страшно рада, когда я приезжала. Вообще, не знаю, что бы она без меня делала…

Дебора вдруг замолчала и, казалось, колебалась. Я почувствовала, что она хочет мне поведать какой-то секрет, но она просто пожала плечами и ничего не сказала.

Здесь, в комнате Барбарины, я испытывала неудержимое желание побольше узнать о ней. Хотя я не желала признаться в том даже себе самой, история женщины, бывшей до меня Невестой Пендоррика, все сильнее занимала и завораживала меня.

— Ее брак был счастливым? — спросила я.

Дебора резко отвернулась от меня и отошла к окну. Я смутилась, поняв, что затронула больную тему. Подойдя к ней, я тронула ее за руку и сказала:

— Простите меня. Я слишком любопытна.

Она взглянула на меня вдруг заблестевшими глазами и, покачав головой, улыбнулась.

— Нет-нет, ваше желание узнать об этом вполне естественно. В конце концов, вы теперь член семьи, и от вас не должно быть секретов. Давайте присядем, и я расскажу вам эту историю.

Мы присели на подоконник. Был час отлива, и острые скалы торчали из воды, словно зубы громадной акулы. Само море было сегодня свинцово-серым, как стены Полоргана, который будто смотрел на меня со своего утеса.

— Между Пендорриками и Хайсонами существует дальнее родство, — начала Дебора, — и мы с детства знали Петрока и его семью. Я говорю об отце Рока, разумеется, не о вашем муже. Когда Рок был еще мальчиком, а он был годом старше нас, он часто гостил у нас в Девоншире.

— Рок на него ужасно похож, правда?

— Так похож, что иногда, глядя на него, я вздрагиваю. Мне кажется, что вернулся Петрок.

— У него те же черты лица…

— Не только. Голос, жесты, манеры — все… Мужчины в роду Пендорриков все похожи один на другого. Некоторые истории, которые рассказывали о другом Петроке — деде Рока — вполне могли бы относиться к его сыну… Барбарина влюбилась в него, когда ей было лет семь. И продолжала оставаться в этом состоянии до дня своей смерти.

— Она, должно быть, была очень счастлива, выйдя за него.

— Она была в каком-то лихорадочном экстазе. Меня это пугало. Такая безудержная страсть.

— А он любил ее?

Улыбка Деборы была грустной.

— Петрок слишком любил женщин вообще, чтобы испытывать глубокое чувство к одной-единственной. Я всегда знала это и предупреждала Барбарину, да разве она слушала!

Помолчав, она продолжала:

— Наш дом в Дартмуре стоит прямо на верещатнике, вересковая пустошь начинается прямо за садом. Виды там чудесные, если вам, конечно, вообще подобные виды нравятся. Мы часто катались по окрестностям верхом. Однажды поехали покататься втроем, и я потерялась. Опустился густой туман, неожиданно, как это часто случается на болотах, и заблудиться было проще простого, даже хорошо зная местность. Ориентиров нет, и вы начинаете бродить кругами, пока не выбиваетесь из сил. Было очень страшно, но в конце концов я нашла дорогу. Они же вернулись лишь на другой день. Они укрылись в какой-то хижине, которую они обнаружили еще раньше и где Петрок предусмотрительно оставил запас шоколада. Возможно, он специально так подстроил.

— Но зачем? Я хочу сказать, раз она так его любила, он ведь мог быть с ней… и в более удобной обстановке.

Опять последовало молчание, потом Дебора вздохнула и стала рассказывать дальше:

— Дело в том, что он тогда был влюблен в другую. Это была местная девушка, дочь фермера. Он обещал на ней жениться, но его семья хотела, чтобы он женился на Барбарине — им очень нужны были деньги, а наш отец был довольно богат. Барбарина очень страдала. Она слышала, что Петрок собирался жениться на этой девушке, и поняла, что он должен был очень ее любить, чтобы пожертвовать Пендорриком. Пендоррик очень много для него значил, а без денег существовала реальная опасность потерять его. Кроме того, Барбарина явно ему нравилась, и ему не надо было бы себя принуждать жениться на ней, не будь он так увлечен той другой. Барбарина это понимала и была глубоко несчастна.

— А что, Пендоррики были бедны?

— Не совсем так, но времена менялись. Жизнь для таких, как они, становилась все труднее. Дом требовал ремонта и перестройки… А Петрок, в надежде поправить дела, играл, и играл очень неудачно.

— Так он был игрок.

Она кивнула.

— Как его отец, а до него — дед… Так вот. Я уверена, что незадолго до той прогулки Петрок решил все же, что надо жениться на Барбарине, что Пендоррик для него важнее. Но не мог же он сказать это Барбарине вот так, в лоб. Поэтому они и заблудились. Он соблазнил Барбарину… ему это было нетрудно… Но вы знаете такой сорт мужчин. Им невозможно противостоять.

Я кивнула, чувствуя смятение.

— Она вам сама рассказала?

— Дорогая моя, ей не надо было рассказывать мне. Мы были так близки, что знали все друг про друга. Ведь девять месяцев в утробе матери мы были одним существом, не забывайте.

— А после того, как они поженились?

— Хранить верность не в натуре Пендорриков, и Петрок не был исключением. Он снова связался с дочерью фермера, был большой скандал. Но она не была единственной. Как и его отец, он не мог равнодушно смотреть на красивых женщин и на карточный стол. Женщины тоже не могли против него устоять… Потом родились Рок с Морвенной, и я надеялась, что любовь к детям поможет Барбарине относиться к мужу спокойнее. И какое-то время так и было. Я мечтала, чтобы у нее снова были дети, и она жила бы ими и ради них.

— Но ваши надежды не сбылись…

— Увы. Но только вы не подумайте — Барбарина была прекрасной матерью, но она была не из тех женщин, которые закрывают глаза на неверность мужей и живут одними детьми. Петрок значил для нее слишком много.

— Она была очень несчастлива?

— Представьте себе женщину, тонко чувствующую… в этом доме… с неверным мужем, который и не думал скрывать своих похождений. Петрок вообще никогда не притворялся… Отчаянный игрок и донжуан. «У меня это в крови, и я ничего тут поделать не могу», — такова была его позиция.

— Бедная Барбарина, — вырвалось у меня.

— Я старалась приезжать как можно чаще, а когда умер отец, почти переселилась сюда. Это я заставила ее снова заняться музыкой. Барби была на редкость талантлива и при других обстоятельствах могла бы стать профессиональным музыкантом. Музыка стала ее утешением, особенно к концу… Я вспомнила сейчас, как, когда мы еще учились в школе, она играла Офелию в «Гамлете». Мне досталась роль призрака — ни на что большее меня не хватило. Да и призраком я была никудышным. Барбарина же словно создана была для роли Офелии. Она имела грандиозный успех.

— Могу представить себе — я сужу по ее портрету, тому, что в галерее.

— О да, на нем Барбарина как живая. Иногда мне кажется, что она выйдет из рамы и заговорит со мной.

— Превосходная работа. Художник, должно быть, был большой мастер.

— Портрет был написан за год до ее смерти. Она очень любила верховую езду. Мне иногда казалось даже, что она лихорадочно искала удовольствия или забытья — и в музыке, и в верховой езде… Костюм для верховой езды ей очень шел, поэтому она и решила позировать в нем… Так печально, что она, как Офелия, до срока ушла из жизни. Если бы вы могли слышать, как пела она в этой пьесе песню Офелии! У нее был странный голос, немного не в тональности, что очень подходило к Офелии… Когда она появилась на сцене в белой струящейся сорочке, с цветами в руках и волосах, зал замер… Потом она запела. У меня, к несчастью, нет голоса, но я попробую:

А по чем я отличу

Вашего дружка?

Шлык паломника на нем,

Странника клюка.

Помер, леди, помер он,

Помер, только слег,

В головах зеленый дрок,

Камушек у ног.[18]

Дебора проговорил а стихи тихим и монотонным голосом, едва наметив мотив.

— Как жаль, что я не могу спеть, как Барби, — сказала она, грустно улыбаясь. — В ее пении было что-то, отчего вас мороз пробирал по коже. Эта песенка стала ее любимой. Там был куплет, который в спектакле она не пела, зато часто напевала потом дома:

Он встал, оделся, отпер дверь,

И из его хором

Вернулась девушка в свой дом

Не девушкой потом.

— Когда она пела это, на губах ее блуждала странная улыбка, и мне казалось, что она пела про себя… про ту ночь на вересковых болотах.

— Бедная Барбарина, — воскликнула я. — Боюсь, она так и не узнала счастья.

Дебора с ожесточением сжала кулаки.

— А ведь она была создана для счастья! Я не знала никого, кто бы так, как она, мог радоваться жизни. Если бы Петрок был тем, кем она хотела его видеть, если бы… Ну, да чего уж тут говорить. Жизнь разве бывает такой, какой нам бы хотелось? Да и все это случилось так давно.

— Я знаю, что балюстрада была гнилая, и Барбарина упала вниз, в холл.

— И, к несчастью, это случилось на галерее, где висел портрет Ловеллы Пендоррик, что дало пищу слухам…

— И возродило легенду?

— В некоторой степени. Но люди и раньше говорили, что призрак Ловеллы бродит по дому.

— А теперь они стали говорить, что Барбарина заняла ее место.

Дебора рассмеялась. Потом она оглянулась через плечо.

— Хотя я всегда смеялась над такими разговорами, иногда, когда я одна в доме, я чувствую, что готова поверить в это.

— Это из-за атмосферы в этих старинных домах… Мебель веками стоит на том же месте… Невольно думаешь о том, что именно таким видела тут все Ловелла, которую зовут Первой Невестой.

— Ах, как бы я желала, чтобы Барбарина и в самом деле пришла, — с жаром воскликнула Дебора. — Я бы все отдала, чтобы увидеть ее снова.

Она встала.

— Пойдемте-ка погуляем. А то мы что-то совсем загрустили, сидя здесь, в ее комнате. Надо взять плащи. Видите вон те облака? И ветер юго-западный, а это значит, что скоро пойдет дождик.

Я охотно согласилась, и мы вместе покинули восточное крыло. Дебора прошла со мной на мою половину, а когда я оделась для прогулки, мы отправились к ней. Одевшись в свою очередь, Дебора повела меня через северное крыло. На галерее мы остановились перед портретом Ловеллы Пендоррик.

— Вот отсюда она и упала, — сказала Дебора. — Видите, балюстрада починена? Насколько я понимаю, дерево было гнилое и поеденное жучком. Удивительно, как этого раньше не заметили. Впрочем, тут все в таком состоянии, и чтобы привести дом в порядок, потребуется целое состояние.

Глядя в лицо Ловеллы Пендоррик, я думала: «Нет, Рок не похож на своего отца и деда — на всех этих игроков и повес Пендорриков! На месте Петрока, он женился бы на дочери фермера, как женился он на мне, которая ничего не могла принести ему».

Через десять минут мы уже прогуливались по тропинке среди скал, и теплый морской ветерок ласкал наши лица.

Праздная жизнь была не по мне. На острове у меня была масса обязанностей. Я вела хозяйство, готовила, а также вела папины финансовые дела, продавала его картины. Я сказала Року, что хочу делать что-нибудь.

— Знаешь что, спустись-ка в кухню и поговори с миссис Пеналлиган. Она будет рада. В конце концов, ты хозяйка дома.

— Я так и сделаю. Морвенна не будет возражать, я знаю, если я внесу кое-какие предложения.

Он обнял меня.

— В любом случае, ты здесь хозяйка, не так ли?

— Ах, Рок, — воскликнул а я. — Я так счастлива! Никогда бы не подумала, что так скоро после…

Рок поцеловал меня, не дав продолжить.

— Я же говорил тебе. А к вопросу о том, чтобы заняться чем-нибудь, то как миссис Пендоррик ты просто обязана принимать участие в жизни деревни. От тебя этого ждут, как ты, должно быть, поняла из разговора с супругами Дарк. Так что, уверяю тебя, Фэйвел, что через неделю-другую ты будешь жаловаться на нехватку времени, а не на то, что тебе нечего делать.

— Ну и хорошо. Пожалуй, я начну с того, что поближе познакомлюсь с миссис Пеналлиган и, пожалуй, зайду-ка я к Даркам. Кстати, сегодня я обещала зайти на чай к лорду Полоргану.

— Как, опять? Тебе он и впрямь нравится.

— Да, — ответила я почти с вызовом, — нравится.

Рок изучающе разглядывал меня и улыбался.

— Я вижу, тебе удалось найти к нему подход.

— Просто он одинокий старик и ко мне относится почти по-отцовски.

Улыбка его погасла, и он задумчиво покачал головой.

— Ты все еще горюешь, не можешь забыть.

— Это так трудно забыть, Рок. Нет, не думай, я очень счастлива тут. Все так добры ко мне — твои родственники и ты…

Он засмеялся.

— И я тоже добр к тебе, а? Похоже, ты ожидала, что я буду бить тебя, признавайся!

Он обнял меня и крепко прижал к себе.

— Послушай, Фэйвел! Больше всего на свете я хочу, чтобы ты была счастлива. Я понимаю, что ты чувствуешь к старику. Он в чем-то заменяет тебе отца, которого тебе так не хватает. Он тоже многое упустил в жизни и, без сомнения, одинок. Вы тянетесь друг к другу, это естественно.

— Мне бы так хотелось, чтобы ты получше к нему относился, Рок!

— Не обращай внимания на то, что я порой говорю. Я по большей части шучу. Когда ты лучше узнаешь меня, ты не будешь воспринимать мои слова буквально.

— Ты хочешь сказать, что я тебя плохо знаю?

— Скажем, не так хорошо, как ты узнаешь меня лет через двадцать, дорогая. Мы будем все время открывать для себя друг друга. Это ужасно увлекательно, как путешествие в новые миры.

Он говорил полушутя, но слова эти запали мне в голову, и я все еще обдумывала их, когда после полудня отправилась навестить лорда Полоргана. Я была уже у выхода, когда услышала за спиной шаги. Это была Рейчел Бектив с чинно вышагивающими по обе стороны от нее близнецами.

— Привет, — сказала Рейчел. — На прогулку?

— На чай к лорду Полоргану.

Они поравнялись со мной и пошли рядом.

— Надеюсь, вы хорошо оделись, а то дождь собирается, — предупредила Рейчел.

— Я захватила плащ.

— Ветер с юго-запада. Значит, точно пойдет дождь, а уж если зарядит, то скорого конца не жди.

Хайсон пошла со мной рядом с противоположной стороны от Рейчел, Ловелла ускакала вперед.

— Вы идете по тропе через скалы? — спросила Рейчел. — Так минут на пять короче.

— Нет, я всегда ходила по главной дороге.

— Можем показать вам короткий путь, если хотите.

— Я не хочу, чтобы из-за меня вы меняли маршрут.

— Мы всего лишь гуляем без определенной цели.

— Ну тогда спасибо, если вам нетрудно.

— Ловелла, — крикнула Рейчел, — мы спускаемся по тропе Контрабандистов, показать твоей тете Фэйвел короткую дорогу в Полорган.

Ловелла сделала крутой разворот.

— Прекрасно. Там замечательно, и мы увязнем в грязи.

— Ничего подобного. Сильных дождей давно не было, и не так уж сыро.

Мы свернули с дороги на тропинку среди скал, вдоль которой росла живая изгородь. Местами тропа так сужалась, что приходилось идти цепочкой.

Ловелла нашла сломанную ветку и понеслась вперед, хлеща ей по изгороди и вопя:

— Берегись ужасной лавины! Берегись сухой сосновой ветки! Только высший сорт дерева! Эксельсиор!

— Ловелла, пожалуйста, угомонись! — взмолилась Рейчел.

— Хорошо, если вы не хотите, чтобы я спасла вас от опасности, так и скажите.

— Хайсон читает ей вслух по ночам, — сообщила мне Рейчел. — И потом она повторяет все, что ей понравилось.

— Ты любишь читать, правда? — обратилась я к Хайсон.

Она молча кивнула. Потом сказала:

— Ловелла такой еще ребенок! Как будто это можно даже сравнить с ужасной лавиной!

Неожиданно тропинка оборвалась, и мы ступили на горный уступ.

Внизу, далеко под нами плескалось море, а с другой стороны высился горный склон, каменистый, поросший мхом и папоротником.

— Тут вполне безопасно, — сказала Рейчел, — если, конечно, вы не боитесь высоты.

Я сказала, что не боюсь, да и главная дорога идет выше над морем, чем эта.

— Да, но там настоящая дорога, а тут лишь тропинка. Чуть подальше она еще сужается. Там есть даже табличка с предупреждением, что дорога опасна, но это для приезжих. Местные все ей пользуются.

Ловелла снова пошла вперед, притворяясь, что вот-вот упадет вниз.

— Хорошо бы мы все были в одной связке, — крикнула она, оглянувшись. — Тогда мы сумели бы вытащить Невесту, если б она свалилась в пропасть.

— Спасибо за заботу, но я не собираюсь этого делать.

— Эксельсиор! — закричала Ловелла. — Шикарное слово!

И она убежала вперед, выкрикивая его. Рейчел развела руками.

— Ну что с ней поделаешь?

Через минуту я убедилась, что тропа действительно сужалась. Мы довольно бойко прошли цепочкой по уступу, обогнули мыс и перед нами предстал Полорган.

— И в самом деле близко, — сказала я. — Спасибо, что показали мне.

— Ну что, девочки, пойдем назад тем же путем? — спросил а гувернантка.

Но Ловелла уже повернулась и с выкриками «Эксельсиор!» скрылась за выступом скалы.

Лорд Полорган был очень рад видеть меня. Мне показалось, что дворецкий обращался со мной с особым почтением, и я подумала, что его хозяин, должно быть, редко с кем сходится так дружески за такой короткий срок.

В комнате я застала сестру Грэй, которая читала ему вслух «Файненшл Тайме».

— Пожалуйста, продолжайте, — сказала я. — Я пришла раньше, чем мы уславливались. А я пока пойду поброжу по саду. Я уже давно об этом мечтаю.

Лорд Полорган взглянул на часы.

— Вы пунктуальны, — сказал он и махнул рукой сестре Грэй. Та быстро сложила газету и поднялась. — Никогда не выносил людей, не умеющих ценить время. Это порок. Счастлив видеть вас, миссис Пендоррик. Я бы с удовольствием показал вам сад, но, увы, лишен теперь этой возможности. Слишком крутой спуск для того, чтобы я осилил его пешком или на кресле-каталке.

— Значит, будем любоваться им из окна, — сказала я.

— Сестра Грей как-нибудь проведет вас по саду.

— С большим удовольствием, — сказала Альтэа Грей.

— Скажите, чтобы подавали чай. И вам не обязательно оставаться. Миссис Пендоррик сама справится, я уверен.

Сестра Грей склонила голову и пробормотала:

— Пойду потороплю их с чаем.

— Сначала чай, а потом уж шахматы, — сказал лорд Полорган, когда мы остались одни. — Сядьте-ка и поговорите со мной немного. Итак вы потихоньку обживаетесь. Вам тут нравится?

— Очень.

— В Пендоррике все в порядке?

Он бросил на меня быстрый испытующий взгляд из-под кустистых бровей.

— В порядке, — отвечала я. — А вы ожидали, что что-нибудь будет не так?

Он ушел от прямого ответа.

— Жизнь менять всегда сложно. На этом вашем острове, наверное, было очень весело? Здесь затишье, не находите?

— Мне это затишье нравится.

— Больше, чем Капри?

— Пока мама не умерла, я была совершенно счастлива. Я и не знала, что на свете может быть горе. Я огорчилась, когда мне пришлось отправляться в школу, но очень скоро я там привыкла. После долгого отсутствия возвращение домой было еще радостнее.

Он с одобрением посмотрел на меня.

— Вы очень разумная молодая женщина, чему я очень рад. Терпеть не могу этих нервных дамочек.

— Сестра Грей тоже разумна и рассудительна, мне кажется.

— Гм. Пожалуй, даже слишком.

— Разве можно быть слишком разумной?

— Я иногда удивляюсь, почему она остается здесь. Не думаю, что из-за любви к пациенту. Я ведь, что называется, старый тиран и скряга, миссис Пендоррик.

Я засмеялась.

— Не так уж вы плохи, раз сами признаете это.

— Ну так что же из того, что признаю? Не забывайте, что стоит вам сделать большие деньги, как вокруг сразу собирается стая тех, кто спит и видит, как бы урвать себе кусок побольше.

— И вы считаете, что сестра Грэй…

Он хитро смотрел на меня.

— Красивая молодая женщина… любящая веселье. Что ее здесь держит?

— Но она, вроде бы, вполне довольна.

— Вот именно. Я и думаю, с чего бы? Вероятно, надеется на хороший куш, когда наступит великий день…

И, заметив мое смущение, добавил быстро:

— Хороший же я хозяин! Эдак вы станете искать предлоги, чтобы больше уж сюда носу не казать. Мне бы этого не хотелось… совсем не хотелось бы…

— Я бы в любом случае обошлась без предлогов, — возразила я. — Вы всегда говорите прямо, и я поступила бы так же.

— В этом мы похожи, — сказал он, довольно посмеиваясь.

Подали чай, и я стала разливать. Это вошло у нас в привычку и лишний раз показывало, как быстро крепла наша дружба. Лорду Полоргану нравилось наблюдать за мной в это время.

Подавая ему чашку, я увидела через окно в саду сестру Грей. Она направлялась вниз, к морю. Теперь на ней вместо формы были коричневые джинсы и синяя блузка. Как всегда, она смотрелась прекрасно. Она вдруг обернулась и помахала мне. Я махнула в ответ.

— Это сестра Грей, — объяснила я. — У нее ведь сейчас свободное время?

Он кивнул.

— Пошла на пляж. Бухта Полорган принадлежит мне, но мне очень скоро дали понять, что частный закрытый пляж не прибавит мне популярности у местных жителей. Так что половина тех, кто лазит там по скалам во время отлива, даже не подозревает, что бухта моя. Сад, разумеется, отделен от пляжа изгородью и воротами.

— Знаю. У нас в Пендоррике то же самое. Я считаю, что это правильно. Если бы пляжи были огорожены, по берегу нельзя было бы пройти, и пришлось бы подниматься в горы и огибать их, а это ужасно неудобно.

— А я всегда считал, что мое есть мое, и что хочу, то с ним и делаю. Когда я сюда приехал, меня сразу же невзлюбили. С годами я стал мягче. Мы все учимся понемногу, начинаем понимать, что, настаивая на своих правах, порой теряешь то, что для тебя куда дороже.

Он вдруг погрустнел, и мне даже показалось, что выглядит он более усталым, чем в нашу последнюю встречу.

— Да, — согласилась я, — думаю, вы правы.

— Вот вы, например, с вашими родителями, на этом вашем острове… вы были совершенно счастливы. А я не думаю, чтобы жили вы в собственном доме, не говоря уж о том, чтобы иметь собственный пляж.

— О да, мы были очень бедны и очень счастливы!

Он нахмурился, и я подумала, уж не допустила ли я какой-нибудь бестактности.

— Сестра Грей часто ходит на пляж. А вы на свой?

— Нет пока, но собираюсь. Я ведь еще не совсем обжилась.

— Я у вас отнимаю много времени.

— Но мне нравится ходить сюда, и я люблю шахматы.

Какое-то время он молчал, затем заговорил снова, расспрашивая меня о жизни на Капри, и я даже удивилась, с каким вниманием и интересом он слушал и сколько вопросов задал в своей обычной резковатой манере.

Наконец, с чаем было покончено, и я придвинула прелестный шахматный столик старинной французской работы с инкрустацией из черепаховой кости и перламутра. Я расставила изящные фигурки из слоновой кости, и мы начали игру.

Минут через пятнадцать я с удивлением обнаружила, что выигрываю. Я с увлечением продолжала свою линию наступления, когда, взглянув на лорда Полоргана, увидела, что ему очень плохо.

— Простите, — пробормотал он задыхаясь, — сейчас, сейчас.

Он судорожно шарил по карманам.

— Вы что-то потеряли?

— Маленькую серебряную коробочку. Я всегда держу ее под рукой.

Я встала и, осмотревшись, обнаружила коробочку на полу возле его ног. Я подняла ее и подала ему. Он с видимым облегчением быстро открыл ее и положил под язык маленькую белую таблетку, затем закрыл глаза и откинулся в кресле, вцепившись в подлокотники.

Я не на шутку встревожилась и взялась за шнур, чтобы позвонить слугам, но Лорд Полорган жестом остановил меня. Я застыла в нерешительности.

— Через секунду я буду в порядке, — прохрипел он.

— Но вы больны. Не лучше ли мне…?

Он отрицательно покачал головой. Я беспомощно стояла рядом. Прошло минут пять, и ему явно полегчало. На лицо вернулся легкий румянец. Переведя дух, он произнес:

— Ну, вот и прошло. Извините меня.

— Пожалуйста, не извиняйтесь. Просто скажите, что мне для вас сделать.

— Ничего не нужно… Просто посидите со мной тихонько. Сейчас я совсем оправлюсь.

Я подчинилась, но с беспокойством наблюдала за ним. Громко тикали позолоченные французские часы над камином, их звук гулко раздавался в тишине комнаты, да издалека доносился плеск волн о скалы.

Прошло еще несколько минут. Наконец он глубоко вздохнул и улыбнулся мне.

— Мне очень жаль, что это случилось на ваших глазах. Обычно я без таблеток ни шагу, вернее, ни движения, а тут, как на грех, они завалились.

— Это мне следует извиняться. Боюсь, толку от меня было не очень много, я не знала, что делать.

— Да ничего и нельзя сделать. Если бы таблетки не выпали из кармана, я бы просто принял одну в самом начале, и вы ничего бы и не заметили.

— Хорошо, что хоть я их нашла.

— Вы, я вижу, загрустили. Не надо. Я уже стар, слишком стар, чтобы бороться с этим недостатком, да и другими тоже. Ну, да я свое пожил. Впрочем, и теперь еще ничего. Вот только таблетки терять не стоит — это может плохо кончиться.

— Должно быть, очень хорошие таблетки.

— Иногда и они не помогают. Но в девяносто девяти случаях из ста действуют. Нитроглицерин. Расширяет сосуды.

— А когда не помогают? Что тогда?

— Тогда доза морфия.

— Мне очень жаль.

Он похлопал меня по руке.

— Старый мотор барахлит. Жаль, что нельзя попросить вас отвезти меня к старику Джиму Бонду, чтобы он подкрутил в нем пару гаек.

— Вы бы отдохнули сейчас.

— Ничего-ничего. Я позвоню доктору, попрошу его приехать. Последние дня два я что-то неважно себя чувствую.

— Может, позвонить прямо сейчас?

— Сестра Грей позвонит, когда вернется… Понять не могу, как они оказались на полу.

— Может быть, карман дырявый?

Он пощупал и покачал головой.

— И все-таки, вам нужно отдохнуть, — сказала я. — Я, пожалуй, пойду. Но сначала позвоню доктору.

— Ладно. Номер в записной книжке рядом с телефоном. Доктор Клемент.

К счастью, доктор Клемент был на месте. Я сказала, что звоню от лорда Полоргана и что тот хотел бы, чтобы он зашел.

— Понял, — сказал доктор. — Сейчас буду.

Я положила трубку и вернулась к столу.

— Что-нибудь еще?

— Да. Вы не уходите пока, а садитесь-ка лучше и продолжим игру. А то я сплоховал — думал не об игре, а о коробочке. Чтобы доказать, что есть еще порох в пороховницах, я намерен обыграть вас теперь.

Во время игры я с беспокойством поглядывала на него. Он лишь посмеивался. Мы не успели закончить партию, как вошел доктор Клемент.

Я поднялась идти, но лорд Полорган не хотел и слышать об этом.

— Я сейчас уже прекрасно себя чувствую, — обратился он к доктору. — Я позволил миссис Пендоррик позвать вас, только чтобы ее успокоить. Скажите же ей, что мне ничего не нужно сейчас. Все дело в том, что я потерял таблетки и не сразу нашел их, то есть миссис Пендоррик нашла.

— Вы должны быть внимательнее и больше не терять их, — сказал доктор Клемент.

— Знаю-знаю. Ума не приложу, как это могло случиться. Должно быть, вытащил их случайно из кармана и не заметил. Пожалуйте чаю. Миссис Пендоррик позвонит Доусону, он сейчас подаст. Этот уже остыл.

Доктор от чая отказался. Я сказала, что мне действительно пора. Я была уверена, что ему нужно остаться с пациентом наедине.

— Но партия еще не закончена, — запротестовал лорд Полорган.

— В следующий раз доиграем, — пообещала я.

— Ну вот, я, похоже, вас спугнул, — сказал доктор Клемент почти укоризненно.

Но я уже настроилась уходить и простилась с ними. Выйдя и взглянув на часы, я увидела, что у меня в запасе еще целых полчаса. Поэтому я решила вместо того, чтобы возвращаться в Пендоррик по основной дороге или по тропинке, которую мне показала Рейчел, пройти по саду к морю и дальше вдоль берега дойти до нашего сада, а там подняться к дому. Был отлив, и сделать это было легко.

Я обогнула дом и увидела одного из садовников, выходящего из оранжереи. Я спросила у него дорогу через сад на пляж, и он предложил проводить меня.

Мы пошли по дорожке, вдоль которой росли самшитовые деревца. В конце ее была калитка. Пройдя через нее, я оказалась в саду. Во влажном теплом климате все росло пышно и буйно: такая же, как в Пендоррике, пальма, гортензии с голубыми, розовыми и белыми цветами, еще ярче и крупнее, чем в саду у Морвенны. Таких роскошных фуксий я в жизни не видела. Лилии наполняли воздух своим слегка траурным ароматом.

Тропинка зигзагом вилась по склону, сглаживая крутизну спуска. Я шла мимо уютных скамеечек, спрятанных среди цветущих кустов роз. Названия многих растений мне были неизвестны. Я поминутно останавливалась, залюбовавшись каким-нибудь цветком или видом.

Я подумала, что в солнечную ослепительную погоду при синем небе и море этот уголок показался бы чересчур роскошным и ярким. Но сегодня день был пасмурным, крик мечущихся над заливом чаек звучал резко и тоскливо.

Наконец я достигла калитки, ведущей на пляж, и, остановившись, взглянула вверх на этот чудесный сад, цветущий на крутом склоне, на каменные стены Причуды Полоргана за ним.

«Не такая уж и причуда, — подумала я. — Прелестный дом в прелестном уголке».

Я знала, что по берегу пройти можно лишь при отливе, когда открывался пляж. В час прилива вода доходила почти до ворот сада в Пендоррике, а значит, и тут тоже. Сейчас вода стояла очень низко, почти полностью обнажив Бухту Полоргана. С обеих сторон бухту загораживали скалы, далеко выдающиеся в море.

Я подумала, что дорога по берегу займет больше времени, чем если бы я шла по верхней дороге, и что надо поторапливаться.

Идти было не так-то просто: то и дело приходилось огибать острые скалы, перелезать через огромные валуны, перепрыгивать через ямы, наполненные морской водой. Наконец, с трудом преодолев довольно высокую скалу — она выдавалась в море, поэтому пришлось перелезать через нее, — я увидела наш пляж и сад, не столь роскошный и ухоженный, как у соседа, но по-своему не менее красивый.

Я спрыгнула на мягкий песок и в то же мгновение услышала смех и почти сразу увидела их. Она полулежала на песке, подперев рукой подбородок. Он растянулся возле, приподнявшись на локте.

На ее фоне он казался очень темным, как тогда в мастерской, когда я впервые увидала его рядом с папой.

Они оживленно разговаривали, и я почувствовала себя неловко, подумав, что мое появление для них — совершенная неожиданность.

Мне захотелось как можно быстрее дать им знать, что я рядом — должно быть, я боялась увидеть или услышать что-нибудь, о чем знать не хотела, — и я крикнула:

— Эй там, привет!

Рок вскочил на ноги и какое-то время смотрел на меня, не узнавая. Затем кинулся ко мне и взял за обе руки.

— Фэйвел! А я думал ты все еще у Полоргана.

— Надеюсь, я не очень вас испугала.

Он обнял меня и засмеялся.

— Скорее очень приятно удивила.

Мы вместе подошли к Альтэа Грей, которая оставалась сидеть, где была. Она смотрела на меня живыми проницательными глазами.

— В Полоргане все в порядке? — спросила она.

Я рассказала, что случилось, и она поднялась.

— Пожалуй, мне надо возвращаться.

— Пойдем с нами в Пендоррик, и я отвезу тебя, — предложил Рок.

Она взглянула вверх по склону на серые стены Пендоррика и покачала головой.

— Не думаю, что это будет быстрее. Я пойду по скалам. — И, повернувшись ко мне, добавила: — Я так часто это делаю, что стала как горная коза. Еще увидимся.

И она заспешила по песку к скалам.

— У тебя очень встревоженный вид, — заметил Рок. — Кажется, у старика довольно часто такие приступы. Он уже не первый год в этом состоянии. Жаль, что ты оказалась с ним одна, когда это случилось.

Он открыл калитку, и мы начали подъем к дому.

— А чего ты вдруг решила пойти по берегу?

— Не знаю… Наверное, потому что я еще тут не была, да и рано было. Вот я и подумала, что хорошо бы разведать этот путь. А Альтэа Грей, что, близкий друг… семьи?

— Не семьи.

— Только твой?

— Ты ведь знаешь, какой я общительный, интересный и доброжелательный!

Он, смеясь, схватил меня и прижал. Много вопросов вертелось у меня на языке, но я колебалась. Мне не хотелось, чтобы он подумал, что я глупа и ревнива, ревную его к каждой женщине, с которой он заговорит. Я напомнила себе, что Пендоррики вообще очень галантны.

— А на пляже вы часто встречаетесь?

— Тут все очень близко. Так что постоянно сталкиваешься с соседями.

— Интересно, почему это она предпочитает наш пляж?

— Ха! Отсюда видишь настоящую старину, а не жалкую подделку, как из бухты Полорган.

— И вовсе не жалкую, а очень даже красивую подделку.

— Я вижу, его светлость тебе не безразличен. Не стоит ли мне начать ревновать?

Он смотрел на меня с лукавством, и я рассмеялась. И все же беспокойство и неловкость, которые я почувствовала, увидя их вместе, не оставляли меня. «Не старается ли он переложить с больной головы на здоровую? — думала я. — Как будто он говорит: „Ты проводишь время с лордом Полорганом, так почему бы мне не провести время с его медсестрой?“»

Он продолжал:

— Я ужасно ревнив, так что ты не должна меня провоцировать.

— Надеюсь, ты собираешься платить мне той же монетой.

— Но ты-то ведь не станешь ревновать без причины. Ты слишком для этого разумна и рассудительна!

— Пожалуй. Но я думаю, что причин ревновать к красивой молодой женщине куда больше, чем ревновать к больному и старому мужчине.

— Тут могут играть роль и другие факторы, помимо личной привлекательности и обаяния.

— Например?

— Миллионеры на дороге не валяются и не прячутся тут за каждой скалой.

— Как это мерзко! Какое ужасное предположение!

— Не правда ли? И сам я чудовище, если говорю о такой низкой материи, как деньги. Но, как ты однажды заметила, я сатир — тоже своего рода чудовище. На самом деле, мне просто показалось, что тебе не очень понравилось, что я и Тэа вместе были на пляже. Вот я и решил показать тебе, как это нелепо… подозревать.

— А может быть, ты хочешь сказать, что мои визиты к лорду Полоргану тебе неприятны?

— Ни в коем случае. Я в восторге. Бедный старик, он только начинает понимать, что его миллионы не могут купить ему всего. Визиты молодой красивой дамы, которая разливает у него чай и сидит с ним за шахматами из слоновой кости, доставляют ему больше удовольствия, чем все его приобретения за последние несколько лет. И совершенно бесплатно! Какое откровение для него! Это так напоминает мне маленького лорда Фаунтлероя, про которого меня заставляла читать желающая мне добра няня и которого я ненавидел от всей души. Он был тем более отвратителен, чем менее я на него походил. Ну никак я не мог представить себя в темно-фиолетовом бархатном костюмчике, с рассыпавшимися по кружевному воротничку золотистыми локонами, мягкостью и лаской смягчающего жестокое сердце старого лорда… как его там? — лорда Фаунтлероя. Чего я никогда не умел, так это примирять враждующих членов семьи своим детским очарованием.

— Прекрати, Рок! Ты правда возражаешь против того, чтобы я ходила в Полорган?

Он сорвал душистую гвоздику и с важным видом прицепил цветок к лацкану моего льняного жакета.

— Дорогая, я просто болтаю, не обращай внимания. Ты ведь знаешь, какой я болтун. Я хочу, чтобы ты чувствовала себя совершенно свободной. Что же касается лорда Полоргана, ради бога, навещай его, сколько душе угодно. Я право же рад, что вы так подружились и ты приносишь ему радость, хотя он и испортил нам вид на восток своим уродом. Ну, да ничего не поделаешь он, старый и больной, и ты не бросай его.

Он наклонился, понюхал гвоздику и поцеловал меня в губы. Взявшись за руки, мы продолжили путь наверх к Дому.

Как всегда, я не могла противиться ему. И только оставшись одна, я задала себе вопрос: «Не потому ли он хочет, чтобы я продолжала ходить к лорду Полоргану, что тогда Альтэа Грей будет свободна и сможет встречаться с ним?»

Однажды утром я спустилась в кухню к миссис Пеналлиган. Она стояла у стола с закатанными рукавами и месила тесто; божественный запах свежеиспеченного хлеба наполнял кухню.

Несмотря на электрическую плиту, холодильники и другое недавно установленное современное оборудование, все тут дышал о стариной. Кроме самой кухни, было еще несколько помещений, служивших когда-то пекарней, кладовой, сыроварней и прачечной. С толстых дубовых балок под низким потолком в оные времена свисали части разрубленных туш, окорока, птица. Все комнаты были громадных размеров с плиточными разноцветными полами.

Несмотря на размеры, в кухне было очень уютно: вымощенный красной плиткой пол, огромный обеденный стол, за которым сидело не одно поколение слуг, другой стол поменьше, за которым сейчас миссис Пеналлиган месила тесто — все тщательно вымыто и выскоблено. Через раскрытую дверь видно было, как Мария моет овощи.

При виде меня миссис Пеналлиган радостно засуетилась.

— Доброе утро, миссис Пеналлиган, — поздоровалась я. — Я подумала, что пора бы мне нанести визит в ваши владения.

— А я уж как рада видеть вас, мэм, — отвечала она.

— До чего вкусно пахнет! Это хлеб печется?

— Да, мэм, — сказала она с гордостью, — Мы в Пендоррике всегда сами пекли свой хлеб. Ничего нет вкуснее домашнего хлеба, я всегда говорила. Я и для папаши своего сразу пеку, это уж так повелось.

— Как поживает ваш отец?

— Скрипит потихоньку, мэм. Бегать не бегает, но для своих годов он просто молодец. На следующее сретение девяносто годков стукнет.

— Девяносто! Вот это да!

— И на здоровье пока не жалуется. Кроме как глазами, ничем не страдает..

— Глаза?

— Вы, мэм, не знаете, конечно. Откуда же вам знать-то, а папаша мой ослеп тому уж годков тридцать… нет, вру, двадцать восемь. Да, аккурат двадцать восемь годков тому назад у него это и началось, как раз, помню, жатва была.

— Мне очень жаль.

— Да что вы, мэм, не жалейте. Папаша, тот совсем не горюет. Сидит себе, сосет трубку, еды полно, какой хочешь — так что он знай себе радуется. На солнышке любит сидеть, возле двери, и вы не поверите, мэм, как он все слышит, будто сила из глаз в уши перешла.

— Думаю, я еще встречусь с ним как-нибудь.

— То-то он обрадуется, мэм, если вы с ним остановитесь поболтать. Он-то всегда про невесту мистера Рока спрашивает.

— Я обязательно загляну к нему.

— Найти его проще простого. Второй коттедж в деревне. Он там один живет, сам по себе, с тех пор, как матушка умерла. Но мы с Марией за ним присматриваем и завтрак там, обед, ужин приносим, как часы, будьте спокойны. И ренту он не платит. Живи, не хочу! Если бы не глаза, так и пожелать нельзя большего.

Я рада была, что миссис Пеналлиган оказалась любительницей поболтать, иначе я бы не знала, о чем говорить с ней.

— Я слышала, ваша семья служит в Пендоррике уже не первое поколение.

— Точно. В Пендоррике всегда был кто-то из Плейделлов. Да только папаше с матушкой бог сыновей не дал, я у них единственная дочь. Замуж я вышла за Пеналлигана, что был тут садовником. Да и у нас вот только Мария, дочка наша А уж поел е нее никого из Плейделлов в Пендоррике не останется.

— Какая жалость!

— Все кончается в свое время, мэм. Вы желаете распорядиться о чем-нибудь или еще что?

— Да нет, просто я решила посмотреть, как тут все заведено.

— И правильно сделали, мэм. Для хозяйки первое дело знать что и как. Мисс Морвенна, она-то домом совсем не интересуется, все больше садом. А эта мисс Бектив… — Миссис Пеналлиган поджала губы. — Ей палец в рот не клади. Поначалу, как она приехала только, она везде нос совала. «Миссис Пеналлиган, у нас будет то и у нас будет се». Да не на ту напала. Я-то свое место знаю, не в пример некоторым, и слушать стану только хозяйку дома, а не всяких прочих.

— Она, наверное, просто хотела помочь.

— Помочь! Мне в моей кухне не нужна помощь, мэм — больше, чем у меня тут есть. Моя Мария свое дело знает, и мы с Хетти Томс до сих пор управлялись.

— Уверена, что все прекрасно организовано, миссис Пеналлиган.

— Еще бы! Сколько я сил на это положила. Я работала тут на кухне еще при прежней миссис Пендоррик и до нее.

Я почувствовала волнение, как всегда при упоминании Барбарины.

— А она интересовалась хозяйством, кухней? — спросила я.

— Она была навроде вас, мэм. Интересоваться интересовалась, но не так, чтобы менять тут все с бухты-барахты. Помню, как она в первый раз сюда пришла, такая молодая, красивая, румяная после того, как на лошади скакала. Платье на ней было такое специальное, навроде как у мужчины — штаны и сюртук — и еще маленький такой голубой цветочек в петлице, а на голове шляпка с желтой лентой, прямо как на картинке в южном холле, только там она в голубом.

— Да-да, я знаю этот портрет.

— Хорошая была леди, у такой служить одно удовольствие. Такое горе, что она… Что-то я заболталась. Мария вон говорит, что у меня язык без костей, оно и верно, без костей.

— Да будет вам, миссис Пеналлиган! С вами очень приятно было поболтать. Я, собственно, затем и приходила.

Лицо миссис Пеналлиган расплылось в улыбке.

— Вот и она тоже. Любила посудачить со мной, особенно сначала. Потом уж она стала…

Я ждала, а миссис Пеналлиган, нахмурившись, месила тесто.

— Менее дружелюбной? — подсказала я.

— Нет-нет. Просто грустила много. Иногда вдруг замолчит и смотрит так, как будто не видит тебя. У бедняжки своих забот хватало.

— Ее что-нибудь огорчало?

— Само собой, мэм. Она ведь как любила его…

Она вдруг спохватилась, вспомнила, с кем разговаривает.

— Как я понимаю, мэм, вы хлеб предпочитаете из непросеянной муки, верно? Я такого больше делаю, чем сдобного белого. Белый-то палаша уж больно любит, вот я и балую его, пусть порадуется. Да он и привык получать, что хочет. Правду сказать, у него иногда с головой бывает не того, путает все. Наверно, оттого, что не видит, вот и путается.

Я сказала, что она все делает правильно и что вкуснее хлеба, чем ее, я в жизни не пробовала.

Этим я завоевала ее сердце. Кроме того, она заключила, что, хотя я и хозяйка, но люблю посудачить и посплетничать, и почувствовала себя со мной свободно.

— Я непременно загляну к вашему отцу, когда в следующий раз буду в деревне, — пообещала я.

— Я ему скажу. То-то он обрадуется. Только, мэм, он путается немного, как я говорила, вы уж не обессудьте. Девяносто годков, куда ж денешься. Он тут вбил себе в голову, уж не знаю с чего, наверно, потому что новая невеста в Пендоррике…

— Что вбил себе в голову?

— Ах, мэм, вы, чай, уже знаете, как она умерла — матушка мистера Рока и мисс Морвенны?

— Да-да, знаю.

— А папаша-то мой аккурат там был, когда это случилось. У него это в голове и засело, все думал об том сначала. Потом вроде забыл, да, видать, не совсем. Как услыхал про новую невесту, так и начал все сначала, вы ж понимаете.

— Понимаю… Так значит, он там был в это время?

— Так я ж и говорю, мэм. Прямо в холле, когда она, бедняжка упала туда с галереи. От тогда еще не вовсе ослеп, хотя и нехорошо уже видел, но что она там наверху, видал. Он и позвал на помощь, когда она упала. Оттого, видно, и засело у него в голове, нет-нет, да и вспомнит, хоть уж двадцать пять годков минуло.

— Он верит в… эту историю о привидении?

Ее удивил мой вопрос.

— Папаша знает, что такие вещи происходят. Да вот только, кто ж его знает, что он думает про смерть миссис Пендоррик. Из него и слова не вытянешь про это. Просто сидит и все думает, и думает. Может, заговори он, так и полегчало бы… Сейчас Мария будет вынимать хлеб из печки. Я всегда пеку в старой печи. В ней хлеб выходит на славу, как нигде. Хотите взглянуть?

Я сказала, что с удовольствием, но мысли мои были заняты другим. Я шла в пекарню, отвечала на приветствия Марии и Хетти Томе, смотрела на золотистые буханки, вынимаемые из печи, но перед глазами у меня стояла зловещая картина: прекрасная молодая женщина на полу, сломанная балюстрада, улыбающееся лицо Ловеллы Пендоррик, глядящее с галереи, и полуслепой старик внизу, напряженно вглядывающийся, старающийся увидеть, что же произошло.

После разговора с миссис Пеналлиган я действительно почувствовала себя хозяйкой дома. Старая экономка, дочь Плейделлов, служивших в Пендоррике не одно поколение, приняла и признала меня. Морвенна была только рада избавиться от забот по дому, и я с удовольствием приняла эту обязанность.

Я хотела узнать каждый уголок в Пендоррике. Я полюбила дом, стала понимать, что в доме, который прослужил семье не одно столетие, по-другому себя чувствуешь и думаешь, чем во вновь построенном.

Я сказала об этом Року, и он был в восторге.

— А я что говорил? — воскликнул он. — Все Невесты Пендоррика безумно влюбляются в это место.

— Должно быть оттого, что они счастливы стать Пендорриками.

Он порывисто обнял меня, и я вдруг почувствовала себя дома и в безопасности. Я продолжала:

— Я хочу, чтобы ты мне все рассказал о доме. Это правда, что короед постепенно уничтожает все деревянные части?

— Эти мелкие твари — бич всех старинных домов Англии, дорогая, может быть, даже хуже, чем Управление налоговых сборов.

— И еще: ты как-то сетовал, что не столь богат, как лорд Полорган. Ты правда думаешь, что придется передать Пендоррик Национальному тресту?

Он взял мое лицо в ладони и легко поцеловал.

— Не горюй, любовь моя, мы еще повоюем.

— Так мы живем не по средствам?

Рок беззаботно рассмеялся.

— Я всегда знал, что жена у меня женщина деловая. Знаешь что, я поговорю с Чарльзом и покажу тебе, как здесь что работает. Надо мне тебя как-то использовать. Войдешь в курс дела, узнаешь, как управлять таким поместьем, как наше.

— Рок, дорогой, как здорово!

— Я знал, что эта идея тебе понравится. Но сначала мне надо наверстать упущенное за время моего долгого отсутствия. Да и Чарльза надо подготовить. Он, видишь ли, несколько старомоден, полагает, что не женское это дело — бизнес. Он ведь понятия не имеет, кого я взял в жены, какую светлую голову. Морвенна сроду не интересовалась имением, кроме сада.

— Переубеди его поскорее, Рок!

— Положись на меня.

И добавил уже серьезно:

— Я хотел бы, чтобы мы во всем были вместе. Хорошо?

Я энергично кивнула.

— И никаких секретов между нами, так? — добавила я.

Он на секунду крепко прижал меня к себе, прошептав мне в ухо:

— Вместе… в беде и радости, пока смерть не разлучит нас.

— Ой, Рок, не говори о смерти.

— Только как о чем-то, ужасно далеком, в глубокой-глубокой старости, любовь моя. Фэйвел, ты ведь счастлива?

— Очень!

— Я хочу, чтобы ты всегда была счастливой. Поэтому перестань беспокоиться о доме. Нас с тобой двое, да и Чарльз скорее даст отрезать себе руку, чем допустит, чтобы мы потеряли Пендоррик. Не то, чтобы мы совсем его потеряли бы, передай мы его Национальному тресту. Но когда у тебя дома с двух до шести тридцати бродят посторонние люди — каждый день, кроме среды, — это уже не совсем твой дом.

После этого разговора я почувствовала себя совершенно счастливой, никогда еще папина смерть не казалась такой далекой. Мой дом теперь был тут, в Пендоррике, и хотя я только что вошла в эту семью, меня признали. И самое главное: Рок был рядом.

Вскоре я решила осмотреть весь дом, все его уголки и попытаться определить, что именно требует срочного ремонта. Это следовало сделать, потому что Чарльз был занят фермой, Морвенна садом, а Рок всем поместьем в целом.

Начать я думала с восточного крыла, поскольку там никто не жил. И однажды после завтрака я спустилась во внутренний дворик, посидела там немного и вошла в дом через восточную дверь.

Как только дверь закрылась за мной, мысли о Барбарине, которая так любила эту часть дома, уже не оставляли меня. Мне захотелось снова увидеть ее музыкальную комнату, и я сразу поднялась на второй этаж. Проходя по лестнице, я вдруг почувствовала сильное желание повернуть назад, но переборола себя. Я не собиралась пугаться всякий раз, как заходила в эту часть дома — и все из-за какой-то старой легенды.

Дойдя до нужной двери, я быстро повернула ручку и вошла.

Все было точно так, как я видела, когда была здесь с Деборой: скрипка по-прежнему лежала на стуле, ноты на пюпитре.

Я закрыла за собой дверь, напомнив себе, что пришла сюда по делу, чтобы определить наиболее изъеденные короедом деревянные части: оконные рамы, потолочные балки, двери или пол. Я должна все внимательно осмотреть, говорила я себе, но помимо моей воли глаза мои все время возвращались к нотам на пюпитре, и я представляла ее там с глазами, блестящими от вдохновения, с легким румянцем возбуждения на щеках. Что думала и чувствовала она, стоя здесь в последний раз, держа в тонких руках с длинными изящными пальцами свою скрипку?

— Барбарина! — услышала я вдруг шепот, и по спине у меня побежали мурашки. В комнате я была не одна.

Почувствовав за спиной движение, я резко обернулась. Дверная ручка медленно поворачивалась. Сердце у меня бешено билось, я не могла двинуться с места.

Дверь медленно отворилась.

— Кэрри! — воскликнула я. — Как вы меня напугали!

Маленькие глаза под кустистыми бровями сверкнули.

— Так это невеста мистера Рока… А я на минуту подумала…

— Вы подумали, я кто-то другой?

Она медленно кивнула, оглядывая комнату, как будто искала что-то.

— Вы произнесли имя Барбарины, — продолжала я, пытаясь заставить ее говорить, но она снова лишь молча кивнула.

— Она умерла, Кэрри, — сказала я.

— Она не нашла покоя, — был ответ.

— Так вы, значит, верите, что ее призрак обитает в этих комнатах, в доме?

— Я всегда знаю, когда она близко. Какое-то движение в воздухе. — Она подошла ко мне почти вплотную. — Вот и сейчас я его чувствую.

— А я так ничего не чувствую, — сказала я довольно резко, но сразу же устыдилась, вспомнив, как она любила Барбарину, как была ей предана. А когда умирают те, кого мы очень любим, разве не естественно желать, чтобы они возвратились? И когда она увидела, как я вхожу в комнату Барбарины, она и вправду понадеялась, что это Барбарина.

— Почувствуете, — сказала Кэрри. Я снисходительно улыбнулась.

— Я должна торопиться, у меня так много дел, — сказала я и вышла из комнаты.

Мне не хотелось больше оставаться в восточном крыле, и я снова вышла во внутренний дворик и присела на скамеечку. Окна на втором этаже восточного крыла помимо моей воли притягивали мой взгляд.

Когда я в следующий раз навестила лорда Полоргана, я застала у него доктора Клемента. Мы все вместе пили чай, и я нашла общество доктора чрезвычайно приятным. Я уверена, что наш хозяин был того же мнения.

Я с радостью видела, что лорд Полорган вполне оправился и выглядел на удивление бодрым.

Как и преподобный Питер Дарк, доктор Клемент интересовался местными традициями и обычаями.

Он жил на краю деревни Пендоррик в доме прежнего доктора, который недавно вышел на пенсию и переехал.

— Дом называется Треметик. Очень точное название, поскольку в переводе с корнского это значит «дом врача». Вы бы зашли как-нибудь познакомиться с моей сестрой.

Я обещала. Он заговорил о своей сестре Мейбел. Она увлекалась гончарным делом, и во многих магазинчиках на побережье можно было встретить ее керамические кувшины и пепельницы. Она писала и картины и тоже продавала их через те же магазинчики.

— Да еще и дом на ней, — сказал доктор Клемент, — Так что заняться есть чем. Гончарную мастерскую себе она оборудовала в старой конюшне.

— Больших денег на своей керамике она не сделает, — заметил наш хозяин. — Слишком много сейчас фабричного ширпотреба.

— Зато получает массу удовольствия, — отвечал доктор. — И какие-то деньги она все же получает, что ей тоже приятно.

В шахматы мы играть не стали, и, когда я поднялась идти, доктор Клемент предложил подвезти меня. Я хотела отказаться, но он настоял, сказав, что все равно ему проезжать мимо Пендоррика.

По пути он спросил, всегда ли я хожу в Полорган по верхней дороге. Я отвечала, что знаю еще две — по тропе Контрабандистов и непосредственно по берегу через сады.

— Когда я тороплюсь, я иду коротким путем, — сказала я.

— Да, знаю. Так экономишь минут пять. Кстати, не так уж давно там была настоящая дорога с домами по обе стороны. Я тут нашел старую карту, ей лет сто пятьдесят, не больше. Глядя на нее, видно, как море наступает на сушу. Почему бы вам прямо сейчас не заехать к нам и не познакомиться с Мейбел? А потом я отвезу вас назад.

Я взглянула на часы и, решив, что Рок, возможно, уже вернулся, сказала, что, к сожалению, мне уже нужно быть дома.

Он высадил меня у ворот и помахал на прощанье рукой.

Подойдя к дому и не видя никого вокруг, я остановилась под аркой, глядя на надпись на корнском.

Дни стояли пасмурные, дул упругий юго-западный ветер, от которого на щеках появлялся румянец. Рок говорил, что пока ветер не переменится, солнца мы не увидим.

Обойдя дом, я постояла у южного входа, любуясь садом. Все краски сейчас казались приглушенными, как на акварели. Печально и резко кричали чайки, тяжелые тучи низко висели над свинцово-серым морем.

Войдя в холл, я первым делом подняла глаза на портрет Барбарины. Похоже, это уже вошло у меня в привычку. Глаза на портрете неотступно следовали за мной, пока я шла через холл и поднималась на галерею. Остановившись под портретом, я прямо встретила ее взгляд. Мне показалось, что губы се дрогнули в улыбке — теплой, зовущей улыбке. «Прекрати! — приказала я себе. — Не будь такой дурой. Это все погода. Если бы выглянуло солнце, холл не казался бы таким мрачным и тебе не мерещилось бы Бог весть что».

Я не знала, дома ли Рок. У него было так много дел, что иногда его не было весь день.

Проходя по коридору, я не удержалась, чтобы не выглянуть в окно на внутренний дворик. Это тоже становилось привычкой. Стоя там, я вдруг явственно услышала звук скрипки. Я подняла окно и высунулась наружу. Сомнений не было. Я заметила также, что одно из окон восточного крыла открыто.

Но если кто-то действительно играл на скрипке в музыкальной комнате Барбарины, могла ли я услышать музыку на таком расстоянии? Мне было стыдно за свой страх, я не желала поддаваться ему. Когда Кэрри напугала меня тогда в комнате Барбарины, я сразу же успокоилась, поняв, в чем дело, и ее разговоры о «движении в воздухе» не произвели на меня никакого впечатления, напомнила я себе. Решительными шагами я направилась в восточное крыло.

Как только я стала подниматься по лестнице на второй этаж, музыка смолкла. Я почти бегом достигла музыкальной комнаты и распахнула дверь.

Скрипка лежала на стуле, ноты были на пюпитре. От тишины у меня звенело в ушах. Резкий крик чайки за окном заставил меня вздрогнуть. Она словно смеялась надо мной.

Не желая оставаться в доме, я вышла и пошла в сторону фермы, надеясь встретить по пути Рока.

Шагая по дороге, я старалась урезонить саму себя. «Кто-то в доме играет на скрипке, — рассуждала я, — и из-за того, что я видела там скрипку, я и подумала, что звук идет и музыкальной комнаты, что, вероятно, совсем не там. Итак, чтобы не ломать голову, проще всего выяснить, кто в доме играет на скрипке и вскользь упомянуть, что слышала его игру».

На открытом воздухе рациональное объяснение казалось мне единственно возможным, и хорошее настроение быстро возвращалось ко мне. До этого я не ходила в эту сторону и сейчас с удовольствием осматривалась вокруг. Я была очарована мирными сельскими пейзажами, простиравшимися передо мной — зеленые и золотистые поля, красные дикие маки, растущие то тут, то там, одинокие, низкорослые, но все же выше, чем на побережье, деревца. Воздух был напоен запахом вспаханной земли и цветущих трав.

Вскоре послышался шум мотора, и, к моей радости, я увидела машину Рока. Он остановил ее возле меня высунулся из окна.

— Вот так приятный сюрприз.

— Я тут еще не гуляла. Вот и решила пойти встретить тебя.

— Ну-ка, садись, — скомандовал он.

Рядом с ним я почувствовала себя в безопасности. Я была очень рада, что пришла встретить его.

Рок тронул машину и спросил:

— Ну как старик сегодня?

— Вполне оправился.

— Насколько я знаю, при его болезни так и бывает. Бедняга! Не очень-то у него веселая жизнь. Но он, похоже, не унывает.

— Он вообще молодец.

Рок бросил на меня быстрый взгляд.

— Вы по-прежнему неразлейвода?

— Конечно.

— Я рад. С ним не всякий может ладить.

— Не понимаю, почему. Ты ведь не любишь его.

— Хозяйка замка всегда посещает больных и убогих. Это очень старая традиция. Так что ты хорошо начинаешь.

— Традицией было посещать больных и бедных, приносить им супу, там, одеяла…

Рок весело рассмеялся.

— Представляю, как ты появляешься в Полоргане с бидоном супа и фланелевым одеялом и вручаешь все это Доусону для страждущего миллионера!

— Так или иначе, визиты к лорду Полоргану ничего общего не имеют с благотворительностью.

— Не скажи. Ему нужна компания, бедным нужна помощь и утешение. По-моему, это просто разные способы заниматься благотворительностью. Ну, да ладно, дорогая, я рад, что ты лучом солнца смогла осветить печальные дни старого Полоргана. Ты так ярко освещаешь мою жизнь, что мне не жаль и поделиться с ним. Скажи, о чем вы говорите все время? Он не рассказывал тебе про злодеев-родных, которые бросили его.

— Нет, он никогда не говорит о своих родных.

— Еще скажет. Просто случая не представилось.

— Кстати, — сказала я, — я слышала недавно, как кто-то в доме играл на скрипке. Кто бы это мог быть?

— На скрипке? — повторил он с удивлением. — А где именно?

— Не могу сказать точно. По-моему, в восточном крыле.

— Туда, кроме Кэрри, почти никто и не ходит. Вряд ли она вдруг стала скрипачом-виртуозом. В детстве нас с Морвенной пытались учить, но, по крайней мере в моем случае, очень скоро решили, что на камнях сеять бесполезно. У Морвенны получалось неплохо, но и она все забросила, когда вышла за Чарльза. Чарльзу медведь на ухо наступил. Он не отличит концерт Бетховена от «Боже, спаси королеву», а Морвенна образцовая жена: она любит только то, что любит муж, и всегда с ним согласна. Тебе можно брать с нее пример, дорогая.

— Значит, кроме вас двоих, никто больше на скрипке не играет?

— Подожди-ка… Помнится, Рейчел как-то учила близнецов играть на скрипке. Ловелла пошла в меня, и проще научить слона. А вот у Хайсон получалось хорошо.

— Возможно, я слышала Хайсон или Рейчел.

— Похоже, ты очень заинтересовалась. Не думаешь ли ты сама заняться? Или ты тайный гений-виртуоз? Я ведь многого не знаю о тебе, Фэйвел, хотя ты и моя жена.

— Я тоже о тебе многого не знаю.

— Это же прекрасно! Мы всю жизнь можем открывать друг друга.

Повернув на береговую дорогу, мы встретили Рейчел. Рок остановился и открыл ей дверцу. Она села.

— Я собиралась поискать близнецов, — сказала она. — Они убежали ловить креветок в бухту Трегаллик. И пора бы им уже возвращаться.

— Ничего, придут сами, — сказал Рок. — Ты, надеюсь, воспользовалась передышкой и хорошо провела время без них?

— Прекрасно. Гуляла. Дошла я до самого залива Гормана. Выпила там чаю и решила по пути назад захватить их.

— Фэйвел вот думала, что слышала, как ты играла на скрипке.

Я повернулась и поглядела на Рейчел Бектив. Мне показалось, что выражение лица сейчас у нее презрительней обычного, а песочного цвета глаза смотрят еще хитрее.

— Вряд ли бы меня было слышно в доме, если я в это время находилась на дороге от бухты Гормана.

— Значит, это была Хайсон, — сказала я.

Рейчел пожала плечами.

— Ну, если только Хайсон, оставив своих креветок, побежала домой, чтобы поиграть на скрипке, что маловероятно.

Мы шли к дому, когда появились близнецы, неся сети и ведерко с добычей.

— Кстати, Хайсон, — обратилась к ней гувернантка, — ты, случайно, не бралась за скрипку?

Хайсон удивленно подняла брови.

— С чего бы мне?

— Твоя тетя Фэйвел слышала музыку и подумала, что это ты играешь.

— Ааа, — протянула Хайсон задумчиво. — Вот оно что… Нет, меня она не слышала.

Она резко отвернулась — как мне показалось, чтобы я не увидела выражения ее лица.

Весь следующий день и всю ночь дождь лил не переставая.

— Ничего удивительного, — заявил Рок. — Просто еще одна старинная корнская традиция. Теперь ты поймешь, отчего у нас здесь самая зеленая трава во всем этом зеленом крае.

По-прежнему дул мягкий юго-западный ветер, и все, к чему ни притронься, было влажным.

Наследующий день дожди шли с перерывами, и покрытое низкими тучами небо обещало новые и новые. Море было грязно-коричневым возле берега и зеленовато-серым, тусклым ближе к горизонту.

Рок отправлялся на ферму и, поскольку я собиралась в Полорган доиграть незаконченную партию в шахматы, подвез меня.

Лорд Полорган очень мне обрадовался. Как всегда, мы пили чай, потом доиграли партию, которую он выиграл. Он любил разбирать партии, и теперь объяснил мне, где и почему я сделал а неверный ход. Эти объяснения доставляли ему массу удовольствия, и я радовалась, что мои визиты повышают ему настроение.

Уходя, я столкнулась с доктором Клементом, который вылезал из машины возле каменных единорогов.

— Уже уходите? — спросил он с разочарованием.

— Я и так задержалась дольше, чем рассчитывала.

— Мейбел очень хочет познакомиться с вами.

— Передайте ей, что я тоже хочу ее увидеть и зайду, как только смогу.

— Может быть, ей позвонить вам?

— Прекрасно, я буду ждать. А как здоровье лорда Полоргана?

Доктор Клемент стал серьезным.

— С такими больными, как он, в любой момент можно ожидать худшего. Всегда нужно быть наготове.

— Хорошо, что сестра Грей всегда рядом.

— За ним нужен постоянный присмотр. Но имейте в виду, что…

Он передумал и не стал продолжать, но я почему-то подумала, что он хотел сказать что-то об Альтэа Грей. Я улыбнулась.

— Ну, мне пора бежать. До свидания.

Он вошел в дом, а я направилась было к главной дороге, но передумала и решила пойти тропой Контрабандистов, чтобы сократить путь.

Я прошла совсем немного, когда поняла, что сделала глупость: под ногами у меня хлюпала жидкая красно-коричневая грязь и идти становилось все труднее. Я остановилась, раздумывая, не повернуть ли назад, но туфли все равно уже были испорчены, и я двинулась дальше, надеясь что хуже дорога не станет.

Я почти дошла до узкого места над обрывом, как вдруг услышала голос Рока:

— Фэйвел, стой, где ты есть. Не двигайся, пока я не подойду.

Резко повернувшись, я увидела, что он догоняет меня.

— Что случилось?

Он не ответил, молча подошел и прижал меня к себе. Мы стояли в таком положении несколько секунд, затем он сказал:

— После сильных дождей эта тропинка очень опасна. Видишь, трещины в земле? Часть утеса обвалилась. Дай здесь тропа стала опасной.

Взяв меня за руку, он осторожно двинулся назад. У начала тропинки он остановился и перевел дух.

— Как я испугался! Мне вдруг пришло в голову, что ты можешь пойти этой дорогой. Я примчался в Полорган, но мне сказали, что ты только что ушла. Погляди-ка назад. Видишь, где обвалился утес? Вон ком глины внизу и сломанные кусты на склоне.

Я поежилась.

— Здесь очень опасно, — продолжал Рок. — Удивительно, как это ты не заметила предупреждения. Гм, мне пришло сейчас в голову, что и я не видел таблички.

— Ту, где сказано, что тропинкой можно пользоваться только на свой страх и риск? Так ведь это для туристов, непривычных к скалам.

— Нет, другая, я имею в виду предупреждение, которое вывешивают после сильных дождей, и где просто говорится: «Опасная дорога! Проход запрещен». Не понимаю, почему об этом не позаботились. — Он нахмурился и неожиданно вскрикнул: — Боже правый! Кто же это мог сделать? — Наклонившись, он поднял табличку, лежащую надписью вниз. К ней были прикреплены два измазанных глиной колышка. Было ясно, что они совсем недавно были воткнуты в землю. — Но она не могла упасть сама! Слава богу, я пришел вовремя.

— Я шла очень осторожно.

— Может быть, все бы и обошлось… Но… Господи, какой риск!

Он опять крепко прижал меня к себе. Я была очень тронута, видя, как он старается не показать мне свой страх. Установив табличку, он сказал хрипловато:

— Тут недалеко моя машина. Пошли! Поехали домой.

Возле северного портика Морвенна в садовых перчатках и резиновых сапогах полола сорняки на газоне.

— Кто-то свалил табличку с предупреждением об опасности на горной тропе. Я едва успел остановить Фэйвел. Она возвращалась тем путем, — крикнул ей Рок, захлопнув дверцу автомобиля.

Морвенна испуганно поднялась.

— Да кто же мог…

— Какие-нибудь дети, я думаю, — сказал Рок. — Надо сообщить об этом. Меня вдруг как толкнуло что-то. Вдруг, думаю, она там пойдет. Так оно и случилось.

— Вообще-то я сама там часто ходила, даже когда табличка была…

— Там был уже обвал, — коротко сказал Рок и повернулся ко мне. — Тропинкой нельзя пользоваться, пока ее не укрепят. Я поговорю с адмиралом Вестоном — председателем местного муниципального совета.

Из-за угла дома показался Чарльз. Я заметила, что на сапогах у него налип толстый слой грязи.

— Что-то случилось?

Рок повторил ему историю моего, как он считал, чудесного спасения.

— Туристы, — проворчал Чарльз. — Держу пари, это они.

— Все хорошо, что хорошо кончается, — сказала Морвенна, стягивая перчатки. — Свою норму на сегодня я выполнила. Я не против выпить слегка. А ты, Фэйвел? Думаю, Рок тоже не прочь, а уж о Чарльзе и говорить не приходится, он никогда от рюмки не откажется.

Мы прошли через холл в одну из маленьких гостиных. Морвенна достала из бара бутылки и стала разливать, когда появилась Рейчел с Хайсон. На ногах у них были тапочки, и Морвенна одобрительно взглянула на них. Они, должно быть, переобулись у боковой двери, где для подобных случаев всегда были наготове резиновые сапоги и домашние тапочки.

Снова заговорили о поваленной табличке. Рейчел сказала, не глядя на меня:

— Это могло плохо кончится. Хорошо, что ты подумал об этом. Рок.

Хайсон смотрела себе на ноги, и мне показалось, что на губах ее играет улыбка.

— А где Ловелла? — поинтересовалась Морвенна.

Ни Хайсон, ни Рейчел не имели понятия.

Ловелла присоединилась к нам минут через пять, и почти сразу за ней вошла Дебора. Ловелла сообщила, что ходила плавать, а Дебора только что встала после своего обычного полуденного сна. Она все еще казалась сонной. О моем приключении больше не заговаривали, но я видела, что не все про это забыли: Рок был явно взволнован, Рейчел Бектив глядела грустно, а у Хайсон был такой вид, словно она знала что-то, о чем не собиралась никому и ни за что рассказать.

Мне даже пришло в голову, уж не сама ли Хайсон повалила табличку. Она знала, куда я ушла, и могла предположить, что я буду возвращаться коротким путем. Может быть, она даже следила за мной. Но зачем бы ей делать это? Тут уже не просто озорство… Но в конце концов я решила, что Рок преувеличил опасность и раздул их мухи слона, просто потому, что любит меня. Эта мысль меня совершенно успокоила, и мое хорошее настроение длилось до следующего дня, когда пришли сомнения.

Поутру погода совершенно переменилась. Небо бездонно голубело, море сверкало так ярко, что было больно смотреть, а поверхность его была гладкой, как шелк. Рок взял меня с собой в кузницу, где должны были подковать его лошадь. Я снова пила знаменитый сидр Бондов, с интересом глядя на работу молодого Джима. Пока мы ждали, пришла Дина. Она взглянула на меня своими дерзкими блестящими глазами, и в ее взгляде я прочитала желание дать мне понять, что когда-то у них с моим мужем были близкие отношения.

— Может быть, я как-нибудь погадаю Миссис Пендоррик.

Старый Джим проворчал, что вряд ли миссис Пендоррик интересуют подобные глупости.

Она не обратила на него внимания.

— Я умею гадать на картах, но Лучше всего гадать по руке и на магическом кристалле. Я скажу вам всю правду, миссис Пендоррик.

Она улыбнулась и откинула назад волосы. В ушах сверкнули золотые серьги.

— Может быть, — пробормотала я. — Как-нибудь…

— Не тяните с этим, — сказала она. — Промедление опасно.

Когда, покинув кузницу, мы проезжали мимо коттеджей, я увидела на пороге одного из них старика.

— Доброе утро, Джесс, — крикнул Рок. И мне тихо: — Мы должны поговорить со стариком.

— Доброе утро, сэр, — отвечал тот.

Он был очень стар. Узловатые руки вцепились в острые колени и заметно дрожали.

— Никак с вами ваша леди, сэр? — спросил старик.

— Да, Джесс. Она пришла познакомиться с тобой.

— Здравствуйте, — сказала я. — Ваша дочь мне о вас говорила.

— Она хорошая девочка, моя Бесси… и Мария тоже. Не знаю, что бы делал без них сейчас, когда я стал стар, да еще и эта напасть… Так хорошо, что она там, в Доме.

— Жаль, что тебя там нет, Джесс. Нам тебя недостает, — сказал Рок, и нежность в его голосе тронула меня, заставив на время забыть о Дине Бонд и сомнениях, которые она посеяла в моей душе.

— Да, сэр, именно… там мое место. Да с тех самых пор, как я лишился глаз, куда я стал годен.

— Ерунда, Джесс. Мы все гордимся тобой. Проживи еще двадцать лет, и ты прославишь Пендоррик.

— Вы все шутите, мастер Рок… как и папаша ваш… Он тоже большой шутник был, пока…

Он замолчал, и его пальцы стали судорожно перебирать материю на коленях.

— Яблоко от яблони, — сказал Рок. — Ну, что ж, Джесс, нам пора.

Повинуясь порыву, я наклонилась к старику и положила руку ему на плечо. Он сидел неподвижно, слегка улыбаясь.

— Я скоро опять приду, — сказала я.

Он кивнул, и руки у него опять задрожали и сжали колени.

— Как в былые времена, — пробормотал он, — как в былые времена, и новая невеста в Пендоррике. Будьте вы счастливы, дорогая.

Когда мы отошли достаточно далеко, чтобы он не мог нас слышать, я обратилась к Року:

— Миссис Пеналлиган рассказала мне, что он был в холле, когда умерла твоя мама.

— Вот как? Она тебе рассказал это? — Он нахмурился. — Как они любят пережевывать одно и то же, о чем пора давно забыть, — проговорил он раздраженно и, встретив мой удивленный взгляд, продолжил: — В их жизни так мало событий, что любая мелочь, из ряда вон выходящая навсегда остается в памяти.

— Хороша мелочь. Надеюсь, безвременная смерть всегда останется чрезвычайным событием.

Он засмеялся и взял меня под руку.

— Помни об этом, когда в следующий раз тебя обуяет желание прогуляться по опасным горным тропам, — сказал он.

У дома священника нас встретил сам преподобный Питер Дарк и буквально силой затащил в гости. Ему не терпелось похвалиться фотографиями ферри-данс, которые он сделал прошлым маем в Хелстоне[19].

Днем я отправилась во внутренний дворик, но сидеть там было нельзя — скамейки еще не просохли после дождей. Хайсон увязалась со мной и чинно ходила рядом вокруг бассейна. Гортензии казались свежими и яркими, как никогда.

— Ты очень боялась тогда, ну, когда дядя Рок тебя спас? — спросила она вдруг.

— Нет. Я и не думала об опасности, пока он меня не предупредил.

— Ты, скорее всего, прошла бы. Просто сама возможность несчастного случая произвела на всех впечатление.

— Все же хорошо, что он остановил меня, правда?

Хайсон кивнула.

— Это было сделано нарочно, — сказала она тихой скороговоркой.

Я быстро взглянула ей в лицо.

— Может быть, — продолжала она, — это было предупреждением. Может…

Она вдруг замолчала, уставившись на одно из окон восточного крыла, как она уже делала однажды. Я тоже посмотрела туда. Заметив мой взгляд, она загадочно улыбнулась и направилась к северной двери.

— До свидания, — бросила она, скрываясь в доме.

Я была раздражена. Чем она занимается? У меня складывалось впечатление, что она хочет запугать и заинтриговать меня. На что она намекала, что хотела сказать? Что ей открыто больше, чем обычным людям? Какая глупость! Но, напоминала я себе, она ведь еще ребенок и, возможно, завидует популярности своей сестры. Мне стало ее жаль.

И вдруг я услышала голос. Несколько секунд я не могла понять, откуда он доносится, — такой необычный голос, слегка не в тональность. Я ясно различала слова:

Помер, леди, помер он,

Помер, только слег.

В головах зеленый дрок,

Камушек у ног.

Я посмотрела на восточные окна. Некоторые были открыты. Затем я решительно направилась к двери, пересекла холл и поднялась на галерею.

— Хайсон, — позвала я. — Ты здесь, Хайсон?

Ответа не последовало, и я вдруг почувствовала, как здесь холодно после солнцепека во дворе. Я была разгневана, говоря себе, что кто-то играет со мной злую шутку. Гнев мой был сильнее, чем следовало бы, и я поняла, что причина моей злости — испуг.

Я начинала думать, что кто-то играет со мной, кому-то — будь то мужчина или женщина — нравится пугать меня.

Я слышала игру на скрипке, я слышала пение. Кому нужно, чтобы я поверила легенде о Невестах Пендоррика? И зачем? Может быть, мой здравый смысл и мое нежелание поддаваться глупым страхам, мой скептицизм раздражают кого-то? Очень вероятно. Кто-то, кто верит в привидение, старается и меня убедить в его существовании.

Я ломала голову, с кем бы мне поговорить о том, что так занимало мои мысли. Рок, очевидно, поднимет меня на смех и скажет, что это Пендоррик оказывает на меня такое же влияние, как на всех Невест. С Морвенной мы были в хороших отношениях, но она всегда была как бы поглощена своей собственной жизнью. Что касается Чарльза, то я его почти не видела и представить себе не могла, как бы я начала разговор. Близнецы? Нет, не годится. Ловелла слишком легкомысленна и взбалмошна, а Хайсон… я никогда не знала, что у Хайсон на уме. Да и не проделки ли это тихони Хайсон? Она очень странная девочка, и к тому же в этом розыгрыше было много ребяческого. Рейчел я с самого начала не любила, и, думаю, она отвечала мне тем же и могла бы постараться сделать мою жизнь в Пендоррике невыносимой.

Нет, был только один человек, кому я могла довериться.

Дебора Хайсон. С ней мне было проще, чем с Морвенной, и к тому же она была родом из Девоншира, а, значит, не так суеверна, как местные жители, больше похожа на меня.

Скоро представился и случай. Дебора пригласила меня посмотреть старые альбомы с фотографиями. Мы сидели у нее в комнате возле окна. Альбом лежал у нас на коленях, и Дебора показывала мне фотографии и объясняла. Фотографии были расположены строго в хронологическом порядке с подписями под каждой. Из наиболее ранних большинство были фото Барбарины с мужем, иногда — Барбарины вместе с Деборой, где я не могла их различить.

— Это только на фото, — пояснила Дебора, — В жизни она была куда живее и ярче меня. Вся так и искрилась. А на снимке этого не заметно.

Множество фотографий изображали маленьких Рока с Морвенной, и я с интересом изучала его лицо, ища и находя в нем черты взрослого Рока.

Я перевернула страницу, и далее шли пустые листы.

— Последний снимок сделан за неделю до смерти Барбарины, — сказала Дебора. — После я уже ничего не помешала в этот альбом. Я называю его альбомом Барбарины. Он закончился.

Она взяла следующий альбом и раскрыла его. В нем были Рок и Морвенна, уже повзрослевшие.

— Потом жизнь снова пошла своим чередом, но не так, как прежде, и я снова стала снимать.

Вдруг мне в глаза бросилась фотография, где была запечатлена группа: Рок, Морвенна и Барбарина.

— Вот эта не отсюда, — сказала я.

Дебора улыбнулась.

— Да нет, все правильно. Это не Барбарина. Она умерла за шесть месяцев до того.

— Так это вы! Но как вы похожи!

— Да… Когда ее не стало, и нельзя было сравнить, все стали говорить, что я стала просто ее копией. Но это только потому, что ее не было рядом.

Она поспешно перевернула страницу, словно ей тяжело было смотреть.

— А вот и Морвенна с Чарльзом. Он здесь совсем молодой. В Пендоррик он приехал, когда ему было около восемнадцати. Петрок решил обучить его и передать ему дела. Так оно и получилось. Обратите внимание на то, как смотрит на него Морвенна. Он всегда был для нее героем. — Дебора рассмеялась. — Ужасно смешно было видеть, как он на нее действовал. У нее с языка не сходило: «Чарльз говорит» да «Чарльз считает». Да и сейчас почти так же.

— Они очень счастливы, наверное.

— Иногда я думаю, что она уж слишком его любит. Помню, однажды он поехал на ярмарку, попал в аварию и оказался в больнице. Ничего серьезного, и в больнице-то он пробыл меньше недели, но вы бы видели, что стало с Морвенной! Я тогда подумала: «Ты не живешь своей жизнью, ты живешь жизнью Чарльза. Хорошо, если он будет всю жизнь любить тебя. Ну а что, если нет?» Думаю, это бы разбило ей сердце, и она бы просто умерла.

— По-моему, Чарльз очень ей предан.

— В том смысле, что он был и будет верным мужем, да. Но его жизнь не ограничивается семьей. Вы знаете, он очень религиозен и много делает для церкви. Питер Дарк часто говорит, что без Чарльза он как без рук. Отец Чарльза был священником, и я удивляюсь, что сам Чарльз не стал им. Работа на земле для него тоже своего рода религия. Он и Морвенну сделал такой же. Я помню времена, когда она любила шалости не меньше своего брата. Она никогда не шла против воли Чарльза… кроме единственного раза.

Я ждала. Дебора секунду будто колебалась, потому продолжила.

— Он не одобряет се дружбы с Рейчел Бектив.

— Чарльз не любит Рейчел?

— Не то, чтобы сильно не любит — недолюбливает. Морвенна все время брала ее с собой в Пендоррик на каникулы. Как-то я спросила, разве у нее нет подруг, кроме Рейчел, и разве у Рейчел нет собственного дома? «Она ненавидит свой дом, — заявила Морвенна, — и ей здесь нравится. И она должна бывать у нас». Чарльз никогда прямо не говорил, что Рейчел ему не нравится, но он, например, ни разу не взял их с собой на ферму, не пригласил покататься верхом, как он частенько делал, когда Морвенна была одна.

Я думала, что этого будет достаточно, чтобы она перестала приглашать Рейчел, но Морвенна проявила редкое упрямство, и Рейчел продолжала приезжать.

— А сейчас и вообще поселилась тут!

— До тех пор, пока близнецы снова не отправятся в школу. Впрочем, она, верно, постарается остаться под каким-нибудь предлогом… хотя теперь вы хозяйка и…

Дебора не договорила, но я поняла ее. Выросшая в бедном доме, Рейчел увидела Пендоррик, и ей тут понравилось. Она могла рассчитывать, что когда-нибудь станет хозяйкой, Невестой Пендоррика. Был ли у них с Роком когда-нибудь роман? По крайней мере, он держался с ней очень дружелюбно, а влюбиться в дружелюбного Рока было очень просто. Да, у Рейчел Бектив были веские причины не любить меня и желать, чтобы я исчезла из Пендоррика.

— Помните, вы рассказывали, как Барбарина играла Офелию и потом часто пела ее песенку? — начала я, решившись.

Дебора, казалось, застыла. Потом медленно кивнула.

— Так вот, я слышала, как кто-то пел эту песню в восточном крыле. Вы не знаете, кто бы это мог быть?

Я долго, как мне показалось, ждала ответа. Наконец Дебора сказала:

— Полагаю, это мог быть кто угодно.

— Да, наверное…

Я не знала, что еще сказать. Дебора между тем взяла еще один альбом, который я не видела. Она, похоже, хотела дать мне понять, что ничего удивительного нет в том, что я слышала, как кто-то поет песню Барбарины.

Через несколько дней позвонила Мэйбел Клемент и пригласила меня в гости. Я приняла приглашение.

Дом врача представлял из себя прелестное старинное здание начала девятнадцатого века, окруженное чудесным садом, где стояло несколько ульев. Мне понравилась Мэйбел. Это была очень деятельная девушка, высокая и белокурая, как ее брат. Когда я увидела ее тогда в первый раз, волосы у нее были заплетены в длинную косу, потом я видела ее с узлом на затылке, из которого постоянно выбивались непокорные пряди. Она носила свободные холщовые платья, иногда перехваченные на талии поясом, на ногах — сандалии, крупные янтарные бусы вокруг шеи и длинные серьги в ушах.

Если не принимать во внимание ее чрезмерного стремления выглядеть художником в глазах всех окружающих, Мэйбел была приятной в общении, веселой и гостеприимной. Она гордилась братом, и он относился к ней с теплотой и терпимостью. Как я поняла, на стол тут накрывали, когда придется. Мэйбел сама призналась, что если у нее возникает творческий порыв или вдруг хочется поработать в саду, она все бросает и делает то, к чему в данный момент лежит сердце.

Мне показывали сам Треметик, сад, гончарную мастерскую и студию, где Мэйбел занималась живописью. Я прекрасно провела время.

Доктор Клемент обещал отвезти меня домой, но за час до того, как мне нужно было отправляться, позвонил один из пациентов, и ему пришлось срочно выехать. Я решила пойти пешком.

В деревне не было видно ни души. День был безветренный, жаркий и душный. Проходя мимо коттеджей, я подумала было зайти к Джессу Плейделлу, но у дверей его не было, и я решила сначала выяснить у миссис Пеналлиган или Марии, какой табак он любит, чтобы захватить ему в подарок.

Кладбище справа от дороги показалось мне заманчиво прохладным. Я поколебалась немного, потом все-таки свернула с дороги и прошла сквозь кладбищенские ворота. Мне всегда нравились кладбища, особенно старые, заброшенные. Там царили мир и тишина, и я любила представлять себе всех тех людей, которые когда-то жили и, может быть, страдали, а теперь лежат здесь, обретя покой.

Я ходила между могил, читая надписи, как мы недавно делали с Роком, пока не увидела впереди фамильный склеп Пендорриков.

Меня неудержимо потянуло туда — посмотреть, на месте ли лавровый венок на ограде.

Его там не было, но на его месте висел другой — небольшой венок из роз, таких же, какие росли у нас в саду. Надписи не было, но я и так знала, что венок предназначен Барбарине. Я подумала, что, скорее, всего, его принесла Кэрри.

Трава за моей спиной зашелестела, и, обернувшись, я увидела, что ко мне приближается Дина Бонд. Здесь, среди мертвых, она казалась еще ярче, чем в кузнице. Жизнь била в ней ключом. Она шла, гордо вскинув голову и покачивая бедрами — грациозно и соблазнительно.

— А вот и вы, Миссис Пендоррик, — воскликнула она игриво. — Мое вам почтение.

— Здравствуйте, Дина, — ответила я.

— Как здесь спокойно… тишь да благодать.

— Сегодня в деревне тоже тихо, — заметила я.

— Там ужас как жарко, лень пошевелиться. Верно, гроза собирается. В воздухе ей пахнет, да и застыло все, словно ждет… Чувствуете?

— Похоже, вы правы.

Она улыбнулась мне довольно дерзко и, что еще хуже, с оттенком чуть ли не сострадания.

— Осматриваете фамильный склеп? Я частенько это делаю. Внутри не были?

— Нет.

Она рассмеялась.

— Ну, еще успеете, правда? Там холод зверский, как в могиле… И все гробы на полках. Брр-р. Я иной раз хожу сюда, просто чтобы лишний раз почувствовать, как хорошо быть живой, а не запертой здесь — как Морвенна однажды оказалась…

— Морвенна! Заперта! Как же это случилось?

— Да это было давным давно. Я маленькая была… лет шести, кажется. Когда же вы мне позволите вам погадать?

— Ну, не знаю… Как-нибудь.

— Не откладывай на завтра, как говорится…

— Но отчего вам так не терпится?

— Да такая уж я уродилась. Если вобью себе в голову, так вынь да положь.

— Но у меня и монет нет, так сказать, посеребрить ручку.

Она презрительно повела плечом.

— Так говорится, просто чтобы выманить деньги. Я бы не стала гадать за деньги — по крайней мере вам, миссис Пендоррик. Я теперь замужем за Джимом Бондом, так я бросила это занятие. Если только так, для друзей. Я всю цыганскую жизнь бросила.

— Расскажите мне лучше про то, как Морвенна оказалась запертой в склепе. Кто ее запер?

Она не ответила, а присела на край могильной плиты, подперев рукой подбородок и в мрачной задумчивости уставившись на склеп.

— Ключ от склепа обычно находился в шкафу у мистера Петрока в кабине. Большой такой ключ. А она тогда была здесь, приехала на каникулы.

— Кто она?

— Рейчел Бектив.

— Сколько же ей тогда было лет?

— Да, верно, столько же, сколько сейчас близнецам, может, чуть меньше… Я всюду за ними хвостом ходила, наверно, из-за ее волос. У меня волосы были такие черные-черные, а у нее как пшеница. Я все ходила и смотрела на них. Не то, чтобы мне нравились такие волосы, а так, вроде как завораживали. Морвенна мне, надо сказать, всегда нравилась. Нам ее велели звать «мисс Морвенна», но я этого не делала, а ей и горя мало. Они с Роком такие — не строят из себя. Зато она строит. «Ты будешь звать меня мисс Рейчел, а не то тебе не поздоровится», — заявила она мне. Мисс Рейчел! Что она о себе вообразила?

— Все-таки как же Морвенна попала в склеп?

— Я тут целыми днями околачивалась, вокруг церкви и на кладбище играла среди могил. И вот как-то раз их увидела. Я спряталась и слушала, что они говорят, и потом часто так поступала. Однажды я услыхала, что на другой день они собираются зайти в склеп. Вот я и пришла сюда заранее. А на кладбище они все ходили, читали надписи — это потому, что Морвенна ей сказала, что они делали так вместе с Роком. А она уж так старалась быть как они и делала все то же самое. Да только у нее ничего не вышло и не выйдет никогда, можете быть уверены. Конечно, она с образованием, я знаю… да только я была бы ничуть не хуже, выучись я в такой школе.

— Да вы ее просто ненавидите. Что она вам сделала?

— Мне она ничего не делала, не в том дело. Она не станет рук пачкать о таких, как я. Дело в том, что она делала другим.

— Да-да, вы начали рассказывать про склеп…

— Верно.

Она рассматривала свою ладонь, как будто гадала самой себе.

— Так вот. Я подслушала их разговор. Рейчел уговаривала Морвенну стянуть этот ключ, чтобы посмотреть склеп, а Морвенна не хотела, ключ-то хранился в отцовом кабинете, а тот в то время был в отъезде. Он часто уезжал после несчастного случая. А она и говорит Морвенне: «Ты пожалеешь, если не сделаешь это». Я сидела на дереве, и они меня не видали, но я поняла, что Морвенна подчиниться ей и услыхав потом, что они собирались сюда назавтра, я тоже пришла.

— Значит, Морвенна все-таки достала ключ.

Дина кивнула.

— Рейчел Бектив открыла дверь склепа, и они вошли. Морвенна не очень-то хотела, но Рейчел опять стала говорить, что, мол, потом она жалеть будет, если не войдет и не посмотрит. Они и войти не успели, как Рейчел выскочила оттуда, да как захлопнет дверь! И заперла.

— Какой ужас. Бедная Морвенна! Надеюсь, она не долго там оставалась?

— Нет. Тут в склепе есть небольшая решетка для вентиляции. Рейчел туда подскочила и стала кричать, что если Морвенна ее не пригласит на рождественские каникулы, она ее тут и оставит. Пойду, говорит, назад и скажу, что не знаю, где ты. А никто не станет тут искать, потому что ключ я положу на место, и найдут тебя только через несколько недель, когда от тебя останется один скелет, как от той невесты из рождественской песенки «Омеловая ветвь». Ну, Морвенна и обещала ей сделать все, что та хочет, и та ее выпустила. Мне этого никогда не забыть. Как мимо иду, так сразу думаю об этом — как бедняжка Морвенна обещала делать, что эта Рейчел пожелает, и какой довольный вид был у хитрюги Рейчел.

— Но ведь она тогда была еще совсем девочкой, и ей так хотелось вернуться в Пендоррик.

— И по-вашему, это ее извиняет — такую вещь сделать?

— Думаю, это была просто ребяческая шалость.

— Хороша шалость! Да если б Морвенна не уступила, она бы оставила ее здесь, как пить дать!

— Уверяю вас, вы ошибаетесь.

Дина Бонд презрительно воззрилась на меня.

— Ну, миссис Пендоррик, видно, и ладонь ваша мне не потребуется, чтобы предсказать вам судьбу. По всему видать, вы из тех, что говорят: «Ах нет, это неправда…» — от того только, что им не хочется, чтобы это было правдой. Таким, как вы, надо бы поостеречься.

— Нет, вы не правы. Поверьте, я умею смотреть правде в лицо, если только это правда.

— Так в том и дело, чтобы уметь видеть, что правда, а что нет, разве не так? Вот что я вам скажу, миссис Пендоррик: не очень-то люди меняются с годами. Не спорю, не гоже говорить «это так-то или так-то» без доказательств, но поостеречься все одно не мешает. А уж про Пендорриков я знаю столько всего… проживя рядом всю мою жизнь…

— Полагаю, о семье всегда ходили слухи и сплетни.

— Что было, то было. Началось, когда меня на свете не было, но разговоры ходили и когда я маленькая была. Моя мать не промах была, и ничего в окрестностях не случалось без того, чтобы она не знала о том. Я слышала, как она говорила про Луизу Селлик, ту самую, что была его зазнобой до того, как он женился на мисс Барбарине.

— Луиза Селлик? — повторила я, в первый раз сейчас услышав это имя.

— Это старая история и случилась много лет тому назад. Не стоит вспоминать… да только вы ведь следующая… Невеста.

Я подошла к Дине и, глядя ей в лицо, спросила напрямик:

— Скажите, Дина, вы ведь хотите меня о чем-то предупредить. Я права?

Она тряхнула головой, откидывая волосы и рассмеялась.

— Это вы так решили оттого, что я хотела погадать вам. Говорят ведь: «цыганка предсказала», верно? Даже шутят так.

— Что вы знаете про Луизу Селлик?

— Только то, что рассказала мне мать. Я раньше бывала в той стороне… где она поселилась. И видела ее. Только это уж было, когда он помер… Говорили, что он к ней туда часто хаживал и что Барбарина Пендоррик убила себя из-за этого, не могла перенести, что он Луизу больше любит, чем ее. Она, когда выходила за него, думала, что он Луизу забыл. Тогда-то Луиза и поселилась на болотах.

— Она все еще живет там?

Дина кивнула.

— По крайней мере, жила, когда я была там в последний раз. Бедивер — так он называется, ее дом, неплохое местечко. Он ей купил. Это было, можно сказать, их гнездышко. Он, как едет куда-то по делам, так к ней и заедет. То туман, говорит, случится на болотах, то дел очень много и надо задержаться… Понимаете? Но только скоро все открылось, что он там бывает, у нее, и… все и случилось.

— Вы часто ходите в ту сторону?

— Сейчас уже не часто. У меня ведь теперь свой дом есть. Я же вышла замуж за Джима Бонда, так? Сплю на перине, крыша над головой, стены с четырех сторон. Но когда я хожу в ту сторону… к заводи Дозмари Пул, где постоялый двор «Джамайка», то всегда навещаю Луизу. Теперь она уж не молода и красоткой ее не назовешь, да ведь и мы не вечно будем такими, верно?

Тут я вдруг вспомнила, что мне давно пора возвращаться в Пендоррик. Слушая Дину, я совсем забыла о времени. Я взглянула на часы.

— Ой, я и не знала, что уже так поздно.

Дина лениво улыбнулась.

— Конечно, миссис Пендоррик, ступайте. Для меня-то время ничего не значит, но я знаю, что для таких, как вы, это важно. Некоторые люди так торопятся, словно им недолго осталось. Как знать, впрочем, может, они правы. Кто может сказать заранее?

Она улыбалась своей насмешливой и загадочной улыбкой.

— До свидания, Дина, — сказала я и пошла к воротам, пробираясь между могильных плит, скрытых в густой траве.

Глава 5

Мой интерес к Барбарине все возрастал. Я часто приходила в ее комнату и думала там о ней. Какая она была? Страстная, ревнивая? Наверняка ужасно несчастная, если, как утверждает Дина, ее муж ходил к той женщине Луизе Селлик.

Я больше не слышала ни скрипки, ни этого странного, не в тон, голоса, поющего песенку Офелии. Очевидно, тот, кто шутил со мной, решил оставить это занятие или сделать передышку. То, что я так и не выяснила, кто же сыграл роль музыканта-призрака, тревожило меня, но лишь немного, а вот про Барбарину я желала знать все. Дебора же могла говорить о ней без устали, не упуская ни малейшей подробности. Я знала, какое платье было на Барбарине на том или ином празднике и сколько костюмов для верховой езды и какие. Очень скоро мне уже казалось, что я сама прожила с ней всю свою жизнь.

После разговора с Диной я поняла, что во что бы то ни стало должна увидеть, хоть одним глазком взглянуть на Луизу Селлик. Я еще ни разу не брала сама машину и не ездила так далеко. Просить Рока или Морвенну поехать со мной было бы безумием. Кроме того, что-то говорило мне, что не стоит ворошить прошлое. Однако любопытство и странное чувство, что все, касающееся Барбарины, касается каким-то образом и меня, одержали верх. Дай предостережения Дины подливали масла в огонь.

Не считая «даймлера» Рока и «ленд-ровера» Чарльза, в гараже стояли еще два автомобиля. Одной машиной пользовалась Морвенна, а две других были в общем пользовании.

Я уже не раз говорила Морвенне, что собираюсь как-нибудь в Плимут за покупками, и однажды утром, не говоря этого прямо, я дала ей понять, что поеду туда сегодня. Рок ушел по делам еще раньше, так что ему я не сказала даже, что вообще куда-то собираюсь. Не то, чтобы я хотела его обмануть, просто решилась я как-то вдруг, в один момент.

Проходя по галерее, я по обыкновению задержалась у портрета Барбарины. Глядя в ее прекрасные и грустные глаза, я пыталась представить себе, что сделала она, узнав о том, что ее муж продолжает связь с Луизой. Обвинила его в глаза в измене? Я сама именно так и поступила бы, узнай я такое про Рока. Я вдруг вспомнила хитрые взгляды Рейчел, дерзкие сверкающие глаза Дины Бонд и редкостную красоту Альтеа Грей.

Я не могла не признаться себе, что стала ревновать Рока с тех пор, как приехала в Пендоррик, но было ли это заложено в моей природе или же я, повзрослев, переменилась, я не знала. Что я знала наверняка, так это то, что не стала бы страдать молча.

Выехала я около половины одиннадцатого и скоро оказалась на вересковых болотах. Утро стояло чудесное, свежий ветерок шелестел высокой сочной травой. Заросли вереска простирались на много миль вокруг, и не было видно ни души. Настроение у меня было приподнятое, я чувствовала себя героиней приключенческого романа.

Притормозив у дорожного указателя, я определила, что нахожусь всего в нескольких милях от заводи Дозмари Пул.

Я двинулась дальше. Дорога была по-прежнему пустынна. Я узнала несколько курганов, где, по словам Рока, были погребены древние бритты[20]. В этих местах Король Артур, по преданию, дал свое последнее сражение. Глядя вокруг, я подумала, что с тех пор тут ничто не изменилось.

И вдруг я увидела Дозмари Пул. Заводь была невелика — не более мили в самом широком месте. Я остановилась и выйдя из машины, подошла к кромке воды. Не было слышно ни звука — только шелест травы на ветру.

Я, как должно быть, многие до меня здесь, вспоминала легенду, представляла себе, как Бедивер стоял тут у кромки воды с мечом умирающего Короля Артура в руках и боролся между чувством долга, повелевающим ему выполнить приказание и бросить меч в воду, и желанием оставить его себе. Он исполнил свой долг, и рука показалась из воды и схватила меч Экскалибур.

Я улыбнулась и повернулась уходить.

«Бедивер, — пробормотала я. — Дом Бедивер. Должно быть, уже близко. Дина говорила». Я села в машину и, проехав с полмили, увидела узкую дорогу, на которую я решила свернуть.

Отъехав совсем немного, я нагнала мальчика, идущего в том же направлении. Поравнявшись с ним, я увидела, что ему около четырнадцати лет, а когда он улыбнулся, мне показалось, что я уже встречалась с ним прежде.

— Вы потерялись? — спросил он.

— Не совсем. У меня нет определенной цели. Я еду от заводи.

— Дорога тут не ахти какая, — сказал он, — и никуда особо не ведет, если не считать дома Бедивер, а потом снова выходит на шоссе. Так что, если вам надо туда, на шоссе, я хочу сказать, то проще повернуть назад.

— Спасибо, но я, пожалуй, проеду дальше и взгляну на Бедивер. Какой он?

— Не бойтесь, вы его не пропустите. Большой серые дом с зелеными ставнями.

— Звучит заманчиво. Особенно с таким названием.

— Ну уж не знаю, — сказал он, ухмыльнувшись. — Я ведь сам там живу.

Он стоял против солнца, и я вдруг поняла, отчего мне показалось, что я его уже видела. У него были заостренные кончики ушей, что стало заметно сейчас, когда они светились от солнечных лучей… И эта улыбка, такая знакомая.

— Прощайте, — сказал мальчик.

— Всего хорошего, — пробормотала я, уставившись на него.

В этот момент послышался голос, зовущий: «Эннис!», и показалась высокая худая женщина с копной кудрявых седых волос.

— Эннис! Ах вот ты где, — крикнула она мальчику и бросила на меня взгляд, когда я проезжала мимо.

Дом я увидела сразу же за поворотом. Большой серый дом с зелеными ставнями. Как и говорил Эннис, пропустить его было трудно. В нем, должно быть, было не меньше восьми или девяти комнат, зеленая калитка открывалась на газон с цветочным бордюром, застекленное крыльцо вело к входной двери. За стеклом виднелись кадки с чем-то похожим на помидорную рассаду. Обе двери — на крыльцо и в дом — были распахнуты.

Я проехала немного дальше, вышла из машины и, заслонив ладонью глаза от солнца, огляделась вокруг. Женщина с мальчиком рука об руку вошли в ворота и скрылись в доме Бедивер. Сомнений не оставалось: женщина — Луиза Селлик. Но кто же мальчик, который так похож на многих Пендорриков, глядящих со старых портретов в доме, и, конечно же, на Рока? Эннис. Так как будто звали какого-то корнского святого?

Я переодевалась к обеду, когда вошел Рок. Мысли об Эннисе не оставляли меня, и в моем воображении сходство между ним и Роком все усиливалось, все больше тревожило меня.

Рок, вероятно, был точно таким же в свои четырнадцать лет, говорила я себе. Я представляла, как он играет на старом кладбище вместе с Морвенной и Рейчел, едет верхом в кузницу к Джиму Бонду подковать лошадь, плавает в море и катается на лодке…

— Привет, — сказал он, входя в комнату. — Хорошо провела время?

— Прекрасно, Рок. А ты?

Глядя на него, я не могла не видеть его уши. Такие уши могли быть только у Пендоррика.

— Я тоже, — ответил он.

— Сегодня я была на вересковых болотах, — сообщила я.

— Жаль, что я не мог поехать с тобой.

— Мне тоже жаль.

Он схватил меня, оторвал от земли и закружил по комнате.

— Как приятно возвращаться домой, когда ты здесь! Я поговорил с Чарли о тебе. Мы станем с тобой партнерами. Что ты на это скажешь?

— Чудесно, Рок. Я ужасно рада.

— Нам в Пендоррике не помешает еще одна светлая голова. Ты ведь была мозговым центром в мастерской на Капри.

Я вдруг снова увидела папу за работой в мастерской, и, должно быть, по моему лицу пробежала тень, потому что каждый раз, думая о нем, я неизбежно думала и о его смерти. Рок продолжал поспешно:

— Теперь, когда дни «больших сеньоров» остались в прошлом, мозги нужны здесь, как никогда. Сейчас работники на ферме в лучшем положении, чем мы. У них есть свой профсоюз, охраняющий их интересы. А вот о профсоюзе землевладельцев я, увы, никогда не слышал. Так что им, беднягам, некому помочь. Арендную плату поднимать не смей, а ремонт просто необходим. Так что работы для такой деловой женщины, как ты, хоть отбавляй.

— Ой, Рок, я с удовольствием!

Он наклонился и поцеловал меня.

— Ну вот и чудесно. Считай, ты в деле.

— Рок, скажи честно, ты ведь не боишься, что на самом деле потеряешь Пендоррик?

— Я не из таких, которые поднимают панику… иначе…

— Иначе было бы что?

— Дорогая, ну что польза волноваться? Если мы не можем себе позволить жить, как прежде, что ж, будем приспосабливаться. Где наша не пропадала!

Я обняла его за шею, и почти бессознательно мои пальцы тронули его уши — движение, ставшее для меня привычным. Он улыбался, и я живо вспомнила такую же улыбку на другом, детском лице Энниса.

— Рок, — сказала я, — я сегодня видела точно такие же уши, как у тебя.

Он весело расхохотался.

— Ну вот. А я-то думал, мои уникальны. Ты мне сама об этом говорила.

— Уши Пендорриков, — продолжала я. — Они подходят к твоим глазам. У тебя глаза и уши сатира.

— За что я должен быть благодарен судьбе и предкам, потому что именно за это ты меня и полюбила.

— И у него такие же глаза… я только сейчас поняла…

— У кого? Скажи же, где ты нашла этот образец совершенства?

— На болотах. Возле заводи Дозмари Пул. Я спросила у него дорогу. Он сказал, что живет в доме Бедивер. Его зовут Эннис.

Если и была пауза, то очень недолгая. Мне показалось все же, что я заметила в его лице настороженность.

— Что-то он очень общителен. Ты ведь всего-то спросила дорогу.

— Просто к слову пришлось, наверное. Знаешь, он ужасно на тебя похож. Вы не родственники, случаем?

— Вполне вероятно, кровь Пендорриков течет тут во многих семействах, — сказал Рок беззаботно. — Мы всегда были буяны, бунтовщики и любители весело пожить. И в этом мы не одиноки, надо сказать. В старые добрые времена кто бы посмел перечить сквайру? Снимали шапки, кланялись в пояс и за счастье почитали работать в доме или на конюшне. Сквайр имел право казнить и миловать, право «первой ночи», или «право сеньора». Поезди тут по окрестностям, и ты увидишь черты Пендорриков чуть не у половины местных жителей. Тогда это было в порядке вещей. Это сейчас все равны, «мы ничем вас не хуже». Ах, где вы, былые дни?

— Жалеешь, что не живешь в те золотые дни?

Он положил руки мне на плечи и улыбнулся.

— С тех пор, как я встретил Фэйвел Фэррингтон и женился на ней, я ни о чем не жалею и ничего больше не прошу у судьбы.

И, как всегда, я тут же поверила ему.

Как он и обещал, на следующий день Рок привел меня в свой кабинет и, сколько позволяло ему время, ввел меня в курс дел, связанных с имением. Мы не были на грани разорения, как я опасалась, но в длительной и изнуряющей борьбе со временем и с изменяющейся жизнью мы были обречены.

Рок грустно мне улыбнулся.

— Теперь ты видишь сама. Это как прилив — медленно и неотвратимо. Мы, надо сказать, продержались дольше, чем большинство помещиков старого образца. Мне будет горько, если Национальный трест приберет Пендоррик к рукам при моей жизни.

— Ты считаешь, что это неизбежно?

— Разве есть что-то, чего нельзя избежать? А вдруг я выиграю сотню тысяч?.. Это поддержало бы нас на плаву еще поколение-другое.

— Ты ведь не об азартных играх подумал? — спросила я в тревоге.

Он обнял меня.

— Я не рискую, когда не могу позволить себе проиграть.

— Ты уже говорил мне это.

— И не только это. Я говорил еще, что ужасно тебя люблю, помнишь?

Я рассмеялась.

— Помню, но мы отвлеклись от темя.

— Ха! Я же говорил, что у тебя мертвая деловая хватка и что никаких глупостей с моей стороны ты не потерпишь, а будешь держать меня в узде, чтобы я не сбился с прямой дороги. А если серьезно, то бывали времена и похуже, а мы их пережили. Да еще мой отец…

— Что твой отец?

— Наши дела тогда совсем пришли в упадок. К счастью, приданого мамы хватило, чтобы исправить положение, и мы опять встали на ноги.

Я смотрела в раскрытую тетрадь передо мной, но вместо колонок цифр видела прекрасное и нежное лицо с синими глазами и печальной улыбкой. Барбарина. Везде Барбарина.

Рок, который стоял сзади, вдруг наклонился и поцеловал меня в макушку.

— Дорогая, пусть это тебя не беспокоит. Что-нибудь подвернется, вот увидишь. У меня всегда так бывает. Я не говорил тебе, что родился в рубашке?

Как ни странно, этот день был для меня очень радостным, и расстроенные финансы Пендоррика, вместо того, чтобы огорчить, напротив, успокоили меня и вселили чувство уверенности. Дело в том, что я невольно начинал а думать, что Рок такой же, как его отец, и что я, возможно, в чем-то повторяю историю Барбарины. Но нет, между ее историей и моей была огромная разница: Петрок Пендоррик женился на Барбарине из-за денег и любил другую женщину, тогда как Рок в подобной же ситуации сделал противоположное — взял в жены бесприданницу.

Я была счастлива.

Когда я спустилась в кухню, миссис Пеналлиган стряпала корнуэльские пирожки. Лицо е раскраснелось, рукава розового хлопчатобумажного халата были закатаны по локоть, короткие пухлые пальцы ловко лепили тесто. Под столом сидела Ловелла и уплетала пирожок.

— День добрый, миссис Пендоррик, — воскликнула миссис Пеналлиган, не отрываясь от своего занятия. — Вы уж меня простите, но тут секрет весь, чтобы побыстрее слепить, да сразу в печку. Это я для папаши стряпаю, а уж он строг насчет того, чтобы все было как положено. Он любитель корнуэльских пирожков, каждый день их употребляет. Так что, когда я их делаю, то штук пять сразу ему откладываю, держу их в жестяной коробке, так они не черствеют, хотя, надо сказать правду, лучше их есть прямо из печки.

— Не беспокойтесь, миссис Пеналлиган, — успокоила я ее. — Я пришла только спросить, какой табак курит ваш отец. Я думаю пойти его навестить и хотела бы сделать ему небольшой подарок.

Над столом показалась голова Ловеллы.

— Берегись мартовских ид, — страшным голосом завыла она. — Помни! Мартовские иды[21]!

— Ах, угомонитесь же вы, наконец, мисс Ловелла! — осадила ее экономка. — Она весь день путается у меня под ногами. Выскакивает то тут, то там со своим «берегись того, да берегись сего», как из сумасшедшего дома сбежала.

Ловелла улыбнулась загадочно и направилась в пекарню.

— Ну уж не знаю, — ворчала миссис Пеналлиган, — куда эта мисс Бектив смотрит. Ей вроде бы положено присматривать за ними, как я поняла. Так чего же ее по полдня не видать, а они бегают тут и всем мешают?

— Миссис Пеналлиган, так какой табак ваш отец любит?

— Ах, да, конечно, я вам так благодарна, мэм. «Три монахини», он курит «Три монахини» — английский имперский табак. Он себе это позволяет. Мы с Марией не против, как он всего за неделю пару унций скуривает, так пусть себе потешится.

— Спасибо, я запомню.

Вернулась Ловелла, держа в руке маленький пирожок.

— Я смотрю, кто-то тут как пить дать, ужинать не будет, — пробурчала миссис Пеналлиган.

Ловелла посмотрела на нас с мрачной важностью и опять залезла под стол.

— Он уж как рад-то будет! — продолжала экономка. — Как раз сегодня собирался погреться на солнышке. А тут и вы.

— Ну ладно, я пойду, — сказала я, направляясь к выходу. Ловелла выскочила из-под стола и оказалась у двери прежде меня.

— Слушай, Невеста. Я могу с тобой, если хочешь, навестить старого Джесса.

— Не стоит, — сказала я. — Я знаю дорогу.

Она пожала плечами и вернулась в кухню — чтобы снова залезть под стол, доесть там свой пирожок, время от времени выскакивая и пугая миссис Пеналлиган, Марию или Хэтти предостережением против мартовских ид, решила я.

Единственный в деревне магазинчик располагался в одном из старинных деревенских домов неподалеку от коттеджей. Принадлежал он некой миссис Робинсон, которая как-то раз, лет двадцать назад, приехала в деревню погостить, увидела, что ближайший магазин был в двух милях отсюда, купила по дешевке этот дом и оборудовала в нем магазин. Среди прочего она продавала и табак и, зная вкусы и запросы своих соседей, всегда держала запас различных его сортов в достаточном количестве. Так что достать то, что мне было нужно, труда не составило.

Выйдя из магазинчика, я увидела поджидавших меня близнецов. Это меня огорчило, потому что я хотел а поговорить со старым Джессом наедине. Но делать было нечего, и я постаралась не показывать своего разочарования.

Молча они пошли рядом со мной, как будто мы заранее условились встретиться здесь с ними.

— А где мисс Бектив? — спросила я.

Ответила мне Ловелла:

— Укатила в маленьком «моррисе». Сказала, чтобы мы собрали ей шесть разных цветков. Для урока ботаники.

— А сколько же вы уж нашли?

— Мы еще и не начинали, сколько, ты думаешь, нам надо времени, чтобы найти шесть разных диких растений? Бекки ни слова нам не скажет, если мы вообще ничего ей не соберем. Она в жизни не признает, что мы ленимся и филоним, потому что тогда нас могут отправить в школу и прощай ее веселая жизнь в Пендоррике.

— Но она все же ваша учительница и гувернантка. Разве вы не должны ее слушать?

— О нас можешь не беспокоиться, — вступила в разговор Хайсон.

Ловелла ускакала вперед и, взбежав на насыпь, сорвала дикую розу. Она воткнула ее в волосы и стал а танцевать перед нами, напевая: «Берегись! Берегись! Мартовские иды! Мартовские иды!»

— Ну, до чего же Ловелла иногда ребенок, — заметила Хайсон. — Ей нравиться все время повторять одно и то же.

— Похоже, ей нравиться предостерегать, — сказала я. — Помнишь: «остерегайся ужасной лавины»?

— Мартовские иды мне нравятся больше! — крикнула Ловелла. — Лавин в Коруолле не бывает, зато иды бывают, где угодно. Жалко только, что они в марте, а сейчас июль.

— Ничего-то она не знает, — фыркнула Хайсон. — Не знает, а говорит!

Ловелла на секунду остановилась.

— А правда, что это за иды такие?

— Просто дата, глупая. Вместо того, чтобы говорить «пятнадцатое число», римляне говорили «иды».

— Просто дата, — протянула Ловелла разочарованно. — А так здорово звучит… Я-то думала, это что-то вроде ведьм или, там, приведений каких-нибудь. Как можно остерегаться даты М.?

— Не скажи, — возразила Хайсон. — Если, к примеру, что-то должно случиться в этот день, пророчество или предсказание какое, то это будет ничуть не хуже привидения или ведьмы.

— Да, — согласилась Ловелла, — пожалуй, не хуже.

Мы подошли тем временем к коттеджам и увидели старого Джесса на своем месте у крылечка.

— Здравствуйте, — сказала я, подходя, — я миссис Пендоррик.

Его руки вцепились в колени и задрожали еще сильнее.

— Спасибо, миссис Пендоррик, что не забыли старика.

— Я тут принесла вам табакерку. Узнала у миссис Пеналлиган, какой сорт вы любите.

Дрожащие пальцы взяли жестянку с табаком, и он улыбнулся.

— Вот уж угодили, мэм, спасибо вам. Я помню, она была всегда добра ко мне тоже…

Хайсон тем временем сходила в дом и вынесла табуретку. Она поставила ее возле Джесса и кивнула мне, чтобы я садилась, а сама присела на корточки по другую руку старика. Ловелла же исчезла куда-то.

— Ваша дочь сегодня утром напекла вам пирожков, — сообщила я ему.

— Знатная стряпуха, моя Бесси. Всегда была. Что бы я стал без нее делать, уж и не знаю. Мне есть за что благодарить Господа. И мистер Рок меня не забывает… А малышка, что, тоже пришла?

— Я тут, — ответил Хайсон.

Он кивнул и опять повернулся ко мне.

— Надеюсь, мэм, вам Пендоррик пришелся по душе.

— Я очень полюбила этот дом, Джесс.

— Вот и ладно. Долгонько же мы ждали новую Невесту… давно в доме не было хозяйки.

— Была моя мама, — сказала Хайсон, — а до нее бабуля Барбарина.

— Милая была леди… Как теперь помню тот день, когда она приехала.

— Расскажи, Джесс. Новая Невеста хочет послушать, — попросила Хайсон настойчиво.

— Ну, мы и до того ее видели много раз, так что не то, чтобы не знали се, наоборот. Я еще дитем ее помню и сестру ее с ней — гостили у нас частенько. И хозяин с хозяйкой к ним уезжали тоже. Хайсон их фамилия была. Имена какие красивые у них были, у сестричек! Мисс Барбарина, да мисс Дебора.

— Меня назвали в их честь! — похвалилась Хайсон.

— Значит, вы рады были, что она стала миссис Пендоррик, — заметила я.

— Да уж верно, миссис Пендоррик. Откуда ж было знать, что так все обернется. Мы ведь знали, как шли дела, и поговаривали, что Пендоррик придется отдать. Ну, то есть, по-прежнему уж не будет, и что с нами станется тогда, куда нам деваться, никто не мог знать. А мистер Рок вроде хотел на дочери Сел лика жениться, и тогда…

— Но он не женился на ней, а женился на моей бабушке Барбарине, — перебила Хайсон нетерпеливо.

— Ваша правда, мисс. Я и свадьбу помню. Летом это было, в здешней церкви. Еще тогда преподобный Тревин был священником. Пышная была свадьба. А уж что за картинка была мисс Барбарина, а мисс Дебора, подружка невесты — ну загляденье и только. И мистер Петрок просто красавец… Все было чин чином, как следует.

— А что та, другая девушка?

— Про нее думали, что она уехала насовсем… и все очень веселились.

— Веселые, как свадебные колокола, — пробормотала Хайсон.

— А уж что за хозяйка она была. Добрая, милая… настоящая леди… Лошадей очень она любила и на скрипке играть. Я, бывало, работаю там во дворе и слушаю. Знатно играла…

Я почувствовала на себе пристальный взгляд Хайсон. «Не ты ли хотела испугать меня? — подумала я. — Но зачем?»

— И еще пела… сама себе… чудно так, голос такой, как не отсюда, а красиво. Я раз проходил мимо кладбища и услышал, зашел, смотрю, она там… Цветы на могилку малышки Эллен Паско принесла и поет ей, что, дескать, помнит про нее. Уж как мы любили ее все.

— Все так хорошо ее помните, — мягко сказала я.

— Будто вчера еще она говорила со мной, ну, как вы сейчас. Я тогда еще работал, до самой ее смерти. Но уже мне трудно становилось, и она знала, я ей рассказал, что со мной творится. Она мне говорила: «Не горюй, Джесс. Я тебя не обижу, позабочусь о тебе, будь спокоен». И, как ни видит меня, так сразу спрашивает, как я, да что. Я вот без глаз теперь, не вижу ничего совсем, но вы, миссис Пендоррик, похожи на нее, точно. Сердце у вас доброе, как и у нее было. Дай вам Бог счастья… Она тоже счастлива была… вначале. Но потом все переменилось у ней и уж больше бедняжка не радовалась. Что-то я разболтался тут. Бесси говорит, я все время один, как сыч, оттого и меры не знаю, как придет кто.

— Я очень рада, что вы рассказываете, — заверила я его, — Мне очень интересно.

— Конечно, — вмешалась Хайсон. — Она же новая Невеста и, естественно, хочет все знать про свою предшественницу.

— Эх-хе-хе, — продолжал Джесс, — как она, бедняжка, радовалась вначале, как поселилась тут. Да только после… а вам дай Бог счастья, миссис Пендоррик. Оставайтесь вы так вот, как сейчас.

Я поблагодарила его и спросила про его коттедж. Он сказал, что с удовольствием покажет мне, если я желаю.

Внутри все блестело чистотой — забота его дочери и внучки. Дверь открывалась сразу же в гостиную. На столике возле старого, но прочного и удобного кресла я увидела радиоприемник, подставку для трубки и пепельницу. На стене висело несколько старых фотографий в рамках. На одной был запечатлен сам Джесс, его рука лежала на плече женщины, его жены, заключила я, стоящей рядом. Они смотрели в объектив напряженно и недовольно, словно исполняли неприятную обязанность. Были также фотографии миссис Пеналлиган, в основном свадебные, и Марии в детстве.

Из гостиной другая дверь вела в кухню, которая выходила в сад, тоже очень ухоженный, с подстриженным газоном и розовыми кустами. У каменной ограды стояла бочка для сбора дождевой воды.

Наверху были две небольшие спальни. Джесс бодро взобрался по лестнице, и я подумала, что, если бы не слепота, он был бы в завидной для своих лет форме.

Проведя меня по всему дому, он наконец уселся в кресло, предложив мне стул подле себя, и рассказал о том, как он встретил Лиззи и женился на ней, как она служила в Пендоррике горничной, когда он сам работал там садовником.

Между тем Хайсон, очевидно соскучившись, тихонько выскользнула на улицу.

— А малышка где, ушла? — спросил вдруг Джесс.

— Да. Наверное, пошла искать сестру. У них сейчас должен быть урок ботаники, и они должны собрать цветы.

— Эта малышка… она все спрашивает и переспрашивает…

— Она вообще странная девочка.

Он кивнул.

— Хочет знать об этом. Из головы у ней нейдет… Не очень это ладно, когда она такая еще маленькая. Не ее это забота, скажу я вам.

— Эта история произвела на нее большое впечатление, — предположила я. — Вероятно, оттого, что это история с привидениями.

— Миссис Пендоррик, — прошептал он вдруг тревожно и так тихо, что мне пришлось приблизиться.

— Что, Джесс? Я слушаю.

— Я никому не говорил. Мистеру Петроку сказал про это, а он мне говорит: «Не рассказывай про это, Джесс. Лучше не надо». Вот я и не рассказывал никогда. Но вам я хочу рассказать, миссис Пендоррик.

— Почему мне, Джесс?

— Как вы… следующая Невеста и все такое… И что-то мне говорит, пусть лучше она знает про это…

— Хорошо, Джесс, я слушаю.

— Видел я в ту пору все хуже и хуже, порой уж и не различал почти ничего. Думаю, кто-то стоит, подхожу, а это мебель какая… Да только, как я стал видеть все хуже, так я все начал слышать, а то и вовсе мне не надо было ни видеть, ни слышать даже… а просто знал… чувствовал. Говорят, так со слепыми случается, вроде взамен глаз, миссис Пендоррик.

— Да, Джесс, я слышала, что так бывает.

— Так вот, я тогда вошел в холл, когда она там была на галерее, я точно знаю, потому как слышал, как она говорила. Тихо так… а потом будто две тени наверху… Уж не знаю, да только точно, их там две было на галерее… А через минуту она упала.

— И вы ничего об этом не сказали тогда?

— Мистер Петрок не велел мне, мэм. Там ведь, на галерее, как раз эта картина висит… той, другой невесты. А уж давно поговаривали, что, мол, ходит она там вот уж больше сотни годов, ждет новой невесты, чтоб погубить ее, значит. Две их там было, мэм, верно вам говорю… только мистер Петрок не хотел, чтобы знали о том. Я всегда слушался господ, как и отец мой, и дед до него, и его отец. Вот я и молчал все время… Но вам только и сказал, миссис Пендоррик.

— Спасибо, Джесс. Все это так давно было. Наверное, лучше об этом забыть.

— И я думал так, мэм. Да вот только, как вы новая невеста… и так мне ее напомнили… Вот я и решил, что пусть узнаете. Вроде как побережетесь, может… Чувствую я вот здесь, — он постучал себя кулаком по груди, — что не гоже вам ничего не знать об том.

Я еще раз поблагодарила его и переменила разговор, что было не трудно сделать. Открыв мне свою тайну, он, казалось, сразу успокоился и почувствовал облегчение, как если бы исполнил свой долг. Он снова заговорил о доме, о Лиззи, и спустя какое-то время я стала прощаться.

Возвращаясь в Пендоррик, я внимательно глядела по сторонам, надеясь увидеть близнецов, но их нигде не было.

Сестра Грей позвонила на следующий день.

— Лорд Полорган велел позвонить вам, миссис Пендоррик, — сказала она, — и спросить, не могли бы вы зайти сегодня днем. Кажется, он непременно хочет видеть вас, и непросто так.

Я отвечала, что приду, и справилась о его здоровье.

— Не очень хорошо. Сегодня ночью был приступ. Он сейчас отдыхает, но говорит, что будет ждать вас если не сегодня, то завтра.

Отправляясь в Полорган, я подумала, не захватить ли с собой цветов из сада, но вспомнив, что в Полоргане их еще больше, решила не делать этого.

Я застала хозяина на его обычном месте в кресле возле окна. На нем был шелковый халат с пейслийским[22] узором и шелковые тапочки. Мой приход очень его обрадовал.

— Как хорошо, что вы пришли так скоро, — сказал он. — Я боялся, что вы не выберетесь.

— Мне жаль, что вы не очень хорошо себя чувствовали.

— С нами, со стариками, всегда так, голубушка. Не одно, так другое. Я уж привык. А, вот и чай несут.

За чаем он был непривычно молчалив и едва притронулся к еде. Казалось, он ждет чего-то.

— Фейвел, — сказал он наконец, в первый раз называя меня по имени, — подойди и сядь вот тут, возле меня. Мне нужно кое-что сказать тебе, и, боюсь, это будет для тебя шоком. Я ведь говорил, что я старый ворчун и тиран, помнишь?

Я кивнула.

— Совершенно невозможный человек. В молодости я ни о чем не думал, кроме денег. Я и женился-то в основном ради того, чтобы иметь сыновей — наследников, которые продолжили бы и приумножили мое дело. Дела мои шли успешно, а вот семейная жизнь не задалась, и в конце концов моя жена ушла к другому — к одному из моих служащих. Он был небогат, и, помню, я не мог понять, как она могла променять жизнь в довольстве и роскоши на полунищее сосуществование… но она сделала это. Как она ни боролась, при разводе суд оставил мне дочь, которой тогда было шесть лет. Двенадцать лет спустя дочь тоже меня оставила.

— Может, вам сейчас не стоит вспоминать об этом? Вам нельзя сейчас волноваться.

— Мне, конечно, горько вспоминать, но я хочу, чтобы ты поняла. Моя дочь ушла от меня потому, что я старался устроить брак между ней и Петроком Пендорриком, который к тому времени овдовел. Я не хотел упустить случая породниться с ними. Я ведь считался здесь чужаком и думал, что родственная связь с одной из старейших корнуэльских фамилий исправит положение. Пендоррикам нужны были деньги, у меня они были. Этот брак казался мне идеальным решением. Но она так не считала.

Он замолчал и беспомощно смотрел на меня — в первый раз, с тех пор как мы познакомились, признавая свое поражение.

— В семьях часто бывают такие разногласия, — постаралась я помочь ему.

— Жена меня бросила… потом дочь. Казалось, я должен был бы кое-что понять. Я всегда гордился своей хваткой в деловых вопросах и тем, что умею учиться на ошибках… Но на этот раз я опомнился слишком поздно… Фэйвел, не знаю, как объяснить тебе. Открой вот тот ящик. Там ты найдешь кое-что, что все тебе скажет.

Выдвинув ящик, я достала фотокарточку в рамке. Я смотрела на нее, не в силах оторваться, слыша за спиной его вдруг охрипший голос:

— Девочка моя, подойди же ко мне.

Я взглянула на него, он сидел в своем мягком кресле в этой огромной роскошной комнате — такой слабый и хрупкий, и такой вдруг родной.

Я бросилась к нему и порывисто обняла. Я держала в объятиях его худое хрупкое тело, как будто он был ребенком, которого я хотела успокоить и уверить, что я не дам его в обиду.

— Фэйвел… — прошептал он.

Я отстранилась, глядя ему в лицо. Глаза у него были мокрые, и я, взяв из кармана его халата шелковый носовой платок, вытерла их.

— Почему же ты раньше мне не сказал… дедушка? — спросила я.

Он вдруг рассмеялся, и его суровые черты смягчились. Таким я еще не видела его.

— Боялся, — сказал он. — Потерял жену и дочь, хотел удержать внучку.

Я все еще не могла опомниться. Мысли путались, все казалось сном. В те первые минуты мне не пришло в голову удивиться и задуматься над тем странным стечением обстоятельств, которое привело меня в Пендоррик: случайная встреча с человеком, ставшим потом моим мужем и оказавшимся соседом моего деда. Задумалась я уже потом.

— Так что же ты думаешь о своем старом новом деде? — спросил он, улыбаясь.

— Я так поражена, что не знаю, что думать, — призналась я.

— Тогда я скажу, что думаю о своей внучке. Если бы я мог выбирать, какой хочу, чтобы она была, то выбрал бы точно такую же, какой я ее нашел. Ни малейшей черточки бы не изменил. Знаешь, Фэйвел, ты так похожа на свою мать, что, когда ты сидела здесь со мной за шахматами, мне порой казалось, что прошлое вернулось, что она никогда не покидала меня… У тебя такие же волосы, глаза того же цвета — то голубые, то зеленые. И по характеру… так же добра и… порывиста, бросаешься иногда, очертя голову, неизвестно куда, не успев подумать и взвесить… Я часто размышлял над тем, что получится из ее замужества, как все обернется. Говорил себе, что это не может продолжаться долго. Но я ошибался… И она выбрала тебе корнское имя. Значит она не с таким уж сожалением вспоминала о прошлом, ведь правда?

— Конечно, дедушка. Но… отчего она никогда не рассказывала мне?..

— Никогда? Ни она, ни он? Но ведь должны же были они хотя бы упоминать Корнуолл… хоть иногда. А ты, Фэйвел, как получилось, что ты ни разу не спросила?

Я оглянулась мысленно назад, в безоблачные дни моего детства.

— Мне кажется, они так любили друг друга, что все случившееся до их свадьбы стало им неважно. Их жизни были так… переплетены… они жили друг для друга. Еще, возможно, они знали, что ей недолго осталось. А я сама… я как-то никогда не задумывалась… принимала жизнь такой, какой она для меня была. Поэтому, наверное, все так переменилось для меня после ее смерти.

— Ты и отца своего любила очень, да?

Я кивнула.

— Он приехал однажды сюда. На этюды. Снял какую-то развалюху в миле отсюда, на берегу… когда она сказала, что выходит за него замуж, я решил, что это глупая шутка. Но выяснилось, что совсем не шутка. Она умела быть упрямой… И поступала часто сгоряча. Я сказал ей, что если она за него выйдет, я не оставлю ей ни пенни. Сказал, что он просто охотится за се деньгами. И в один прекрасный день они просто уехали вместе, и больше я не имел от нее известий.

Он сидел передо мной — одинокий старик среди своего богатства, в своем роскошном, огромном и пустом доме… А ведь все могло быть иначе. Не было бы стольких потерянных лет, не было бы одиночества…

Теперь он выучил свой урок, признал, что ошибся он сам, а не мама. И только я еще могла скрасить его оставшиеся дни, дать ему то тепло, которым он пренебрег долгих двадцать лет назад.

Комок подступил мне к горлу, и, сглотнув, я сказала:

— Дедушка, я так рада, что вернулась домой, к тебе.

— Моя милая девочка. Моя дорогая девочка, — проговорил он прерывающимся голосом. — Расскажи мне еще про нее. Она сильно страдала?

Я покачала головой.

— Нет, дедушка… Те несколько последних месяцев, когда она знала, и мы знали… они были ужасны, особенно для папы… Но это длилось недолго, хотя казалось, что очень долго…

— Я мог бы заплатить за ее лечение, пригласить лучших специалистов! — воскликнул он в отчаянии и гневе.

— Дедушка, не надо, не терзай себя. Никто ничего не мог сделать, даже лучшие врачи. Не думай об этом. Я теперь с тобой, и я твоя внучка. Я теперь буду очень часто приходить. Как замечательно, что мой дом так близко! Мы…

Я остановилась. Перед моим мысленным взором возникла картина: залитая солнцем мастерская, двое мужчин. «А вот и моя дочка Фэйвел», — говорит папа, и меня встречает ироничный и изучающий взгляд Рока Пендоррика.

Я сказала медленно:

— Как странно… Рок оказывается вдруг твоим соседом… Такое совпадение!

Он улыбнулся.

— Ну, не такое уж странное, как ты думаешь, дорогая. Видишь ли, твоя мама мне не писала. Я не знал, ни где она, ни что с ней. Я сказал ей, что не хочу иметь с ней никакого дела, и она поймала меня на слове. Но твой отец написал мне однажды, месяца за два до того, как Рок Пендоррик собирался ехать на континент. Он написал, что Лилит умерла и что у них есть дочь Фэйвел. Спрашивал, не хочу ли я тебя увидеть, и оставил адрес.

— Вот как, — сказала я с удивлением. — Но я не понимаю, почему все же он вдруг написал.

— Не могу сказать. Я, конечно же, сразу заподозрил, что ему что-нибудь нужно. Говорят, богатым быть легко и приятно. Как бы не так, можешь мне поверить. Когда ты богат, твои мысли все время вертятся вокруг твоего состояния, ты боишься потерять деньги или ломаешь голову над тем, как бы их приумножить, на окружающих ты смотришь с подозрением, полагая, что все, что им нужно от тебя, это твое состояние, и что они ищут знакомства с тобой лишь потому, что ты богат. Так или иначе, я с недоверием отнесся к письму. Я говорил себе, что, очевидно, Лилит не позволяла мужу писать мне, а теперь, после ее смерти, он решился. Что хочет денег у меня занять, может быть. На письмо я не ответил, но не выбросил его, и мысли о моей внучке не оставляли меня с тех пор. Я все думал, какая она… сколько ей лет. Твой отец ведь не сказал. Я хотел узнать про нее побольше.

Он замолчал, задумчиво глядя на меня. Я сказала:

— И ты поручил Року… разведать?

Он кивнул.

— Узнал, что он собирается в Италию и попросил оказать мне эту услугу. Сам ведь я поехать не мог. Я хотел, чтобы он посмотрел и рассказал мне, как и что, а потом я, возможно, пригласил бы свою внучку в Полорган… вместе с ее отцом, если бы она не захотела приехать без него.

— Так вот почему Рок пришел в мастерскую…

— Совершенно верно. Но вместо того, чтобы привезти с собой отчет о вас, он привез тебя саму. Ты стала его женой.

— Значит… Рок знал… все это время.

— Знал.

— Но он ни словом не обмолвился мне… ни разу!

— Видишь ли, я просил ничего тебе не говорить. Я не хотел, чтобы ты узнала, что я твой дед. Я желал узнать тебя прежде, и чтобы ты узнала меня и составила обо мне мнение. Но стоило мне увидеть тебя — ты так похожа на свою мать! — как мне показалось, что моя дочь простила меня и вернулась. Ты не представляешь себе, как твое появление перевернуло мою жизнь. Но я долго не решался открыться тебе…

— Но отчего же Рок не сказал мне уже потом, после того, как я стала приходить сюда?

— Я ему сказал, что сам хочу это сделать. Не обижайся на него.

Я задумалась, вспоминая историю моего знакомства с Роком Пендорриком, его рассказы о Пендоррике и об их соседе, лорде Полоргане, и его «Причуде».

— Ты хотел, чтобы мама вышла за отца Рока… И вот теперь я одна из Пендорриков. Ты рад этому?

— Я рад тебе, кем бы ты ни была и кем бы ни был твой муж, девочка моя. Будь он хоть рыбаком, хоть мусорщиком. Мне дорого стоила моя ошибка. Ах, если бы я не был так упрям тогда! Они бы жили здесь, со мной. Может быть, она не умерла бы так рано… Мне не пришлось бы ждать, пока моя внучка вырастет и выйдет замуж, прежде чем я смогу увидеть ее.

— И все-таки, дедушка, ты рад, что я вышла именно за Рока?

— Рад, — сказал он медленно. — Рад, потому что ты его любишь. Не потому, что он Пендоррик.

Он сидел, откинувшись в кресле, не выпуская моей руки из ладоней. Вены набрякли у него на висках, на щеках горел лихорадочный румянец. «Такое волнение ему вредно», — подумала я с тревогой.

Я смотрела на него, и множество мыслей проносилось у меня в голове. «Мой дедушка, — думала я. — Значит, у меня есть родственники… семья моей мамы. Значит, я не одна на свете, и не бедна…»

Я оглядела комнату. Все картины на стенах были старой школы и, судя по всему, стоили целое состояние. Только картины… а все остальное? Я вспомнила его слова о том, как нелегко и неудобно быть богатым, таким богатым… И хотя пришло немногим больше часа с тех пор, как я узнала, что я внучка миллионера, но я уже хорошо понимала, что он хотел сказать, и, более того, чувствовала правду его слов.

Я пробыла в Полоргане еще час. Мы говорили о будущем, вспоминали прошлое, и я снова и снова рассказывала о своем детстве, о маме. Он сказал мне, что Полорган — мой дом, и я должна теперь считать его таковым.

На полпути в Пендоррик я остановилась. С этого места видны были оба дома — моих дома. Что я чувствовала? Радость? Гордость? Наверное, да, но к этим чувствам, отравляя их, примешивались темные мысли и горькие сомнения.

Поднявшись к себе, я с облегчением обнаружила, что Рок уже вернулся.

— Рок, — позвала я, и, обернувшись, он сказал:

— Итак, он сказал тебе.

— Как ты догадался?

— Ты, любовь моя, выглядишь точно так, как должна выглядеть внучка миллионера, которой только что об этом сообщили.

— И ты знал все это время!

Он кивнул, улыбаясь.

— Столько времени хранить такой секрет! Это что-то из ряда вон.

Он засмеялся и, шутя, потряс меня за плечи.

— Неумение хранить секрет — слабость скорее женская, согласна?

Он попытался обнять меня, но я отстранилась, чтобы видеть его лицо.

— Подожди, Рок. Я хочу подумать… Ты пришел тогда в студию, чтобы увидеть меня. Собирался поделиться впечатлениями с дедушкой.

— Ага. Я даже собирался сделать несколько фотографий — показать ему. Уж делать дело, так делать как следует.

— Да, ты действительно все сделал, как следует. Даже перевыполнил задание.

— Я рад, что ты одобряешь мои методы и отношение к работе.

— А папа… — сказала я, — он ведь тоже знал?

— Разумеется, знал. Он ведь жил возле Пендоррика, когда познакомился с твоей матерью.

— Папа знал… и тоже молчал…

— Я объяснил ему, что обещал хранить секрет.

— Но… на него это так непохоже! Он не умел ничего скрывать.

— Дело было очень серьезное. Ему важно было, чтобы ты понравилась деду. Вполне естественно.

Я внимательно на него посмотрела. Вид у него был самодовольный.

— Как бы мне хотелось…

— Чего бы тебе хотелось?

— Чтобы ты не знал.

— Но почему? Что здесь такого и что тебе не нравится?

Я молчала, испугавшись, что зашла слишком далеко.

Еще немного, и я спрошу Рока, не женился ли он на мне из-за денег. Но что бы это дало, кроме того, что Рок мог оскорбиться, если я ошиблась? А мне так хотелось бы ошибиться!

Барбарина. А я-то еще совсем недавно радовалась, что наши истории не могут быть похожими… Так ли я уверена в этом сейчас? Ответа я не знала.

— О чем ты подумала сейчас? — спросил Рок настойчиво.

— Нет, ни о чем. Я просто не могу никак опомниться, — уклонилась я от ответа. — Мне нужно прийти в себя, привыкнуть к тому, что у меня есть родные… и вообще…

— Но ты сейчас как будто не со мной, будто взвешиваешь меня… Мне это не нравится.

Он говорил с улыбкой, но глаза его смотрели серьезно и пристально.

— Почему не нравится?

— Боюсь, что ты найдешь, что во мне многого не хватает.

— Правда боишься?

— Не знаю… Дорогая, ты что-то скрываешь от меня.

— Это называется «с больной головы на здоровую». Кто умеет скрывать, так это ты.

— Я скрыл от тебя только одну вещь. И лишь потому, что это не моя тайна и я дал слово молчать.

Он вдруг засмеялся, схватил меня и поднял вверх, держа над собой на вытянутых руках.

— Послушай меня и пойми раз и навсегда. Я женился на тебе, потому что люблю тебя. И будь ты хоть внучкой и дочкой последнего бродяги, это ничего бы не изменило.

Я протянула руку и дотронулась ему до уха. Он опустил меня, пока мое лицо не оказалось вровень с его, и поцеловал. И как всегда, когда я была с ним, мои страхи и сомнения улетучились.

Новость быстро распространилась. Я стала предметом разговоров, домыслов и удивления на многие дни. Где бы я ни появлялась, меня встречали любопытные взгляды. Казалось, все видят меня новыми глазами. И, конечно, в этом не было ничего удивительного. Появившаяся невесть откуда новая Невеста Пендоррика оказывается внучкой старого лорда Полоргана — это ли не пища для разговоров? Многие еще помнили, как моя мама убежала с художником и ее отец чуть не проклял ее. Мое возвращение в качестве хозяйки Пендоррика как нельзя лучше соответствовало романтическим мечтам и представлениям о судьбе уроженцев Корнуолла.

Миссис Робинсон в магазинчике возбужденным шепотом сообщила мне, что мою историю можно по телевизору показывать. Дина Бонд утверждала, что сразу почувствовала во мне что-то необычное и потому так хотела увидеть мою ладонь. И позволь я погадать себе, она давно бы рассказала, что меня ожидает. Чарльз и Морвенна были счастливы, Ловелла шумно выражала свой восторг и прыгала вокруг напевая что-то несуразное, вроде: «Когда дедушка пригласил бабушку на второй менуэт». Хайсон смотрела загадочным взглядом, всем своим видом показывая, что именно такого развития событий она и ожидала.

Из многих разговоров в те дни моя память ярче всего запечатлела два: один — с Рейчел Бектив и другой, который я невольно подслушала.

Как-то днем я пошла поплавать на наш пляж. Я уже выходила из воды, когда из садовой калитки появилась Рейчел. Я огляделась вокруг, думая увидеть близнецов, но она была одна.

— Как сегодня вода? — спросила она, подходя.

— Вполне теплая, — ответила я и легла на гальку.

Она уселась рядом, рассеянно перебирая камешки.

— Как вы удивились, должно быть, — проговорила она после недолгого молчания. — Вы правда ни о чем не догадывались?

— Абсолютно.

— Не так-то часто люди в вашем возрасте находят престарелых близких родственников. Да к тому же и миллионеров.

Мне не понравилось, что она сказала и как она сказала это, я молча поднялась, собираясь уйти.

— Рок-то знал, разумеется, — продолжала она, неприятно засмеявшись. — Представляю, какое удовольствие он получил.

— Вы считаете это забавным, когда разбиваются семьи?

— Я считаю забавным то, что Рок отправился найти вас и привез вас в Пендоррик — своей невестой. То-то у него вид был такой самодовольный.

— Что вы хотите сказать?

Зеленоватые глаза под песочно-желтыми бровями недобро блеснули, губы сжались в тонкую линию. «Она ужасно обижена, задета и разочарована», — подумала я, и вдруг моя собственная злость против нее улетучилась.

Она, казалось, одумалась и взяла себя в руки.

— Я просто говорю, что Рок обожает знать больше всех. Ему, я думаю, нравилось, что мы все были в неведении, он ужасно веселился. К тому же…

Я ждала, что же она скажет, но она пожала плечами и сказала явно не то, что собиралась:

— Есть же такие везунчики! Подумать только: миссис Пендоррик и внучка и наследница лорда Полоргана, который к тому же души в ней не чает.

— Я, пожалуй, пойду в дом. Тут прохладнее, чем мне казалось.

Она только кивнула, оставшись сидеть на гальке, глядя вдаль. Я могла представить себе выражение ее лица в эту минуту. Она почти прямо призналась только что, что завидует мне и ревнует. Потому что я внучка лорда Полоргана? Жена Рока? Или и то и другое вместе?

Два дня спустя я сидела во внутреннем дворике и случайно слышала сквозь раскрытое окно разговор Морвенны с Чальзом. Я даже не поняла сначала, что речь идет обо мне.

— То-то он был так доволен собой.

Это был голос Чарльза. Ему ответила Морвенна:

— Как никогда. Она очень милая. И у нее есть все.

— Очень кстати. А то я уже и не знал, что нас ждет. Правда, еще рано строить планы. Неизвестно, как он обернется.

— Да что там неизвестно! Такие, как он, большую часть оставляют в семье. Она ведь его внучка, а он вряд ли долго протянет.

Я вскочила и с пылающими щеками бросилась в дом через южную дверь. Войдя, я встретила взгляд Барбарины и остановилась, глядя на нее. Мне почудилось, что выражение ее лица изменилось, теперь она смотрела на меня с жалостью, и в ее взгляде я читала: «Я понимаю тебя. Кто, как не я может понять тебя? Я пережила уже то, что предстоит тебе».

Дедушка хотел отметить мое возвращение к нему. Он сказал, что давно не было гостей в Полоргане и что он хочет дать грандиозный бал в мою честь и пригласить всех соседей.

— Но ты себя еще плохо чувствуешь, — возражала я, но он был непоколебим.

— Не лишай меня этого удовольствия, Фэйвел. Мне это будет только на пользу. Бал будет в честь тебя и Рока. Я хочу, чтобы ты все сама организовала. Пожалуйста, родная, скажи, что ты согласна!

Он так загорелся этой мыслью, что мне ничего не оставалось, как согласиться. Когда я сообщила о нашем плане Року с Морвенной, им эта идея очень понравилась. Я уже не сердилась на Морвенну с Чарльзом и не обижалась, понимая, как им дорог Пендоррик и как рады они, что теперь, когда я богата, с домом ничего плохого не случится.

— Подумать только, — воскликнула Морвенна, — в Полоргане наконец снимут чехлы с мебели!

Близнецы были на седьмом небе, а когда Ловелле сказали, что балы не для двенадцатилетних девочек, она смело явилась к моему дедушке и попросила приглашения для себя и Хайсон.

Такой поступок — он назвал это «проявила инициативу» — ужасно ему понравился, и он тотчас же написал Морвенне, прося ее разрешить близнецам присутствовать на балу.

Ловелла буйно выражала свой восторг, она бегала по дому и декламировала, страшно завывая: «И шум веселья слышался всю ночь…». У Хайсон возбужденно и радостно блестели глаза, хотя она старалась не показать вида, что ей это так же интересно, как и ее сестре.

Морвенна знала всех в округе и взялась составить список гостей и разослать приглашения.

— Все захотят прийти посмотреть на внучку лорда Полоргана, — сказала она.

— Ерунда, — вмешался Рок, бывший в то время рядом. — Все захотят увидеть миссис Пендоррик, а вовсе не внучку Полоргана. Быть миссис Пендоррик куда почетнее и интереснее.

— Должно быть, моя история наделала много шума, — предположила я.

— Думаю, дорогая, что это сенсация кратковременна. Здесь у многих семейств свои тайны — так сказать, свои «скелеты в шкафу», — сказал Рок.

— Он прав, — согласилась Морвенна.

Дебора радовалась не меньше близнецов. Она позвала меня к себе посмотреть материю, из которой Кэрри собиралась сшить ей бальное платье. Она хотела, чтобы я помогла ей выбрать цвет.

В комнате на столе были выложены два куска крепдешина — нежно-лиловый и светло-розовый. Я потрогала материю, качество было изумительное.

— Теперь такой крепдешин и найти невозможно, — заметила я.

— Мы давно его купили. Правда, Кэрри?

Я и не заметила, как в комнату молча вошла старая служанка. В руках у нее были ножницы, на шее висел сантиметр, к поясу была прикреплена подушечка для иголок.

— Я брала его в Плимуте, — проговорила она, — боялась, что не хватит вам двум.

Дебора смотрела на нее с нежной улыбкой.

— Кэрри у нас просто мастерица, — сказала она. — Вот посмотрите, какое платье она мне соорудит для бала.

— А помните те платья, что я сшила к помолвке? — зашептала Кэрри в возбуждении. — У вас тогда было розовое, а у нее лиловое.

— Да, помню… Мы тогда решили в первый раз надеть разные цвета.

— Ага. А до того все одинаковое носили, что одна, то же и другая…

Я вот миссис Пендоррик пригласила помочь мне выбрать цвет.

— Лиловый был ее цвет, — продолжала Кэрри, как будто не слыша Деборы. — Лиловый… Она его все носила после…

— Пожалуй, я остановлюсь на розовом, — решила Дебора. Проведя меня в свою гостиную, она, как всегда усадила меня возле окна и сама села подле. Глядя в даль, она сказала задумчиво:

— Я, правду сказать, побаиваюсь, когда Кэрри шьет мне новые вещи. Ей это напоминает прошлое… когда она шила всегда на нас обеих, каждой вещи по паре. И привыкла…

Выйдя от Деборы, я столкнулась с Рейчел Бектив. Она криво мне улыбнулась и сказала почти со слезами на глазах:

— Все говорят об этом приеме, бале, который устраивает лорд Полорган. Я чувствую себя Золушкой… Но, конечно, он вряд ли пригласит гувернантку…

— Не говорите глупости, — возразила я. — Разумеется, вы приглашены.

— О! — пробормотала она смущенно. — Спасибо. Я… я польщена.

Она повернулась, чтобы идти, а я подумала: «Она никак не может забыть о своем положении здесь. Если бы она поменьше об этом думала, ей было бы легче, да и мне она бы больше нравилась».

В следующие несколько дней я много времени провела в Полоргане. Дедушка желал показать мне весь дом, и вместе с Доусоном и его женой я обошла все комнаты. Теперь, когда они знали, что я внучка их хозяина, они относились ко мне с еще большим почтением.

Внутри Полорган очень отличался от Пендоррика. В то время, как Пендоррик состоял как бы из четырех самостоятельных и одинаковых зданий, это был один огромный дом с анфиладами комнат и огромным залом, где и должен был состояться бал. Доусоны убрали чехлы с мебели, чтобы я увидела его во всей красе.

Зал был прекрасных пропорций, с высоким сводчатым потолком, стенами, обшитыми дубовыми панелями, и возвышением для оркестра. Доусон предложил поставить по стенам экзотические растения из оранжереи. Он сказал, что я должна сама поговорить об этом со старшим садовником и выбрать, что именно я хочу.

В зал выходило несколько довольно просторных комнат, где можно было накрыть столы. Поговорив с миссис Доусон, я убедилась, что женщина она очень деловитая и умелая, и она была рада возможности проявить свои таланты.

Она показала мне кухню — образец современного удобства.

— Видите, мэм, какая жалость: все это простаивает совершенно без дела! Для его светлости я готовлю вот на этой маленькой плите. Правда, для сестры этой приходится повозиться, могу вас уверить.

При упоминании об Альтэа Грей миссис Доусон поджала губы. Должно быть, сестру Грей не очень-то тут любят, подумала я.

Она показывала мне другие комнаты, когда появилась сама Альтэа, как обычно, красивая и улыбающаяся. И опять ее красота поразила меня, и я невольно и с неприятным чувством вспомнила, как увидела их с Роком на пляже.

— Значит, вы показываете миссис Пендоррик дом, — сказала она.

— Как видите, сестра Грей, — ответила экономка язвительно.

— Если хотите, я сама покажу. У вас, верно, много дел?

— Это входит в мои обязанности экономки — показывать дом хозяйской внучке, сестра Грей.

Альтэа пожала плечами и улыбнулась, но, словно бросая вызов миссис Доусон, осталась с нами.

Миссис Доусон явно была вне себя, всем видом показывала, что не замечает ее, обращаясь исключительно ко мне. А я все думала, чем же Альтэа Грей могла заслужить такую к себе неприязнь.

По красивейшей лестнице мы поднялись на второй этаж. Из огромных окон открывался чудесный вид на побережье, как и из окон в Пендоррике. Изящная антикварная мебель стоила, очевидно, немалых денег.

— Сокровища в каждом углу, — сказала Альтэа, озорно блестя глазами.

Миссис Доусон только фыркнула, но промолчала. Их плохо скрываемая вражда меня смущала.

— Я слышала, будет не меньше шестидесяти человек, — обратилась Альтэа ко мне. — Хорошо, тут зал такой огромный, а то пришлось бы наступать друг другу на ноги.

— Ну уж это, сестра, к вам никакого отношения не имеет, — вставила миссис Доусон, дернув носом. — Вам незачем волноваться.

Та рассмеялась.

— Так уж и незачем! Я терпеть не могу, когда мне ходят по ногам, или вы думаете, что я просто сиделка лорда Полоргана и на балу меня не будет? А вот и ошиблись, миссис Доусон. Конечно же буду. Не могу же я отпустить его одного, не так ли?

Она весело мне улыбалась, будто приглашая вместе с ней порадоваться победе над экономкой, которая даже покраснела от досады. Эти двое терпеть друг друга не могут, решила я, они вечно спорят, кто из них важнее и занимает более высокое положение.

— Конечно, конечно, — поспешила я согласиться. — Одного его нельзя оставлять.

Лицо миссис Доусон потемнело.

— Думаю, мэм, — сказала она сухо, — сестра Грей сама покажет вам остальные комнаты.

Я поблагодарила ее и попыталась исправить положение, сказав, что была бы рада, если бы она осталась, но она была неумолима и ушла, сославшись на неотложные дела. Альтэа Грей довольно ухмыльнулась ей вслед.

— Дай ей волю, она устроила бы мне веселенькую жизнь! — заметила она. — Такая завистливая старая ведьма!

— Вы полагаете она завидует вам?

— Да это всегда так со слугами. Им просто поперек горла, что они должны нам прислуживать. Все время хотят доказать, что не хуже нас, из кожи вон лезут.

— Вам верно, трудно с ними?

— Ничуть. Я знаю, как поставить на место таких, как миссис Доусон. Так что меня это совсем не беспокоит.

Несмотря на ее изящную хрупкую внешность, я была уверена, что Альтэа Грей может постоять за себя.

Мы подошли к комнате дедушки и, когда вошли, он приветствовал меня теплой улыбкой, от которой мне стало легко и спокойно на душе.

Сестра Грей распорядилась, чтобы подавали чай, и мы втроем сели за стол. Разговор в основном вертелся вокруг бала, и, уходя, Альтэа напомнила дедушке, что любое, даже приятное волнение ему вредно.

— Вы не потеряли свои таблетки? — спросила она.

Вместо ответа он достал из кармана коробочку и показал ей.

— Ну и чудненько, — сказала она и, улыбнувшись, оставила нас вдвоем.

Глава 6

Я была очень занята все утро, а после ленча решила пойти посидеть во внутреннем дворике. Я давно там не была, а погода стояла теплая и солнечная.

Усевшись на свою любимую скамеечку под пальмой, я открыла книгу. Но почитать мне не пришлось. Распахнулась северная дверь и появилась одна из сестер. Ловелла? Хайсон? К своему стыду, я опять не смогла угадать.

Она подошла и встала рядом.

— Привет! Тебе и впрямь нравится это место. Но ты что-то давно сюда не выходила.

— Занята была очень.

Она взглянула на меня очень серьезно.

— Знаю. Вдруг оказаться внучкой лорда Полоргана — хлопот, надо думать, много будет.

Она запрыгала ко мне на одной ноге.

— Только представь себе, ты могла бы всегда здесь быть… если бы твоя мама с пап ой не уехали. И мы бы тебя всегда знали.

— Могло и так случиться, — согласилась я.

— Но так, как получилось, интереснее. А то и бала бы — никакого не было, будь ты здесь всегда. Если бы никто не уходил, то и возвращения блудного сына, то есть дочери, не было бы, верно?

Она энергично закивала.

— Ты ведь теперь богатая, верно? А раньше бедная была, хоть, наверное, помоев для свиней не ела.

Теперь я уверилась, что передо мной Ловелла, потому что она стала прыгать вокруг меня, потом остановилась сзади, дыша мне в затылок.

— Не все обрадовались, когда он вернулся. Брат, который дома оставался, он не понимал, с чего это отец теленка зарезал ради брата, который сбежал, когда захотелось.

— Не волнуйся, у меня нет никакого брата, кому бы мое возвращение не понравилось бы.

— Ты не понимаешь. Брат чтобы был, вовсе необязательно. Притча ведь не буквально все говорит, верно? Нужно самой догадаться — так Бекки говорила. Меня Кэрри ждет, платье примерить. Бальное.

— Она и тебе шьет?

— Ага. Оно золотою цвета. Она два делает, совсем одинаковых. Вот весело будет. Они не смогут отличить, где Ло, а где Хай.

— Ну, тогда иди, раз ждет.

— А пойдем со мной. Посмотришь. Платье ужасно красивое. Правда.

Она запрыгала к западной двери. Я поднялась и пошла за ней, так и не поняв, Ловелла это или Хайсон.

Взбегая вверх по лестнице, она напевала себе под нос. Я узнала песенку Офелии, которую пел тот странный голос, так напугавший меня недавно. Но ее пение было непохоже на то. Она пела монотонно, едва намечая мотив.

— Что это ты поешь? — спросила я.

Остановившись, она медленно повернулась и посмотрела на меня сверху долгим многозначительным взглядом. И я наконец узнала Хайсон.

— Это песня Офелии из «Гамлета».

— Ты в школе ее слышала?

Она мотнула головой.

— Мисс Бектив научила?

Я поняла, что мой голос звучал почти истерически, и она заметила это тоже и забавлялась.

Она опять помотала головой, ожидая следующего вопроса. Но я сказала лишь:

— Очень привязчивый мотив.

И поднялась по ступенькам.

Она побежала вперед по коридору и распахнула дверь в рабочую комнату Кэрри.

Кэрри сидела за старомодной швейной машинкой. Перед ней лежало платье золотистого цвета. В комнате стояло два портновских манекена, детский и взрослый. На детском было еще одно золотистое платье, на взрослом — вечернее платье из лилового крепдешина.

— А, вот и вы, мисс Хайсон, — сказала Кэрри. — Я вас ждала. Пойдите-ка сюда. Мне тут ворот что-то не нравится.

— Со мной и миссис Пендоррик, — сообщила Хайсон. — Она хотела взглянуть на платья.

Я подошла к маленькому манекену в золотистом платье.

— Прелестно! — похвалила я. — Это, конечно, платье Ловеллы.

— Пришлось на мисс Хайсон примерять тоже. Мисс Ловелла ни секунды не может стоять спокойно, — пробубнила Кэрри, зажав в губах булавки.

— Правда, — сказала Хайсон с важностью. — У нее ветер в голове. Ни на чем не в силах сосредоточиться. Бекки говорит, это просто несчастье.

— Идите же сюда, мисс Хайсон.

Хайсон чинно стояла, пока Кэрри снимала с нее старое платье, натягивала новое из золотистого шелка.

— Чудесное платье, — сказала я.

— Ворот надо исправить.

Кэрри тяжело дышала, подкалывая ворот и качала головой. Я подошла к другому манекену в лиловом крепдешине. Платье было мастерски сшито, как и все вещи Деборы, хотя и несколько старомодно, с оборками на подоле и кружевным воротником. Все вместе смотрелось очаровательно.

— Мне казалось, вы собирались шить розовое? — спросила я.

— Угу, — пробурчала Кэрри с зажатыми в губах булавками.

— Наверное, Дебора передумала. Но, помнится, она говорила о розовом.

Хайсон несколько раз кивнула и мотнула головой в сторону двери. Я взглянула. За дверью на распялке висело другое платье, точная копия этого, но розовое. Я не верила своим глазам.

— Кэрри их два сшила, правда, Кэрри? — сказала Хайсон. — Два золотых — мне с Ловеллой — и два этих — лиловое и розовое, потому что с той поры, как они уехали из Девона, они уже не носили одинаковые цвета. Все изменилось, когда они оттуда уехали, скажи, Кэрри.

Хайсон смотрела на меня почти торжествующе, и я разозлилась на нее.

— Да о чем ты говоришь, ради всего святого!?

Она уставилась на носки своих туфель и молчала.

— Кэрри! — потребовала я настойчиво. — Ведь мисс Дебора передумала, правда? Или она захотела сразу два платья, раз материал пролежал уже так долго, так ведь?

— Розовое — это для мисс Деборы. Ей идет розовое, — пробубнила Кэрри, не глядя на меня.

— А лиловое?

Хайсон вырвалась от Кэрри и подскочила ко мне, схватив меня за руку.

— Розовое она сшила для бабули Деборы, — прошептала она заговорчески, — а лиловое для бабули Барбарины.

Кэрри улыбалась, глядя на лиловое платье, и приговаривала:

— Лиловый твой цвет, дорогая. Я всегда говорила, что двух таких красивых леди, как мои мисс Дебора и мисс Барбарина, не отыщешь во всем Девоншире.

Я вдруг почувствовала, что в комнате жарко и душно.

— Мне пора, у меня еще много дел, — сказала я и вышла.

Я спрашивала себя, что кроется за таким странным поведением девочки, и не находила ответа. Я могла понять, что ум Кэрри слегка повредился от старости и от горя после смерти Барбарины, которую она очень любила. Но Хайсон-то тут причем? Просто она озорная девчонка, решила я. Может быть, по какой-то причине — но по какой же? — ее задело мое появление в Пендоррике? И эти намеки насчет блудного сына и ягненка…

Я оглянулась, с трудом удерживаясь, чтобы не вернуться в комнату. Вместо этого я прошла по коридору и остановилась перед дверью в комнату Деборы. Поколебавшись, я постучала.

— Войдите! — раздался голос Деборы.

Она сидела за столом и читала.

— Дорогуша, какой приятный сюрприз! — воскликнула она и добавила, внимательно всматриваясь мне в лицо. — Что-нибудь случилось?

— Нет… ничего особенного. Просто я слегка озадачена.

— Проходите же сюда, сядьте и расскажите мне, что вас озадачило.

— Хайсон… Она очень странная девочка, вы не думаете? Я ее совсем не понимаю.

Дебора пожала плечами.

— Порой очень трудно понять, что твориться в голове у ребенка.

— Но Хайсон так чудно ведет себя! Ловелла совсем другая.

— Экстроверт и интроверт. У них противоположные характеры, хоть они и близнецы. Это так обычно и бывает. Но скажите, чем она расстроила вас?

Я рассказала ей о том, что случилось только что в комнате у Кэрри.

Дебора вздохнула.

— Знаю. Она и раньше так делала, что бы я ни говорила. Я остановилась на розовом и выбрала фасон. И вдруг обнаружила, что она сшила и лиловое платье того же фасона. Ну что с ней поделаешь!

— Она что, действительно верит, что Барбарина жива?

— Только иногда. В другое время она соображает на хуже нас с вами. А порой живет в прошлом. Мне это не мешает. Пусть себе. К тому же платья совершенно одинаковые, так что я могу надеть любое.

— А что Хайсон? — настаивала я. — Кэрри с ней разговаривает, не так ли?

— Хайсон все прекрасно понимает. Я ей объяснила. И просила не обижать Кэрри. Она добрая девочка и жалеет Кэрри. Вы как будто не одобряете этого, дорогуша?

— Мне все же кажется, что это не… совсем здорово, — сказала я.

— Думаю, все вполне безобидно. И Кэрри доставляет радость. Зачем ей мешать, если ей нравится думать, что Барбарина жива. Когда ее мозг просветляется и она понимает, что произошло, она ужасно тоскует. В Девоншире ей легче воображать, что Барбарина здесь, в Пендоррике, и мы скоро поедем навестить ее. А здесь она беспокоится, ищет ее повсюду и ждет.

Я молчала, и она накрыла ладонью мою руку.

— Дорогая моя, — продолжала она мягко, — вы молоды и полны здравого смысла. Вам трудно понять тех, чей ум помутнен… Но пусть фантазии Кэрри вас не тревожат. Она уже давно такая. А я не вынесу видеть ее несчастной… Пусть себе говорит: «Мисс Дебора пойдет на бал в розовом, а мисс Барбарина в лиловом». Что с того?.. Кстати о платьях. А вы сама что наденете?

Я сказала, что буду в вечернем платье зеленом с золотом, которое купила в Париже во время свадебного путешествия и которое надеть у меня еще не было случая.

— Уверена, что вы в нем будете сногсшибательны, милая, — воскликнула Дебора. — И ваш дедушка, и ваш муж будут вами гордиться. Ах, Фэйвел, какая вы счастливая! Найти мужа и почти сразу же деда! Удивительно!

— Да, — проговорила я медленно. — Действительно очень странно.

Она залилась веселым смехом.

— Вот видите, с вами тоже стали случаться странные вещи, как только вы оказались в Пендоррике!

Мы с Роком должны были явиться в Полорган за полчаса до того, как начнут собираться гости, чтобы вместе с хозяином встречать их.

Я заранее приняла ванну и стала одеваться. Надев платье, я осталась очень довольна своим видом. Платье было из зеленого шелкового шифона на золотистом сатиновом чехле с пышной волнистой юбкой от колен и золотым поясом. Волосы я зачесала наверх и выглядела по-парижски элегантно.

Рок вошел, когда я стояла у зеркала. Он осторожно обнял меня, потом отстранил на длину вытянутой руки и придирчиво осмотрел.

— У меня нет ни малейшего сомнения, кто будет королевой бала, — сказал он. — Так и должно быть.

Он бережно обнял и поцеловал меня, осторожно, словно я была хрупкой фарфоровой фигуркой, которую он боялся разбить.

— Ты бы одевался, — забеспокоилась я. — Нам ведь надо быть пораньше.

— Да, но сначала я хочу дать тебе вот это, — сказал он, вынув из кармана футляр.

Открыв его, я увидала сверкающее изумрудами и бриллиантами ожерелье.

— Известно под именем — довольно высокопарным — Изумруды Пендорриков, — сообщил он. — Их надевала на свадьбу та, что стала зваться Первой Невестой.

— Они восхитительны, Рок!

— Я вспомнил о них, когда предложил тебе купить это платье. Я ничего в платьях не смыслю, но подумал, что зеленый цвет как раз подойдет к ожерелью.

— Значит, ты хочешь, чтобы я надела это сегодня?

— Конечно.

Он вынул ожерелье из футляра и надел мне на шею. Если до этого я выглядела, как дама высшего света, то теперь вид у меня стал просто царственный. Так мне показалось.

— Ты мне ничего не говорил об изумрудах.

— Во всех пьесах и фильмах драгоценности появляются в нужный и точный психологический момент.

— Чтобы получился необходимый театральный эффект, — закончила я, рассмеявшись. — Восхитительные изумруды, Рок. А что, если я их вдруг потеряю?

— Почему ты их должна потерять? Застежка надежная. Ни одна невеста их не теряла вот уж две сотни лет. Почему же ты потеряешь?

— Спасибо, Рок.

Он пожал плечами.

— Я тут ни при чем. Благодарить надо другого Петрока, который и купил их Ловелле, когда женился на ней. Так что они твои по наследству. Но я страшно рад, что мы можем показать твоему шикарному деду, что твой муж тоже может подарить тебе что-то стоящее.

— Ах, Рок, ты столько мне дал и без этого…

— Знаю, знаю, дорогая, добрые сердца дороже изумрудов. И совершенно согласен с этим. Но мы поговорим позднее, а сейчас мне действительно пора одеваться.

— Ты прав, Рок, надо спешить.

Он пошел в ванную, а я взглянула на часы и с ужасом обнаружила, что нам надо выходить через пятнадцать минут. Зная, что Рок имеет привычку разговаривать, когда одевается, и боясь, что это его задержит, я решила подождать его в коридоре. Остановившись у окна, я стала смотреть вниз на внутренний дворик. Я думала о дедушке, о событиях последней недели, о том, как вдруг изменилась моя жизнь, как, может быть, изменилась и я сама.

Несмотря ни на что, я была счастлива. Я все больше и больше любила мужа, я с каждым днем привязывалась к дедушке, и мысль, что я могу скрасить его одиночество, доставляла мне огромную радость. Я знала, что он очень изменился с тех пор, как я приехала, а особенно после того, как открылся мне. Как мальчишка, он радовался совсем простым вещам, и я вдруг поняла, что ему в жизни так и не довелось быть по-настоящему молодым.

Погруженная в эти размышления, я стояла у окна, глядя на пруд внизу, на пальму, на роскошные гортензии, когда вдруг что-то заставило меня поднять глаза. Это было то же самое чувство, какое я часто испытывала внизу, под окнами дома, и сейчас оно было очень сильно. Я совершенно явственно ощущала на себе чей-то взгляд, причем не праздный и не дружественный взгляд, но пристальный и, возможно, враждебный.

Мои глаза невольно обратились к восточным окнам… к окнам, где располагалась музыкальная комната Барбарины.

Какое-то движение… Кто-то стоял там, возле окна, но не вплотную, а чуть отступив в глубь коридора… Вдруг, как бы отвечая на мой немой вопрос, женщина подошла ближе. Я не видела ее лица, но знала, что это женщина, потому что узнала ее платье, то самое лиловое платье, которое я видела на манекене в комнате Кэрри.

— Барбарина… — прошептала я.

Колыхнулась штора, я увидела бледную тонкую руку, кружевной воротник, но лица на таком расстоянии я не могла различить… Или она специально прятала лицо в тени? Несколько секунд женщина стояла неподвижно, затем отступила назад и исчезла.

Я замерла, не в силах оторвать взгляда от окна.

«Конечно, — говорила я себе, — это Дебора. Решила надеть лиловое платье, вот и все. Разумеется, это она… Но почему она мне не помахала и… зачем прятала лицо?.. Правда, все произошло так быстро, она могла и не заметить меня. Да-да, она меня просто не заметила!»

Рок показался в дверях и крикнул, что готов. Я хотела было рассказать ему о том, что видела только что, но подумала, решив, что на балу увижу Дебору в лиловом платье и все встанет на свое место.

Бальный зал в Полоргане был великолепен. Трегей, старший садовник, постарался на славу и устроил целую выставку чудесных экзотических растений. Но никакие экзотические цветы не могли затмить роскошные гортензии, которыми славился Корнуолл.

Дедушка уже ждал нас в зале. Рядом, изящно опершись рукой о его кресло-каталку, стояла Альтэа Грей. На ней было очень открытое нежно-голубое платье, украшенное белой камелией. Альтэа была ослепительно красива.

— Сейчас ты еще больше похожа на свою мать, — сказал дедушка, и голос его прервался от волнения.

Я наклонилась и поцеловала его.

— Все будет замечательно, — сказала я. — Я так хочу познакомиться со всеми твоими друзьями.

Он ухмыльнулся.

— Ну уж моими друзьями никто из гостей никогда не был. Очень немногие из них вообще тут бывали. Все они соберутся поглазеть на миссис Пендоррик, а вовсе не на меня. Кстати, как тебе понравилась зала?

— Она великолепна.

— А в Пендоррике есть похожие, Рок?

— Боюсь, что до такой роскоши нам далеко. Залы в Пендоррике кажутся маленькими по сравнению с этой.

— Вам нравятся эти панели? Мне их специально доставили сюда из Мидлендс. Там сломали один старый дом. В молодости я частенько говорил себе, что когда-нибудь этот дом будет моим. Так оно и получилось в некотором роде.

— В этой истории есть мораль, — сказал Рок, — Бери, что хочешь, и плати за то, что взял.

— Я и заплатил.

— Лорд Полорган, не забывайте, что вам опасно волноваться и перевозбуждаться, — напомнила Альтэа. — Если вы не будете следить за собой, я отвезу вас назад, к вам в комнату.

— Вы только послушайте, как она меня воспитывает, — заворчал дедушка. — Можно подумать, я школьник какой-нибудь. Да, держу пари, сестра Грей именно так и думает.

— Я здесь именно для того, чтобы о вас позаботиться, — сказала она, — Лучше проверьте, с собой ли у вас таблетки?

Он вынул из кармана серебряную коробочку и показал.

— Прекрасно. Держите их наготове.

— Я тоже за ним присмотрю, — пообещала я.

— Вы счастливчик, сэр, — заметил Рок. — Две самые красивые женщины бала ухаживают за вами.

Дедушка взял меня за руку.

— Да, — согласился он, — мне ужасно повезло.

— А вот похоже, и первые гости, — сказала Альтэа.

Она не ошиблась. Доусон в черной ливрее с золотыми галунами и пуговицами объявил прибывших.

Я испытывала гордость, стоя в этом зале между мужем и дедом и приветствуя гостей. Дедушка здоровался чопорно и сухо, Рок наоборот был весел и шутил с друзьями. Естественно, что я была центром внимания. Все хотели видеть, что за женщину взял в жены Рок Пендоррик, да и романтическая история моей мамы тоже была всем известна.

Многие из гостей Поздравляли Рока и говорили, что ему чрезвычайно повезло. Иногда мне казалось, что, говоря это, они имеют в виду и дедушкино богатство. Это мне было неприятно, но я постаралась думать только о приятном и скоро забыла обо всем, кроме бала.

Уже играла музыка, но гости все подъезжали. Собралась не только молодежь, но и старики, так как приглашены были семьи целиком, со всеми родственниками.

Наконец прибыли и Пендоррики. Впереди, взявшись за руки, шли близнецы, похожие друг на друга, как две капли воды, в своих одинаковых золотых платьях, за ними — Чарльз с Морвенной и, наконец, Дебора. В своем крепдешиновом платье, сшитом Кэрри, она, казалось, сошла с обложки журнала двадцатипятилетней давности.

Я не верила своим глазам: платье было розовое. Но кто же тогда был там, у окна, в лиловом?

Я через силу улыбалась им, но перед моими глазами стояло видение женщины у окна в лиловом платье Барбарины.

Дебора взяла меня за руку.

— Вы прелестны, милочка. У вас все в порядке?

— Да, конечно.

— Мне показалось, что вы, будто, испугались, увидя меня.

— Нет-нет… почему вы решили?

— Что-то все же случилось. Вы мне непременно должны рассказать потом. А сейчас не стану вас отвлекать.

Я улыбалась гостям, пожимала протянутые руки, но мысли мои были далеко.

Танцевала я много — с Роком и со многими другими мужчинами. Но где бы я ни была, я все время чувствовала на себе взгляд дедушки.

Кажется, я была хорошей хозяйкой, и бал удался на славу.

Дебора воспользовалась первым же случаем, чтобы поговорить со мной. Как только выдался момент, когда я стояла рядом с дедушкой одна, а Рок танцевал с Альтэа Грей, она подошла к нам.

— Скажите же, Фэйвел, отчего вы испугались сегодня, увидя меня? — спросила она, отведя меня немного в сторону и понижая голос.

— Мне показалось, что я видела вас сегодня в Пендоррике… у окна в восточном крыле… На вас было лиловое платье, — призналась я после некоторого колебания.

Дебора молчала, и я продолжала:

— Я оделась и ждала Рока в коридоре. Случайно взглянула в окно и увидела лиловое платье.

— И вы не видели, кто это был?

— Нет, лица я не различила, только платье.

— И что же вы подумали?

— Что вы решили надеть лиловое платье, а не розовое.

— А когда я появилась-таки в розовом, вы ведь не подумали, что видели Барбарину?

— О нет, не подумала. Но я стала гадать, кто же…

Она тронула меня за руку.

— Конечно, милочка, вы этого не подумали. Вы слишком разумны. Она помолчала секунду, прежде чем продолжить:

— Есть очень простое объяснение: у меня два платья, так? Я ведь могу сначала надеть одно, а потом передумать и надеть другое, правда?

— Так это были вы?

Она не отвечала, задумчиво глядя на танцующих, и я вдруг поняла, что не верю в это. Она ведь и не сказала, что надевала это платье, а лишь то, что могла бы это сделать. Она не хотела говорить неправды, но хотела как-то успокоить меня.

Я постаралась отогнать от себя эти мысли. «Разумеется, то была Дебора, — говорила я себе, глядя на ее доброе милое лицо. — Она мерила лиловое платье, она сама так сказала. Это так естественно — примерить платье. И это единственно — возможное объяснение…»

Но отчего она пошла в восточное крыло? Ответ был очевиден: потому что Кэрри отнесла его туда.

И я выбросила пугающие мысли из головы. Дебора посмотрела на меня и довольно улыбнулась.

Дедушка настаивал, чтобы я не стояла с ним, а шла танцевать. Ему нравилось видеть меня среди танцующих. Мне показалось, что он возбужден больше, чем следует, потому что глаза у него блестели и на щеках выступил румянец.

— Мне все это страшно нравится, — воскликнул он. — Жаль, что я раньше не устраивал таких развлечений! Ну уж теперь, когда ты вернулась домой, мы это дело наверстаем, верно? Кстати, а где твой муж?

Рок танцевал с Альтэа Грей, и я указал на них дедушке. Они были здесь самой красивой и заметной парой — светлая воздушная Альтэа и смуглый, темноволосый Рок.

— Он с тобой должен был танцевать, — заметил дедушка.

— Он и собирался, но я сказала, что хочу остаться с тобой.

— Нет, так не пойдет! А вот и доктор. Рад видеть вас, так сказать, в непрофессиональном качестве, доктор Клемент.

Эндрю Клемент улыбнулся мне.

— Очень любезно было с вашей стороны пригласить нас с сестрой, — сказал он.

— Почему бы вам не пригласить ее на танец? — вмешался дедушка. — Нечего ей стоять тут, как привязанной, весь вечер!

Доктор улыбнулся, и мы присоединились к танцующим.

— Дедушка не слишком возбужден? Ему не вредно? Как вы считаете? — допытывалась я.

— Я считаю, что даже полезно, миссис Пендоррик. И скажу вам, что с тех пор, как вы приехали, ему вообще стало гораздо лучше.

— Правда? Вы уверены?

— У него снова появился интерес к жизни. Знаете, мне порой казалось, что он может умереть от тоски… сидя у себя в комнате, день заднем, в полном одиночестве, глядя вдаль из своего окна… Теперь его не узнать. Он, бесспорно, человек очень сильный. Привык бороться и получать все, чего он желает. Ну а теперь у него появилось желание жить.

— Это же просто здорово! Я так рада!

— Он вами так гордится! Просто не нахвалится. Вчера он пригласил меня быть свидетелем при подписании кое-каких важных бумаг, и я сказал потом сестре Грей, что давно не видел его в такой хорошей форме. Она говорит, что это все благодаря его внучке, в которой он души не чает.

— Вы не представляете, как вы меня порадовали! А ваша сестра с вами?

— О да, хотя, по правде сказать, балы не в ее стиле. Вот какие-нибудь народные гулянья, танцы — другое дело.

Он рассмеялся, и в этот момент темноволосый молодой человек похлопал его по плечу. Эндрю Клемент в притворном гневе блеснул глазами и вскричал:

— Как! Это разве такой танец?

— Боюсь, что да, — ответил молодой человек. — Смена партнеров, и я забираю у вас миссис Пендоррик.

Молодого человека звали Джон Полдри, и он жил в нескольких милях от нас.

— Я домой ненадолго, — сообщил он. — Я учусь в Лондоне. Изучаю право.

— Я рада, что вы оказались дома и смогли прийти.

— Я тоже, здесь ужасно весело. И так интригующе то, что вы оказывается внучка Лорда Полоргана.

— Да. Так все думают.

— У вашего дедушки удивительно красивая медсестра, миссис Пендоррик.

— Да, она очень красива.

— Кто она, откуда? Я где-то уже видел ее.

— Ее зовут Альтэа Грей.

Он покачал головой.

— Нет, имя мне ничего не говорит… А вот лицо точно знакомо. Вроде бы было какое-то уголовное дело… Не могу вспомнить. А ведь я думал, у меня прекрасная память на профессиональные дела…

— Я бы сказала, что, раз встретив, ее не легко забыть.

— Согласен. Поэтому я был так уверен, что знаю ее. Ну, да ладно, потом само вспомнится.

— Почему бы вам не спросить ее саму?

— Дело в том, что я и спросил. Она меня таким холодом обдала, что ой-ой-ой! Меня она знать не знает и никогда не видела.

Снова объявили смену партнеров, и наконец я танцевала с Роком. Он был оживлен и весел, и было заметно, что ему тут нравится. Я была счастлива.

— Прекрасный бал, — сказал он, — но так редко удается завладеть вниманием хозяйки! Конечно, у нее есть обязанности…

— К тебе, кстати, это тоже относится.

— Ты разве не видела, как я стараюсь? Ни одну оставшуюся без кавалера даму не оставляю без внимания, не даю увять.

— Особенно, наверное, Альтэа Грей грозит остаться без кавалера. Ты ведь несколько раз с ней танцевал?

— На такого рода приемах люди, вроде Альтэа Грей или Рейчел, всегда в невыгодном положении. Сиделка и гувернантка. Снобизм еще достаточно силен здесь.

— Понятно. Об Альтэа ты позаботился. А что Рейчел?

— Хорошо, что ты мне напомнила. Надо и ее пригласить на танец.

— Прекрасно, — сказала я беззаботно. — Если ты так занят, надо этим воспользоваться и с толком провести время.

Он сжал мне руку.

— Не забывай, — прошептал он мне в самое ухо, — что все оставшееся время мы принадлежим друг другу. На всю жизнь.

Ужин прошел очень оживленно. Еда была великолепна. Столы накрыли в трех просторных комнатах, смежных с залом и выходящих на южную сторону. Стеклянные двери выходили на террасу, откуда открывался чудесный вид на сад и дальше на море, освещенное сейчас луной.

Как и бальная зала, комнаты были украшены прекрасными экзотическими цветами. Столы ломились от яств, Доусон и несколько других слуг в ливреях стояли за стойкой бара, а миссис Доусон следила за столами.

Я сидела за столом с дедушкой, Джоном Полдри, его братом, Деборой и близнецами.

Ловелла была непривычно тиха, совсем как Хайсон, и когда я ей шепотом сказала, что она на себя сегодня не похожа, Хайсон объяснила, что они поклялись вести себя тихо и не привлекать внимания, чтобы кто-нибудь не вспомнил, что им еще рано ходить по балам, и не велел Рейчел отвести их домой.

Они ускользнули от Рейчел, признались они, и от родителей.

— И, Фэйвел, пожалуйста, не надо, чтобы бабуля Дебора заметила, ладно?

Я обещала.

Пока мы беседовали, гости стали выходить на террасу. Я заметила, как прошли Рок и Альтэа и остановились у парапета, глядя на море и оживленно беседуя. Я снова почувствовала укол ревности.

В полночь гости стали расходиться, и вскоре остались только Пендоррики. Мы поздравили друг друга с успехом, попрощались с дедушкой, и Альтеэ Грей покатила его кресло к лифту, который он установил несколько лет назад, когда впервые проявилась его болезнь. Они поднялись наверх, а мы пошли к машинам.

Когда мы въезжали в ворота Пендоррика, было уже около часа, но миссис Пеналлиган поджидала нас и открыла нам дверь.

— Ой, миссис Пеналлиган, — сказала я, — почему вы не спите? Уже так поздно!

— Я полагала, мэм, — ответила она, — вы захотите все немного перекусить перед сном. Я вам супу приготовила.

— Суп! — вскричал Рок. — В жаркую летнюю ночь!

— Суп! Суп! Славный суп! — пропели близнецы.

— Это такая старая традиция, — прошептала мне Морвенна. — Никуда от этого не денешься, как ни старайся.

Мы прошествовали за миссис Пеналлиган через холл в маленькую зимнюю гостиную, где на столе уже стояли тарелки. При виде них Ловелла затанцевала по комнате, напевая: «И шум веселья слышался всю ночь».

— Ловелла, прошу тебя! — вздохнула Морвенна. — Неужели ты еще не устала? Ведь уже больше часа.

— Ни капельки не устала! — возмутилась та. — С чего бы мне уставать? Какой чудесный бал!

— Бал уже закончен, — напомнил Рок.

— И вовсе нет! — возразил а Ловелла. — Пока мы не легли. Вон еще суп будет!

— Пожалуй, Рейчел, не будите их завтра, — сказала Морвенна.

Вошла миссис Пеналлиган, неся в руках супницу.

— Как в добрые старые времена, — сказал Рок, с удовольствием потянув носом воздух. — Помнишь, Морвенна? Мы прятались на галерее и ждали их возвращения.

Морвенна кивнула.

— Кого «их»? — спросила Хайсон.

— Родителей, разумеется. Нам тогда было не больше…

— Пяти, — подсказала Хайсон. — Вам не могло быть больше пяти лет, ведь правда, дядя Рок?

— Ну и память у этих девчонок! — пробормотал Рок. — Тетя Дебора, вы их что, даты заставляете учить?

— А что это за суп? — спросила Ловелла.

— А ты попробуй, — ответил ей Рок.

Она съела ложку и восхищенно закатила глаза.

Все мы решили, что на самом деле не такая уж это плохая традиция — тарелка супа перед сном после бала, даже и в жаркую летнюю ночь.

Поев, мы почувствовали новый прилив сил, и никому не захотелось сразу идти в постель. Было приятно посидеть за столом и поговорить о Полоргане, обсудить гостей. Близнецы тоже остались и теперь отчаянно боролись со сном, напоминая увядающие желтые нарциссы.

— Им давно пора спать, — сказал Чарльз.

— Ну, папочка! — заныла Ловелла. — Ну не будь ты таким старомодным!

— Если вы не устали, — напомнил им Рок, — то другие здесь просто с ног валятся. Вон тетя Дебора уже почти спит. Да и у тебя, Морвенна, глаза закрываются.

— Ты прав, — согласилась Морвенна. — Но вечер такой чудесный, и так не хочется, чтобы он кончался! Давайте еще посидим немного, поболтаем.

— Да-да! — вскричала Ловелла. — Давайте, быстрее!

Все рассмеялись. Сон как рукой сняло.

— Мне все это напоминает Рождество, — сказал Рок, — когда мы сидим вот так же, клюем носом и все-таки ленимся идти в постель.

— И рассказываем страшные истории о привидениях, — добавил Чарльз.

— Расскажите что-нибудь сейчас, — взмолилась Ловелла. — Ну, пожалуйста, папа, дядя Рок! Я хочу про привидения.

Хайсон вдруг вся подалась вперед, застыв в ожидании.

— Сейчас не время, — сказал Рок. — Придется тебе подождать несколько месяцев.

— Не могу ждать! Я хочу сейчас!

— Нет, в самом деле, вам пора в постель, — заключила Морвенна.

Ловелла взглянула на меня задумчиво.

— У Невесты это ведь будет первое Рождество с нами, — объявила она. — Ей непременно понравится Рождество в Пендоррике. В прошлый раз мы не только рассказывали про привидения, но и песенки пели. Настоящие рождественские песни. Мне больше всего нравится…

— «Омеловая ветвь», — закончила за нее Хайсон.

— Ага. Тебе понравится. Она про другую невесту.

— Фэйвел и без тебя знает, — вмешалась Морвенна. — Ее все знают.

— Нет, я не слышала, — сказала я. — В Италии Рождество празднуют совсем по-другому, не как в Англии.

— Подумать только, она не слыхала про «Омеловую ветвь»! — поразилась Ловелла.

— Какая потеря! — рассмеялся Рок. — Удивительно, как она жила без «Омеловой ветви».

— Я ей расскажу сейчас, про что эта песенка, — заявила Ловелла. — Слушай, Невеста. Та, другая, невеста играла в прятки в старом замке, как его…

— «Приют монахов», — подсказала Хайсон.

— Плевать на название, глупая.

— Ловелла, — одернула ее мать, — как ты разговариваешь?

Но Ловелла и бровью не повела и затараторила дальше:

— Так вот, они играли там в прятки, и невеста залезла в дубовый шкаф, а замок защелкнулся, и она осталась там навсегда.

— Шкаф открыли только через двадцать лет, — вставила Хайсон. — И там нашли один ее скелет.

— Но ее платье и флердоранж остались как новые, — радостно заключила Ловелла.

— Единственный приятный момент во всей этой истории, — усмехнулся Рок. — То-то они обрадовались!

— И совсем не смешно, дядя Рок, а очень даже грустно.

— «За ней защелкнулся замок, — пропела Хайсон, — Закрыв ее навеки».

— Вот тебе и мораль, — сказал Рок, ухмыляясь. — Нечего прятаться по дубовым шкафам, особенно если ты невеста.

— Бр-р-р, — Морвенна поежилась. — Не нравится мне эта песенка. — Уж больно мрачная.

— Именно поэтому она нравится твоим дочерям, Венна, — заметил Рок.

— Вы как хотите, а я иду спать, — сказал Чарльз. — А девочкам и подавно пора.

Дебора зевнула.

— Я тоже.

— А у меня предложение, — воскликнула Ловелла. — Давайте, каждый споет по рождественской песенке.

— У меня другое предложение, получше — в постель, — сказал ее отец.

Рейчел встала.

— Все, пошли, — позвала она девочек. — Уже часа два, не меньше.

Не обращая внимание на возмущенные взгляды Ловеллы, мы все встали и, пожелав друг другу спокойной ночи, разошлись по своим комнатам.

На следующий день я отправилась в Полорган проведать дедушку.

В холле меня встретила миссис Доусон, и я поблагодарила ее и похвалила за то, что они с мужем так хорошо подготовили все ко вчерашнему торжеству.

— Так приятно, мадам, если тебя ценят, — сказала она. — Не то, чтобы Доусону и мне нужны «спасибо». Это наши обязанности, и мы, смею надеяться, справляемся с ними, как надо.

— Вы великолепно справляетесь, миссис Доусон.

В этот момент вошел ее муж, и она сообщила ему мой отзыв. Доусон расплылся в улыбке.

Я спросила, как чувствует себя дедушка.

— Он спит, мадам. Вчера так радовался, но и устал, должно быть, немного.

— Тогда я пока не буду его беспокоить. Пойду погуляю в сад.

— Я понесу ему кофе через полчаса, мадам, — сказала миссис Доусон.

— Прекрасно. Я полчасика и погуляю.

Доусон вышел со мной. Мне показалось, что он хочет поговорить со мной наедине. И действительно, он прошел за мной до оранжереи и, когда я остановилась, заговорил:

— В доме все так рады, мадам, что вы приехали домой, — начал он, — за одним исключением, то есть…

Я в изумлении уставилась на него. Он избегал встречаться со мной взглядом. Впечатление было такое, что как верный слуга он чувствует себя обязанным предупредить меня и что обязанность эта ему не доставляет удовольствия, а дело очень деликатное.

— Спасибо, Доусон, — сказала я. — Кто же исключение?

— Сиделка.

— Сестра Грей?

Он оттопырил нижнюю губу и потряс головой.

— У нее были другие планы, уж я-то знаю.

— Доусон, — сказала я, — вы очень не любите сестру Грей, не так ли?

— В доме никто ее не любит, мадам… кроме молодых парней, которые не видят ничего, кроме хорошенького личика.

Его слова не произвели на меня особого впечатления. Обычная вражда между медсестрой и слугами, как я и предполагала и как говорила мне и сама Альтэа. Наверняка она любит подчеркивать свое превосходство и ставить слуг на место. Может быть, она пыталась отдавать приказы кухарке, как Рейчел в Пендоррике. Теперь Доусон и его жена считают меня хозяйкой, и поэтому решили мне пожаловаться.

— Миссис Доусон и я, мадам, мы всегда чувствовали себя в привилегированном положении тут. Мы ведь уже много лет служим у его светлости.

— Разумеется, вы в привилегированном положении, — заверила я его. — Я в этом не сомневаюсь.

— Мы были тут, когда еще мисс Лилит была дома…

— Ой, так вы знали мою маму?

— Прекрасная молодая леди, и, если мне позволено будет заметить, вы очень на нее похожи.

— Спасибо, Доусон.

— Вот отчего, — продолжал он, — мы с миссис Доусон и решили поговорить с вами.

— Конечно, Доусон. Вы можете мне сказать, все, что вас беспокоит.

— Вот именно, беспокоит, мадам. Было время, мы боялись, что она за него замуж выйдет. Именно это у нее и было на уме, можете мне поверить. Мы с миссис Доусон решили, как только это случиться, искать другое место.

— Постойте-постойте… мисс Грей… выйти за моего дедушку?

— И не такое случается, мадам. Богатые старые джентльмены, бывает, женятся на молодых сиделках. Видите ли, они начинают чувствовать, что без них пропадут, а девицы, естественно льстятся на их денежки.

— Уверена, что дедушку не проведешь. Он для этого слишком умен!

— Да и мы то же самое говорили. У нее ничего и не вышло, хоть и старалась изо всех сил, смею вас уверить.

Он приблизился ко мне и зашептал:

— Только хочу вас предупредить, мадам, что она — чистой воды авантюристка.

— Понимаю.

— И еще кое-что. Наша дочка — она замужем — приезжала нас навестить недавно, как раз перед вашим возвращением, мадам. Так вот, она увидала сестру Грей и сказала, что ее фотография встречалась ей в газете. Она была в этом уверена, только ей казалось, что имя ее вовсе и не Грей.

— А почему ее фотография была в газете?

— Какое-то расследование. Морин точно не помнила, но что-то нехорошее, это точно.

— Но, может быть, она перепутала? Может, речь шла о конкурсе красоты или еще о чем-нибудь в этом роде?

— Нет-нет. Морин бы запомнила, если бы конкурс. Там было что-то про суд. И ее там звали медсестра такая-то, Морин не запомнила имени, но только не Грей. Вот лицо запомнила. Такое лицо трудно забыть.

— А вы ее саму не спрашивали?

— Ах, нет, мадам. Разве мы такое можем спрашивать. Она обиду разыграет, оскорбится. Доказательств ведь у нас нет. Не за что зацепиться. Да и теперь, когда вы тут, его светлость совсем другим стал. За него теперь можно не бояться. Так мы с миссис Доусон решили. Но только все равно мы смотрим за ней в оба.

— О! Миссис Пендоррик! Доброе утро! — раздался сзади мелодичный голос.

Я резко повернулась. Альтэа Грей улыбнулась мне. Я почувствовала, как краска стыда заливает щеки. «А что, если она все слышала? — подумала я. — Голоса ведь так разносятся на открытом воздухе».

— По вам и не скажешь, что вы полночи не спали, — продолжала она. — А ведь, держу пари, так оно и было. Ах, какой был вечер! Лорд Полорган просто в восторге, как все прекрасно прошло.

Доусон незаметно удалился, оставив нас вдвоем. Я вглядывалась в лицо молодой женщины, пытаясь понять, что делало его таким запоминающимся, таким необычным. Прекрасные светлые волосы, густые брови, гораздо темнее волос, живые темно-синие, как фиалки, глаза, прямой, почти египетский нос, неожиданный при таком бело-розовом, чисто саксонском цвете лица. Это было загадочное лицо, лицо женщины, знающей свет, женщины с прошлым, которая не желает, чтобы это прошлое влияло на ее настоящее и будущее. Я была уверена также, что, даже если она ничего и не слышала, она все равно знала, что Доусон говорил о ней и говорил отнюдь не доброжелательно.

Я вспомнила, что молодой человек, Джон Полдри, с которым я танцевала вчера, тоже был уверен, что лицо Альтэа Грей ему знакомо, и тоже связал его с каким-то судебным разбирательством.

Идя теперь к дому рядом с ней, я чувствовала некоторую настороженность.

— Лорд Полорган надеялся, что вы придете сегодня утром. Я сказала ему, что наверняка придете.

— Я немного волнуюсь, как он чувствует себя после вчерашнего?

— Ему это пошло на пользу. Положительные эмоции. Ему так понравилось, что бал в честь его красавицы внучки удался.

Улыбка не сходила с ее лица, и мне показалось, что улыбка эта слегка насмешливая. И хотя в ее словах не было ничего обидного, я почувствовала, что Альтэа Грей в душе смеется надо мной.

Неделей позже, ночью, меня разбудил звонок. Телефон стоял с моей стороны кровати, и я успела поднять трубку прежде, чем проснулся Рок.

— Это сестра Грей. Вы не могли бы сейчас подъехать? Это срочно. Лорд Полорган очень плох и просит вас.

Я вскочила с кровати.

— Что случилось? — спросил Рок встревоженно.

Я объяснила. Мы стали быстро натягивать на себя какую-то одежду. Он пытался успокоить меня.

— Который час? — поинтересовалась я в машине на пути в Полорган.

— Начало второго.

— Ему совсем плохо, раз она позвонила! — воскликнула я, чуть не плача.

Рок накрыл ладонью мою руку, как бы говоря, что он со мной, что бы ни случилось.

Доусон встретил нас у двери.

— Боюсь, мадам, что он совсем плох.

Я побежала вверх по лестнице. Рок следовал за мной, но в спальню не вошел, а остался ждать у двери.

Подошла Альтэа.

— Слава богу, вы пришли. Он вас все время спрашивает. Я позвонила тотчас же, как узнала.

Я приблизилась к кровати. Дедушка полулежал, откинувшись на подушках. Вид у него был совершенно измученный, и я заметила, что ему трудно дышать.

— Дедушка! — позвала я тихонько.

Он беззвучно зашевелил губами, пытаясь произнести мое имя.

Опустившись на колени, я взяла его руку в свои и поцеловала. Я была в отчаянии. Неужели я снова потеряю его, так скоро?

— Я здесь, дедушка. Я с тобой. Приехала сразу, как узнала.

По легкому движению головы я поняла, что он слышит и понимает меня.

Альтэа шепнула мне:

— Ему не больно сейчас. Я сделала укол морфия. Доктор Клемент прибудет с минуты на минуту.

Я взглянула на нее и по выражению ее лица поняла, что положение очень серьезное. Как в тумане, я видела Рока возле кровати. К нему подошла Альтэа и что-то сказала. Я перевела взгляд на дедушку.

— Фэйвел, — прошептал он чуть слышно, и его пальцы шевельнулись в моих.

Я приблизила лицо к его губам.

— Ты здесь, Фэйвел?

— Да, дедушка.

— Фэйвел… прощай, девочка моя.

— Нет!

Он улыбнулся слабой и грустной улыбкой.

— Так недолго… Но это было счастливое время… самое счастливое… Фэйвел, тебе следует быть…

Лицо его мучительно искривилось. Ему было трудно говорить.

— Не разговаривай, дедушка. Тебе нельзя напрягаться.

Он нетерпеливо поморщился.

— Быть… осторожнее… Фэйвел… будь… осторожна…. Теперь это… все… твое. Помни…

Я догадалась, о чем он хотел сказать. Теперь, когда я стала богатой, он боялся за меня.

— Дедушка, не волнуйся за меня. Не думай ни о чем. Только поправляйся. Ты должен поправиться! Я прошу тебя!

Он покачал головой.

— Не мог найти…

Но воздуху ему не хватило. Он закрыл глаза и отдохнул немного.

— Устал… Фэйвел… постарайся… Когда у тебя деньги… все по-другому. Может, я… был не прав… но я хотел… Ах, жаль, что я не смогу остаться еще ненадолго… чтобы помочь тебе, Фэйвел…

Он задыхался. Лицо его посерело, и он без сил откинулся на подушки.

Прибыл доктор Клемент, и по его лицу я поняла, что конец близок.

Мы сидели в той самой комнате, где было сыграно так много партий в шахматы и выпито так много чашек чая, — доктор Клемент, Рок, Альтэа Грей и я.

Говорил доктор Клемент:

— Такого ожидать можно было в любой момент, как это ни печально. Он позвонил в колокольчик?

— Нет. Я бы услышала. Моя комната рядом. Колокольчик всегда стоит на столике возле кровати на случай, если ему что-нибудь потребуется ночью. Доусон вошел к нему в комнату — закрывал на ночь окна и увидел свет в спальне. Он нашел лорда Полоргана на полу. Тот задыхался и у него были сильные боли. Доусон позвал меня, и я сделала укол морфия.

Доктор Клемент подошел к двери.

— Доусон! — позвал он. — Вы здесь, Доусон?

Доусон появился на пороге.

— Значит, вы вошли и увидели лорда Полоргана в беде.

— Совершенно верно, сэр. Я увидел свет и решил проверить, все ли в порядке. Я видел, что он просит чего-то, но не мог понять, чего именно. А когда понял, что ему нужны таблетки, то сначала не мог их найти и позвал сестру Грей. И она сделала укол морфия.

— Значит, припадок случился, потому что он не успел принять нитроглицерин.

— Я всегда говорила ему, чтобы он держал их под рукой, — сказала Альтэа.

Доусон посмотрел на нее с презрением.

— Я нашел их, сэр, уже потом. После того, как сестра сделала укол морфия. Коробочка валялась на полу, раскрытая, и таблетки рассыпались. Колокольчик тоже был на полу, сэр.

— Он, должно быть, все свалил, когда потянулся за таблетками, — предположила Альтэа Грей.

Я взглянула на Рока. Он сидел молча, уставившись прямо перед собой.

— Да. Все это очень печально, — пробормотал доктор Клемент. — Давайте-ка, миссис Пендоррик, я вам дам успокоительного. И непременно ложитесь в постель и постарайтесь хоть немного поспать.

— Доктор прав, дорогая. Я отвезу тебя домой. До утра ведь все равно ничего не сделать.

Доктор грустно улыбнулся мне.

— Ему уже ничем нельзя было помочь, — сказал он.

— Ах, если бы он сумел принять таблетки вовремя! — воскликнула я в отчаянии.

— Может быть, это помогло бы, а может, и нет. Так или иначе, теперь уже ничего не поправишь.

— И все-таки, если бы не роковая случайность… — начала я и вдруг встретила пристальный и многозначительный взгляд Доусона.

Страшное подозрение мелькнуло у меня в душе.

— Что же делать, дорогая, что же делать, — говорил между тем Рок. — Кто же мог предвидеть, что так случится. Он потянулся в спешке, опрокинул колокольчик, уронил коробочку…

Я поежилась, как от холода. Мне хотелось поскорей уйти из этой комнаты. Выражение лица Доусона испугало меня, и я избегала смотреть в спокойное красивое лицо Альтэа Грей.

Рок взял меня под руку и повел к машине. Как со стороны я видела все, что произошло с той минуты, как мы с Роком вошли в дом. Я видела себя возле умирающего дедушки, слышала его прерывающийся голос, умоляющий меня быть острожнее, предупреждающий об опасности впереди. Роки Альтэа вместе… она что-то говорит ему. Что?.. Какое выражение у них в глазах, когда они смотрят друг на друга?

— Пойдем, дорогая. Ты совсем без сил. Доктор Клемент прав. Это ужасное потрясение для тебя.

Горькими были для меня следующие недели. Только теперь, потеряв его, я поняла вполне, как дорог стал мне дедушка. Только теперь я почувствовала, чего лишилась. Мне недоставало не только его общества, не только моей радости — несколько даже самодовольной — от сознания своей нужности, необходимости ему. Я вдруг почувствовала, что лишилась той уверенности, того чувства защищенности, которые давал мне этот волевой и сильный человек, знающий жизнь и людей. Я всегда знала, не отдавая себе в этом отчета, что, окажись я в беде, он придет мне на помощь и сумеет защитить меня, свою плоть и кровь.

Это чувство незащищенности, одиночества пугало и удивляло меня сейчас. Ведь у меня был муж, которого я безумно любила, который был счастьем моей жизни. Разве не у него мне нужно было бы искать защиты? Но смерть дедушки вдруг заставила меня осознать правду о моих отношениях с Роком. Мысль о том, что я могу когда-нибудь потерять его, была для меня невыносима, дороже него и меня никого и ничего не было. И все же я не могла полностью доверять ему, я не знала его. Я ревновала и подозревала его…

Поскольку я была наследницей, я много раз встречалась с поверенными, ответственными за исполнение завещания, и была занята круглый день. Завещание было очень простое: мне переходило все состояние, которое оказалось огромным, Доусонам была назначена большая пожизненная пенсия, Альтэа Грей получила тысячу фунтов, все слуги также были вознаграждены в зависимости от длительности их службы в Полоргане. Большая сумма была оставлена на помощь сиротам (дедушка сам вырос без родителей), и я была до слез этим тронута. Налоги на наследство, мне сказали, будут огромны, но мое состояние все же останется очень внушительным..

И снова, в который раз, мир вокруг меня переменился. Судьба давала мне богатство, отнимая при этом радость и беззаботность жизни, бескорыстную дружбу окружающих.

Мне чудилось, что Дарки и доктор Клемент с сестрой чувствуют себя со мной не очень ловко, что в деревне шепчутся за моей спиной, когда я прохожу. Я стала не просто миссис Пендоррик, но богатой миссис Пендоррик. Но более всего меня угнетали перемены в самом Пендоррике. Морвенна и Чарльз радовались втайне, близнецы поглядывали на меня искоса, как будто слышали про меня какую-то сплетню и увидели меня в новом свете.

Откровеннее всех высказалась Дебора.

— Барбарина тоже была наследницей, но ни в какое сравнение с вами ее состояние, разумеется, не идет, — сказала она.

Она была права. Теперь я уже не могла сказать себе, как прежде: «Рок любит меня. Иначе разве бы он женился на такой бедной девушке, когда в Пендоррике так нужны средства!» Я не могла отмахнуться, как прежде, от истории Барбарины.

Деньги дедушки коснулись и наших с Роком отношений. Через несколько недель после похорон со мной беседовал мой поверенный и указал мне на, как он выразился, «желательность составления завещания», что я и исполнила, завещав все, за немногим исключением, моему мужу.

Наступил сентябрь. Вечера стали короче, а по утрам стояли туманы, но дни были еще жаркими, почти как в июле.

Прошло два месяца, а я все еще оплакивала дедушку. Я ничего не предпринимала в Полоргане, и Доусоны, и все остальные слуги оставались там. Альтэа Грей решила отдохнуть, прежде чем искать другое место, и сняла небольшой коттедж в миле от Пендоррика, который хозяева сдавали отдыхающим на летние месяцы.

Я понимала, что надо что-то делать с домом, и после некоторых раздумий нашла выход. Я решила устроить в Полоргане приют для сирот, таких же брошенных, никому не нужных детей, каким был когда-то дедушка.

Когда я рассказала Року о своих планах, он покачал головой.

— Это не простое дело, — сказал он.

— Мне кажется, дедушка бы одобрил. Он ведь сам рос сиротой.

Рок отошел к окну — мы были в спальне — и стал смотреть вдаль на море.

— Рок, тебе что, не нравится моя идея?

— Дорогая, я считаю, что такое решение нельзя принимать, не подумав хорошенько. Это очень серьезное начинание.

— Кончено, Рок. Я и думаю пока…

— Сейчас все так усложнилось. Придется преодолевать множество бюрократических препон… И ты думала, во сколько обойдется содержание такого заведения?

— Я пока еще не продумала детали, просто у меня возникло такое желание или намерение. Но я, конечно же, все взвешу и потом решу.

— Нам много чего придется продумать, — заметил он.

Мне показалось, что такая перспектива не очень ему по душе, я решила некоторое время не говорить об этом, но так легко отступать я не собиралась.

В это время я часто заходила к старику Джессу Плейделлу, который всегда радовался моему приходу. Я редко приходила с пустыми руками, но мои визиты значили для него гораздо больше, чем подарки.

Тот сентябрьский день навсегда останется в моей памяти, потому что это был первый день настоящего страха, и именно тогда я осознала, что картина мира переменилась для меня — деталь за деталью — и я оказалась лицом к лицу с жестокой действительностью, полной страшных подозрений и настоящего ужаса.

День начался, как обычно. Утром я сбегала в магазинчик миссис Робинсон за табаком. Дебора попросила меня заодно купить ей шпилек, а Морвенна — немного мочала подвязывать растения в саду. Выходя из дома, я встретила Рейчел с девочками, и они проводили меня до самого магазина. Когда я вернулась, Рок с Чарльзом направлялись на ферму.

К Джессу я выбралась лишь к вечеру и застала его на месте, греющимся в последних лучах заходящего солнца.

Я присел а рядом, и мы поболтали немного, а потом вошли в дом выпить чаю, так как становилось прохладно. Ему нравилось самому готовить чай и ухаживать за мной, я знала это и не мешала ему хозяйничать.

Мы пили душистый крепкий чай, и Джесс рассказывал о старых днях, о том, какие сады были в Пендоррике в его время.

— Ах, мэм, если бы вы только видели, как там все было лет сорок назад! Под моим началом работали еще четыре садовника, весь день мы трудились. Какой цветник был на скалах, вы бы видели! Прямо картинка!

Он мог говорить об этом часами. Я многое узнала о жизни в Пендоррике сорок или пятьдесят лет назад, когда Джесс был молод и полон сил. Жизнь для хозяев дома была беззаботнее и лете, чем сейчас, но и тогда уже чувствовались перемены.

— А вот когда я мальчишкой еще был, тогда совсем другое дело, — вздыхал Джесс.

Я старалась представить себе жизнь в Пендоррике восемьдесят лет тому назад. Кто тогда был владельцем дома — дед Рока? Прадед?

— Тогда и мысли не было, чтобы могло чего-то не хватать, — рассказывал Джесс. — И думать не думали, что когда-нибудь по-другому будет, а не так, как спокон веку повелось. И бухта Полорган наша была, а дома этого и в помине не было…

За рассказами время пролетело незаметно, и было уже около шести, когда я собралась, наконец, уходить.

Уже стемнело. Туман, который весь день висел над морем, сгустился и местами почти скрывал дорогу. Пахло морем. Я остановилась у кладбищенских ворот, глядя на надгробные камни, которые, казалось, плыли по воздуху, то появляясь, то скрываясь в тумане. И вдруг я услышала голос, тот самый высокий, слегка не в тон голос. Казалось, он доносится с кладбища.

А по чем я отличу

Вашего дружка?

Шлык паломника на нем,

Странника клюка.

Сердце у меня бешено забилось, я почувствовала дрожь в коленях. Я огляделась кругом, но не увидела ни души.

Кто-то пел там, среди могил, и я должна была выяснить, кто. Я открыла калитку и вошла на кладбище. Кто бы это ни был, я была уверена, что это кто-то из обитателей Пендоррика, и потому направилась к фамильному склепу. «Должно быть, это Кэрри, — говорила я себе. — Именно она приносит венки Барбарине, а раньше она наверняка часто слышала, как Барбарина пела эту песенку, и запомнила ее. Это непременно Кэрри!»

Подойдя к склепу, я остановилась, пораженная: дверь была распахнута настежь. Такого раньше не случалось, и у меня сложилось впечатление, что открывают ее, только когда кто-нибудь из Пендорриков умирает.

Я приблизилась и снова услышала голос:

Помер, леди, помер он,

Помер, только слег,

В головах зеленый дрок,

Камушек у ног.

Мне показалось, что голос доносится из склепа.

— Кэрри? — позвала я, спускаясь по ступенькам. — Кто тут? Кэрри, вы здесь?

Я заглянула внутрь и опять позвала:

— Кэрри! Кэрри, откликнитесь!

Мой голос гулко отозвался в каменной пустоте склепа. Ответа не было. Внутрь вели еще ступеньки, и я осторожно спустилась, вглядываясь в темноту.

Когда глаза привыкли, я различила в слабом свете из открытой двери очертания каменных саркофагов по стенам. Пахло сырой землей. Я сделала несколько шагов, и вдруг наступила полная темнота. От испуга я несколько секунд не могла пошевелиться. Горло у меня перехватило, я задыхалась. Я даже не сразу поняла, что кто-то закрыл дверь в склеп, я поняв, содрогнулась от ужаса.

— Кто здесь? — закричала я. — Кто закрыл дверь?

Я повернулась, споткнулась о ступеньку и упала, больно ударившись о камень. В панике я вскочила на ноги и, добравшись до двери, толкнул а ее, что было силы. Дверь даже не дрогнула. Потеряв голову, я принялась колотить по двери кулаком и звать на помощь, но очень скоро поняла, что это бесполезно. Услыхать меня снаружи можно было, лишь вплотную приблизившись к двери.

Вдруг обессилив, я опустилась на холодные ступени. Кто-то специально заманил меня в склеп, кто-то, кто хочет уничтожить меня. Сколько я смогу пробыть здесь, пока не умру от голода, отчаяния и жажды? Но ведь меня хватятся очень скоро. Рок станет искать меня, он придет сюда…

— Рок! — позвала я в отчаянии. — О, Рок… приходи быстрее!

Я спрятала лицо в ладони, страшась взглянуть вокруг, старалась увидеть мертвецов Пендоррика. Кто-то и меня хочет видеть среди них…

Вдруг я почувствовала рядом какое-то движение. Я прислушалась. Чье-то дыхание?

Я почувствовала, как волосы зашевелились у меня на голове. Я попыталась взять себя в руки. Я не верю в привидения, говорила я себе. Но так легко было говорить наверху, при свете дня, в освещенной комнате. Я же оказалась погребенной заживо среди мертвецов. И кто-то двигался рядом в темноте…

Никогда в жизни мне еще не бывало так страшно. Способность думать почти оставила меня, я не чувствовала ничего, кроме животного ужаса.

Вдруг чья-то холодная рука коснулась моей. Как со стороны я услышала свой крик: «Барбарина!». В эту минуту я верила легенде Пендорриков, верила, что Барбарина заманила меня сюда, чтобы теперь мой призрак витал в доме, а сама она смогла отдохнуть.

— Фэйвел! — раздался рядом испуганный шепот, и я опомнилась.

— Хайсон! — воскликнула я. — Хайсон!

Я почувствовала огромное облегчение и одновременно стыд за то, что так ей обрадовалась. Но я ничего не могла с собой поделать. Как хорошо, что я не одна здесь! Никогда еще я не была так счастлива услышать человеческий голос.

— Хайсон, как ты сюда попала?

Она поднялась по ступенькам и села рядом, прижавшись ко мне.

— Бр-р-р! Тут страшно, когда закрыта дверь, — заметила она.

— Это ты закрыла дверь, Хайсон?

— Я? Так я же сама закрыта здесь вместе с тобой.

— Как же ты тут очутилась?

— Я знала, что-то произойдет…

— То есть, как это знала? Что знала?

— Да вот знала… И сюда пришла посмотреть, все ли с тобой в порядке.

— Что ты имеешь в виду? Как ты могла знать?

— Я уже говорила, что я чувствую… А потом я услышала пение, и дверь была открыта… Я и зашла.

— А меня ты видела?

— Ага. Я зашла сюда за минуту до тебя. Когда ты вошла, я спряталась за ступеньками.

— Ничего не понимаю. Кто же тогда пел? Что все это значит?

— Это значит, что Барбарина тебя заманила. Хочет, чтобы ты заняла ее место. Она не знала, что я тоже здесь.

— Барбарина умерла. Давно.

— Ее душа не может успокоиться. Из-за того проклятья.

Я уже совершенно владела собой и вновь обрела способность мыслить здраво. Удивительно, как много значит присутствие другого человека, пусть ребенка, в подобных ситуациях.

— Чепуха! — возразила я. — Барбарина умерла, а вся эта история о привидении — просто легенда, сказка.

— Она ждет, когда умрет следующая Невеста.

— Не собираюсь я умирать.

— Мы обе умрем, — заявила Хай сон беспечно, и я поняла, что она ничего не знает о том, что такое смерть. Она никогда не видела смерти. По телевизору она видела: человек бежит, потом упал — раз, и умер. В ее представлении смерть мгновенна и безболезненна, как игра. Хайсон ведь еще совсем ребенок, которому нравится изображать из себя ясновидящую.

— Не говори глупостей, Хайсон. Вовсе мы не умрем. Воздух сюда поступает. Нас скоро хватятся и станут искать.

— С какой стати нас станут искать в склепе?

— Нас везде будут искать.

— Кто станет искать в склепе? Никому и в голову не придет.

Я задумалась. Я пыталась догадаться, кто сделал это, кто дождался, когда я выйду от Джесса и пойду мимо кладбища, чтобы, как сирена, заманить и погубить меня. Кому-то я очень мешала. Этот кто-то дождался, пока я зайду в склеп, вышел из своего убежища и запер за мной дверь.

Страх совсем оставил меня. Теперь, когда я знала, что мой противник — живой человек, а не призрак, я могла помериться с ним силами. Я должна найти выход.

— Кто-то запер дверь, — сказала я. — Кто бы мог сделать это?

— Барбарина, — прошептала Хайсон.

— Оставь, Хайсон. Это сделал кто-то живой, а Барбарина давно мертва.

— Она здесь, Фэйвел… в гробу. Вон там, рядом с дедушкой. Она не может успокоиться и отдохнуть. Она устала… Поэтому она и закрыла тебя здесь.

— А кто, по-твоему, открыл дверь?

— Барбарина.

— Хайсон, не впадай в истерику. Мы должны попытаться выбраться отсюда.

— Мы никогда не выберемся. Почему она меня закрыла тоже? Любопытной Варваре… Бабуля меня предупреждала. Не надо было мне приходить.

— Конечно. Тогда бы я была единственной жертвой.

Голос мой звучал мрачно. Мне было стыдно, потому что, конечно же, для бедной девочки это ужасный шок, но мне и подумать было страшно, что бы я без нее делала и как бы чувствовала себя, не будь ее со мной.

— Мы здесь останемся навеки, — продолжала Хайсон. — Будет как в «Омеловой ветви». Откроют дверь и найдут наши скелеты.

— Глупости!

— Ты помнишь, после бала… мы говорили об этом.

Страшная догадка вдруг возникла у меня. Тогда ночью после бала один из них мог придумать этот план. Песенка подала идею. Там был дубовый шкаф, тут — каменный склеп.

Я поежилась. Кто хочет избавиться от меня? Есть ли другое объяснение?

— Послушай, Хайсон, нужно что-то делать, — сказала я, беря ее за плечо. — Давай еще раз попробуем толкнуть дверь. Может, ее просто заклинило.

— Дверь закрыла Бар…

— Ерунда!

Я осторожно поднялась на ноги.

— Давай, Хайсон, соберись!

— Она нам не позволит…

Мы снова попытались открыть дверь, но она даже не дрогнула.

— Интересно, сколько мы уже тут сидим?

— Час, — предположила Хайсон.

— Нет, должно быть, не больше пяти минут. Время ужасно медленно течет, когда ты в темноте и напуган. Они непременно хватятся нас, когда сядут ужинать. Сначала поищут в доме, потом припомнят, что я была в деревне… Здесь где-то должна быть вентиляционная решетка. Давай-ка поищем. Через нее мы можем покричать.

— Кому кричать? На кладбище никого нет.

— А вдруг есть. И если нас ищут…

Я дернула ее и поднял а на ноги, и мы осторожно, держась вместе, стали спускаться по ступенькам. Я почувствовала, что ее бьет дрожь.

— Тут такой холод! — пожаловалась она.

Я обняла ее за плечи. Мы двигались почти ощупью среди едва различимых в темноте каменных саркофагов с умершими Пендорриками.

Вдруг я увидела слабый свет и, подойдя, обнаружила вентиляционную решетку. Теперь я точно знала, что воздух в склеп поступает. Приблизив лицо к решетке, я закричала:

— На помощь! Мы в склепе. На помощь!

Голос мой звучал глухо, и я поняла, что меня можно услышать, только стоя почти вплотную к стене. Но все-таки я продолжала кричать, пока не охрипла. Хайсон стояла, прижавшись ко мне и дрожа от холода.

— Давай-ка сперва попробуем открыть дверь, — предложила я.

Мы опять толкали дверь, и опять она не поддалась. Хайсон всхлипывала и дрожала от холода. Я сняла кофту, и мы завернулись в нее вдвоем, сидя на ступеньках. Я старалась успокоить девочку, говорила, что нас скоро найдут, что здесь совсем не как в дубовом шкафу, потому что поступает воздух, — мы ведь видели решетку, не так ли? Так что нам нужно просто подождать. Мы, может быть, услышим их голоса и тогда будем кричать вдвоем.

Наконец она перестала дрожать и задремала.

Я же не могла спать, хотя была совершенно измучена. Я страшно замерзла, все тело затекло и болело. Так я сидела на ступеньках, прижимая к себе спящую девочку, вглядываясь в темноту и мучительно ища ответа на вопрос: кто сделал это?

Я не знала, сколько прошло времени — было слишком темно, чтобы различить стрелки на моих маленьких наручных часиках. Хайсон спала, иногда вздрагивая и всхлипывая во сне, и я крепче прижимала ее к себе, гладила по голове и шептала успокоительные слова. Сама же я сидела без сна, ломая голову, как выбраться отсюда.

Я представляла себе, как в Пендоррике они все спускаются к столу, как начинают волноваться, что нас долго нет, и наконец идут искать. Рок, наверное, с ума сходит от беспокойства, также как и Морвенна.

— Фэйвел?… Где мы? — прервал мои размышления голос Хайсон.

— Спи-спи. Все хорошо. Я с тобой.

— Мы в склепе… Фэйвел, мы еще не умерли?

— В чем-в чем, а в этом я совершенно уверена, — заверила я девочку, невольно улыбнувшись.

— Значит, мы не привидения?

Я потрепала ее по волосам.

— Нет! Привидений и не существует вовсе.

— Ах, Фэйвел, как это ты не боишься говорить такие вещи… здесь… среди них?

— Если бы они существовали, то дали бы нам о себе знать, ведь так? Хотя бы для того, чтобы доказать мне. Согласна?

Я почувствовала, как Хайсон задержала дыхание, вглядываясь в темноту. Помолчав немного, она спросила:

— Мы тут всю ночь просидели?

— Не знаю. Вряд ли.

— Здесь все время будет так темно, как ты думаешь?

— По идее, через решетку должен проникать свет, когда рассветет, конечно. Давай проверим?

Все тело у нас так затекло, что мы едва могли двинуться.

— Ой, — воскликнула вдруг Хайсон испуганно. — Что это? Ты слышала?

Я напрягла слух, но ничего не услыхала.

— Тебе, наверное, показалось.

Мы стали осторожно спускаться по ступенькам.

— Вот… опять, — сказала Хайсон шепотом. — Слышишь?

По моим расчетам, мы уже должны были дойти до места, где располагалась вентиляционная решетка. Света не было, и поэтому я заключила, что еще ночь. Я прислушалась.

— Фэйвел! Хайсон! — донесся до меня голос, и одновременно я увидала электрический свет, мелькнувший сквозь вентиляционное отверстие в стене.

Спотыкаясь, я бросилась туда, крича:

— Мы здесь… в склепе. Мы здесь!

Свет возвратился, и я услыхала голос Деборы:

— Фэйвел! Это вы, Фэйвел?

— Да. Мы тут!

— А Хайсон?

— Она со мной. Мы заперты в склепе.

— Заперты?

— Пожалуйста, найдите ключ… быстрее.

— Конечно-конечно! Я сейчас… я скоро!

Свет исчез, и мы с Хайсон остались стоять в темноте, прижавшись друг к другу и едва веря своему спасению.

Прошли, казалось, часы, прежде чем открылась дверь и Рок сбежал вниз по ступенькам. Мы бросились к нему — я и Хайсон, — и он прижал нас обеих к себе.

— Какого… — начал он, — как вы нас напугали!

Подоспели Морвенна с Чарльзом. Чарльз поднял Хайсон на руки и держал, как младенца.

В свете их фонарей внутренность склепа стала хорошо видна, но мне не хотелось смотреть, не хотелось оставаться тут ни секундой дольше.

— У тебя руки, как лед, — сказал Рок, растирая их. — Там у нас машины у ворот, так что скоро дома будем.

Я ехала в машине, прислонившись к нему, не в силах говорить от усталости. Я сумела спросить только, который час.

— Два, — ответил Рок, мы ищем вас с восьми.

Дома я сразу отправилась в постель. Миссис Пеналлиган принесла мне горячего супу. И хотя я думала, что не сумею заснуть, даже боялась спать, чтобы мне не приснилось, как я снова сижу в запертом склепе, уснула я сразу и проспала до утра без сновидений.

Я проснулась в девять часов на следующее утро оттого, что солнце светило мне в лицо. Рядом с кроватью на стуле сидел Рок и смотрел на меня.

«Я жива, — подумала я. — Какое счастье!»

— Так что случилось? — спросил Рок.

— Я услыхала пение. Дверь была открыта.

— И ты решила, что Пендоррики покинули свои гробы, чтобы подышать свежим воздухом и устроить небольшой концерт?

— Я не знала, кто поет… спустилась по ступенькам и… дверь вдруг закрылась. Кто-то запер ее.

— Что же ты стала делать?

— Колотила в дверь, кричала. Мы с Хайсон пытались открыть ее, толкали изо всех сил. Ах, Рок, это был такой ужас!

— Да уж. Не самое приятное времяпрепровождение, должен заметить.

— Рок, кто это мог быть? Кто мог запереть нас?

— Никто не мог.

— Но кто-то же запер! Если бы не Дебора, мы бы и сейчас там сидели. Бог весть, когда бы нас нашли.

— Мы решили обыскать окрестности метр за метром. Дебора с Морвенной прочесывали деревню, и Дарки подключились.

— Какая была радость, когда мы услышали Дебору. Но потом ее опять так долго не было.

— Она думала, что нужен ключ. А единственный ключ от склепа у меня в кабинете в шкафу. Шкаф заперт, вот ей и пришлось искать меня. Я представить себе не мог, кто бы мог раздобыть ключ и открыть дверь. Потом вспомнил, что церковный сторож брал его недели две назад. Должно быть, он и забыл запереть дверь. Решил, что запер, и отдал ключ.

— Рок, я тебе точно говорю, нас заперли там.

Рок покачал головой.

— Нет, душа моя, дверь не была заперта.

— Не была? Но…

— Я сам обнаружил это, когда пытался повернуть ключ.

— Но как же…

— Дорогая! Ну кому, скажи на милость, нужно было запирать тебя в склепе?

— Вот и я думаю.

— Ни у кого нет ключа, кроме меня. Я держу его в шкафу. Там я взял его на этот раз. На гвоздике висел.

— Но тогда… я не понимаю…

— Все очень просто. Дверь была открыта, потому что сторож забыл ее запереть и ее открыло ветром.

— Но вчера был полный штиль, Рок.

— Зато позавчера было ветренно. Дверь стояла открытой с позавчерашнего дня. Никто этого не заметил, потому что в нашу часть кладбища редко кто заходит. Ты увидела распахнутую дверь, зашла внутрь, дверь за тобой захлопнулась.

— Мы толкали из всех сил. Дверь даже не дрогнула.

— Должно быть, заклинило. Да к тому же ты запаниковала и убедила себя, что дверь заперта. В противном случае ты бы скоро обнаружила свою ошибку.

— Нет! Я не верю.

Он с удивлением воззрился на меня.

— Бога ради, что ты себе вообразила?

— Я ничего не знаю. Рок, я знаю только, что кто-то запер меня в склепе.

— Кто же?

— Не знаю!

Он вздохнул и отвел волосы с моего лица.

— Это мог сделать только один человек, — сказал он. — Я.

— Рок!.. Нет!

Он кинулся на кровать рядом со мной и схватил меня, прижав к себе.

— Послушай, душа моя, — прошептал он. — Мне куда больше нравится, когда ты дома со мной, чем в склепе с Хайсон.

Он смеялся, а я чувствовала, как холодная волна страха накрывает меня.

Больше я не могла себя обманывать. Я должна была взглянуть в глаза страхам, от которых я упорно отворачивалась в последние несколько недель.

Я совершенно точно знала, что кто-то заманил меня в склеп и запер там, что бы ни говорил Рок. Да, действительно, в первые минуты мною овладела паника, но потом, когда я нашла Хайсон, я совершенно пришла в себя. Мы обе пытались открыть дверь и не смогли — потому что дверь была заперта.

Это могло означать лишь одно: кто-то хотел, чтобы меня не было в Пендоррике.

А что, если бы Дебора не пришла? Или не услыхала моего крика? Как долго мы сумели бы там выжить? Задохнуться мы бы не задохнулись, но могли бы умереть с голоду через неделю-другую. В эту часть кладбища и в самом деле не часто заглядывают, да и мы бы не услышали ничего, если бы кто-нибудь не подошел вплотную к решетке и не покричал.

Кто-то хотел убить меня, я была уверена, но убить так, чтобы это выглядело, как несчастный случай.

Но кто способен на такое? Это должен был быть человек, которому выгодна моя смерть больше, чем всем остальным. Рок? Я не могла в это поверить. Может быть, я рассуждала нелогично, как обычно бывает с влюбленными женщинами, но я ни минуты не верила, что Рок может убить меня. Он никого не мог убить, а меня и подавно. Да, он игрок, я знала это. Может быть даже, он изменяет мне. Но никогда и ни при каких обстоятельствах он не мог бы убить.

Если бы я умерла, он стал бы богат. Он женился на мне, зная, что я — внучка миллионера, привез меня к дедушке и мог предполагать, что я наследую его состояние. В Пендоррике нужны деньги, это верно. Но деньги для Пендоррика были бы в любом случае, живи я или умри. В этом отношении дому ничто не угрожало.

Дальше я отказывалась думать в этом направлении. Рок не мог этого сделать. А кто мог?

Я снова и снова возвращалась мыслями к тому, что случилось с тех пор, как Рок Пендоррик появился у нас в мастерской. Папа должен был понять, кто он и откуда, едва услышав его имя. Но он ничего мне не сказал. Почему? Потому, что мой дедушка не хотел, чтобы я знала. Сначала Рок рассказал бы ему про меня, показал бы фотографии… Я грустно улыбнулась. Как это похоже на дедушку! Никому не доверять, проверять всех и вся… А папа? Он, я была уверена, делал все, что, по его мнению, было лучше для меня.

В день его смерти… Рок странно вел себя тогда. Или мне сейчас это только кажется? Нет, я помню, что он оставил папу на пляже и вернулся в студию, а потом, когда мы узнали о его гибели, я прочитала облегчение у него на лице… или я ошиблась?

Нет, я не должна так думать о Роке. Ведь я хочу узнать, кто хочет меня погубить, а это может быть кто угодно, только не Рок. Он же спас меня тогда, когда я шла по опасной горной тропинке во время дождя, и кто-то повалил табличку с предупреждением. Рок подумал об опасности и бросился меня выручать. Какое облегчение! Но отчего облегчение? Оттого, что это доказывает его любовь ко мне и желание меня защитить. Это говорит о том, что он никак не мог желать моей смерти.

Ну, разумеется, не мог! Я и так это знала… Кто же тогда?

Тут я вспомнила о женщинах, с которыми у Рока, как я подозревала, были когда-то, а, возможно, и сейчас продолжаются, близкие отношения… Рейчел? Альтэа? Дина Бонд?

Я вспомнила рассказ Дины о том, как однажды Рейчел заперла Морвенну в склепе… И подслушанный мною ее разговор с Чарльзом… Но что здесь такого? Вполне понятно, что они говорили о моем наследстве и радовались, что Рок все-таки женился на наследнице миллионера. Кто бы не радовался на их месте. Да и зачем Морвенне избавляться от меня? Что дала бы ей моя смерть?

А что дала бы моя смерть другим? Рок был бы богат и свободен… свободен жениться на… Рейчел… Альтэа?

Рейчел была с нами, когда мы говорили о невесте в дубовом шкафу. Она заперла Морвенну в склепе и знала, где ключ. Но ведь ключ только один, у Рока. Огромный ключ, который заперт в шкафчике. Чтобы взять ключ, пришлось сначала найти Рока.

Но в детстве Рейчел все же сумела раздобыть этот ключ. Значит, его можно взять так, чтобы никто не заметил.

Это может быть Рейчел. Мне она сразу не понравилась, с первой же минуты. Надо последить за Рейчел.

— Ах, лучше бы это была Ловелла, — сказала Морвенна, разгибаясь и отрываясь от клумбы, на которой она полола сорняки. — Хайсон и так слишком впечатлительная. На нее боюсь, это может сильно подействовать.

— Да, ощущение было жуткое.

— Могу себе представить. Вы обе натерпелись, бедняжки! Я бы, наверное, с ума сошла от страха.

Тень пробежала по ее лицу, и я догадалась, что она вспомнила, как давным-давно сама оказалась в склепе и должна была обещать Рейчел, что пригласит ее в Пендоррик снова.

Из дома вышла Дебора и прищурилась от солнца.

— Какой чудный денек, — сказала она. — Как-то там мой сад?

— Соскучилась по дому? — спросила Морвенна и улыбнулась мне. — Дебора всегда так. В Дартмуре она скучает по Пендоррику, а в Пендоррике — по Дартмуру.

— Да, я оба места люблю. У меня два дома, и оба любимые. Я все думала, Фэйвел, об этом ужасном случае… и ты что-то не очень хорошо выглядишь. Не правда ли, Морвенна?

— После такого потрясения нужно время, чтобы прийти в себя. Думаю, через день-другой Фэйвел совсем оправится.

— Я думаю на недельку-другую съездить к себе на болота. Почему бы вам не поехать со мной, Фэйвел? Мне так хочется показать вам дом.

— Спасибо… Вы очень добры…

Я колебалась. Конечно, провести недельку с Деборой в ее доме на болотах было бы хорошим отдыхом, сменой обстановки. Но как я могу спокойно отдыхать, пока я не выяснила, кому же я мешаю здесь в Пендоррике. К тому же это значило бы расстаться с Роком, оставить его — Альтэа? Рейчел?

— …Но боюсь, у меня тут сейчас очень много дел, — продолжала я. — И Рок…

— Не забывай, что они так еще недолго женаты, — напомнила Морвенна.

Дебора погрустнела.

— Ну что ж, тогда, может, как-нибудь в другой раз. Я думала просто, что вам не мешает отдохнуть и…

— Я, правда, вам ужасно благодарна, Дебора, и я очень хочу поехать, но только попозже. Хорошо?

— Возьми лучше Хайсон, — предложила Морвенна. — На нее все это произвело ужасное впечатление. Гораздо сильнее, чем ты думаешь…

— Хорошо. Хайсон я возьму само собой. А все же жаль, что вы не можете, Фэйвел. Вам бы у меня очень понравилось.

— Не обижайтесь, Дебора. Я обязательно приеду к вам в следующий раз, если вы пригласите меня.

— Конечно приглашу! Я вас в покое не оставлю, пока не вытащу вас в Дартмур. Вы собирались прогуляться?

— Я иду в Полорган. Мне нужно кое-что обсудить с миссис Доусон.

— Мне можно пройтись с вами?

— Ну разумеется. Я буду только рада.

Мы оставили Морвенну заниматься цветами и зашагали по дороге, ведущей в Полорган.

Я чувствовала себя неловко, из-за своего отказа принять приглашение Деборы, и снова попыталась объяснить ей свой отказ.

— Ну что вы, дорогуша, я понимаю, — успокоила меня Дебора. Да, думаю, и Рок не отпустил бы вас сейчас. Вы приедете, когда ему нужно будет самому уехать по делам, хорошо? Он уезжает иногда в конце недели. Просто я подумала, что после…

Она поежилась.

— Если бы не вы, мы могли бы до сих пор там сидеть.

— Я благодарю Бога, что пошла на кладбище. До сих пор опомниться не могу. Ведь мы могли бы не услышать друг друга, я походила бы вокруг склепа, да и ушла бы ни с чем.

— Я не хочу даже думать об этом… даже и теперь, средь бела дня. Странно все-таки… Рок вот утверждает, что дверь вовсе не была заперта, ее просто заклинило. Признаться, я чувствую себя довольно глупо из-за этого…

— Ну конечно, дверь могло заклинить.

— Но мы очень сильно толкали. Как же Рок открыл дверь с такой легкостью? Если мы не смогли? Не понимаю… И единственный ключ был на месте, заперт в шкафчике у Рока в кабинете.

— Таким образом, запереть вас мог бы только он сам.

Она засмеялась нелепости такого предположения, и я рассмеялась вместе с ней.

— Вообще-то, помнится, было два ключа, — продолжала она. — Один в кабинете у Петрока, там же, где сейчас Рок его держит, а другой…

— У кого другой?

Она молчала несколько секунд.

— Другой ключ был у Барбарины.

Оставшуюся часть пути мы шли молча и у ворот Полоргана попрощались.

После смерти дедушки я не любила приходить в Полорган. Дом выглядел пустым, осиротевшим. Казалось, в нем и не жили никогда. На меня это производило гнетущее впечатление — как от женщины, чья судьба не сложилась. Рок частенько надо мной посмеивался, говоря, что я отношусь к домам, как к людям, будто у них есть свои характеры. Для меня так оно и было, и я подумала, как повеселеет и оживет дом, если тут найдут приют и заботу несчастные заброшенные дети, которые никогда не видели моря, не знали тепла и заботы.

«Идеализм чистой воды, — слышался мне голос Рока. — Вот подожди, бюрократы преподадут тебе урок. Это государство — Робин Гуд — грабит богатых, чтобы помочь беднякам».

Но я уже решила создать приют и не собиралась отступать, чего бы мне это ни стоило. Даже если сирот в нем будет меньше, чем я первоначально предполагала.

Миссис Доусон вышла встретить меня.

— Доброе утро, миссис Пендоррик. Доусон и я все думали, когда вы придете. Не желаете ли чашечку кофе? У нас в гостиной, не возражаете? Мы должны вам кое-что сказать…

Я ответила, что с удовольствием выпью кофе, и десять минут спустя уже сидела в их уютной гостиной, а миссис Доусон хлопотала вокруг меня, угощая конфетами и печеньем.

Сам Доусон, казалось, был в некотором затруднении и начал разговор издалека.

— Видите ли, мэм, это не так-то просто выразить словами. Тут ведь опасно и лишнего наговорить и слишком мало сказать…

Доусон был типичный дворецкий, именно такой, какой должен был быть у дедушки — представительный, степенный, уверенный в себе. «Ходульный» дворецкий у «ходульного» нувориша-миллионера, как сказал бы Рок. Но мне он нравился.

— Вы можете быть со мной откровенным, Доусон, — сказала я. — Я не скажу никому, если вы не захотите.

Дворецкий вздохнул с облегчением.

— Благодарю вас, мэм. Я бы не хотел, чтобы дама, о которой пойдет речь, подала на меня в суд, ведь доказать что-либо здесь трудно. Правда, тот факт, что она сама была не в ладах с правосудием, может говорить в мою пользу.

— Вы говорите о сестре Грей?

— О ком же еще! Мне, мэм, совсем не нравится то, как умер их светлость. Совсем не нравится! Мы тут все обсудили с миссис Доусон, и вот, что я вам скажу, мэм: она специально это устроила.

— Вы имеете в виду, что… раз таблетки были найдены под кроватью…

— Вот именно, мэм. В течение дня у его светлости было несколько легких приступов. Мы давно заметили, что они обычно повторяются один за другим. Так что можно было быть уверенным, что ночью непременно случится еще один приступ.

— Разве дедушка не звал медсестру, когда у него случался приступ?

— Только если сильный. Сначала он просто принимал таблетку. Затем уж звонил в колокольчик, когда требовался укол морфия. Колокольчик тоже оказался на полу, мэм, вместе с таблетками.

— Я помню. Но, похоже, он уронил все, когда потянулся за коробочкой.

— Так и было задумано, мадам, чтобы именно это подумали.

— А вы предполагаете, что сестра Грей специально убрала таблетки и колокольчик?

— Только между нами, мадам. Под присягой я это не могу утверждать.

— Но зачем ей это было нужно? Она потеряла хорошее место.

— По завещанию она получила кругленькую сумму, — вмешалась миссис Доусон. — И что ей мешает найти новое место? И там тоже получить что-нибудь по завещанию?

— Но вы же не хотите сказать, что она убивает своих пациентов, чтобы получить деньги?

— А почему нет, мэм? Вполне может статься. Вот я и считаю своим долгом предупредить вас, что с ней надо держать ухо востро. Авантюристка она первостатейная, вот что.

— Доусон, — сказала я. — Дедушка умер, и уже ничего не изменишь. Доктор Клемент считает, что умер он своей смертью, от естественных причин.

— Мы с миссис Доусон и не сомневаемся в словах доктора. Что мы хотим сказать, так это то, что его подтолкнули к концу, так сказать.

— Это очень серьезное обвинение, Доусон.

— Я понимаю, мэм. Потому и не хочу, чтобы это шло дальше этих вот стен. Но, думаю, следует вам знать это, мэм, раз эта молодая дама обитает поблизости.

Миссис Доусон задумчиво смотрела в свою чашку.

— Я тут на днях разговаривала с миссис Гринок, — сказала она, — той, что коттедж сдает на лето.

— Это который сейчас сестра Грей снимает?

— Тот самый. Отдыхает, пока новое место не найдет, так она говорит. Так вот, миссис Гринок не больно-то хотела ее пускать. Она хотела сдать дом надолго, еще и на зиму, а сестра Грей снимает, как она выразилась, на неопределенное время. Но потом мистер Пендоррик убедил миссис Гринок сдать коттедж сестре Грей.

Я начала понимать, почему Доусоны сочли необходимым поговорить со мной. Дело было не только в подозрениях, связанных с обстоятельствами смерти дедушки. Они хотели предупредить меня, что Альтэа Грей — авантюристка, что она слишком дружна с моим мужем и что дружба эта довольно опасна. И если они хотели меня смутить и встревожить, они преуспели в этом.

Я постаралась незаметно перевести разговор на другую тему и заговорила о проблемах Полоргана, о том, что я хочу, чтобы они продолжали тут служить, пока я не решу окончательно, что делать с домом. Я заверила их, что не собираюсь продавать дом и что хотела бы, чтобы они оставались в Полоргане и дальше.

Миссис Доусон со слезами на глазах, а ее муж, сохраняя вполне свою степенность, поблагодарили меня и сказали, что о такой хозяйке они могли лишь мечтать.

Я же чувствовала себя очень несчастной. Я понимала, что они говорили со мной, искренне желая помочь мне и предостеречь.

Днем я отправилась повидать доктора Клемента, чтобы еще раз поговорить с ним о причинах смерти дедушки.

Подойдя к дому, я встретила Мэйбел Клемент. Она выходила из бывшей конюшни, которую гордо называла гончарной мастерской. На ней была ситцевая блуза и широкая желтая юбка, волосы она заколола наверх, но, как обычно, они выбились из прически и рассыпались по плечам, так что вид у нее был такой, словно она начала причесываться, а потом отвлеклась да и забыла о начатом деле.

— Какой приятный сюрприз, — воскликнула она с живостью. — Заходите, Эндрю рад будет. Я вас чаем напою. У меня сегодня на редкость удачный день, давно такого не было.

Ее брат показался в дверях.

— Вы очень вовремя пришли, — сказал он. — Я сегодня свободен. Мой партнер, доктор Ли, дежурит.

Мэйбел угощала нас чаем со слегка подгоревшими тостами и несколько недопеченным пирогом.

— Пирог напоминает рождественский пудинг, — предупредила она.

— Я люблю рождественский пудинг, — заверила я ее.

Мне нравилась Мэйбел. Она принадлежала к тем немногим людям, на которых мое внезапное богатство не произвело никакого впечатления.

Я призналась доктору, что меня беспокоит то, как умер дедушка.

— Если бы не этот приступ, он мог бы прожить еще долго, не правда ли?

— Мог бы. Но приступы неизбежно повторялись бы, а их последствия непредсказуемы. Я нисколько не удивился, когда сестра Грей мне позвонила.

— Но он мог бы остаться жив, сумей он достать таблетки.

— Это Доусон вам что-то наговорил?

— Доусон ведь и вам говорил о свих подозрениях, не так ли?

— Да, намекал. Сразу же. Он нашел таблетки на полу и колокольчик тоже. И сделал свои выводы.

— Если бы дедушка смог добраться до таблеток или до колокольчика, он остался бы жив.

— Я убежден, что он попытался это сделать и уронил все на пол. У меня нет оснований думать иначе.

Мэйбел пододвинула мне пирог.

— Все уже прошло, Фэйвел, — сказала она мягко. — Зачем ворошить? Только зря себя изводить.

— И все-таки, мне бы так хотелось знать наверняка…

— Скорее всего, — продолжала Мэйбел, — Доусоны не ладили с сестрой Грей. Медсестры обычно любят распоряжаться, хотят, чтобы их слушались, а дворецкие переполнены чувством собственного достоинства и не желают, чтобы ими распоряжался кто-то, кроме хозяина, экономки же считают дом своим владением и терпеть не могут, когда кто-то вмешивается в их дела и ставит себя выше их. В этих обстоятельствах домашняя вражда неизбежна. И теперь Доусоны решили, может быть, отыграться.

— Видите ли, — добавил Эндрю Клемент, — Доусон может сколько угодно утверждать, что она убрала таблетки нарочно. Грей станет опровергать это. Ни он, ни она не имеют доказательств.

— Выглядит она словно статуэтка из дрезденского фарфора, но, держу пари, она сильна и вынослива, как хорошая глиняная посуда, — заметила его сестра. — Ухаживать за лордом Полорганом было не трудно и не хлопотно, мне кажется, она была довольна этим местом. Как долго она с ним была?

— Больше восемнадцати месяцев, — ответил доктор.

— Она хорошая медсестра? — спросила я.

— Вполне.

— Мне показалось, в ней не хватает… ну, мягкости, что ли.

— Она ведь профессиональная медсестра и по роду своей профессии видит много страданий. Врачи… сестры… мы не так относимся к этому, как вы, например. Иначе мы просто не смогли бы работать.

— Я знаю, что я вам могу доверять, — сказала я. — Я хочу спросить поэтому: вы не думаете, что, узнав о тысяче фунтов, завещанных ей дедушкой, она ускорила его смерть?

Последовала тишина. Мэйбел достала длинный янтарный мундштук, открыла серебряный портсигар и предложила мне сигарету.

— Потому что, — сказала я мед ленно, — если так, то меня пугает мысль, что эта женщина скоро снова будет дежурить у постели больного, и кто знает…

Доктор Клемент пристально на меня посмотрел.

— В данный момент она на отдыхе, — наконец сказал он. — И я считаю, что обсуждать этот вопрос вне этих стен было бы очень неразумно.

Мэйбел заговорила о другом.

— Надеюсь, вы уже оправились от своего ночного приключения, — заявила она вдруг.

— Что?.. Ах, да.

— Очень неприятное происшествие, — заметил ее брат.

— У меня и сейчас мороз по коже, когда я вспоминаю.

— Я слышал, дверь заклинило, верно?

— Я была уверена, что нас заперли.

— В такую сырую погоду не мудрено, что дверь заклинило, — сказал он.

— И все-таки…

Мэйбел задумчиво стряхнула пепел.

— Кому же могло прийти в голову запирать вас?

— Об этом я и думаю с тех пор.

Эндрю подался вперед.

— Значит, вы не верите, что заклинило дверь?

Я колебалась. Что они могут подумать обо мне? Сначала я повторяю обвинения Доусона, теперь рассказываю о том, что кто-то запер меня в склепе. Оба они трезвые разумные люди. Они наверняка решат, что у меня развивается мания преследования. Нет, этого нельзя допустить!

— Не знаю… С другой стороны, ключ всего один — у Рока в кабинете заперт в шкафчике. Он оттуда и взял его и хотел отпереть дверь. Он утверждает, что она не была заперта.

— Слава Богу, вас нашли.

— Если бы Дебора не подошла к склепу почти вплотную — совершенно случайно — мы бы, возможно, и до сих пор сидели бы там.

— Ах, не говорите так! — воскликнула Мэйбел.

— Такое ведь случалось уже, не правда ли?

Эндрю пожал плечами.

— Но с вами не случилось, и не будем об этом.

— Но в будущем, — сказала Мэйбел, — будьте осторожнее.

В глазах ее брата читалось удивление и растерянность.

— Да, — сказал он, — будьте, пожалуйста, осторожнее.

Мэйбел довольно нервно рассмеялась и заговорила о каком-то совершенно необыкновенном, по ее мнению, горшке, который она делала. Когда обжиг будет закончен, она бы хотела узнать о нем мое мнение.

Я чувствовала, что, когда я уйду, они будут говорить обо мне. Им покажется странным, что дверь не была заперта и единственный ключ хранился у Рока. Они наверняка слышали, что Рок уговорил миссис Гринок сдать Альтэа коттедж. И они неминуемо спросят себя: что же происходит в Пендоррике?

Чувство неловкости и тревоги нарастало во мне.

Я ни с кем больше не заговаривала о своих сомнениях и тревогах. Я боялась, что и так уже наговорила Клементам липшего. Я с удовольствием призналась бы в своих страхах Року, но боялась, что он станет смеяться надо мной, да к тому же он был заинтересованным лицом и участником событий.

Я старалась вести себя, как ни в чем ни бывало, и ничего не менять в своей жизни. И ровно через неделю я снова отправилась навестить старика Джесса Плейделла. Он приветствовал меня еще теплее, чем обычно, из чего я заключила, что он тоже наслышан о том, что произошло на кладбище.

На этот раз мы сразу прошли в дом, потому что день был слишком холодный, чтобы сидеть на улице. Джесс настоял, чтобы я заняла его кресло, а сам занялся чаем.

Он разрешил мне разлить чай по чашкам, и, усевшись напротив меня, произнес:

— Я так испугался, мэм, когда услышал.

— Вы имеете в виду…

— Про то, что случилось, когда вы здесь в тот раз были.

— Так глупо получилось.

Он покачал головой.

— Не нравится мне все это, — пробормотал он.

— Мне и самой не нравится, — призналась я.

— Прямо как будто…

— Мы решили, что церковный сторож забыл запереть дверь. Он брал ключ от склепа недели две назад. Наверное, дверь с тех пор и стояла открытой. Никто не заметил этого, потому что никто Не заходил в ту часть кладбища.

— Не знаю, не знаю, — проворчал Джесс и, помолчав немного, добавил. — Но, скажу вам, голубушка, вам надо очень поостеречься… Как бы беды какой не вышло.

— Джесс, что у вас на уме?

— Ах, если бы я мог тогда увидеть, кто там был с ней наверху на галерее. Ах, если б не глаза!

— И никаких предположений, кто это был?

Джесс болезненно сморщился и ударил себя по колену.

— То-то и оно, что есть предположения. Боюсь, я знаю, кто, — прошептал он.

— Вы думаете, Джесс, там была Ловелла Пендоррик, которая умерла задолго до этого.

— Видеть я уже не мог, да только не одна она была. И потом говорили, что, как она Невеста Пендоррика, на ней проклятье лежит и судьба ей была, значит, умереть.

— И вы считаете, что я…

— Я считаю, миссис Пендоррик, что вам негоже ходить туда, где с вами может беда случиться.

— Возможно, вы правы, Джесс, — сказала я и, помолчав, заметила. — Какие чудесные маргаритки у вас в саду, просто загляденье!

— Надо думать, мэм. Со всеми пчелами, что над ними стараются… Я всегда любил маргаритки, хоть и грустно бывает видеть их, как они отцветут, значит конец лету пришел.

Скоро я простилась с ним и по дороге домой остановилась у кладбищенских ворот, не решаясь зайти на само кладбище.

— Как поживаете, миссис Пендоррик!

Ко мне приближалась Дина Бонд.

— Слыхала, слыхала про ваше приключение, — сказала она. — То-то вы, верно, натерпелись в этом склепе!

Она почти открыто смеялась надо мной.

— Зря вы отказались тогда, чтобы я погадала вам. Глядишь, и предупредила бы.

— А вы, случайно, не гуляли тут поблизости, когда это случилось? — спросила я.

— О нет. Мой Джим брал меня с собой на рынок. Мы вернулись поздно, наутро только узнали обо всем. Мне вас ужасно жаль было, потому могу представить, как там сидеть в темноте.

Она подошла и облокотилась о ворота.

— Я вот все думала, — продолжала она, — что-то тут не так. Вам не пришло в голову, что все в Пендоррике повторяется.

— Вы хотите сказать… Что вы имеет в виду?

— Ага, я хочу сказать, что Морвенну заперли однажды в склепе, а теперь вот вас с Хайсон. Будто кто-то запомнил, да и решил попробовать еще раз.

— Вы считаете, что меня заперли? Все думают, что заклинило дверь. Было очень сыро.

Она пожала плечами.

— Как знать? Потом еще одно: когда-то наследницей была Барбарина, и она стала Невестой, а Луиза Селлик поселилась на болотах. Сейчас вы ужасно разбогатели, как говорят, миссис Пендоррик, и Невеста — вы, в то время как…

— Пожалуйста, продолжайте.

Она рассмеялась.

— Вот не захотели, чтобы я погадала! Думали, я все совру. Ну да ладно. Можете мне не верить, но я вам скажу, что здесь все связано, если вы меня понимаете.

— Боюсь, что не понимаю.

Она вышла через ворота и прошла мимо меня.

— Вы, может, и богаты, миссис Пендоррик, — бросила она мне через плечо, — но, думаю, не больно-то умны.

И она зашагала к кузнице своей грациозной и вызывающей походкой пантеры.

Глава 7

Все это не прибавляло мне спокойствия. Мне очень хотелось поговорить с Роком, но я не решалась. Я не знала, какова его роль в случившемся.

Дом, казалось, уснул. Уехала Дебора и увезла с собой Хайсон и Кэрри. Ловелла много времени проводила с отцом на ферме, внезапно воспылав ^ нему особенной любовью — она вообще часто меняла свои привязанности. Она отказалась делать уроки, заявив, что это будет некрасиво по отношению к Хайсон, так как той придется потом догонять. Морвенна, хотя и возразила, что она очень в этом сомневается, настаивать не стала.

Я часто ловила себя на том, что прислушиваюсь к тишине в доме, словно ожидая услышать пение или игру на скрипке, и я поняла, что происшедшее со мной произвело на меня впечатление гораздо более сильное, чем я желала бы. Мне нужно было выбраться из дома, чтобы подумать. И однажды я взяла машину и отправилась на болота.

Я хотела поехать куда-нибудь, где я не была прежде, где я могла бы побыть одна и поразмышлять. Мне стало казаться, что Пендоррик как-то влияет на меня, что в доме у меня разыгрывается воображение и я становлюсь мнительной.

Заехав в пустынное место на болотах, я заглушила мотор, закурила сигарету и, откинувшись на сиденье, задумалась. Я перебирала в памяти все, что случилось с того дня, когда я впервые увидела Рока. И о чем бы я ни задумывалась, что бы не вспоминала, одна мысль настойчиво стучала у меня в голове: Рок знал, что я наследница, когда женился на мне.

Дина Бонд говорила, что все повторяется. Петрок женился на Барбарине из-за денег, а сам любил другую — Луизу Селлик. Неужели и Рок…

Нет, в это я верить отказывалась. Не мог он так притворяться, не мог так сыграть. Я вспомнила его нежность, его страсть и не верила, что все это было притворством. Он ведь не скрывал, что игрок, не притворялся святым…

А что-же произошло тогда на пляже, когда папа не вернулся? Что это я? Какое отношение имеет ко всему этому папина смерть?

Я выкинула докуренную сигарету и завела машину. Я ехала, не замечая дороги, и вдруг поняла, что заблудилась. Болота кругом были совершенно одинаковые, куда ни глянь, и мне не оставалось ничего, как ехать вперед до какого-нибудь указателя.

Так я и поступила и, когда увидела заводь Дозмари Пул, поняла, что мне снова хочется увидеть Энниса — мальчика, так похожего на Рока. Кроме того, Луиза Селлик сыграла не последнюю роль в истории Барбарины, а очень может быть, что ее история тесно связана с моей.

Оставив машину у заводи, я постояла немного у кромки воды — серой и холодной сегодня — и, отыскав дорогу к дому Луизы Селлик, пешком направилась туда.

Внезапно мне пришло в голову, что если я снова встречу мальчика, он может узнать меня и удивиться, зачем я вернулась сюда. Поэтому я поспешила свернуть на едва заметную тропинку, отходящую от основной дороги и шедшую параллельно ей, но чуть в стороне.

Скоро тропинка взбежала на невысокий холм, откуда мне стал виден фасад дома. Я присела за большим кустом папоротника и стала наблюдать за домом. Я очень внимательно все рассмотрела. Во дворе была конюшня, из чего я заключила, что у мальчика есть лошадь. Там же находился и гараж. Сад выглядел хорошо ухоженным, и я заметила несколько теплиц. Это был очень удобный и просторный дом, правда, располагался он очень необычно: на мили кругом не было ни души. Я подумала, что Луизе должно было быть очень одиноко здесь. Я пыталась догадаться, кем же доводится ей Эннис. Сын? Нет, он слишком молод, не больше четырнадцати, а, значит, родился после смерти Петрока Пендоррика. Тогда кто же?

Я поймала себя на том, что не хочу задумываться на этой проблемой, и поняла, что накопилось уже много вопросов, над которыми я боюсь задуматься.

Вдруг дверь застекленного крыльца открылась, и показался Эннис. Даже с такого расстояния сходство с Роком бросалось в глаза. Он что-то крикнул в дом, и на пороге появилась женщина. При виде ее я почти легла на землю от страха, что меня узнают. Женщина была Рейчел Бектив.

Они вдвоем прошли к машине — маленькому серому «моррису» из нашего гаража в Пендоррике. Рейчел села в машину и, помахав рукой, отъехала. Мальчик махал ей вслед.

Меня охватила паника. А что, если она будет проезжать мимо моего автомобиля и узнает его? Я кинулась к основной дороге и вздохнула с облегчением, видя, что она отправилась в противоположном направлении.

Назад я ехала медленно, погруженная в невеселые мысли. Спустя несколько дней Дебора с Хайсон и Кэрри вернулись в Пендоррик. Я нашла, что Хайсон еще больше побледнела. Видно, поездка не пошла ей на пользу.

— Она скучала по Ловелле, — объяснила Морвенна. — Хотя они и скандалят все время, а все-таки не могут друг без друга.

Дебора печально улыбалась.

— Только близнецы могут понять это, — сказала она. — Мы понимаем. Правда, Морвенна?

— Да, наверное. Мы с Роком всегда были очень близки.

Правда, мы и не ссорились почти никогда. И уж точно никогда не скандалили.

— Рок в жизни ни с кем не стал бы скандалить. Он считал это ниже себя, — заметила Дебора. И, повернувшись ко мне, добавила: — Дорогуша, ваш вид мне тоже что-то не очень нравится. Надо было вам ехать с нами. У нас там такой воздух, просто целебный!

— Ну уж тут воздух никак не хуже! — засмеялась Морвенна.

— Все равно главное — смена обстановки.

— Я так рада, что вы вернулись, — сказала я Деборе. — Я скучала без вас.

Она была тронута.

— Пойдемте со мной, милая, — позвала она. — У меня для вас небольшой подарок из Девоншира.

— Подарок? Мне? Как это мило с вашей стороны.

— Кое-что очень для меня дорогое.

— Нет-нет, тогда я не могу принять это.

— Я настаиваю. Посудите сами, какой же это был бы подарок, если бы я дарила вам то, от чего сама хочу избавиться?

Она взяла меня под руку, и мы направились в ее комнату. «Не поговорить ли мне с Деборой? — думала я. — Не расспросить ли ее обо всем — не прямо, конечно, я исподволь. Кому, как ни ей, знать, что происходило в семействе Пендорриков».

В спальне Кэрри распаковывала чемоданы.

— Кэрри, — воскликнула Дебора, — где подарок, который я приготовила для миссис Пендоррик?

— Вот он, — буркнула Кэрри, даже не взглянув в мою сторону.

— Кэрри терпеть не может уезжать из Девоншира, — прошептала мне Дебора.

Она протянула мне маленький сверток. Я развернула его. На моей ладони лежала восхитительная миниатюра, изображающая молодую девушку со светлыми, рассыпавшимися по плечам волосами и синими глазами. Изящная рамочка была украшена нефритом и топазами. Вещице прелестнее я в жизни не видела, и все же на меня словно холодом повеяло.

— Барбарина, — сказала я шепотом.

Дебора, улыбаясь, глядела на портрет.

— Я знаю, как она вас интересует. Вот я и подумала, что вам будет приятно получить это в подарок.

— Это очень красивая вещь и, наверное, дорогая.

— Я так рада, что вам нравится.

— А нет ли миниатюры, на которой вы сама изображены? Я бы с большим удовольствием взяла ее…

Мои слова, по видимому, обрадовали Дебору. Она, казалось, даже похорошела в этот момент.

— Увы! Всегда рисовали Барбарину. Папа многих художников приглашал в дом — он был большой любитель живописи — и, видя нас, каждый говорил: «Я непременно должен написать их. Начну с Барбарины». Иногда они действительно начинали, но когда доходила очередь до меня, их пыл угасал. Я уже говорила вам, что в ней было что-то, чего я была лишена. Она притягивала людей. Я же на ее фоне казалась бледным слепком, лишенным обаяния.

— Знаете, Дебора, — сказала я, — мне кажется, вы себя недооцениваете. Я уверена, что вас тоже нельзя было не заметить.

— Ах, Фэйвел, вы так милы, я так благодарна Року, что он нашел вас и привез в Пендоррик!

— Это я должна быть благодарна. Все так добры ко мне… особенно вы, Дебора.

— Я? Вы шутите! Вам, должно быть, до смерти надоели мои старые фотографии и старые истории.

— Что вы! Мне ужасно интересно. Я вас еще о многом хочу расспросить.

— Так что же вам мешает? Пойдемте, сядем у окна. Ах, как приятно все-таки возвратиться сюда! Я люблю свои болота, но порой море влечет меня сильнее. Оно такое непредсказуемое.

— Вы, наверное, скучали по дому, когда Рок и Морвенна были маленькие и вы заменили им мать.

— Иногда. Но они скоро начали учебу, и когда уезжали в школу, я отправлялась в Девоншир.

— А они приезжали в Девон на каникулы?

— Очень редко. Обычно каникулы они проводили в Пендоррике. А потом Морвенна стала приглашать Рейчел. Она почему-то очень любил а ее. Не знаю уж за что — Рейчел никак нельзя было назвать приятной девочкой. Она даже один раз заперла Морвенну в склепе, представляете? Просто так, ни за что ни про что. Бедняжка Морвенна ужасно перепугалась. У нее после этого начались ночные кошмары. Когда я как-то пришла успокоить ее, она мне и рассказала об этом случае. Но с Рейчел она все равно продолжала дружить, даже взяла ее с собой во Францию, когда они с Роком туда ездили.

— А когда это было?

— Уже позже, когда они выросли. Кажется, им тогда было около восемнадцати. Я надеялась, что Морвенна в конце концов поссорится с Рейчел, но этого не случилось, наоборот, к тому времени они все втроем очень дружили.

— Когда им было около восемнадцати…

— Ага. Морвенна мечтала поехать во Францию. Чтобы совершенствовать свой французский. Месяца на два. К тому времени она окончила школу, и я думала, не отдать ли ее в другую школу за границей: она сказала, что хочет пожить где-нибудь в пансионе, где сможет лучше выучить язык, общаясь с людьми. А школа ей и в Англии надоела.

— И она была во Франции два месяца?

— И Рейчел с ней отправилась. И Рок провел с ними какое-то время. Я уже начинала беспокоиться немного. Он так близко сошелся с ними, что я боялась, как бы он и Рейчел…

— Вы были против?

— Ах, милочка, я, наверное, покажусь вам очень неблагородной, но мне никак не хотелось видеть Рейчел Бектив в роли хозяйки Пендоррика. В ней не хватает чего-то… очарования, что-ли. Я ничего не хочу сказать, она образована, воспитана и голова есть на плечах. И все же, чем-то она мне не нравится… не очень я доверяю ей. Только это между нами. Я бы не стала говорить про такие вещи ни с кем, кроме вас.

— Мне кажется, я понимаю, что вы чувствуете.

— Слишком уж она востра — палец в рот не клади, это уж точно. Может быть, я все себе напридумывала тогда, но мне казалось, что уж слишком часто Рок ездил туда-сюда, волновался, как девочки устроились в своем пансионе. Каждый раз, как он возвращался из Парижа, я со страхом ждала, что он — объявит мне о своих намерениях. Но все обошлось.

«Им было по восемнадцать лет тогда, а мальчику сейчас, скажем, четырнадцать. Року тридцать два…» — думала я.

Мне давно казалось, что связь Рейчел с Пендорриком куда глубже, чем кажется на первый, поверхностный взгляд. В доме она была чем-то вроде бедной родственницы, и в то же время чувствовалось, что она ощущает за собой некоторую силу, определенные права. Всем своим поведением она словно говорила: «Относитесь ко мне, как к члену семьи, не то…»

И она навещала мальчика в доме Луизы Селлик!

Я спросила:

— А их отец уже умер? Я имею в виду, Петрок Пендоррик уже умер к тому времени, когда Рок и Морвенна окончили школу?

— Он умер, когда им было одиннадцать. Шесть лет прошло со смерти Барбарины…

«Итак, мальчик не его сын, — думала я. — Ах, Рок, почему ты ничего не говоришь мне? Зачем эти секреты?»

Моим первым побуждением было сразу же поговорить с Роком, рассказать ему о моих подозрениях и догадках.

Придя к себе, я поставила миниатюру на каминную полку и несколько минут простояла, глядя в спокойные и радостные глаза юной Барбарины.

Я почему-то решила отложить разговор с Роком и сначала побольше выяснить о том, что за паутина опутала меня.

Некоторое время спустя Мэйбел Клемент устраивала вечеринку и пригласила нас с Роком. Мы оба были несколько подавлены. Я не переставала думать о мальчике на болотах и о роли Рока в его появлении на свет. Больше всего на свете я желала бы поговорить с Роком, и больше всего на свете я боялась этого разговора. Я боялась, что он солжет мне, и в то же самое время меня пугала правда. Я отчаянно хотела сохранить свою любовь и счастье.

Рок же, очевидно, считал, что мое ночное приключение в склепе выбило меня из колеи и что мне нужно время, чтобы оправиться. Он был со мной мягок и нежен. Таким я запомнила его в те ужасные дни после смерти папы.

Мэйбел была чудесной хозяйкой и сумела создать легкую непринужденную атмосферу на вечеринке. Тут были художники, приехавшие в Корнуолл на этюды или жившие здесь, и я была счастлива, когда кто-то упомянул моего папу и с почтением отозвался о его работах.

С другого конца комнаты я слышала смех Рока. Он был центром небольшого общества, в основном женского. Им, казалось, было весело, и мне захотелось присоединиться к ним. И снова я подумала, что отдала бы все, чтобы вернуть прежнее незамутненное счастье, чтобы избавиться от страшных сомнений.

— Кое-кто хочет поговорить с вами.

Ко мне подошла Мэйбел, с ней был молодой человек. Несколько секунд я смотрела на него, не узнавая.

— Джон Полдри, — подсказал он. — Помните?

— Ах да, конечно. На балу…

Мэйбел слегка подтолкнула его ко мне и удалилась.

— Славный был бал, — сказал он..

— Я очень рада, что вам понравилось.

— И, конечно, такое несчастье, что…

Я молча кивнула.

— Я хотел вам кое-что рассказать, миссис Пендоррик, хотя сейчас уже это, возможно, значения не имеет…

— Тем не менее, расскажите.

— Это насчет медсестры…

— Мисс Грей, Альтэа Грей?

— Ага. О том, где я видел ее.

— Вы вспомнили?

— Да. Потом вспомнил. Вспомнил, что читал про нее в газете и что это случилось, когда я был в Генуе и не так-то просто было достать английские газеты. Так что пролистал старую подшивку и нашел эту заметку. Это точно была она. Сестра Альтэа Стоунер Грей. Она себя звала тогда сестра Стоунер Грей. Если бы я услышал тогда второе имя, я бы вспомнил. Но лицо я не мог перепутать. Редко встретишь такое совершенное женское лицо.

— Так что же вы выяснили?

— Боюсь, я несколько ошибся на ее счет. Почему-то вбил себе в голову, что она совершила какое-то преступление. Надеюсь, я вам не внушил эту мысль. Но все равно, история была не очень приятная… Ей повезло, что у нее такое имя. Грей — достаточно распространенная фамилия, но сочетание такой фамилии с именем Стоунер[23] не часто встретишь. Она тогда проиграла дело.

— Какое дело?

— Она работала сиделкой у одного старика, и он оставил ей все деньги. Его жена опротестовала завещание. Вот и все. Заметка была небольшая, всего несколько строк. Но я запомнил лицо.

— Когда это случилось?

— Шесть лет назад.

— Должно быть, до того, как поступить к дедушке, она еще где-то работала.

— Несомненно.

— Значит, она представила хорошие рекомендации, иначе дедушка не взял бы ее. Он был не из простаков.

— Думаю, для нее не составляло труда получить такие рекомендации. При ее-то данных.

Он рассмеялся.

— Я просто хотел вам рассказать. С тех пор, как разгадал этот секрет. Думаю, ее уже и след простыл.

— Вы ошибаетесь. Она все еще живет поблизости. Решила отдохнуть немного и сняла небольшой коттедж. Дедушка оставил ей некоторую сумму, так что она может себе это позволить.

— Доходная, должно быть, работенка — сиделка и домашняя медсестра. Если, конечно, правильно выбирать пациентов.

— Но разве можно знать наверняка, что пациент умрет и оставит тебе денег?

Он пожал плечами.

— Думаю, она умеет рассчитывать шансы.

И подняв керамическую фигурку, которых множество валялось у Мэйбел в мастерской, заметил:

— Неплохая вещица.

Для него вопрос был закрыт. Но не для меня. Я не могла выкинуть Альтэа Грей из головы. И когда я думала о ней, я думала и о Роке.

Морвенна очень изменилась за последние дни. Казалось, что она грезит наяву и что грезы эти счастливые. Выражение лица у нее было блаженное, и она стала ужасно рассеянной, так что иногда не замечала, когда к ней обращаются с вопросом, и не отвечала.

Однажды вечером перед ужином она постучала к нам в комнату.

— Я хочу вам что-то сообщить, — сказала она радостно.

— Мы само внимание, — ответил Рок.

Она села на стул и некоторое время молчала. Рок взглянул на нее, потом на меня и поднял брови.

— Я никому не хотела говорить, пока не была уверена, — начала Морвенна и опять замолчала.

— Ожидание становится невыносимым, — заметил Рок, улыбнувшись.

— Чарльзу, конечно, я уже сказала. И хочу, чтобы и вы двое знали до того, как эта новость станет общеизвестной.

— Не услышим ли мы скоро топот маленьких ног в детской Пендоррика?

Морвенна поднялась со стула и бросилась к нему на шею.

— Ах, Рок! Я так счастлива!

Он обнял ее и, вальсируя, закружил по комнате. Потом вдруг резко остановился и сказал с преувеличенной важностью:

— Теперь мы должны всячески оберегать тебя. Никакого напряжения, никаких резких движений.

Он отстранил ее, поцеловал в щеку и с чувством добавил:

— Я ужасно рад, Венна. Это чудесная новость. Да хранит тебя Господь!

— Я знала, что ты будешь доволен.

В своей радости они совершенно забыли обо мне. Только сейчас я поняла, как близки они были. И Морвенна, когда говорила, что хочет, чтобы мы двое знали ее новость, конечно, имела в виду Рока.

Они вдруг вспомнили обо мне, и Морвенна сказала смущенно:

— Ты, наверное, считаешь нас сумасшедшими, Фэйвел.

— Напротив. Я очень рада. Поздравляю тебя, Морвенна.

Она молитвенно сложила руки.

— Ах, если бы ты знала, как я мечтала об этом!

— Будем молиться, чтобы был мальчик, — сказал Рок.

— Обязательно мальчик! В этот раз только мальчик!

— А что говорит старина Чарльз?

— А ты как думаешь? Конечно, он в восторге. Уже имя придумывает.

— Пусть это будет старое доброе корнское имя, но только не Петрок. С Петроком мы пока подождем.

— После стольких лет это кажется просто чудом, — обратилась ко мне Морвенна. — Мы всегда так хотели мальчика.

Мы вместе спустились к ужину и пили за здоровье будущей матери. Всем стало весело и легко.

На другой день мы с Морвенной гуляли в саду и разговаривали. Она вся светилась спокойной радостью. Она была на третьем месяце и уже начинала готовить приданое для новорожденного. Меня несколько пугала ее уверенность в том, что родится непременно мальчик, потому что рождение девочки стало бы для нее большим разочарованием.

— Ты, верно, думаешь, что я веду себя, как молоденькая девушка, ждущая первенца, — сказала она, рассмеявшись. — Я именно так себя и чувствую. Чарльз мечтал о мальчике, и я тоже. И я всегда переживала, что не оправдываю его надежд.

— Я уверена, что он так никогда не считал.

— Чарльз — очень хороший, добрый человек. Он никогда не покажет, что разочарован. Мне надо быть поосторожнее. Пять лет назад у меня уже был выкидыш, и доктор Элгин — он работал тут до Эндрю Клемента — сказал, что мне некоторое время не следует думать о ребенке. Можешь себе представить, как я счастлива теперь… И как боюсь снова потерять его. Конечно, уж слишком беречься тоже не годится. Говорят, надо, пока можешь, вести обычный образ жизни.

— У тебя все будет хорошо. И даже если родится девочка, ты все равно будешь любить ее, ведь правда?

Ее лицо омрачилось.

— Конечно же, я ее буду любить, но это будет совсем не то. Я мечтаю о мальчике. Ты себе представить не можешь, как я хочу мальчика.

— Как вы решили назвать его?

— Чарльз хочет назвать его Эннис. Так звали многих Пендорриков. Вашего с Роком сына будут звать Петрок — такова традиция: старший сын старшего сына получает это имя. Эннис — тоже старинное корнское имя и очень милое. Как ты находишь?

— Эннис, — повторила я.

Морвенна как-то странно — грустно и в то же время восторженно — улыбалась.

— Наверняка будет Эннис, — пообещала она.

Таким образом, Морвенна, сама того не подозревая, подтвердила мои подозрения. Эннис — семейное имя Пендорриков, мальчика на болотах зовут Эннис и родился он четырнадцать лет назад, когда Морвенна и Рейчел жили в Париже, а Рок часто навещал их там. Дебора тогда очень боялась, что Рок в конце концов женится на Рейчел.

Мне казалось, я научилась скрывать свои чувства, но я ошибалась.

В один прекрасный день Рок объявил мне, что сегодня он наконец покажет мне Корнуолл. И пусть я не думаю, что знаю этот край, если облазила окрестности Пендоррика. Он повезет меня дальше в глубь страны.

Мы довольно долго ехали по болотам и наконец, свернув к северу, остановились у небольшой сельской гостиницы перекусить.

Во время еды Рок приступил к допросу.

— Итак, — начал он, наливая мне в бокал шабли, — давай-ка, выкладывай.

— Что выкладывать?

— Что у тебя на уме.

— У меня на уме?

— Да будет тебе притворяться. Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду. Последние несколько недель ты смотришь на меня, будто подозреваешь, что я — Синяя Борода, а ты — моя девятая жена.

— Если честно, Рок, то меня действительно беспокоит, что я так мало знаю про тебя. Ты ведь мой муж, и женаты мы не один месяц.

— Я же говорил, что мы будем открывать друг друга всю оставшуюся жизнь! — воскликнул он весело.

И как всегда рядом с ним, я почти забыла свои тревоги и почувствовала себя беззаботно и легко.

— Но я не хочу, чтобы между нами были тайны, — продолжала я, тем не менее, свою линию.

— Я тоже не хочу этого.

Он улыбнулся мне своей обезоруживающей улыбкой.

— И я знаю, в чем дело. Ты обнаружила, что я не был отшельником до знакомства с тобой. Ты права, не был. Но ведь тебя же не интересуют детали моих похождений, не правда ли?

— Нет, детали, конечно, не интересуют… Но все-таки… если я совсем ничего не знаю, то могу оказаться в глупом положении.

— Но Фэйвел, когда я тебя увидел, то сразу понял, что все, что было до этого, не имеет ни малейшего значения.

— И с тех пор ты покончил с прошлым?

— Я могу поклясться, что остаюсь верен тебе и в делах, и в помыслах. Вот! Ты удовлетворена?

— Да, но…

— Значит, не удовлетворена?

— Кое-кто и сейчас смотрит на тебя так, что я задаю себе вопрос, понимают ли они, что отношения между вами теперь… чисто дружеские.

— Знаю. Ты говоришь об Альтэа Грей.

— Допустим.

— Когда она приехала ухаживать за твоим дедом, я решил, что она самая красивая женщина, каких я встречал. Мы подружились. Мои домашние все время подталкивали меня, чтобы я женился. Морвенна уже не один год была замужем, и они все наседали на меня, считая, что мой долг — жениться. Я же просто не мог себя заставить связать свою жизнь ни с одной женщиной….

— Пока не встретил Альтэа Грей?

— Не то чтобы я решил что-то окончательно, но, скажем, такая мысль приходила мне в голову.

— Затем мой дедушка попросил тебя разыскать меня, и ты решил, что я — вариант получше?

— Это звучит в духе твоего деда. Нет, вопрос о вариантах не стоял. Я решил, что не хочу жениться на Альтэа еще до того, как твой дед попросил меня на тебя посмотреть. Когда же я увидел тебя, все решилось само собой. С той поры ты — единственная.

— Альтэа это вряд ли понравилось.

Он пожал плечами.

— Для брака необходимы две стороны.

— Я начинаю понимать… Ты чуть было не сделал Альтэа предложение, но передумал. А как насчет Дины Бонд?

— Дина? Она приняла участие в образовании большинства молодых людей в округе.

— Так что с ней ничего серьезного?

— Абсолютно.

— А Рейчел?

— Никогда! — воскликнул он с нетерпением. — Фэйвел, я начинаю подозревать, что ты безумно ревнива.

— Не думаю, что стала бы ревновать… без причины.

— Ну, теперь ты знаешь, что причины нет.

— Рок… Тот мальчик, что я встретила на болотах…

— Что же он?

— Он вылитый Пендоррик.

— Да. Ты уже говорила. Ну, так что из того? Ты ведь не думаешь, что он — доказательство моих прошлых грехов, так сказать, «тайный плод любви несчастной»?

— А… мне и в самом деле было интересно, кто же он.

— Ты знаешь, душа моя, у тебя, похоже, слишком много свободного времени. В конце недели мне надо будет поехать на северное побережье, там у меня кое-какая недвижимость. Поехали вместе. Дня на два.

— Это было бы здорово!

— Что-нибудь еще тебя тревожит?

— Ах, Рок! Так много мне непонятно… С тех пор, как ты появился, все стало вдруг меняться.

— Ну, конечно! Безумная любовь изменила нашу жизнь, твою и мою.

Он улыбнулся.

— Нет, Рок, не о том… Даже мой папа переменился…

Он посерьезнел и, казалось, обдумывал что-то. Наконец, решился.

— Ты, Фэйвел, многого не знала про своего отца.

— Не знала? Я?

— Да, он скрывал от тебя.

— Как это скрывал? Он ничего не умел скрывать, он всегда делился со мной всем! Мы все были так близки… мама, он и я.

Рок покачал головой.

— Вспомни, дорогая, ты ведь не знала, что он писал твоему деду. Так ведь?

Мне оставалось только признать это.

— А почему, ты думаешь, он ему написал? — продолжал Рок.

— Наверное, решил, что нам пора встретиться?

— Девятнадцать лет было не пора, а тут вдруг пора? Ах, Фэйвел, я не хотел тебе говорить… ну, если только много позже, через много-много лет, когда тебе будет пятьдесят и у нас будут внуки… Тогда бы это не было бы тебе так больно. Но, видно, надо рассказать сейчас.

— Не тяни, Рок, что ты знаешь про папу?

— Он написал твоему деду, когда понял, что серьезно болен.

— Болен? Как… болен? Чем?

— Он все время проводил с твоей матерью и заразился сам. Они ведь не расставались, делали вид, что все в порядке. Он говорил мне, что и она не хотела ехать в санаторий, а это могло бы продлить ей жизнь. Но они предпочли остаться вместе.

— Он никогда мне не говорил…

— Не хотел тебя расстраивать понапрасну. Чем бы ты могла помочь? Он очень беспокоился, что будет с тобой, потому и написал лорду Полоргану. Он надеялся, что тот пригласит тебя в Корнуолл. Сам бы он остался на Капри, и, когда болезнь свалила бы его, ты бы этого не увидела.

— Но ведь он же мог лечиться! В санаторий поехать! Как же так?

— Именно это я и сказал ему. И надеялся, что он так и сделает.

— И он открылся тебе… а мне, своей дочери, не сказал ни слова!

— Фэйвел, дорогая, обстоятельства были необычные. Он сразу догадался, кто я, откуда и зачем прибыл. Слишком большим совпадением было бы, если бы Пендоррик случайно попал на Капри и появился в мастерской через месяц после того, как он отправил письмо. Кроме того, ему были знакомы методы лорда Полоргана.

— Ты сказал ему?

— Лорд Полорган просил меня не говорить, но отрицать тут уже не имело смысла. Однако мы договорились, что ты ничего не должна знать. Все пошло бы по плану, если бы… если бы наша встреча не изменила всю нашу жизнь.

— Бедный папа!

— Да. Он чувствовал, что скоро сляжет. И очень обрадовался, что мы собираемся пожениться.

— Тебе не показалось, что ему было как-то не по себе из-за этого?

— Не по себе? Почему?

— Потому что ты знал, что я — внучка миллионера.

Рок рассмеялся.

— Не забывай, что он знал и твоего деда. То, что ты была его внучкой, само по себе еще ничего не решало. Он мог бы невзлюбить тебя и ровно ничего тебе не оставить. Нет-нет твой отец был рад. Он верил, что я о тебе позабочусь, и на меня он надеялся куда больше, чем на лорда Полоргана.

— У меня такое впечатление, что его что-то ужасно беспокоило… перед смертью. Что-то, в связи с нашей свадьбой. Что тогда произошло на самом деле? Почему ты вернулся?

— Фэйвел, я, кажется, знаю, почему умер Фредерик Фэррингтон.

— Знаешь?..

— Он больше не хотел жить.

— Ты хочешь сказать…

— Я думаю, он предпочел быструю смерть медленной и мучительной. Мы спустились к морю. Приближалось время сиесты, если помнишь, и народу на пляже почти не осталось. Он сказал: «Вам, верно, больше хочется побыть с Фэйвел, Рок». Я не стал отрицать. «Так знаете что, идите-ка к ней. Я один искупаюсь. Мне что-то хочется побыть одному». Затем он очень серьезно посмотрел на меня и добавил: «Я очень рад, что она с вами. Берегите ее».

— Ты полагаешь, он специально это сделал — заплыл далеко в море и не вернулся?

Рок кивнул.

— Оглядываясь теперь назад, я вижу, что у него был вид человека, который собирается поставить точку в последнем предложении своей жизненной повести. Он сделал все, все привел в порядок.

Чувства, казалось, душили меня. Я не могла произнести ни слова. Я снова видела Рока в нашей маленькой кухне: он сидит на столе, беззаботно качая ногой и улыбаясь, а кончики его ушей светятся красным в лучах солнца. Тогда он еще не знал, что произошло, потому что мы не сразу понимаем значение некоторых слов и поступков…

— Фэйвел, — прервал мои воспоминания голос Рока, — пойдем-ка отсюда. Давай поедем на болота и поговорим там, сколько душе угодно. И, Фэйвел, ты должна верить мне. Твой отец мне верил и поручил тебя моим заботам.

Когда на следующий день я осталась одна, тяжелые мысли снова вернулись ко мне. Теперь к ним примешивались сожаление, раскаяние и сострадание. Ах, если бы папа доверился мне! Если бы я не была тогда так занята собой, своим счастьем! Я никогда бы не допустила того, что случилось. Мы поехали бы в Англию, к лучшим специалистам. Зачем он сделал это, зачем он умер так рано!

Но точно ли так все было? Верю ли я Року так безоговорочно? Я совершенно запуталась и была в отчаянии.

Мне вдруг показалось, что ответы на некоторые вопросы, мучившие меня, я найду в доме Луизы Селлик. Меня неудержимо тянуло туда.

Что если я заеду к Луизе? Почему бы и нет? Я могу представиться ей и сказать, что слышала о ее связи с Пендорриком. Или не могу, учитывая характер этой связи?

Когда я тогда мельком увидела ее, она показалась мне женщиной доброй и снисходительной. Может, мне прийти к ней и сказать, что меня все время сравнивают с Барбариной Пендоррик и что меня интересует любой человек, который знал ее?

Нет, едва ли такое возможно.

И все-таки мысль о том, чтобы еще раз съездить туда, меня не оставляла.

Не притвориться ли мне, что я сбилась с дороги? Нет, притворяться я не желала. Я поеду туда, а там уж придумаю что-нибудь.

Я вывела из гаража маленький синий «моррис», на котором я уже привыкла ездить, и отправилась к заводи Дозмари Пул. Дорогу я уже хорошо знала и, миновав заводь, скоро оказалась у цели.

Но ничего подходящего, с чего начать разговор, мне на ум так и не пришло. Ведь то, что я действительно хотела бы спросить, было: «Кто этот мальчик, так похожий на Пендорриков?», но именно это я спросить не решалась.

Пока я так размышляла, глядя на дом, дверь отворилась и вышла очень пожилая и очень полная женщина. Очевидно, она увидела меня в окно и вышла спросить, что я хочу.

Я вышла из машины и поздоровалась.

— Меня зовут миссис Пендоррик, — сказала я.

Ее румяное лицо вдруг зарделось, и она с шумом вдохнула воздух.

— Ох, — воскликнула она почти испуганно. — Миссис Селлик не будет сегодня.

— Да? А вы…

— Я, Полли, убираюсь у нее, за домом присматриваю.

— У вас тут чудесный вид, заметила я.

— Да мы сами-то не больно его замечаем, вид этот. Должно, привыкли уже.

— Значит, миссис Селлик не будет сегодня..

— Она отвозит Энниса назад в школу. Только завтра вернется.

Я заметила, что она очень волнуется и чуть не плачет.

— Что-нибудь случилось?

Полли подошла ко мне поближе и прошептала:

— Вы ведь не за тем пришли, чтобы забрать у нее мальчика? Скажите, не за тем?

Пораженная, я уставилась на нее, потеряв дар речи.

— Пойдемте-ка лучше в дом, — продолжала она. — Там и поговорим, ладно?

Я последовала за ней через газон и, поднявшись на крыльцо, вошла в просторную прихожую. Полли открыла еще одну дверь, и мы прошли в уютную гостиную.

— Садитесь, миссис Пендоррик, сделайте милость. Мисс Луиза мне не простит, если я вас не попотчую чем-нибудь. Вы кофе выпьете, или лучше моего ежевичного вина? Знатное вино получилось.

— Миссис Селлик и не знала, что я приду… Мне, наверное, лучше уйти.

— Ах, нет, миссис Пендоррик, не уходите, Бога ради. Оно и к лучшему, что ее нет. Гордая она очень. Ведь она что скажет? Она скажет: делайте, мол, что желаете. А у самой после сердце разобьется, это уж как пить дать. Нет, я уж давно соображаю, как бы мне самой поговорит, когда день настанет для этого. Видно, сама судьба вас прислала, когда они уехали.

— Боюсь, тут вышло недоразумение…

— Нет-нет, миссис Пендоррик, не говорите мне. Вы из Пендоррика, а как раз этого она всегда и страшилась. Она мне частенько говорила: «Я и тогда никаких условий не ставила, Полли, и теперь не собираюсь». Она со мной делится всем, миссис Пендоррик. Я тут с ней с самого начала была, когда она только: только поселилась тут… а он тогда женился. Много мы с ней вместе пережили, вы уж поверьте.

— Да… Я понимаю.

— Так я вам кофе приготовлю, ладно?

— Лучше не надо. Вдруг миссис Селлик рассердится, что я вот так явилась… без приглашения.

— Рассердится? Да она сама кротость и доброта, она и сердиться-то не умеет вовсе. По мне, так она уж слишком кротка. На таких все и ездят, кому не лень. Но я не могу позволить, чтобы ей разбивали сердце во второй раз… Сначала его потерять, потом вот мальчика. Это убьет ее. Она взяла его, ему еще и трех недель не было. Как заново жить начала, когда мистер Рок принес его.

— Мистер Рок?

Она кивнула.

— Ну да, я помню тот день. Сумерки были, они, верно, дожидались, пока темнеть начнет. Возвратились из-за границы и прямо сюда. Мистер Рок вел машину, а молодая леди рядом сидела… Совсем еще девочка, хоть я ее только мельком и видала. В такой шляпке, и на глаза ее надвинула, чтобы, значит, лицо спрятать. Внесла ребеночка в дом и прямо на руки мисс Луизе и поклала. А после уж мистер Рок разговаривал, потому как она в машину забилась, да так больше и не выглянула.

«Рейчел!» — пронеслось у меня в голове.

— Вы, верно, знаете, что мисс Луиза любила отца мистера Рока. Думала, он на ней женится. Он и собирался, говорят, да вот только Пендоррикам очень тогда деньги были нужны, и он женился на мисс Хайсон. Но Луизу никогда не забывал, хоть и с другими путался, что было, то было. Но только ее и любил, это верно. И когда жена у него умерла, он пришел к Луизе и умолял выйти за него, да только она не согласилась. Думала, что раз жена его такой смертью умерла, не ладно ему снова жениться. Он ездил много, но когда тут бывал, дома то есть, всегда приходил к Луизе. Никто не мог заменить ее… Да вы, верно, и сама знаете их историю, миссис Пендоррик. Когда он помер, она, бедняжка страсть как горевала. Все сокрушалась, что ребеночка от него не прижила. Она всегда мечтала иметь от него ребеночка, хоть он и незаконный был бы у нее. И его детишек, двойняшек, очень полюбила. Они озорники были, прослышали про отца, да и пришли сюда поглядеть на Луизу. Это уж после его смерти было. Она их в дом привела, накормила пирогами с чаем. Потом уж они часто приходили. Она сказала им, что если они в беду попадут — а они запросто могли попасть, уж очень бойкие да озорные были, это теперь они остепенились — так она их выручит, как сможет. Ну а потом пришло от мистера Рока письмо, что мол, скоро будет ребенок, и не могла бы она помочь.

— Понимаю.

— Ну, как же она могла не помочь! И вот она взяла мальца и заменила ему мать. Она сама будто заново родилась, как он появился. Снова стала улыбаться. Да только покоя ей все одно не было. Он такой красивый мальчик вырос, но ведь кто она ему? Она никогда ни денег не брала, ни условий никаких не ставила, вот и страшилась все время, а вдруг как мистер Рок придет да и потребует его назад. А уж когда услыхала, что он женился, так и вовсе покой потеряла, теперь-то уж точно отберут у нее Энниса, так она, значит, решила… Я вам все это говорю, чтобы вы поняли, что никак нельзя так с ней поступить!

— А мистер Рок навещает мальчика?

— А как же, приезжает. Он сильно привязан к нему, и мальчик тоже его любит.

— Я рада, что он не оставляет его.

— Ну, разве ж это можно! Одного только я не пойму. Не больше то Пендоррики скандалов боялись. Отец-то вон его к Луизе хаживал и не прятался. Но, может, мистер Рок тогда шибко был молодой, вот Луиза ему и присоветовала держать язык за зубами… ради мальчика. Его знаю как Энниса Селлик, а он Луизу за свою тетю почитает.

Она остановилась и умоляюще сложила руки.

— Пожалуйста, миссис Пендоррик, у вас лицо такое хорошее, доброе… ведь он у нее вот уж четырнадцать годков, и больше нет никого. Нельзя его забирать.

— Не волнуйтесь, Полли, — успокоила я ее, — мы не станем его забирать.

Она, казалось, успокоилась, и улыбалась.

— Ах, вы как сказали, кто вы есть, так я вся прям похолодела…

— Я не хотела вас испугать. Да и вообще, мне не надо было приходить. Я из любопытства пришла. Слышала о миссис Селлик и захотела с ней познакомиться, вот и все.

— И вы не отберете его?

— Конечно же нет. Это было бы жестоко.

— Вот-вот, и я то же говорю. Жестоко. Ах, спасибо, вам, миссис Пендоррик. Утешили вы меня. А теперь давайте-ка я вас все-таки кофем напою. Миссис Селлик не понравится, коли вы гак уйдете.

На этот раз я не отказалась. Чашка кофе не помешает мне сейчас, решила я. Пока Полли хлопотала на кухне, я размышляла. «Как же мне верить ему теперь? Если он мог обмануть в этот раз, как поручиться, что раньше он говорил правду? Почему он не сказал мне? Зачем скрывал и обманывал?»

Возвратилась Полли с кофе. Она вся так и светилась от радости. Мой визит сделал хоть одно доброе дело. Полли рассказала, как она и Луиза полюбили эти болота, как трудно было тут разбить сад.

— Вересковые болота — это вам не пряник, миссис Пендоррик, — говорила Полли, когда мы услышали шум мотора.

— Для миссис Селлик рановато будет, — сказала Полли, подходя к окну.

От следующих ее слов мне кровь кинулась в голову, в висках застучало.

— Ба! Да это никак мистер Пендоррик пожаловал, — воскликнула она. — Должно, думал, они только завтра уедут.

Я встала. Колени у меня так дрожали, что я боялась упасть.

— Полли! — послышался голос Рока. — Я вижу, тут машина. Кто это у вас?

— Ах, вы сегодня заглянули, мистер Пендоррик, — говорила Полли, не слыша его вопроса. — А миссис Селлик решила пораньше выехать, как путь-то им неблизкий. Они в Лондоне переночуют, а поутру дальше поедут, в школу. Вы, небось, думали, раньше завтрашнего дня они не соберутся?

Шаги Рока приближались. Он шел уверенно, как человек, хорошо знающий дом. Наконец дверь распахнулась.

— Ты?! — сказал он, уставившись на меня, потом лицо его потемнело. — Зачем ты здесь?

Я никогда еще не видела его таким сердитым. Мы стояли, глядя друг на друга, как два незнакомца, не узнавая один другого.

Полли вошла в комнату.

— Миссис Пендоррик вот говорит, что вы не заберете Энниса…

— Она так говорит?

Его глаза осмотрели комнату и остановились на недопитых чашках кофе.

— Уж как я обрадовалась! — продолжала Полли. — Не то, чтобы я думала, что вы сделаете это, мистер Рок. Очень приятно было повидать вашу супругу.

— Я уверен, что и она осталась довольна, — сказал Рок. — Но отчего ж ты не подождала, дорогая? Я бы сам тебя привез.

Он говорил очень холодно, как никогда не говорил со мной прежде.

— Так вы не сговариваясь приехали, значит. Вот мне радость-то какая! Какой денек!

— Да уж, — заметил Рок язвительно. — День и впрямь удался.

— Я сейчас мигом кофе подогрею, мистер Рок.

— Нет, Полли, не стоит. Я приехал повидаться с Эннисом, пока он не уехал, да вот, видишь, опоздал. Зато жену встретил.

Полли рассмеялась.

— Жаль, миссис Селлик вас не предупредила. Да ведь вы знаете, не любит она в Пендоррик звонить.

— Да, знаю, — сказал Рок и повернулся ко мне. — Ты готова идти?

— Да, иду. До свидания, Полли, и спасибо за кофе.

— Рада была вам услужить, — ответила Полли.

Она стояла в дверях, улыбаясь нам вслед, пока мы шли к машинам.

Около моста, где по преданию король Артур дал свое последнее сражение против сэра Мордреда, Рок обогнал меня и остановил машину. Я ждала. Дверца его автомобиля хлопнула, и он подошел ко мне.

— Значит, ты мне солгал, — сказала я.

— А ты сочла возможным вмешиваться в дела, которые тебя совершенно не касаются.

— Почему же не касаются? Может, как раз напротив, очень даже касаются.

— Вот в этом ты ошибаешься.

— Ты полагаешь, меня не касается, что у моего мужа, оказывается, есть сын?

— Никогда не думал, что ты унизишься до такого… Что я женился на шпионке?

— А я не понимаю, зачем тебе понадобилось лгать. Я бы все поняла…

— Очень благородно с твоей стороны! Ты — само терпение и снисходительность, я уверен.

— Рок!

Он взглянул на меня таким ледяным взглядом, что я отпрянула.

— Полагаю, тут не о чем больше говорить, — сказал он.

— А я думаю, что есть о чем, есть кое-что, что я хотела бы выяснить.

— Ну, ты и без моей помощи выяснишь. Твоя система шпионажа, похоже, работает безукоризненно.

Он вернулся к своей машине и поехал в Пендоррик. Я ехала следом.

Дома Рок почти не говорил со мной, обращаясь ко мне только в случае крайней необходимости. О том, чтобы вместе ехать на северное побережье в конце недели, теперь не могло быть и речи.

От домашних не укрылось, что мы повздорили. Ни один из нас не умел скрывать свои чувства. Но вопросов никто на задавал.

Прошло несколько долгих, мучительных дней. Такой несчастной я не чувствовала себя со дня смерти папы.

Два дня спустя после моего злосчастного визита в Бедивер я сидела под пальмой во внутреннем дворике и уныло думала о том, что вот уже и лето проходит, и с ним уходит мое счастье. Светило солнце, но в воздухе носилась паутина, и цвели маргаритки и хризантемы — предвестники осени. Однако здесь, в Корнуолле, все еще не отцвели розы и гортензии, хотя и не такие пышные, как в начале лета.

Из дома вышла одна из сестер и, беззаботно напевая, направилась в пруду.

— Привет, — сказала она. — Мама говорит, чтобы мы не садились на скамейки — они сырые. Можно простудиться и умереть. А ты не боишься?

— Я не нахожу, что очень сыро.

— Все отсырело. Можно схватить воспаление легких и умереть.

Я узнала Хайсон. С тех пор, как мы оказались заперты в склепе, она стала по-другому относиться ко мне, да и вообще очень переменилась.

— Впрочем, это тоже был бы один из способов, — продолжала она задумчиво.

— Один из способов умереть?

Вдруг ее лицо исказилось, как будто тень пробежала по нему.

— Не говори о смерти, — воскликнула она. — Мне это… не нравится.

— Ты становишься уж слишком чувствительной, Хайсон, — заметила я.

Она внимательно осматривала восточные окна, словно ожидая кого-то.

— Ты кого-нибудь ждешь? — спросила я.

Хайсон не ответила. Помолчав, она вдруг сказала:

— Наверное, Фэйвел, ты ужас как рада была, что я оказалась тогда с тобой в склепе.

— Признаюсь. Хотя, конечно, с моей стороны это было очень эгоистично.

Она склонилась надо мной, опершись мне на колени и почти приблизив свое лицо к моему.

— Я тоже рада, что была там, — заявила она.

— Неужели? Там ведь не особенно приятно было. Прямо скажем, довольно страшно.

Она улыбнулась своей скрытной и загадочной улыбкой.

— Все равно. Мы там вдвоем были, потому и обошлось.

Она отступила и сложила губы, как будто собиралась свистнуть.

— Ты умеешь свистеть, Фэйвел?

— Умею, но плохо.

— Я тоже. Вот Ловелла умеет.

Она снова смотрела на окна.

— Вот!

Это был звук скрипки. Вскочив, я схватила Хайсон за запястье.

— Кто? Кто играет?

— Ты сама знаешь, разве нет?

— Нет, не знаю. Но собираюсь, наконец, выяснить.

— Это Барбарина.

— Опять ты за свое. Барбарины нет, она умерла.

— Не ходи туда, Фэйвел, не надо. Ты ведь знаешь, что из этого выйдет!

— Хайсон! Что тебе известно? Кто играет там на скрипке? Кто нас запер? Скажи же, что тебе известно.

На секунду мне показалось, что в глазах девочки светится безумие. Я даже вздрогнула.

— Барбарина, — прошептала она. — Послушай, как она играет. Это она говорит, что устала ждать.

Я взяла ее за плечи и слегка встряхнула. Она была на грани истерики.

— Я сейчас пойду и выясню, кто это, — сказала я твердо. — И ты пойдешь со мной. Мы вместе поймаем этого музыканта.

Я почти насильно потащила ее к восточной двери. Когда мы вошли, голос скрипки зазвучал громче.

— Пошли, — скомандовала я, и мы стали подниматься по лестнице.

Музыка стихла, но я все равно направилась к комнате Барбарины и распахнула дверь. Скрипка лежала на стуле, ноты стояли на пюпитре — все как прежде.

Я взглянула на Хайсон. Она замерла на пороге, уставившись в пол. Я вдруг почувствовала себя совершенно одинокой, никому не нужной. Я потеряла всех, кого любила, кто был мне близок и заботился обо мне: родителей, дедушку, а вот теперь и мужа… И некому было защитить меня.

В конце недели уехал Рок. Перед отъездом, когда мы были вдвоем в спальне, он заговорил со мной:

— Мне все это очень не нравится, Фэйвел. Мы должны обо всем серьезно поговорить. Не надо было тебе разыгрывать из себя сыщика. Да еще в такое неудачное время!

Это был почти прежний Рок, и сердце у меня радостно забилось.

— Объяснение тут очень простое, — продолжал он. — Но теперь, я ничего не могу тебе сказать. Подожди немного и верь мне, согласна?

— Но, Рок…

— Понятно. Не можешь. Но так это продолжаться не может. Во время отъезда я подумаю обо всем. Обещай мне однако, что не станешь слишком плохо думать обо мне. Я не такой уж негодяй, каким ты меня воображаешь.

— Ах, Рок, я вовсе не считаю тебя негодяем. Но только зачем нужно было говорить мне неправду? Как это обидно!

— И раз солгавши…

Он почти кокетливо заглянул мне в глаза, потом вздохнул.

— Рок, пожалуйста, объясни сейчас, — взмолилась я. — Я все пойму, вот увидишь, и мы снова будем счастливы.

— Не сейчас, Фэйвел. Потом.

— Но почему?

— Речь идет не только обо мне. Мне нужно обсудить этот вопрос и получить согласие другого человека.

— А-а… — протянула я разочарованно. — Понимаю.

— Нет, Фэйвел, не понимаешь. Но это не важно, а важно то, что я тебя люблю и ты тоже должна любить меня. И доверять мне. Черт возьми, Фэйвел, ну неужели ты не можешь поверить мне?

Я не могла заставить себя сказать, что верю ему, хотя больше всего на свете мне хотелось, чтобы это было правдой.

— Ну ладно, — сказал Рок и, положив руки мне на плечи, легко и бесстрастно поцеловал меня в губы. — До понедельника или вторника, дорогая.

Он ушел, а я осталась стоять, обуреваемая противоречивыми чувствами, не зная, что думать и как быть.

С отъездом Рока дни потянулись томительно, но спокойно. У меня было время поразмыслить над всем, что со мной произошло. Мысли мои были мучительны.

Я думала, что со времени приезда в Пендоррик я уже два раза была на краю гибели. Это было очень странно, потому что случаи эти следовали один за другим через очень короткий промежуток времени, и, кроме того, со мной во всю мою жизнь не случалось ничего подобного. В первый раз кто-то убрал табличку с предупреждением об опасности, и я могла свалиться в пропасть. Тогда меня остановил Рок. Он спас мне жизнь… Но в то время я, в отличие от Рока, не подозревала еще, что лорд Полорган — мой дедушка. Если бы я умерла тогда, Рок бы ничего не получил…

Я содрогнулась. А что если это было сделано нарочно, чтобы отвести от него подозрения? Чтобы, когда позже со мной случится что-нибудь, все бы вспомнили, что он уже спас меня однажды? Но это значит, что и в склепе запер меня именно Рок. Нет, не верю! Он не мог оставить меня там одну умирать медленно и мучительно.

Я словно раздвоилась, словно во мне было два человека, один из которых с горячностью утверждал, что Рок невиновен, в то время как другой с не меньшим жаром доказывал обратное.

Кто еще мог запереть дверь склепа, кто еще мог потом отпереть ее и уверять потом, что ее просто заклинило? У кого, кроме моего мужа, была причина желать моей смерти? После меня Рок унаследовал бы огромное состояние и в то же время был бы свободен жениться на ком угодно. На Альтэа Грей? Полли говорила, что, когда Барбарина умерла, Петрок Пендоррик хотел жениться на Луизе Селлик.

Стук в дверь вывел меня из тяжелой задумчивости. Вошла Морвенна, и на минуту я позавидовала ее сияющему виду.

— Привет, Фэйвел. Хорошо, что я застала тебя.

Она некоторое время молчала, обеспокоенно поглядывая на меня.

— Послушай, Рок уехал в растрепанных чувствах… и ты вон сидишь грустная. Отчего вы никак не помиритесь?

Я молчала, и она пожала плечами.

— Ваша размолвка уже не первый день длится, не так ли? Это совсем не похоже на Рока. Обычно он мгновенно взрывается, выпускает пар, а затем все идет по-прежнему, как ни в чем не бывало.

— Морвенна, ты не должна из-за этого волноваться, — сказала я.

— Я особенно и не волнуюсь. Все образуется, я уверена… Я к тебе, собственно, вот зачем: мою машину пришлось в мастерской оставить, а я хотела в Плимут съездить. Ты сегодня никуда не собираешься? Потому что, если нет, то я взяла бы твой «моррис».

— Конечно, можешь брать. Мне нужно только в Полорган, а туда я и пешком дойду. Заодно и прогуляюсь.

— Ты уверена, что машина тебе не нужна? Ты знаешь, доктор Клемент велел мне каждый день отдыхать, он обо мне беспокоится немного. Вот я и решила заняться вязанием, чтобы не просто так сидеть, задрав ноги. Куплю в Плимуте шерсти, образцов и — вперед. Как тебе нравится моя идея?

— Прекрасная идея. Бери мой «моррис» совершенно спокойно. Он мне правда сегодня не нужен.

Она вдруг подошла и поцеловала меня в щеку.

— Все скоро образуется у вас с Роком, вот увидишь.

Сразу после ее ухода и я отправилась в Полорган, решив, что сидеть и киснуть не имеет смысла. Я пошла по береговой дороге и по пути постаралась перестать думать о лицемерии Рока. Вместо этого я стала обдумывать организацию приюта в Полоргане.

Мистер и миссис Доусон вышли встретить меня и по их важному, даже несколько напыщенному виду я поняла, что им есть, что сообщить мне.

Меня провели в гостиную и напоили кофе. Потом Доусон откашлялся и начал:

— Мы бы не стали упоминать об этом, мэм, если бы миссис Доусон не говорила на днях с миссис Пеналлиган и разговор этот не повлиял на наше к этому отношение. Очень это деликатное дело, миссис Пендоррик, и надеюсь, вы понимаете, что только забота о вашем благе заставило меня и миссис Доусон…

Я поспешила прервать его красноречие и сказала:

— Конечно же, Доусон, я понимаю.

— Тогда, мэм, я вам скажу. Я не считал возможным сделать это раньше, потому что дело касалось лица, которое мне не следовало называть. Но с той поры, как миссис Пеналлиган…

— Пожалуйста, Доусон, скажите же, в чем дело!

— Ну да, мэм, конечно. Так вот, доктор Клемент был уверен, что лорд Полорган умер естественной смертью, и нам не дал сказать, что случилось на самом деле, будто не знал, что такую смерть и ускорить можно. А мы с миссис Доусон всегда считали, что его светлость подтолкнули к могиле.

— Да, я знаю, что колокольчик и коробочка с таблетками валялись на полу. Да только дедушка вполне мог и сам их уронить.

— Мог-то он мог, мэм, и кто может теперь поручиться, что было по-другому? Ни один суд тут ничего не решит. Но только миссис Доусон утром того дня услыхала, как его светлость сказал кое-что сестре Грей.

— Что сказал?

— Его светлость пригрозил, что если она не перестанет видеться с мистером, э-э… мистером Пендорриком, прошу меня простить, мэм, он ее уволит.

Доусон виновато закашлялся. Я хотела возразить, усомниться, но не могла издать ни звука, как будто мне сдавили горло.

— И не странно ли, мэм, что в ту же ночь он не смог дотянуться до своих таблеток? Только мы с миссис Доусон не забыли, что в завещании-то говорилось о сиделке, которая в момент смерти будет у него служить.

Но я уже не слушала его. «Сколько же раз Рок говорил мне неправду?» — спрашивала я себя и не находила ответа.

Он признался, что чуть было не женился на Альтэа, потом услышал от лорда Полоргана о моем существовании. На мне он женился так же, как отец его женился на Барбарине — чтобы получить деньги для Пендоррика.

Кто был той тенью, которую видел или, скорее, почувствовал Джесс Плейделл рядом с Барбариной? Не был ли то ее муж, Петрок Пендоррик?

«Не становлюсь ли я параноиком? — испугалась я. — Не мания ли это преследования?»

До разговора с Полли я был ни за что не поверила, что Рок мог бы так поступить со мной. А теперь? Теперь мое воображение вышло из-под контроля. Могла ли Альтэа нарочно убрать таблетки? Он тогда должен был умереть, чтобы деньги достались мне, теперь… теперь я должна умереть, чтобы деньги достались им…

Я думала также, какие сплетни ходят вокруг меня. Вот и миссис Пеналлиган рассказывала что-то миссис Доусон.

Неужели всем известно о размолвке между мной и Роком? И известна причина этой размолвки?

Доусоны смотрели на меня с беспокойством и состраданием. О чем они хотели предупредить меня? О том, что Рок с Альтэа — любовники? Не о том ли, что раз Альтэа, не дрогнув, подтолкнула к могиле дедушку, ничто не мешает ей и ее соучастнику устранить меня?

Наконец, я сказала:

— Очень жаль, что дедушка вообразил себе такую нелепицу. Это, верно, оттого, что он был нездоров. Я слыхала, при его болезни такое бывает — больные придумывают себе несуществующие проблемы и очень из-за них расстраиваются.

Доусоны с сожалением посмотрели на меня, и миссис Доусон уже открыла было рот, чтобы возразить, но муж остановил ее движением руки. У него было выражение лица человека, исполнившего свой долг.

Пассивное ожидание, покорность судьбе были не в моей природе. Мне нужно было действовать, я во что бы то ни стало должна была прояснить для себя многие вещи.

Если бы Морвенна не уехала в Плимут, я бы непременно поговорила с ней, призналась бы ей в своих страхах и сомнениях. А Дебора? Ведь можно поговорить с Деборой.

С этими мыслями я поспешила домой. Не найдя Деборы в ее комнате, я, решив, что на открытом воздухе лучше думается, спустилась вниз и собиралась уже выйти во внутренний дворик, как зазвонил телефон.

— Как хорошо, что я вас застала. Это Альтэа Грей.

Я вздрогнула, услышав в трубке голос той, кем были сейчас заняты мои мысли.

На том конце трубки послышался смешок, и Альтэа Грей продолжала:

— Я вот думала, не хотите ли вы зайти ко мне перед тем, как мне уехать.

— Вы уезжаете?

— Да. И очень скоро — завтра.

— Вы имеете в виду, совсем уезжаете?

— Приходите, и мы поговорим об этом. Я давно уже хотела с вами поговорить. Когда вам удобно?

— А-а… сейчас?

— Прекрасно.

Опять тот же смешок, и она повесила трубку.

Я почти выбежала из дома и по береговой дороге скоро дошла до коттеджа, где поселилась Альтэа. Это был уютный маленький домик, выкрашенный в голубой цвет с белыми дверями и ставнями. Он стоял на гранитной скале выдающейся довольно далеко в море, от бухты внизу к нему вела крутая тропинка. Лучшего Места для летнего отдыха трудно было найти.

— Привет! Я специально вас высматриваю. Поднимайтесь сюда.

Из открытого окна Альтэа Грей помахала мне рукой. Я поднялась по заросшей травой тропинке, и Альтэа встретила меня в дверях.

— Проходите и садитесь. Извините за беспорядок, я как раз собираю вещи.

Прямо из дверей я ступила в небольшую комнату с окнами на море. Мебели было немного, только самое необходимое, и все — обои, обивка, ковер на полу — того неопределенного цвета, на котором грязь не заметна. Дом был явно меблирован так, чтобы его сдавать жильцам.

— Не очень-то похоже на Полорган, не так ли? — заметила она и протянула мне пачку сигарет, все время с веселым любопытством меня рассматривая.

— Очень мило с вашей стороны прийти навестить меня, — сказала она, улыбаясь.

— И с вашей тоже — пригласить меня.

— Мне повезло, что я вас застала дома.

— Я только что вошла. Рок уехал по делам.

— Я знаю.

Я подняла брови, и вновь веселый огонек зажегся у нее в глазах.

— Сорочий телеграф, — пояснила Альтэа Грей. — Тут и шагу нельзя ступить без того, чтобы вся округа тотчас же узнала. Кто-нибудь видел, как вы шли сюда?

— Нет. Не думаю. Почему…

— Я спрашиваю, потому что если вас видели, то непременно поползут сплетни.

— Вы довольно неожиданно решили уехать, — сказала я.

Она пожала плечами.

— Летний сезон на исходе. Скучно. Тут можно мили отшагать по берегу и ни души не встретить. Вот и вы никого не встретили по дороге из Пендоррика. Нет это не для меня. Кстати, не хотите ли чаю?

— Нет, спасибо.

— Может, кофе?

— Нет-нет, не беспокойтесь. Я недавно пила, да и долго задерживаться здесь не могу.

— Жаль, мы ведь с вами так ни разу и не поговорили по душам. А тут так уютно, мирно. Я знаю, вы меня постоянно подозреваете. Так вот, я хочу внести ясность в этот вопрос.

— Подозреваю? В чем же?

— Ну-ну, не разыгрывайте невинность.

— Мне бы хотелось знать, зачем вы пригласили меня. Я полагала, что вы собирались что-то сказать мне.

— А я и говорю, разве нет? Я устроилась на новое место и не люблю, чтобы что-то оставалось недоделанным.

Она вытянула вперед свои длинные красивые ноги и с удовлетворением их рассматривала.

— Богатый старый джентльмен отправляется в кругосветное путешествие и желает иметь при себе сестру-сиделку. Богатые старые джентльмены — мое призвание.

— А как насчет богатых молодых джентльменов?

— Проблема с молодыми богатыми джентльменами заключается в том, что им крайне редко нужна сиделка.

Она весело рассмеялась.

— Миссис Пендоррик, вам как будто не по себе. Нет, вы и впрямь испугались!

— Испугалась?

— Ну да. Место тут уединенное, обо мне же вы мнения невысокого, даже считаете меня в некотором роде злодейкой. Вы уже жалеть начинаете, что пришли, и думаете, как бы вам поскорее улизнуть. Сознайтесь! А тем не менее вы пришли по доброй воле, не забывайте. Прибежали, можно сказать, при первом же удобном случае. Не очень осторожно с вашей стороны, не находите? Ведь никто не знает, где вы. Вы очень неосмотрительны, миссис Пендоррик. Поддаетесь первому порыву… Подойдите-ка сюда, к окну, полюбуйтесь, какой вид.

Схватив меня за руку, она заставила меня встать и почти насильно потащила к окну. Ее пальцы железной хваткой сдавили мне запястье. Мэйбел была права: эта изящная, как из дрезденского фарфора, красавица обладала недюжинной физической силой.

Альтэа Грей распахнула окно. Дом стоял на самом краю, и далеко внизу я увидела, как волны плещутся об острые скалы.

— Представляете, — сказала она мне в самое ухо, — если кто-нибудь вывалится из этого окошка? Опасно сдавать такой коттедж тем, кто гуляет во сне или же задумал небольшое домашнее убийство.

На какое-то мгновение я действительно поверила, что она заманила меня сюда, чтобы убить. Но она, усмехнувшись, выпустила мою руку.

— Присядьте, миссис Пендоррик, а то у вас голова закружится, чего доброго, — сказала она, почти толкнув меня на кушетку. — А меня можете не бояться. Я всего лишь хочу вам кое-что сказать напоследок. Вы ведь всегда ревновали ко мне Рока, не так ли? Зря. Это правда, что когда-то он подумывал сделать предложение мне, но женился-то он все же на вас.

— Вы жалеете, что… так вышло? Что вы уезжаете?

— Я никогда ни о чем не жалею. Что толку плакать над разлитым молоком. Правда, мне уже тридцать и надо бы подумать о том, чтобы осесть и остепениться, и, может быть, я неплохо бы справилась с ролью хозяйки Пендоррика. Хотя, как знать? Я слишком люблю приключения.

— Вы, похоже, находите жизнь… забавной?

— И забавной, и веселой. А вы — нет? По-моему, жить надо весело и со вкусом. Вы знаете, миссис Пендоррик, я — решилась. Я скажу вам то, за чем вы и пришли.

Я видела, что она смеется надо мной, но, как ни странно, я готова была поверить тому, что она говорит. Да, Альтэа Грей была хитрой, беспринципной и, возможно, жестокой, но лживой она не была, может быть, хотя бы потому, что говорить правду казалось ей куда забавнее, чем лгать. Я, сама не знаю почему, была совершенно в этом уверена.

— Что вы делали прежде, чем приехать в Полорган? — спросила я.

— Ухаживала за больными, разумеется.

— Вы тогда называли себя сестрой Стоунер Грей?

Она отрицательно мотнула головой.

— Если вы имеете в виду мое последнее, не считая вашего дедушку, место, то там я была просто Грей. Но до того я действительно подписывалась как Стоунер Грей.

— Почему вы перестали так называть себя?

— Нежелательная известность. Не то, чтобы меня это как-то трогало, но все же могло помешать получить место, которое мне было нужно. У людей долгая память на скандалы. Так вы, значит, знали про эту историю. Доусоны постарались?

— Нет. Они сами точно не знали. Мне сказал… другой человек.

— Ладно, это не важно. Если бы тогда все получилось, мне, возможно, и работать никогда больше не пришлось бы. Короче, старик составил завещание в мою пользу, но суд определил, что он в это время был не в своем уме, и его жена выиграла дело.

— Полагаю, вы убедили его составить такое завещание.

Она хмыкнула.

— Ах, вы, святая простота! На моем месте вы бы, конечно же, поступили иначе, возможно, даже стали бы внушать ему, что его долг — позаботиться о жене и что-нибудь еще в этом роде. Но я не столь благородна, миссис Пендоррик. И к тому же в моей семье нет тайн и, значит, ожидать, что у меня вдруг объявится дедушка-миллионер, не приходится. Так что, наверное, вы все же более подходите на роль хозяйки замка. Я же — авантюристка. Я люблю авантюры, они придают жизни остроту. Начинала я свою жизнь на задворках, и, скажу прямо, мне это совсем не нравилось. И я во что бы то ни стало решила вырваться оттуда. В чем-то мы с лордом Полорганом похожи, только сферы деятельности у нас разные. Я очень рано поняла, что красива и что этим надо воспользоваться. Потом я выучилась на медсестру — кстати, медсестра я и в самом деле неплохая — и стала работать сиделкой у богатых старых джентльменов. В этом качестве я и попала к вашему деду.

— И вы надеялись, что он тоже оставит вам свое состояние?

— Почему бы и нет? Кто ж знал, что у него объявится внучка? К тому же и Рок… тоже вариант неплохой. Пробовать надо все.

— Вариант с Роком, наверное, показался вам более реальным, когда вы поближе узнали дедушку.

Она весело тряхнула головой.

— Вы угадали. Но Рок оказался и сам не промах и быстро меня раскусил. Тем не менее мы с ним друг другу нравились… Но — как бы это выразиться? — во мне было то, что джентльмен, по крайней мере, такого типа, как Рок, никак не желал бы видеть в своей жене. Так что мы остались хорошими друзьями. Потом он уехал и привез вас. Он не хотел, чтобы я чувствовала себя ущемленной, и потому оказывал мне повышенное внимание. Меня же забавляло, что вы ревнуете. Вот и все — вы удовлетворены?

— Еще один момент… Как умер дедушка?

Она пристально взглянула на меня и стала очень серьезной — в первый раз за время нашей беседы.

— Миссис Пендоррик, я признаю, что не очень щепетильна в выборе средств, чтобы улучшить свое положение, что я, вероятно, не побрезгую мошенничеством, по крайней мере не откажусь воспользоваться чьей-нибудь глупостью. Но убийцей я никогда не была и никогда не стану. Если у меня и есть какие-то убеждения, то неприкосновенность человеческой жизни — одно из них, — сказала она с жаром, потом в глазах ее снова запрыгали смешинки. — Так вот, значит, отчего вы такая напуганная были, когда пришли! Тогда я тем более рада, что позвала вас. Ваш дед довольно часто терял коробочку с лекарством. Даже и при вас это как-то случилось. Помните.

Я помнила. Именно тогда я ушла раньше и застала их с Роком на пляже возле Пендоррика.

— И в этот раз, — продолжала Альтэа, — он ее потерял. Разнервничался, что не может найти, и впопыхах уронил и колокольчик. Я могу подтвердить это под присягой. Он очень о вас беспокоился, и ему было известно про наши теплые отношения с Роком Пендорриком. Это его тоже беспокоило, и он даже имел со мной серьезный разговор на эту тему. И хотя я заверила его, что между нами нет ничего, кроме дружбы, он не успокоился. Такая мнительность — характерный признак его болезни. Так что можете мне поверить, миссис Пендоррик, в смерти лорда Полоргана я не виновна ни прямо, ни косвенно.

— Я вам верю, — сказала я.

— Я рада. Мне бы не хотелось, чтобы вы думали, что я способна на это. На многое другое — не отрицаю. Но убийство — никогда!

Альтэа потянулась и зевнула.

— Подумать только, что уже через месяц я отправлюсь к теплу и солнцу! В Корнуолле будут туманы и юго-восточные ветры. Сыро, холодно и серо. Нет, и впрямь, что ни делается — все к лучшему. Вот упакую вещи, и в дорогу.

Я поднялась.

— Я пойду, не буду больше вам мешать.

Она проводила меня до дверей и подождала, пока я спущусь к берегу. Затем, помахав рукой, скрылась в доме, а я в задумчивости зашагала в Пендоррик.

«Я поверила Альтэа Грей, но что если она просто посмеялась надо мной? — спрашивала я себя. — Действительно ли она собирается уехать? По крайней мере, она не поехала с Роком. Это уже хорошо».

Мне не особенно хотелось сейчас возвращаться в Пендоррик, но что еще было делать? Я решила все же найти Дебору и поговорить с ней, хотя мне уже не казалось, что разговор этот может чем-то помочь мне.

Войдя в ворота, я увидела бегущую мне навстречу миссис Пеналлиган. Она была в таком возбуждении, что едва могла говорить.

— Ах, миссис Пендоррик! Какое несчастье! Авария!

Мне показалось, что сердце у меня остановилось. «Рок! — пронеслось у меня в голове. — Мне нужно было ехать с ним!»

— Это мисс Морвенна, мэм. Она попала в аварию на машине. Звонили из больницы.

— Морвенна… — выдохнула я.

— Это случилось на Гантер Хилл. Ее увезли в ближайшую больницу. Мистер Чарльз уже поехал туда.

— Она… ее…

— Они говорят, что это серьезно, она сильно поранилась.

Я совершенно растерялась, не зная, что делать и чем помочь.

— А девочки… — пролепетала я.

— С ними мисс Бектив. Она им сказала.

В этот момент подъехала Дебора. Выйдя из машины, она крикнула нам:

— Какое теплое утро! Эй… что случилось?

— Морвенна попала в аварию. На дороге в Плимут, — сказала я.

— Боже мой! Она ранена? Тяжело? Я кивнула.

— Чарльз поехал к ней в больницу. Похоже, что это серьезно.

— Боже мой! Боже мой! — бормотала Дебора. — А как же Хайсон? Ловелла?

— Они с Рейчел.

Дебора прижала ладони к глазам. В голосе ее звучало отчаяние.

— Это ужасно! Ужасно! — повторяла она. — В такое время! Что если она потеряет ребенка? Это ужасно!

— Может быть, нам поехать в больницу?

— Да! — воскликнула Дебора. — Да! В больницу. Сейчас же. Бедный Чарльз. Поехали, Фэйвел. Садитесь в машину.

Миссис Пеналлиган, сцепив руки, смотрела нам вслед. Дебора ехала, стиснув зубы и глядя прямо перед собой. «Для нее Морвенна как дочь, — думала я. — Конечно, ведь Дебора вырастила их с Роком».

— Ребенок, — бормотала Дебора. — Ах, нельзя было позволять ей вести машину! Она ведь стала такой рассеянной. Ах, только бы она не потеряла ребенка!

— Ведь я могла бы сама отвезти ее в Плимут, — сказала я. — И как это я не подумала!

— Или я… Но что ей там понадобилось, в Плимуте?

— Шерсть и образцы для вязания…

Дебора! Меня вдруг как током ударило.

— Дебора! Морвенна ехала не на своей машине. Она взяла мой «моррис»…

Дебора кивнула.

— Она и раньше водила его. К тому же она всегда так хорошо ездила.

Я промолчала. Совпадение ничего не говорило Деборе. Я же сама испугалась своих мыслей. Я постаралась отогнать их. «Мне нельзя поддаваться страху! Я и так стала мнительной. Прежде, чем делать какие-то заключения, надо выяснить причину аварии. А что, если выяснится, что был какой-то непорядок в машине? Разве непременно это должно быть нарочно сделано? В расчете на то, что в машине окажусь я?»

Дебора положила ладонь мне на руку.

— Фэйвел, мы не должны отчаиваться, надо надеяться и молиться, чтобы все обошлось.

Странный это был день, словно пропитанный тяжелым ожиданием и ужасом. Жизнь Морвенны была в опасности, моя, я была уверена, — тоже. Ведь то, что случилось, было частью дьявольского плана, а вовсе не несчастным случаем, и теперь тот, кто подстроил это, должно быть, вне себя от ярости, что в ловушку угодил другой человек.

Один из местных жителей был свидетелем происшествия. Это случилось на Гантер Хилл — довольно пологом, но длинном холме в окрестностях Плимута. Других машин на дороге не было. «Моррис» вдруг потерял управление, выскочил за пределы дороги и врезался в дерево.

В полдень позвонили из больницы, и Чарльз повез девочек повидаться с Морвенной. По просьбе Чарльза мы с Деборой поехали с ними. Было заметно, что он очень волнуется и страшится разговора с врачом.

Морвенна была очень слаба, и нас с Деборой к ней не пропустили. Разрешили зайти только мужу и детям.

Я никогда не забуду лица Хайсон, когда она вышла из палаты: это было белое, как мел, иссохшее лицо маленькой старушки. Ловелла рыдала в голос, но Хайсон не проронила ни слезинки.

Чарльз сообщил, что состояние Морвенны тяжелое и что он останется в больнице, нас же просит отвезти девочек домой.

Всю дорогу мы ехали молча. Я вела машину, а Дебора сидела на заднем сиденье, прижимая к себе с двух сторон плачущую Ловеллу и застывшую Хайсон.

Воздух в доме казался тяжелым, будто пропитанным бедой. Все были молчаливы и подавлены. Миссис Пеналлиган настояла, чтобы мы поели чего-нибудь. За столом в зимней гостиной Хайсон вдруг закричала:

— У нее вся голова забинтована. И она не узнала меня! Мама меня не узнала! Она умирает! Смерть — это ужасно, я ненавижу смерть!

Дебора бросилась утешать ее.

— Мама поправится. Ну полно тебе, полно… Смотри, ты вот и Ловеллу испугала, — говорила она, прижимая к себе девочку.

Но Хайсон вырвалась от нее.

— И правильно, что испугала! Ей и надо бояться, нам всем надо бояться! Потому что мама умрет! Умрет! Умрет!

Она вдруг уставилась на меня. Глаза ее были безумны. Дебора прижала ее голову к своей груди и стала гладить по волосам, шепча слова утешения.

— Я отведу ее к себе, — сказала она. — Сегодня она со мной ляжет.

Она обняла Хайсон за плечи, и они пошли из комнаты. В дверях девочка обернулась и опять в упор посмотрела на меня расширенными глазами.

— Ненавижу смерть! — вскричала она. — Ненавижу! Ненавижу!

Бросив все дела, вернулся Рок. Он был потрясен и оглушен несчастьем. О нашей размолвке было забыто.

К Морвенне пускали только его и Чарльза, и они почти целые дни проводили в больнице. Дебора ухаживала за девочками, особенно Хайсон нуждалась в заботе.

Через три дня нам сообщили, что Морвенна вне опасности, но ребенка она потеряла и пока еще об этом не знает…

Как только Морвенне стало лучше, Рок опять собрался уезжать.

— Кому-то надо заниматься делами, — сказал он. — Все равно дома я ничем не могу помочь Венне. К тому же с ней будет Чарльз.

После его отъезда я всю ночь проворочалась без сна. Мои страхи, о которых я в эти тревожные дни забыла, вернулись с новой силой. Особенно после того, как выяснилось, что в автомобиле было неисправно рулевое управление — очень необычная поломка. Но ведь я пользовалась машиной лишь за день до этого, и все было в порядке.

Утром позвонила Мэйбел Клемент и спросила, не хочу ли я прийти выпить с ней кофе. Голос у нее был взволнованный, и, встретив меня в дверях докторского дома, она порывисто сжала мне обе руки, воскликнув с непривычным для нее жаром:

— Слава Богу, что вы пришли!

— Что случилось? — спросила я растерянно.

— Ах, я всю ночь не спала, думая о вас. И Эндрю очень обеспокоен. Мы с ним вчера допоздна про вас говорили. Не нравится нам все это, Фэйвел!

— Что не нравится?

— Вы и сама знаете… а, может, и нет… Короче, он очень всполошился, Эндрю, я имею в виду, а ведь он один из самых трезвых и рассудительных людей, которых я знаю. И он не склонен фантазировать. Он считает, что слишком много совпадений.

— Вы хотите сказать…

— Присядьте, сейчас я кофе принесу, он уже готов. Эндрю вот-вот должен прийти. По крайней мере, обещал постараться. Но у молодой миссис Пенгалли начались роды, так что, может, он и не сумеет вырваться. Тогда я должна буду вас убедить.

— Мэйбел, я ни разу не видела, чтобы вы были в таком волнении.

— Кажется, я никогда и не чувствовала себя такой взволнованной. Никогда раньше у меня не было случая бояться, что моих друзей собираются убить.

Я в ужасе смотрела на нее, потому что та же мысль сидела и у меня в голове и, значит, мои страхи не были беспочвенными.

— Давайте рассуждать логически, Фэйвел, и смотреть в глаза фактам. Глупо говорить себе, что со мной такого быть не может, что это неправда, и так далее. Факты есть факты, а они говорят, что из-за денег часто совершаются убийства… Вы же очень богаты, Фэйвел…

— Да, думаю, что вы правы.

— Теперь послушайте, Фэйвел. Кто-то запер вас в склепе, где вас вряд ли могли бы услышать и где вы бы скоро умерли от голода, жажды и страха.

Я кивнула.

— Вы спаслись просто чудом… Но, положим, дверь действительно заклинило, как говорили…

Она помолчала, и я подумала: «Как сказал Рок. Нет, Рок, нет! Только не ты! Я не перенесу этого».

— …положим, так оно и было, — продолжала Мэйбел. — Тогда как объяснить, что совсем немного времени спустя машина, в которой, по идее, должны были быть вы, теряет управление и Морвенна чуть не погибает? Случайное совпадение? Когда мы с Эндрю узнали про это, одна и та же мысль пришла в голову нам обоим: две таких случайности подряд уже похожи на закономерность.

— Был и еще случай, — сказала я. — Тогда Рок спас меня.

Я рассказала ей про поваленную табличку на тропинке.

Я знала, о чем она подумала, потому Что губы у нее сжались в прямую жесткую линию.

— Ну это было не так опасно. Не то, что склеп и автомобиль.

— И все же кто-то повалил табличку. Возможно, кто-то, кто знал, что я в Полоргане. А потом еще… эта игра на скрипке… и пение, и история о Невестах Пендоррика…

— Вот-вот, именно то, про что мы и говорили. Вы нам очень нравитесь, Фэйвел, и мне, и брату. И мы считаем, что вам опасно оставаться в Пендоррике.

— Я… не знаю… Теперь, когда Рок в отъезде…

— Так он снова уехал?

— Ему ведь пришлось вернуться, не закончив дела. Теперь же Морвенне стало лучше.

Мэйбел встала. Лицо ее было мрачно.

— Эта медсестра выехала из коттеджа.

— Да, я знала, что она уезжает.

— Хотела бы я знать, где она сейчас.

Мы некоторое время молчали, затем Мэйбел воскликнула:

— Нет! Вам нельзя оставаться в Пендоррике.

— Но это же мой дом.

— Все равно, хоть ненадолго уезжайте… Надо все обдумать хорошенько. Почему бы вам не провести пару дней здесь, со мной? Тут вы в безопасности, и мы могли бы подумать вместе.

Я колебалась. Конечно, она права — с одной стороны. Мне и самой было страшно оставаться в Пендоррике. Но с другой стороны, как я объясню это дома?

— Это выглядело бы очень странно, — начала я.

— Можно что-нибудь придумать. Ну, скажем, я собираюсь написать ваш портрет. Подходит?

— Вряд ли. Ведь я же могла бы приходить вам позировать. Нет, я не хочу новых сплетен.

— Плевать на сплетни. Оставаться там опасно. Давайте я вас отвезу в Пендоррик, вы возьмете кое-какие вещи, и мы вернемся сюда.

Она была настроена так решительно, что я растерялась и позволила ей усадить меня в машину.

«Почему бы нет? — думала я по дороге, — Рок уехал, не пригласив меня с собой. Отчего я не могу провести пару дней у своих друзей?»

— Только я должна буду предупредить миссис Пеналлиган… и остальных. Я, конечно, скажу про портрет, да только все равно решат, что это очень странно… да еще в такое время…

— Ничего. Случались вещи и постраннее, — сказала Мэйбел, как отрезала.

Как во сне я вошла в дом, как во сне поднялась в свою комнату. После разговора с Мэйбел я уже не сомневалась, что меня пытаются убить. Эта игра на скрипке, пение — все было сделано для того, чтобы я потеряла голову, поверила бы в историю про то, что Барбарина устал а ждать… Но привидения не крадут ключи и не ломают автомобили. Так поступают только живые люди из плоти и крови.

Сложив вещи, я собиралась спуститься вниз к миссис Пеналлиган, но, подумав, решила сначала зайти к Деборе.

Она была у себя, читала, когда я вошла. Едва взглянув на меня, она воскликнула:

— Фэйвел! Что случилось? На тебе лица нет.

— Нет, ничего не случилось. Я просто устала и расстроена.

— Дорогая моя, — сказал Дебора, беря меня за руку и подводя к окну. — Садитесь сюда и рассказывайте мне все.

— Да я просто зашла сказать, что собираюсь пару дней погостить у Клементов.

Она удивленно подняла брови?

— У доктора и его сестры?

— Ага. Мэйбел хотела написать мой портрет…

Произнесенные мной слова мне самой тут же показались жалким ребячеством. Дебора не могла не понять, что это лишь предлог. Не честнее ли сказать ей правду? Она всегда была так добра ко мне, что мне стало стыдно и я выпалила:

— Если честно, Дебора, то я хочу, пусть ненадолго, уехать из Пендоррика.

Она кивнула.

— Я вас понимаю. Вам нелегко приходилось в последнее время. И с Роком у вас не ладилось, и теперь ваг это несчастье в довершение всего… Я совершенно согласна, дорогуша, что вам надо сменить обстановку, даже необходимо это сделать. Мне бы и самой не мешало это сделать. Теперь, когда опасность для Морвенны миновала, мы расслабились и почувствовали, как устали. Только теперь сказываются последствия шока. Так значит, вы будете у Клементов.

— Да. Мэйбел меня пригласила. Я вот и сумку уже собрала.

Дебора вдруг нахмурилась.

— Дорогуша… я вот сейчас подумала… вы уверены, что это разумно?

— Как то есть… что значит, разумно?

— Ну, видите ли, Мэйбел ведь не одна живет, верно? А в нашем маленьком местечке хлебом не корми, дай посплетничать. Глупо, конечно, да что поделаешь, если людям больше нечего делать, как только языки чесать. Да к тому же, я замечала… значит, не я одна, что доктор Клемент к вам неравнодушен.

Я почувствовала, как к лицу прихлынула краска.

— Доктор Клемент?!

— Он человек совсем молодой… и, конечно, презирает кривотолки. Да они не из здешних… Вы можете сказать, что про Пендорриков всегда злословили, и не без основания… Про мужчин, я хочу сказать. Женщины — другое дело. Им всегда труднее. Несправедливо, конечно, но так уж мир устроен. Женщина должна быть вне подозрений. Из-за детей, дорогуша, и ради них… Конечно, Фэйвел, это ваше дело и не мне вас учить, но я все же думаю, что… при сложившихся обстоятельствах… гостить у доктора было бы неразумно.

Я недоумевала. Доктор ко мне неравнодушен? Быть того не может! Потом я вспомнила, как он всегда был рад моему обществу, как настаивал, чтобы я подружилась с Мэйбел… Может быть, Дебора права?

— Думаю, Мэйбел поймет, если ей объяснить, — продолжала Дебора. — Давай сходим за ней.

Мэйбел очень удивилась, когда Дебора пригласила ее зайти для небольшого разговора, но возражать не стала. И хотя тактичные доводы Деборы явно ее не убедили, она не пыталась меня уговаривать.

— Это все эти маленькие местечки, — сказала Дебора, махнув рукой. — Тут так мало происходит событий, что из любого пустяка раздувают историю.

Мэйбел усмехнулась.

— Я бы не сказала, что в Пендоррике было мало событий, и не назвала бы их пустяками. Фэйвел чуть не осталась в склепе, Морвенна едва не погибла.

— Тем более, милочка, будет множество домыслов, — сказала Дебора. — Нет, я считаю, что сейчас не время давать пищу новым разговорам. Видите ли, дорогие мои, люди ведь удивятся, для чего Фэйвел ушла из дома и живет у вас, если она спокойно может приходить позировать для портрета хоть каждый день.

Она повернулась ко мне.

— А знаете что, Фэйвел, если вам действительно хочется сменить обстановку, почему бы нам не съездить в Девоншир на уикэнд? Мы же давно собирались это сделать. Можем хоть завтра выехать, если захотим. Что вы на это скажете?

Мэйбел согласилась, что это хорошая мысль, хотя и не без сожаления, что я не еду с ней.

— Ну вот и прекрасно, — сказала Дебора. — Решено, завтра едем. А к приезду Рока Фэйвел уже вернется.

Чарльз одобрил нашу идею, сказав, что за девочками присмотрит Рейчел, а когда мы вернемся, он надеется, что дата выписки Морвенны будет уже известна.

Дебора вдруг загорелась ехать не откладывая.

— Зачем нам дожидаться завтра? — воскликнула она. — Если вы готовы отправиться сегодня, то я тоже.

Я с радостью согласилась, так как мне не терпелось поскорее убраться из этого дома, который, как я была уверена, таил в себе угрозу.

Я собрала нужные вещи, Дебора велела Кэрри сделать то же самое, а сама приготовила машину и подогнала ее к западному портику. Кэрри снесла вниз чемодан, и мы отправились в Девоншир.

Когда мы обогнули дом, из северного входа показались близнецы с Рейчел и подбежали к машине.

— Привет, бабуля, Деб, — сказала Ловелла. — Привет, Невеста. Мы собираемся днем к маме. Папа нас отвезет к ней в больницу.

— Это чудесно, дорогая, — ответила Дебора, улыбаясь им. — Скоро мама будет дома.

— Куда это вы собрались? — спросила Ловелла.

— Хочу показать Фэйвел мой дом в Девоншире.

Хайсон вдруг вцепилась в дверцу.

— Я поеду с вами.

— Не сейчас, дорогая, — возразила Дебора. — Оставайся с мисс Бектив. Мы скоро вернемся.

— Я хочу с вами. Я хочу быть там. Не хочу оставаться здесь… одна.

В голосе девочки слышались истерические нотки.

— Полно, Хайсон. Не сейчас, — твердо сказала Дебора. — Убери руки. Она слегка хлопнула ее по рукам, и Хайсон разжала пальцы. Машина тронулась, набирая скорость. Я оглянулась. Рейчел помахала нам рукой. Вдруг Хайсон побежала, стараясь догнать нас. Дебора нажала на педаль газа. Мы выехали за ворота.

По мере того, как расстояние между нами и Пендорриком увеличивалось, Дебора, казалось, все более и более оживлялась. Она много говорила о Морвенне, о том, как прекрасно, что она скоро поправится.

— Когда она выздоровеет, я непременно возьму ее погостить у меня на болотах. Я уверена, что ей это пойдет на пользу.

Вересковые болота Девоншира, на первый взгляд, мало отличались от наших корнских, но Дебора уверяла меня, что разница есть и я потом сама увижу, и призывала Кэрри подтвердить это, что та и сделала.

Кэрри тоже казалась возбужденной, да и я сама заразилась их настроением. Со времени ссоры с Роком я не чувствовала себя так легко и спокойно.

Дом назывался Ларантон Мэнор и стоял на отшибе недалеко от деревни Ларантон. Это было внушительное здание в стиле королевы Анны[24], у въезда к которому стояли массивные чугунные ворота.

На территории усадьбы был небольшой коттедж, где, как сказала Дебора, жили мистер и миссис Хэнсон со своим неженатым сыном. Хэнсоны служили в доме, держа его всегда наготове на случай, если хозяйка неожиданно надумает приехать.

Дебора достала ключ и открыла увитую плющом дверь.

— Как все-таки хорошо быть дома, — воскликнула она. — Пойдемте, дитя моя. Я покажу вам мой старый дом.

Появилась миссис Хэнсон. Она не выразила ни тени удивления, увидя хозяйку. Дебора сделала кое-какие распоряжения своим мягким, но в то же время уверенным голосом.

— Миссис Хэнсон, это супруга моего племянника. Она погостит у нас пару дней. Я хочу, чтобы Кэрри приготовила ей голубую комнату.

— Голубую?

— Да, пожалуйста. Вы ведь слышали меня. Кэрри, положи в постель сразу две грелки. Ты ведь знаешь, как спится в первый раз в незнакомой постели. И мы бы хотели что-нибудь поесть, миссис Хэнсон. Дорога от Пендоррика неблизкая.

Она усадила меня, подложив мне под спину подушки.

— Я вас собираюсь побаловать тут, — заявила она. — Я ужасно рада, что вы, наконец, здесь.

Из окна был виден ухоженный газон с аккуратными клумбами.

— Хэнсон прекрасный садовник, — сказала Дебора. — Но земля тут хуже, чем в Пендоррике, и зимы холоднее. Тут даже снег бывает. В детстве нам с Барбариной иногда удавалось лепить снеговиков.

Я огляделась вокруг. Просторная комната с камином, изящная мебель орехового дерева, на низеньком столике — ваза с роскошными хризантемами.

— Я сказала миссис Хэнсон, чтобы в доме всегда стояли цветы, — заметила Дебора, проследив мой взгляд. — Раньше о цветах всегда заботилась Барбарина. Она чудные букеты умела составлять. Я так не умею…

Она пожала плечами и улыбнулась.

— Мне не терпится показать вам вашу комнату. Скоро она будет готова. Но сначала поедим. Я страшно проголодалась. А вы? На меня наш воздух всегда так действует. Ах, как хорошо дома!

— Я удивляюсь, отчего вы большую часть времени проводите в Пендоррике, — сказала я, — хотя, я вижу, вам здесь гораздо больше нравится.

— Ах, это из-за семьи. В Пендоррике Морвенна, Рок, Хайсон с Ловеллой. Там их дом, а я хочу быть с ними. Хайсон довольно часто сюда приезжает. Ловелла, та предпочитает море, а вот Хайсон здесь как дома, любит болота.

— Она очень хотела ехать с нами.

— Знаю, дорогуша. Но, думаю, вам нужен полный покой, да и ей лучше быть поближе к матери. Ах, здесь я снова чувствую себя молодой. Я почти могу поверить, что папа еще жив, что Барбарина сейчас откроет дверь и войдет…

— А Барбарина бывала здесь после замужества?

— О да, и часто. Она чувствовала то же, что и я. Мы ведь здесь выросли, здесь наш дом… Однако вы не должны позволять мне все время говорить о прошлом. Это один из недостатков старости — прошлое нам ближе настоящего. Извините меня, Фэйвел. Я так хочу, чтобы вам тут было хорошо.

— Спасибо, Дебора. Мне у вас действительно хорошо.

— Ну и слава Богу.

Я подумала, что если бы мы с Деборой остановились в какой-нибудь сельской гостинице, я бы чувствовала себя еще спокойнее. Сейчас же, уехав из Пендоррика, где витал призрак Барбарины-женщины — пусть даже только воображаемый призрак, я попала в дом, где обитает призрак Барбарины-девочки и девушки.

Вошла миссис Хэнсон и объявила, что стол накрыт.

— Я сделала омлет, мэм, — сказала она. — Если бы у меня было больше времени…

— Прекрасно! — перебила ее Дебора. — Уверена, что омлет чудесный. Миссис Хэнсон — лучший повар в Девоншире, — добавила она, улыбаясь.

Омлет и в самом деле был великолепный, как и яблочный пирог и сливочный варенец[25].

— Настоящие девонширские сливки! — радостно сообщила Дебора. — Чувствуете разницу?

Особой разницы я не почувствовала, но сказала, что действительно очень вкусно.

— Корнуэльцы говорят, что мы у них научились делать такой варенец, а на самом деле это они научились у нас.

Мы обе развеселились, и я подумала, что хорошо все-таки, что я приехала, и Дебора права — было бы очень опрометчиво с моей стороны гостить у Клементов.

Кофе мы пили в гостиной, а потом Дебора показывала мне дом. Сначала она повела меня в мою комнату на верхнем этаже. Это была большая, странной формы комната с двумя окнами. Потолок был слегка покатый, повторявший уклон крыши, и эта неправильность придавала комнате очаровательное своеобразие. Односпальная кровать помещалась в алькове, из другой мебели я увидела письменный стол, платяной шкаф и маленький столик у кровати. Покрывало и ковер были голубые, чуть темнее обоев.

— Восхитительно! — сказала я.

— И на самой верхотуре, под крышей. Тут всегда много света и воздуха. А посмотрите, какой вид.

Я подошла к окну. В лунном свете был виден сад перед домом и дальше болота с зарослями вереска.

— Вот при дневном свете посмотрите, — сказала мне Дебора. — Тут вересковые болота на мили кругом. Такая красота!

— Завтра пойду погуляю.

Она не ответила, с мечтательной восторженностью глядя вдаль. Потом, встряхнувшись, сказала:

— Давайте, я помогу вам разобрать ваши вещи.

— Спасибо, на я сама справлюсь. Я захватила только самое необходимое.

— Тут полно места.

Она открыла дверь шкафа. Я вынула два платья, которые захватила с собой, ночную рубашку, еще какую-то мелочь и повесила на плечики.

— А теперь, — сказал Дебора, — я покажу вам дом.

Экскурсия мне очень понравилась. Я посмотрела детскую, где Дебора с Барбариной играли в юные годы, музыкальную комнату, в которой Барбарина училась играть на скрипке, большую гостиную с концертным роялем, посмотрела через окно на огороженный каменной стеной фруктовый сад.

— У нас тут росли чудные персики. Садовник всегда оставлял лучшие для Барбарины.

— Вам не было иногда обидно, что Барбарине доставалось все самое лучшее? Вы ей на завидовали?

— Завидовать? Барбарине? Мне и в голову это не приходило. Мы же с ней были почти одним существом, как только близнецы могут быть.

— Мне кажется, Барбарине очень повезло, что у нее такая сестра, как вы.

— Ей вообще всегда везло… до того, как она замуж вышла, я хочу сказать.

— Что же там действительно произошло? — спросила я. — Несчастный случай?

Лицо ее вдруг исказилось, и она отвернулась.

— Это был о так давно, — проговорила она почти жалобно.

— И вы все еще…

Она взяла себя в руки, как бы вся собралась.

— Было предположение, что с ней тогда кто-то был на галерее.

— Вы этому верите?

— Да.

— Кто же?

— Прямо никогда не говорили, но многие считали, что это был…

— Ее муж?

— Все знали, что он продолжал связь с этой женщиной.

Барбарина была ему совсем не нужна, нужны были только ее деньги… Такие старые дома, как Пендоррик, съедают уйму средств. Там всегда нужен ремонт, то одно, то другое выходит из строя…

— Вы думаете, он убил Барбарину, чтобы получить ее деньги и жениться на Луизе Селлик?

— Может быть…

— Но ведь он на ней не женился.

— Возможно, не осмелился…

Она с наигранной бодростью улыбнулась.

— Но мы не должны так говорить о нем. Это несправедливо, ведь ничего не известно точно. И давайте-ка вообще сменим тему. Скажите, чем вы собираетесь заняться, пока вы здесь.

— Гулять, осматривать окрестности, сколько смогу. Встану завтра пораньше, а то времени у меня не очень много, так что жалко терять его впустую.

— Тогда я пожелаю вам спокойной ночи. Спите хорошо, хотя это не всегда удается в незнакомом месте. Я скажу миссис Хэнсон, чтобы принесла вам стакан молока. Или вы хотите еще чего-нибудь? «Хорликс»[26]. Или, может быть, какао?

Я отвечала, что предпочитаю простое молоко.

Мы еще немного поболтали, и Дебора проводила меня до моей «голубой» комнаты.

— Вам здесь будет очень спокойно, — пообещала она.

— Я в этом не сомневаюсь.

— Барбарина всегда говорила, что это лучшая комната во всем доме. Это была ее комната, пока она не переехала в Пендоррик.

— Комната Барбарины?

— Самая удобная и очень тихая. Поэтому я вам ее и дала.

— Вы очень добры.

— Вам… она нравится, не так ли? А то можно и другую приготовить.

— Нет-нет, мне очень нравится.

Она вдруг рассмеялась.

— Ее призрак ведь в Пендоррике должен бродить, а вовсе не в нашем старом добром Мэноре.

Дебора задернула шторы и зажгла настольную лампу возле кровати, и комната стала еще уютнее.

— Вот теперь хорошо. Надеюсь, вам не будет холодно, там должны быть две грелки в постели.

Она потрогала кровать.

— Так и есть, все правильно. Ну, спокойной ночи, милая, спите крепко. Я пришлю молоко. Минут через пять или десять?

— Через пять, если можно.

— Конечно. Ну, ложитесь, отдыхайте.

Оставшись одна, я разделась, надела ночную рубашку и, отодвинув шторы, постояла у окна, глядя в ночь.

«Тут так тихо, спокойно, — размышляла я. — У меня будет время все обдумать и решить, что же мне делать дальше».

Раздался стук в дверь, и я с удивлением увидела Дебору. Она несла стакан молока на подносе.

— Вот решила сама вам принести.

— Спасибо, Дебора.

— Пейте, пока не остыло, хорошо?

Она поцеловала меня и ушла, а я села на край кровати и отпила молока, которое было очень горячее. Отставив стакан, я легла, но спать мне совсем не хотелось. Я пожалела, что не вязала с собой что-нибудь почитать, забыла в спешке.

Я оглядела комнату в поисках книги, но ничего не увидела. Машинально я выдвинула ящик стола. Внутри лежала старинная толстая тетрадь в кожаном переплете. Вынув ее, я обнаружила надпись, сделанную на первом листе круглым детским почерком: «Дневник Деборы и Барбарины Хайсон». И далее приписка: «Единственный в своем роде дневник — написанный двумя людьми, хотя мы, конечно, не совсем два разных человека, не так, как другие. Это потому, что мы близнецы». И подпись: Дебора Хайсон, Барбарина Хайсон.

Я посмотрела на подписи: словно одна рука писала.

Я была заинтригована. Потом я вспомнила, что это личные записи, читать которые было бы стыдно, с твердостью закрыла тетрадь и сделала еще глоток молока. Но убрать дневник в ящик я не смогла.

Так я сидела довольно долго, борясь с собой.

«Это дневник Барбарины, и, значит, из него я могу узнать о ней что-нибудь, что, возможно, поможет мне разобраться в моих собственных проблемах, — говорила я себе и тут же сама себе возражала: Но Барбарина умерла еще до твоего рождения. И ты же не веришь в эту глупую легенду. Так какое отношение может иметь Барбарина к тому, что происходит с тобой? С чего ты решила, что есть какая-то связь?» И снова другой голос убеждал: «Допустим, я не верю легенде, что из того? Я слышала пение на кладбище, когда меня заманили в склеп. Тот, кто хочет убить меня, явно собирается сделать это так, чтобы все поверили, что меня погубил призрак Барбарины. И, без сомнения, здешние жители будут уверены, что Невеста Пендоррика была обречена, что действует давнее проклятие. А будучи убежденными в этом, они закроют глаза на многие, вполне прозаические моменты, и собрать улики уже будет невозможно».

Держа тетрадь в руках, я все более склонялась к мысли, что глупо было бы не прочитать ее. А что если там есть намек на то, как погибла Барбарина? Чувствовала ли она опасность? С кем и о чем говорила? Может быть, она записала свои подозрения?

И хотя дневник был явно детский и поэтому вряд ли мог касаться жизни в Пендоррике, я открыла его.

Первая запись была помечена шестым сентября, без года:

«Сегодня приезжал Петрок. Мы считаем, что он лучший мальчик из наших знакомых. Он немного хвастает, но все мальчики так делают. Кажется, мы понравились ему, потому что приглашены к нему на день рождения».

Другая запись была сделана двенадцатого сентября и гласила:

«Кэрри шьет нам платья. Она сегодня нас перепутала. Собирается к платьям приколоть записочки: Барбарина. Дебора. Будто это имеет значение! Мы ей сказали, что всегда носим вещи друг друга и у нас все общее, но она говорит, что мы, каждая, должны иметь свою собственную одежду».

Далее следовал детский отчет об их жизни в доме на болотах, о праздниках и балах, на которых они бывали. Я так и не смогла понять, кто же делал записи, потому что местоимение «я» совсем не употреблялось, везде говорилось «мы».

Я продолжала чтение, пока не наткнулась на пустую страницу. Я подумала было, что дневник на этом кончается, но пролистав пару страниц, обнаружила, что записи продолжаются, но уже по-иному. Изменился не только почерк, который стал более взрослым, изменился сам характер записей:

«Август, 13-е. Я потерялась на болотах. Это было так чудесно!»

Сердце мое учащенно забилось. Это писала Барбарина! С этого момента дневник полностью перешел во владение Барбарины.

«Август, 16-е. Петрок поговорил с папой, и тот, разумеется, в восторге. Притворяется, что удивлен. Как будто не этого они все уже давно ждали. Я так счастлива! Мечтаю поскорей перебраться в Пендоррик. Там я наконец буду вдали от Деборы. Подумать только: я радуюсь, что избавлюсь от Деборы. До сих пор она была частью меня самой, мы были неразделимы. Но именно поэтому я и хочу избавиться от нее, быть подальше. Она не может не чувствовать к Петроку то же, что чувствую я. Мы всегда чувствовали одинаково. Раньше, до того как мы познакомились с Петроком, это было здорово — вместе гулять, вместе шалить, вместе уходить от наказания. Но теперь все изменилось. Я хочу быть подальше от Деборы, подальше от ее взглядов, когда она смотрит на нас с Петроком — словно пытается прочесть мои мысли, как раньше, и не может, словно она ненавидит меня. А я? Я тоже начинаю ненавидеть ее?

Сентябрь, 1-е. Вчера папа, я и Дебора приехали погостить в Пендоррик. Приготовления к свадьбе идут полным ходом. Я в ужасном волнении. Сегодня видела Луизу Селлик, когда мы с Петроком катались верхом. Наверное, ее все считают красивой. Вид у нее был тоскливый. Это оттого, что она потеряла Петрока — навсегда. Я спросила о ней у Петрока, и, может быть, зря. Но мне всегда не хватало выдержки. Вот у Деборы выдержка есть, она всегда умела сохранять спокойствие — в отличие от меня. Петрок говорит, что с Луизой все кончено. Так ли это? Если нет, то я чувствую, что могу убить ее! Я не могу делиться ни с кем! Иногда я жалею, что не влюбилась в другого молодого человека. Джорж Фаншоу был бы прекрасным мужем. А он ведь ухаживал за мной. Или Том Келлервей. Нет, только Петрок. Вот если бы Том или Джорж влюбились бы в Дебору… Почему этого не происходит? Мы же так похожи, что нас часто путают. И все-таки никто не влюбляется в Дебору. Это так же, как в детстве, когда она всегда держалась в тени. Я же всегда была в центре внимания. Дебора часто говорила мне: „Я тут никому не интересна. Я прошла по твоему билету“. И потому что она сама верила, что никто ее не замечает, так и случилось. А теперь Дебора даже не знает, что я снова взялась за дневник, и я могу писать то, что действительно думаю. Какое облегчение!

Сентябрь, 3-е. Пендоррик! Какой чудный старый дом. Я просто влюблена в него. И Петрок… В нем есть что-то особенное, непохожее ни на кого другого. Какая-то волшебная сила. Он очень весел, но порой мне страшно. Он как будто не весь со мной».

Опять несколько пропущенных страниц, затем снова запись:

«Июль, 3-е. Нашла сегодня этот старый дневник. Сто лет ничего не записывала. Последний раз — за несколько дней до свадьбы. Сколько воды утекло… Я, как обычно, помечала лишь число и месяц и только сейчас обратила на это внимание. Но это не имеет значения. Не знаю, почему опять захотелось записывать. Полагаю, это успокаивает. С тех пор, как родились близнецы, меня не тянуло писать — до сегодняшнего дня. Вчера ночью проснулась, и его не было рядом. Я сразу подумала о той женщине, Луизе Селлик. Как я ее ненавижу! Я слышала сплетни про нее и думаю, Петрок снова с ней встречается. И с другими тоже. Но можно ли быть таким неотразимым и не поддаться соблазну? Если я хочу от мужа верности, следовало бы выбрать кого-нибудь другого. Я многое замечаю вокруг себя. Разговоры. Когда я подхожу, меняют тему. Но я знаю — говорили обо мне с Петроком. И о другой женщине. Может быть, о Луизе Селлик. Слуги смотрят на меня с жалостью. Миссис Пеналлиган и даже старый Джесс. Что они говорят за моей спиной? Иногда мне кажется, что я сойду с ума, если ничего не предприму. Когда я хочу поговорить с Петроком, он отшучивается. Говорит: „Ну разумеется я тебя люблю“. Я огрызаюсь: „И скольких еще?“ Он смеется. „Я ужасно любвеобилен!“ Жизнь для него — игра. И веселая. Иногда я хочу крикнуть ему, что для меня такая жизнь — пытка. Я часто вспоминаю дни в отцовском доме. Как я тогда любила всякие танцы и вечеринки! Я была всеобщей любимицей. И Дебора тогда везде была со мной. И наслаждалась моим успехом не меньше меня. Однажды она сказала: „Я радуюсь, как будто это меня так все любят“. А я ответила: „Но так оно и есть, Деб. Разве мы не одно целое?“ Тогда ей этого хватало».

Я была так поглощена чтением, что даже не замечала, что творится со мной. Я уже несколько раз зевнула, и глаза у меня слипались. Это было странно, потому что я так увлеклась, что не должна была бы засыпать читая. Не обращая внимание на усталость, я продолжала чтение:

«Август, 18-е. Дебора здесь уже две недели. Она приезжает все чаще. Она переменилась, стала живее, легче смеется. Что-то изменило ее. Другим это, может, и не заметно, но они ведь не знают ее, как я. На днях она надела мою шляпку для верховой езды — черную с голубой лентой. Встала перед зеркалом: „Никто не различит, что я — это не ты. Никто“. Она на самом деле стала еще больше на меня походить. Вот уже не раз слуги называли ее моим именем. Ее это очень забавляет. У меня впечатление, что она желала бы занять мое место. Ах, если бы она только знала! Но даже ей я не рассказываю всего. Слишком стыдно и унизительно. Я не могу рассказать, как по ночам я просыпаюсь иногда, и Петрока нет рядом. Я встаю и мечусь по комнате, воображение рисует мне картины одна другой мучительнее. Если бы она знала, как я страдаю, она не захотела бы поменяться со мной местами. Для нее Петрок, как и для многих других женщин, — просто неотразимый мужчина. Никто не знает, что значит быть его женой.

Август, 20-е. Вчера между нами произошла еще одна сцена. Петрок говорит, что мне следует последить за собой, что он не ручается за последствия, если я не возьму себя в руки. Взять себя в руки! Когда он так со мной обращается! Он говорит, что я не умею давать жить другим. Говорит: „Не суйся в мою жизнь, а я не буду вмешиваться в твою“. Хорошенькое понятие о браке!

Август, 27-е. Вот уже больше недели он избегает меня. Иногда мне кажется, что между нами все кончено. Он говорит, что не выносит сцен. Разумеется, не выносит, потому что знает, что виноват. Кому приятно выслушивать правду о себе? Он хочет продолжать жить той же жизнью, что и до женитьбы, но чтобы все было тихо-спокойно. Петрок ненавидит скандалы и ссоры. Дело в том, что он страшно ленив. Поэтому он и женился на мне. Нужны были деньги, вот и женился. Куда проще! Ах, зачем он так хорош, так мил и обворожителен на поверхности и так легкомысленно-жесток и холоден внутри! Ах, если бы я могла так легко относится ко всему, как он! Если бы могла сказать себе: „Петрок есть Петрок. Надо принимать его таким, каков он есть“. Но я не могу. Я слишком его люблю. Я не желаю делить его ни с кем. Порой мне кажется, что я схожу с ума. Он ненавидит меня, когда я теряю над собой контроль. Папа этого тоже не выносил. Но папа всегда был добр и мягок со мной. „Барбарина, дитя мое, — уговаривал он меня, — нужно сдерживать себя. Посмотри на Дебору, какая она спокойная и выдержанная. Поучись у нее, Барбарина“. И обычно это помогало. Я словно находила опору в ее уравновешенности. Мы были как соединяющиеся сосуды. Только у нее с детства был спокойный и уравновешенный характер, я же всегда отличалась буйным нравом. Это очень огорчало папу. Но именно моя живость и темперамент делали меня привлекательной. Дебора же казалась несколько пресной. Как не хватает мне сейчас этой опоры… Но Дебора сама стала другой.

Август, 29-е. Из своего окна я видела, как Дебора возвращалась после прогулки верхом. На ней была черная шляпка с голубой лентой — на этот раз ее собственная, она заказала себе точно такую же, как у меня. Когда она подходила к дому, вышли дети с няней. „Привет, мамочка!“ — крикнули они ей. Дебора наклонилась и поцеловала Морвенну, потом Рока. „Колено у Морвенны почти уже совсем зажило, миссис Пендоррик“, — сообщила ей няня. Миссис Пендоррик! И няня, и даже дети принимают ее за меня. Меня охватил гнев. В этот момент я ненавидела Дебору, и это было, как ненавидеть себя. Я и на самом деле себя тоже ненавидела. Но отчего она не поправила их? Она оставила их думать, что она действительно их мать и хозяйка Пендоррика.

Сентябрь, 2-е. Еще немного, и я убью себя. Я все чаще об этом думаю. Спокойный сон без пробуждения. Не будет больше мук ревности, и Петрока не будет. Часто вспоминаю историю Невесты Пендоррика. Кое-кто из слуг верит, что призрак Ловеллы Пендоррик бродит по дому. Они ни за что не пойдут на галерею, где висит ее портрет, после наступления темноты. Эта та самая Ловелла, которая умерла в родах через год после свадьбы. Ее прокляла любовница Петрока Пендоррика — тогдашнего, разумеется. Мужчины в этой семье мало изменились с той поры. Когда я думаю о своей жизни в этом доме, то почти верю, что на женщинах здесь лежит проклятье.

Сентябрь, 3-е. Петрок говорит, что я превращаюсь в законченную истеричку. Что мне делать? Я хочу только, чтобы он больше бывал со мной, чтобы он любил меня. Разве это так уж много? Ему же нужны только развлечения, а это значит — женщины, все время женщины. Он никому не может быть верен. Хотя нет, он продолжает видеться с Луизой Селлик. По-своему он верен ей. И еще ему в жизни дорого одно — Пендоррик. Он так всполошился, когда на днях на галерее обнаружили короедов или термитов. Особенно пострадала балюстрада — как раз под портретом Ловеллы Пендоррик.

Сентябрь, 12-е. Дебора все еще в Пендоррике. Похоже, ей совсем не хочется ехать домой. Не перестаю удивляться перемене в ней. Она становится такой, какой когда-то была я. Она взяла привычку брать мои вещи, как если бы они принадлежали ей. Мы и раньше делали это, но сейчас, я чувствую, за этим скрывается нечто иное. Она часто приходит в мою комнату и заводит со мной разговоры. Странно, но у меня впечатление, что ей хочется говорить о Петроке. Недавно во время разговора она взяла мой горчичного цвета жилет и надела его. „Ты его совсем не носишь, — заявила она, — а мне он всегда нравился“. Я смотрела на нее, и странное чувство овладело мной. Мне вдруг показалось, что она и есть настоящая Барбарина, а я — Дебора Хайсон. Я испугалась. Не схожу ли я и в самом деле с ума? Дебора сняла жакет, но, уходя, захватила его с собой. С тех пор я его больше не видела.

Сентябрь, 14-е. Я все время плачу. Как я несчастна! Петрок вот уже несколько недель спит в другой спальне. Я уговариваю себя, что так даже лучше — меньше буду думать, где он и с кем. Но, конечно, это не помогает.

Сентябрь, 20-е. Не могу поверить! Я должна это записать. Чтобы не сойти с ума. Пусть было бы, как раньше, пусть другие, но только не это! Я могу еще понять его отношения с Луизой — в конце концов именно на ней он хотел жениться — я даже простить до какой-то степени. Но это! Это противоестественно. Я ненавижу Дебору. Нам обеим нет места на этом свете. Может, никогда и не было. Нам следовало бы родиться одним человеком. Немудрено, что она всех водит за нос — не поправляет, когда ее называют миссис Пендоррик. Петрок и Дебора! Невероятно! Хотя отчего же невероятно? Наоборот, это было неизбежно. Я была дурой, что не предвидела этого. И вот теперь она постепенно забирает у меня все — мои вещи, мужа, даже мою индивидуальность. То, как она смеется теперь… и — поет. Это не Дебора, это Барбарина. Внешне я вполне спокойна, притворяюсь перед слугами, что все в порядке, улыбаюсь, слушаю их, словно понимаю, что они говорят. Как сегодня со старым Джессом. Чего ему было надо? Ах, да. Что-то о каком-то растении, которое он думает поставить в холл, потому что на улице становится слишком холодно, а климат в оранжерее тоже не подходит. Конечно-конечно, сказала я, едва слыша его. Бедняга Джесс, он почти совсем ослеп. Я сказала, чтобы он не беспокоился, что мы о нем позаботимся. И Петрок, конечно, его не оставит. В чем-чем, а в плохом отношении к слугам его нельзя упрекнуть. Я пишу эти пустяки, чтобы не думать. Дебора и Петрок — я видела их вместе. Я знаю. Это к ней в комнату он ходит по ночам. По галерее мимо портрета Ловеллы Пендоррик. Я проследила за ним вчера. Как я ненавижу их обоих! Нет, нам с ней не жить вместе. Но что я могу сделать?

Сентябрь, 21-е. Я решила убить себя. Я не могу больше. Все время думаю, как это сделать. Может, заплыть подальше в море и дождаться отлива? Говорят, страшны только первые минуты, а вообще это легкая смерть, ничего не чувствуешь. Мое тело вынесет на берег, и Петрок увидит… Он никогда не забудет меня. Я буду преследовать его до конца его дней. Это будет ему наказанием. Он заслуживает наказания! Это будет воплощением легенды: Невеста Пендоррика в виде призрака бродит по дому. И я, Барбарина Пендоррик, стану такой невестой. Так и должно быть и да будет так».

Запись заканчивалась на половине страницы, и я решила, что история Барбарины на этом закончена, но я ошиблась. Перевернув страницу, я прочитала продолжение этой истории, которое так меня ошеломило, что я уже боялась заснуть, хотя глаза у меня закрывались сами собой и голова кружилась от усталости.

«Октябрь, 19-е. Ха! Они думают, я умерла. Но я все еще тут, хотя никто этого не подозревает. Петрок ничего не замечает. Хорошо, что он не может заставить себя даже приблизиться ко мне, не то мог бы открыть обман. Он постоянно в разъездах. Ходит за утешением к Луизе Селлик. Пусть себе. Меня это больше не волнует. Все изменилось. Чудесно! Другого слова не могу подобрать. Мне бы не следовало писать в эту тетрадь, это опасно. Но мне хочется еще разок вспомнить и снова пережить это. Так забавно! Ужасно забавно. Я умираю от смеха, когда я одна. На людях же я спокойна — каменное спокойствие. Так надо. Чувствую, что начала снова жить — когда они думают, что я умерла. Нет, я непременно должна все описать. Боюсь, что забуду, если не запишу. Я решила тогда, как хочу умереть: заплыть в море. Может быть, оставить записку Петроку, что он довел меня до этого. Тогда бы он всю жизнь мучился, я бы преследовала его. Но все получилось совсем по-другому, совершенно неожиданно. Я о таком повороте и не помышляла. Меня вдруг осенило — каким образом новая Невеста — Барбарина — займет место Ловеллы Пендоррик. Пора ей отдохнуть, бедняжке. Дебора пришла ко мне в комнату в моем жакете, с блестящими глазами и легким румянцем на щеках. Я знала, как если бы она мне сказала это, что она была с ним прошлой ночью. „Ты что-то неважно выглядишь, Барби. Устала?“ Устала! Как бы она себя чувствовала, всю ночь не сомкнув глаз, как я. Ее я тоже собиралась наказать. Она себе никогда бы не простила. И сомневаюсь, что их связь бы продолжалась после моей смерти. „Петрок так беспокоится. Надо менять балюстраду на галерее. И вообще что-то делать с домом“. Как она смеет говорить мне, что чувствует Петрок! Как смеет она таким хозяйским тоном говорить о Петроке и о Пендоррике! Раньше она легко угадывала мое настроение, но сейчас она поглощена была Петроком и ничего не замечала. Она подняла мой шарф. Петрок купил его мне, когда мы были в Италии, прелестный шарфик из изумрудно-зеленого шелка. Рассеянно она повязала его себе на шею. Горчичный цвет жакета великолепно оттенял его яркость. Со мной что-то произошло, когда она взяла этот шарф. Мне показалось это чрезвычайно важным: мой муж — мой шарф. Я чувствовала себя так, словно она отобрала у меня мою жизнь и живет ее за меня. Я сама сейчас не пойму, отчего я не выхватила у нее этот шарф. Но я даже не возразила ни слова. „Пойдем, посмотришь на галерею. Там просто опасно. Завтра придут рабочие“. Я последовала за ней на галерею. Мы стояли под портретом Ловеллы Пендоррик. „Вот. Посмотри, Барби“. И вдруг это случилось. Я все решила в одно мгновение, все рассчитала. Ловелла смотрела на нас с портрета. Я знала, что она пытается сказать. „Невеста должна умереть, чтобы я могла, наконец, отдохнуть“. Это старая легенда, а в старых легендах много правды. Потому их и помнят. И эту тоже не забудут — о Невестах Пендоррика. Дебора ведь хотела быть невестой, и Петрок так вел себя с ней. Ну что ж, она ей и стала. Я иногда и сама не знала, кто из нас кто. Хорошо, что я записала это, хотя это и опасно. Нельзя, чтобы дневник попался кому-нибудь на глаза. Надо хорошенько его спрятать. Только Кэрри видела его. Она знает, что случилось на самом деле. И я, перечитывая эту запись, ясно все вижу. Я снова переживаю этот восхитительный момент: она стоит так близко от перил, я подхожу и толкаю ее изо всех сил. Я слышу, как она вскрикивает от удивления и ужаса, слышу ее голос — или мне только показалось, что она сказала это? — „Нет, Барбарина!“ И тогда я знаю, что я — Барбарина, что там в склепе лежит Дебора. Тогда я смеюсь и говорю себе: „Как я умна!“ Они все думают, что я в могиле, а я все эти годы живу среди них! Но иногда, чтобы вспомнить, кто я, мне надо перечитать эту тетрадь».

От страха я чуть не лишилась чувств, но, переборов себя, продолжала читать:

«Октябрь, 20-е. Вчера я не дописала. Спешу сделать это сегодня, пока еще могу вспомнить. Я тогда испугалась, заметив, что в холле кто-то есть. Но к счастью, это был старик Джесс, а он уже совсем ничего не видит. Я стояла на галерее, глядя на обломки балюстрады. Вниз я не смотрела. Но я не долго там стояла. Джесс побежал за помощью, а я быстрей, пока никто меня не увидел, побежала в комнату Деборы. Я бросилась на кровать, сердце у меня бешено колотилось. Не знаю, сколько прошло времени, наверное, не больше нескольких минут, хотя мне показалось — больше часа. Голоса. Крики ужаса. Мне ужасно хотелось посмотреть, но я знала, что должна ждать. Стук в дверь. Вошла миссис Пеналлиган. „Мисс Хайсон. Несчастье. Несчастный случай“. Я подняла брови и „непонимающе“ уставилась на нее. „Перила на галерее, они оказались совсем непрочными, хуже, чем мы думали. Миссис Пендоррик…“ Я продолжала молча смотреть. Она вышла, и я услышала ее голос: „Мисс Хайсон, бедняжка, как умом двинулась от горя. Надо думать, они ведь не надышатся, бывало, дружка на дружку. И недели не жили порознь. А я так и различить их никогда не умела“.

Однажды я хотела заплыть далеко в море и не вернуться. Но это легко сказать. Смерть страшна, и я никогда бы не смогла сделать это. Я была так потрясена случившимся, что меня заставили лежать в постели, пока все не кончилось! Петрока я видела, только когда рядом были еще люди. Он был для меня самой большой опасностью. Трудно было бы не узнать собственную жену. Слава Богу, он и близко ко мне не подходил. Но я все равно видела, что он изменился. Это был уже не прежний Петрок. Исчезла былая веселость, беззаботность. Он винил себя. Среди слуг шли разговоры. Говорили, что все это неспроста. И произошло прямо под портретом Ловеллы. И что от судьбы не уйдешь, а судьба Барбарины была умереть, чтобы освободить душу Ловеллы Пендоррик. Они не ходили на галерею после захода солнца. Кто-то даже видел или слыхал Барбарину. Все верили, что ее призрак бродит по дому. И это действительно так. И Петрока она преследовала, пока он сам не сошел в могилу. Так что легенда не врет. Невеста Пендоррика умерла, чтобы, как и было назначено, ее предшественница могла успокоиться.

Уехать я не смогла. Не смогла оставить детей. Они зовут меня тетей Деборой. Я и есть Дебора. Я спокойна и уравновешенна. Кэрри знает. Иногда она называет меня Барбариной. Но она никогда меня не предаст. Она меня любит. Я всегда была ее любимицей. Меня все любили. Сейчас все изменилось. Ко мне уже относятся по-другому. Называют меня Деборой. Я и сама знаю: Барбарина умерла, жить осталась Дебора.

Январь, 1-е. Я не буду больше писать. Мне нечего писать. Барбарины нет больше, она мертва. Петрок с тех пор едва ли сказал мне несколько слов. Он боится, что я ревновала его к ней и сделала это из ревности. И не желает ничего знать и ничего выяснять — боится, что это окажется правдой. Мне все равно. Меня больше не трогает Петрок. Я привязана к детям, а Петрок мне больше не нужен. Мне нет дела, что его почти никогда не бывает дома. Я же не жена ему. Я его свояченица, которая воспитывает его детей, своих племянников, лишившихся матери. Я совершенно счастлива, какой не была с тех пор, как вышла замуж.

Иногда я думаю о сестре, и мне кажется, что она со мной. Она приходит ко мне по ночам, когда я одна, и смотрит укоризненно и грустно. Она не нашла покоя. Она преследует Петрока, она преследует меня. Так и должно быть. Так гласит легенда.

Март, 20-е. Перечитывала этот дневник. Все. Больше я не открою его. Не напишу ни строчки. И спрячу подальше. Он волнует и будоражит меня. Барбарина умерла. Я Дебора. Я спокойна и выдержена, я посвятила себя Року с Морвенной. Барбарина приходит ко мне. Она приходит, потому что таково проклятие для Невест Пендоррика. Она не нашла покоя. Но эта тетрадь смущает меня и расстраивает. Не буду больше читать ее».

Была еще одна запись — последняя:

«Когда-нибудь в Пендоррик прибудет новая Невеста. И вот тогда Барбарина отдохнет наконец».

Я была совершенно оглушена и сражена. Барбарина! Барбарина привезла меня сюда, Барбарина заманила меня в склеп. Она замышляет убийство.

Я не знала, что делать. Как мне защитить себя? Я была одна в доме с Барбариной и Кэрри. Некого было позвать на помощь.

Я хотела запереть дверь, но ноги не слушались меня, и я не смогла даже встать с кровати. С ужасом я чувствовала, что у меня закрываются глаза и я не в силах бороться со сном. «Я, верно, уже сплю, и все это во сне», — подумала я и почувствовала, как что-то выскользнуло из моих пальцев. Дальше я уже ничего не помню, кроме того, что я проваливаюсь в какую-то темную пещеру.

Проснулась я как от толчка. Несколько секунд я не могла понять, где я. Потом зрение прояснилось, и я узнала голубую комнату Барбарины, столик возле кровати. Я вспомнила о дневнике.

Я знала также, что что-то разбудило меня и что я не одна в комнате. Сон все еще не отпускал меня и грозил снова опустить в темную пещеру забвения.

Я так устала… слишком устала, чтобы пугаться… так устала, что мне все равно, что я не одна в комнате…

«Я сплю, — подумала я, — и вижу сон. Вон из тени выходит высокая женская фигура в халате. Лунный луч падает ей на лицо… Мне знакомо это лицо, я знаю, кто она…»

— На этот раз, дорогуша Невеста, тебе не удастся ускользнуть. Больше не будут говорить про призрак Барбарины, теперь ты станешь призраком Пендоррика.

Никогда в жизни мне не было так страшно. И в то же время никогда мне так не хотелось спать. Страх боролся со сном. Я не понимала, что со мной. Больше всего я хотела проснуться в Пендоррике рядом с Роком.

«Это сон, ночной кошмар, — говорила я себе. — Сейчас я проснусь».

Она стояла в ногах кровати, глядя на меня. Я видела ее сквозь полуоткрытые веки. Я ждала.

Я подавила порыв заговорить с ней, что-то подсказало мне, что этого нельзя делать, что нужно сначала выяснить ее намерения. Со мной еще никогда не было ничего подобного: я спала, и в то же время я все видела и понимала. Я испытывала ужас и одновременно смотрела на себя и на Барбарину со стороны, словно зритель на сцену. Я видела испуганную женщину в постели и рядом другую, замышляющую злодейство. Меня вдруг осенило: снотворное! В молоке было снотворное. Дебора принесла мне молока. Нет… не Дебора — Барбарина! Я его не допила. Если бы я выпила весь стакан, я бы не проснулась.

Она улыбалась. Я увидела, как ее руки двигаются в воздухе, словно она разбрызгивала что-то по моей постели, затем она отошла к окну, наклонилась зачем-то, выпрямилась и, не обернувшись на меня, выбежала из комнаты.

Я опять подумала: «Это сон!» — и вдруг полностью проснулась. Я глядела на стену пламени. Шторы были в огне. Несколько мгновений я смотрела, не в силах шевельнуться. Я почувствовала запах бензина, и ужасная догадка осенила меня. Выскочив из постели, я рванулась к двери. В ту же секунду постель вспыхнула.

Я с трудом помню, что было дальше. Должно быть, дверь не была заперта, потому что я успела выбежать в коридор и увидеть удаляющуюся фигуру. Помню недоумение, потом ужас у нее на лице, когда я догнала ее и назвала настоящим именем!

— Дневник, — прошептала она, — она прочитала дневник!

На мои крики появилась Кэрри в чепце и халате.

Потом я звонила по телефону пожарным. Это было уже в холле на первом этаже. Кэрри была тут, но я не помню, чтобы я где-нибудь заметила Барбарину. Она не спустилась за нами вниз, и больше я ее никогда не видела.

Очевидно, в минуту опасности она вспомнила о своем дневнике — единственной ниточке, еще связывающей ее с прошлым, с ее настоящим «я». В ее больном мозгу билась лишь одна мысль — спасти тетрадь. О том, что случилось дальше, когда она ворвалась в комнату, которая к тому времени превратилась в столб пламени, я стараюсь не думать.

Пожарная бригада добралась до нас только спустя час. К этому времени уже нечего было спасать. Только после того, как вызвали пожарных и прибежали Хэнсоны, хватились Барбарины. Хэнсон храбро поднялась наверх, чтобы попытаться спасти ее. Кэрри пришлось силой удерживать, чтобы она не бросилась в огонь за своей хозяйкой.

Теперь, оглядываясь назад, уже трудно восстановить последовательность событий. Но я помню, что в какой-то момент я сидела в коттедже Хэнсонов и пила чай, когда вдруг услышала знакомый голос.

— Рок! — вскричала я и бросилась к нему.

Мы долго стояли молча, прижавшись друг к другу.

Это был Рок, которого я не знала раньше, потому что я не видела его за туманом подозрений, заволакивающим мой ум и мои чувства, — сильный в своем стремлении защитить, уязвимый в своем страхе за меня, готовый бороться за меня со всеми силами ада.

Глава 8

С той поры прошел год, но воспоминания о той ночи все так же живы во мне, словно это произошло вчера. Мне кажется, я всегда буду помнить.

На днях я сказал а Реку:

— Если бы не дневник, я бы выпила все молоко в стакане и не смогла бы проснуться, когда Барбарина вошла в комнату. Просто счастливый случай.

На что он ответил:

— Как и все в жизни. Если бы твой отец не приехал в Корнуолл, тебя бы не было на свете.

Я часто думаю о Барбарине, пытаясь понять, что творилось в ее больном мозгу. Я уверена, что большую часть времени она действительно считала себя Деборой. Иначе она не смогла бы так убедительно играть свою роль. Возможно, она внушила себе, что душа Деборы вселилась в ее, Барбарины, тело… Кто знает? Ей не трудно было убедить в этом простодушную и доверчивую Кэрри, которая ее всегда любила и всегда была у нее под пятой. Кэрри верила, что Дебора и Барбарина живы, хотя теперь соединились в единое целое и что-то в этом роде — Кэрри так ничего толком объяснить не смогла, хотя многие подробности мы узнали от нее.

Годы, проведенные с Барбариной, наложили на Кэрри свой отпечаток и расстроили ее разум. Рок очень за нее волновался и отправил ее жить к своей старой няне, опять в Девоншир, но на побережье.

Но, пожалуй, более всего пострадала Хайсон. Барбарина попыталась вовлечь девочку в орбиту своих больных фантазий, и этим почти совсем подорвала ее хрупкую психику. Поскольку Барбарина видела в близнецах как бы повторение себя и Деборы и большую часть времени считала себя Деборой, она отдала свою любовь Хайсон — менее привлекательной из близнецов. И Хайсон отвечала ей горячей любовью. Она, конечно, многого не понимала в Барбарине, но чувствовала в ней тайну, и ей нравилось быть приобщенной к страшно-чудесному миру легенды и мечты. Барбарина намекнула, что все еще жива, и девочка ей безоговорочно поверила. Она верила в легенду, верила, что Барбарина приведет меня к погибели, чтобы самой успокоиться в могиле.

Кэрри призналась, что Барбарина иногда ходила в музыкальную комнату поиграть на скрипке и пела песню Офелии. Это она убрала табличку с горной тропинки, она заманила меня в склеп и заперла дверь своим ключом — у нее всегда был второй ключ от склепа, куда она часто ходила, чтобы, как она объяснила Кэрри, побыть с сестрой. Вернулась тогда к склепу она из-за Хайсон, догадавшись, где та может быть. Потом, чуть не погубив Морвенну, она решила действовать наверняка, и, будь она просто хладнокровной убийцей, моя участь была бы решена. Но она жила в своем выдуманном мире призраков, по законам которого моя смерть должна была быть обставлена с соблюдением каких-то; одной ей ведомых, но связанных с легендой, правил. Просто убить меня, впрямую, Барбарина не могла.

Но опять обстоятельства были против нее. Вмешалась судьба. Я нашла дневник и не допила молоко.

Рейчел рассказала, что произошло после нашего отъезда: Хайсон, увидав свою мать в больнице, вдруг осознала, что такое смерть и страдания, и возненавидела их. Она поняла также, что на месте Морвенны должна была лежать я. Барбарина совершила ошибку, слишком многое открыв Хайсон. Хайсон видела фигуру на кладбище, когда пришла туда, поняв из намеков Барбарины, что там что-то должно произойти. Она слышала пение «призрака» и видела его. Она знала, что я в опасности, хотя и не очень отдавала себе отчет в природе этой опасности.

Когда она увидела нас с Барбариной в машине, она страшно испугалась и после нашего отъезда впала в такое возбуждение, что ее отец вызвал доктора Клемента. Поняв, наконец, значение ее бессвязных слов, доктор Клемент срочно связался с Роком и тот немедленно поспешил в Девоншир.

За прошедшие месяцы я многое узнала о людях, окружавших меня, и о их судьбах.

Я узнала историю мальчика Энниса, жившего на болотах в доме Луизы Селлик. Его матерью была Морвенна, в чем она наконец призналась Чарльзу. Он появился на свет в Париже после короткого и бурного романа, который случился, когда Морвенне едва исполнилось семнадцать.

Мысль отдать мальчика на воспитание Луизе пришла в голову Року, чему Луиза несказанно обрадовалась. Эннис стал смыслом ее жизни.

Рейчел Бектив, которая еще ребенком так стремилась в Пендоррик, что прибегала к любым средствам, чтобы получить приглашение, оказалась хорошим другом для Морвенны, ухаживала за ней и помогала во всех бедах.

Она рано осталась сиротой и воспитывалась у тети, у которой были свои дети, и Рейчел ей была совсем не ко двору. Она увидела свой шанс, когда ее отдали в хорошую школу — на деньги родителей, которые они оставили с тем условием, что деньги эти могут быть потрачены только на образование их дочери Рейчел. Там она подружилась с Морвенной и, как я уже говорила, несмотря на все свои недостатки, доказала, что она ей истинный друг. Я признаю, что была к ней несправедлива, и теперь, если и не могу сказать, что полюбила ее, то переменила свое мнение о ней.

Уже многое сделано для превращения Полоргана в приют для детей-сирот, но работы еще предстоит немал о. Рейчел будет старшей воспитательницей у моих сирот. Она с нетерпением ждет этого. Доусоны тоже остаются вести хозяйство. Я думаю, что все нам удастся, хотя, конечно, трения между ними и Рейчел неизбежны.

Ловелла и Хайсон отправились в школу — разные школы. Хайсон провела месяц с Морвенной в Борнмуте[27], где обе они восстанавливали силы после перенесенных потрясений. Мы надеемся, что время станет для Хайсон лучшим лекарем, и она, наконец, стряхнет с себя страшные наваждения, которые ей в наследство оставила Барбарина. Мы все должны очень бережно относиться к ней.

Мы все за это время стали мудрее и старше, в каждом из нас прошедшая буря оставила след.

Во всем признавшись Чарльзу, Морвенна сбросила с себя груз, давивший ее все четырнадцать лет. Против ее ожидания, Чарльз отнесся к ней с пониманием, лишь попенял ей на то, что она так долго не решалась доверить ему свою тайну.

Эннис и Луиза теперь часто бывают в Пендоррике. Морвенна не собирается отбирать мальчика у Луизы, но хочет и сама как можно чаще его видеть. С Чарльзом Эннис очень быстро нашел общий язык, и у меня сильное подозрение, что скоро он станет ему вместо сына, которого судьбе не угодно было дать.

Очень возможно, что однажды нам все же придется препоручить Пендоррик Национальному тресту и открыть дом для экскурсий. Пендоррик, каким мы знали его, обречен. Рок, похоже, смирился с этим.

— Со временем не поспоришь, — сказал он. — Это все равно, что сражаться с морем.

Все мои деньги пойдут на приют в Полоргане — на этом настоял Рок. Он часто дразнит меня, напоминая, как я однажды думала, что он женился на моих деньгах и собирался убить меня.

— И, несмотря на это, ты все-таки продолжала по-своему любить меня.

Он прав. Все эти страшные дни я была влюблена в него чувственной слепой любовью.

Но я знаю теперь, что у любви много граней, и узнаю новые каждый день. Так же и Рок. Мы часто вместе спускаемся к морю и смотрим из бухты Пендоррика на Полорган, на маленький коттедж на скале, где некогда останавливалась перед новым жизненным плаванием Альтэа Грей. Мы вспоминаем те страхи и сомнения, которые омрачили начало нашей совместной жизни, и в то же самое время явились знаками того, что мы только в начале пути, на котором нам еще многое предстоит открыть.

Примечания

1

Имеется в виду остров Капри. (Здесь и далее примечания переводчика.)

2

Графство на юго-востоке Англии.

3

Корнуолл — исторический район и графство на юго-западе Великобритании, крупный центр туризма, имеет живописное побережье.

4

Готовится таким образом: жидкое пресное тесто запекается под куском мяса на рашпере и впитывает стекающий с него сок и растопленный жир.

5

Корнский, или корнуэльский, — язык коренных жителей Корнуолла — кельтов. В настоящее время вышел из употребления.

6

Местный помещик, а также вежливая форма обращения к нему.

7

Мидлендс — Центральные графства Англии. (Иногда их делят на западные и восточные или индустриальные и южные).

8

Организация по охране исторических памятников, достопримечательностей и живописных мест; финансируется преимущественно за счет частных пожертвований и небольших государственных ассигнований. Основана в 1895 г.

9

Ужасный ребенок (фр.).

10

Поэма английского поэта и общественного деятеля XVII века Джона Мильтона.

11

Выступающая водосточная труба в виде фантастической фигуры.

12

Этот архитектурный стиль развился в Нормандии в X–XI вв.

13

Приходский священник англиканской церкви будем видеть вас. Это всегда приятно, когда владельцы усадьбы принимают участие в деревенских делах.

14

Так фольклор называет фей, эльфов, гномов и т. д.

15

Жареный пирожок с начинкой из мяса, почек, картофеля и капусты. Первоначально выпекался в графстве Корнуолл.

16

Одна из героинь романа английского писателя XIX века Уильяма Мейкписа Теккерея «Ярмарка тщеславия».

17

Суровый край холмов и болот в графстве Девоншир.

18

Здесь и далее песня Офелии приводится в переводе Б. Пастернака.

19

Хелстон — небольшой городок в графстве Корнуолл, известен весенним праздником, который отмечается 8 мая. На этом празднике на улицах, взявшись за руки, танцуют народный массовый танец ферри-данс. Считают, что происхождение его относится к временам друидов, древнекельтских жрецов.

20

Кельтские племена, составляющие основное население Британии с VIII в. до н. э. по V в. н. э. В ходе завоевания Британии англосаксами бритты были оттеснены в Уэльс и Шотландию.

21

Иды — 15-й день марта, мая, июля, октября и 13-й день остальных месяцев древнеримского календаря.

22

Сложный узор на тканях, имитирующий узор кашмирских шалей. Изделия из этих тканей первоначально выпускались в шотландском городе Пейсли.

23

С английского зыка «стоун» переводится на русский язык как «камень», «грей» — «серый».

24

Архитектурный стиль эпохи королевы Анны (нач. XVIII в.). Для него характерны здания из красного кирпича с простыми линиями в классической манере.

25

Сливочный варенец, или «девонширские сливки», готовятся следующим образом: сливки сквашивают, сначала нагревая, а потом медленно охлаждая.

26

Фирменное название укрепляющего молочного напитка.

27

Крупный курорт на южном побережье Англии.

Content

Виктория Холт
Невеста замка Пендоррик

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Примечания