Э. Каннингем

Ключ

1. Человек в подземке

Мы живем в обществе изобилия, изобилие и является нашей целью. Некоторые называют свое внутреннее состояние уверенностью в завтрашнем дне, но никакого благополучия эта уверенность не приносит — можете хранить её хоть у себя в погребе, хоть в сейфе. Компоненты счастья сложны. У меня есть жена, и я её люблю. У нас четырехлетняя дочь, которую мы обожаем. Вы знаете, что такое четырехлетняя дочь? У нашей девчушки голубые глаза и золотистые кудри. Её волосы, лицо, фигурка — всё сделано будто по нашему заказу, чтобы доставить нам максимум удовольствия. В мире, где большинство людей страдает, на нашу долю выпало очень мало страданий, но это не означает, что я не испытываю горечи и досады.

Я испытывал эти чувства, когда у меня открывались глаза на мое истинное положение в обществе. А глаза открывались каждый день, и преимущественно когда я возвращался домой со службы. Моя контора на углу Четырнадцатой улицы и Парк-авеню, она называется «Штурм и Джефф». Это солидная, удачливая архитектурная фирма со штатом около сорока служащих. И среди них я — скромный чертежник, приносящий домой в конце недели сто тридцать два доллара. Я зарабатывал бы больше, будь я водопроводчиком или плотником, проблема, однако, в том, что меня не обучили этим ремеслам, как и никаким другим, приносящим приличный доход. Меня готовили к работе с синьками и чертежами, я был белым воротничком и каждый вечер уходил со службы в пять, если меня не просили задержаться, что случалось по крайней мере дважды в неделю.

Тогда я задерживался на службе, хотя сверхурочных мне не платили. Я звонил жене в Телтон и говорил: «Срочная работа, дорогая». — «Задерживаешься?» — «Да, на час или два».

Мой кульман стоит рядом с кульманом Фрица Мэйкона. Он философ. Любит повторять: «Жизнь таких людей, как я и ты, полна безмолвного отчаяния». Конечно, он не выдающийся философ, но более глубокой характеристики нашей жизни, пожалуй, не дал бы никто. Он даже не оригинален, потому что каждый раз, добираясь подземкой до автобусного кольца на Сто шестьдесят восьмой улице, а оттуда автобусом до Телтона, я обнаруживал, что мое отчаяние стало ещё глубже. Когда мне исполнилось тридцать пять и я начал взрослеть, до моего сознания дошел тот факт, что у меня нет будущего, что я ничего не смогу достичь и никогда не буду зарабатывать многим больше, чем сейчас. Фриц видел единственное возможное решение моей проблемы в замене её другой. В частности, он предложил мне завязать знакомство с одной из тех полуголодных девиц, которыми кишит город. Тогда, по его словам, мои нынешние проблемы показались бы мне пустяками. К сожалению, я зарабатывал слишком мало, чтобы завязывать какие бы то ни было знакомства.

С утра стоял превосходный прозрачный, холодный мартовский день, небо было нежно-голубым, с набегавшими белыми облачками. Я с нетерпением ожидал момента, когда смогу вновь пересечь город на подземке, и даже надеялся, что доберусь до Телтона засветло. Но Джо Штурм, сын одного из владельцев фирмы, вручил мне очередную сверхурочную работу, которую я сумел закончить лишь к шести часам. Фриц вышел со мной и, пока мы шли вместе, рассуждал о недостатках и достоинствах положения сына хозяина.

— Брось терзаться, — сказал я. — Его сыновьями следовало быть нам с тобой.

— Но мы не его сыновья.

— Да, не его.

Фриц каждый вечер добирался пешком до Пенсильванского вокзала, а оттуда поездом в Эмитивиль, на Лонг-Айленде.

Мы дошли до перекрестка, и я пожелал ему доброй ночи.

Он пересек Восьмую авеню, чтобы отправиться подземкой в центр, а я спустился на станцию, откуда поезда шли к городским окраинам. Часы показывали шесть пятнадцать, и станция была запружена народом. Купив газету, я протиснулся в начало платформы и потратил цент на жевательную резинку — единственное, на что ещё годилась эта монетка.

Вдруг какой-то мужчина повис на моей руке и обдал меня тошнотворным горячим дыханием.

— Ради Бога, — невнятно шептал он, — помогите мне, мистер. Я болен, видит Бог, болен…

Жизненный опыт легко подсказывает, какой должна быть реакция: «Оставьте меня в покое, мистер, здесь полно народа. Почему вы выбрали меня?»

Я собирался произнести примерно такую речь, но внезапно остановился — он напомнил мне моего отца. Незнакомец не был забулдыгой. Он был без шляпы, но одет прилично. И конечно, болен. Седые волосы, голубые глаза — при других обстоятельствах он производил бы впечатление респектабельного пожилого джентльмена. Сейчас его лицо было искажено болью и страхом. И когда мне на память пришел мой отец, я — почувствовал, что становлюсь противен сам себе. Я решил помочь старику, чего бы это ни стоило, пусть даже появлюсь дома на час или два позже. Где-то в глубине моей души, убеждал я себя, сохранились ещё остатки доброты и порядочности.

Все это мгновенно пронеслось у меня в голове. На платформе толпился народ. Поезд медленно тронулся, с противоположной стороны стремительно приближался встречный, наполняя туннель громоподобным грохотом. Старик по-прежнему прижимался ко мне, глядя через мое плечо. Внезапно выражение боли на его лице сменилось неописуемым ужасом. Он с силой оттолкнулся от меня, рванулся назад, оступился и рухнул вниз — на рельсы. Времени затормозить у водителя не оставалось. Тело старика подбросило вверх, и в следующее мгновение по нему прошлись стальные колеса. Вопль ужаса, раздавшийся над толпой, был почти так же страшен, как и вызвавшая его трагедия.

Я с трудом протиснулся сквозь толпу возбужденных людей. Их рабочий день закончился так же драматично, как и мой, — лицезрением кошмарной смерти. Никому не пришло в голову задержать того, кого обнимал старик. Никто не остановил меня, не попытался заговорить. Мимо меня пробежали несколько полицейских. Они были частью людского потока, спускавшегося под землю. Весть о смерти распространяется быстрее звука.

Мое кредо было простым и ничем не отличалось от жизненной философии миллионов других людей. «Я не желаю, чтобы меня впутывали в эту историю. Оставьте меня в покое. То, что случилось, ужасно, но меня это не касается. Я не толкал его».

Последние слова соответствовали действительности. Я не толкал его. Но если бы я задержался на платформе, какой-нибудь шутник мог меня вспомнить. Потом его мозг начал бы усиленно работать, припоминая все новые и новые детали, которых его глаза никогда не видели. Это вполне естественно — так, во всяком случае, говорил профессор Нью-йоркского университета, читавший нам курс психологии. Профессор демонстрировал следующую сценку: он держал в руке банан, потом в аудитории раздавался выстрел, и все божились, что банан был револьвером. Мне не хотелось, чтобы кто-то клятвенно заверял полицию, что я толкнул старика. А в чем мог поклясться я? Освежив в памяти происшествие, я решил, что мог бы поклясться только в одном — я его и пальцем не коснулся. Он отпрыгнул назад. Поскользнулся. Упал под поезд. Вот такая последовательность. Я к этому не имел отношения, я только хотел помочь старику. Это я мог заявить под присягой. Он был болен и испуган — несчастный, трепещущий старик, умолявший помочь ему. Теперь, правда, уже никто не мог ему помочь. Абсолютно.

Так зачем мне здесь оставаться? Глазеть? Нет, это не та сцена, на которую стоит глазеть.

Был холодный мартовский вечер, но я вспотел, промок насквозь. Когда я переходил Сорок вторую улицу, город уже начал погружаться во тьму, один за другим зажигались яркие огни ресторанов.

Завывая сиреной, пронеслась скорая помощь. Останки соберут и сложат в водонепроницаемый мешок. Меня начало подташнивать, но я совладал со своим желудком и вскоре уже спускался в метро. Здесь поезда мчались с юга на север и с севера на юг. Здесь не было испуганных стариков, чьи трупы мешали тысячам усталых людей добраться до дома. С сердцем, преисполненным скорбью, я принялся за газету, хотя смысл мелькавших у меня перед глазами слов не достигал моего сознания.

За Сто Двадцать Пятой улицей половина пассажиров вышла из вагона, и оставшиеся смогли сесть. Я тоже сел. Мужчина, стоявший рядом со мной, сел напротив, и, оторвав глаза от газеты, я заметил, что он наблюдает за мной.

Он был худой, с длинными черными волосами, зачесанными назад и смазанными каким-то закрепляющим составом. Узкое длинное лицо и черные точки вместо глаз. Насколько я помню, на нем была сорочка в полоску, воротничок которой крепился к галстуку жемчужными зажимами. Он наблюдал за мной, не таясь, скорее даже демонстративно.

Он следил за мной внимательно и деловито, и, когда на Сто Шестьдесят Восьмой улице я поднялся и вышел из вагона, он тоже встал и пошел рядом со мной.

— Ключ, — сказал он.

Я испугался сильнее, чем следовало, даже если учесть, что большинство людей становятся крайне возбудимыми, когда на окружающих их привычных стенах появляются трещины. В этот день стены вокруг меня трещали во второй раз. И хотя мы живем в мире, где насилие демонстрируется часто и откровенно — в газетах, на телевидении, в кино, в книгах и журналах, сами мы крайне редко прибегаем к нему.

Последний раз я дрался, когда мне было шестнадцать. Будучи взрослым, я ни разу не ударил человека и сам, естественно, не был бит. Я даже не знал, как вести себя в такой ситуации. Поэтому я поступил так, как на моем месте поступило бы большинство, — продолжал идти, игнорируя узколицего, который, однако, не собирался мириться с подобным положением дел. На лестнице он схватил меня за руку, резко дернув, повернул лицом к себе и сказал холодно и размеренно:

— Я был вежлив с тобой, подонок, но ты хорошего обращения не понимаешь. Давай ключ!

Последние сошедшие с поезда пассажиры прошли мимо, оставив меня на ступеньках наедине с ним.

— Не понимаю, о чем вы говорите, — сказал я. — Не знаю, кто вы и что вам нужно. Я опаздываю, и разговор с вами… — Я попытался оторваться от него, но его руки клещами вцепились в меня.

— Стой!

— Пустите!

— Отдашь ключ — пущу.

— Какой ключ? Я не знаю, о чем вы говорите.

— Ключ, который сунул тебе старик.

— Какой старик?

— Шлакман, Шлакман! Не держи меня за идиота, подонок! И откуда ты взялся? Может, ты вообще не из них. Старик мог просто выхватить тебя из толпы. Ладно, меня это не волнует. Давай ключ!

— Какой ключ?

— Меня тошнит от тебя, подонок. Я видел, как старик сунул тебе ключ.

Я покачал головой:

— Я опаздываю на автобус. Извините.

Он заговорил холодным зловещим шепотом, в его левой руке блеснула сталь кастета.

— Ты вернешь ключ, мистер, или я отделаю тебя так, что ты будешь выглядеть хуже Шлакмана…

Кто-то спускался по ступеням, и узколицый слегка ослабил хватку. Я с силой оттолкнул его, он оступился и, чтобы не упасть, торопливо схватился за поручень. Не дожидаясь, пока он восстановит равновесие, я помчался вверх по лестнице и, выскочив наружу, устремился к автобусной остановке. Автобус на Телтон заполнялся пассажирами. Пыхтя и дрожа, я забрался внутрь салона. Негероическое поведение, но я никогда не претендовал на роль героя.

Когда автобус тронулся, незнакомец стоял на остановке, холодно и задумчиво наблюдая за мной.

— Вам нехорошо? Может, попросить водителя остановиться? — спросила дородная женщина, сидевшая рядом со мной.

Очень трогательная забота, но я, не задумываясь, придушил бы ее, попытайся она дотянуться до кнопки экстренного торможения. На коленях у неё лежали две большие хозяйственные сумки, а переносицу украшало крохотное пенсне — обычная принадлежность пожилых дородных женщин.

Я ответил, что со мной всё в порядке.

— Я просто догонял автобус, мадам, и запыхался. Сейчас чувствую себя превосходно.

Превосходно, если не считать предательской пустоты где-то под желудком, бешеного сердцебиения и раскалывающейся от боли головы.

Перед моими глазами продолжало стоять лицо человека, который остановил меня на лестнице, сунув мне под нос кастет.

Мы читаем о смелых людях, и мысль, что мы и сами храбрецы, проникает в нашу плоть и кровь. И нестерпимо стыдно, когда жизнь доказывает обратное. Наверно, поэтому я не спросил его, какого черта он позволяет себе так разговаривать со мной.

Я мог сказать: «Послушай, Джек, вали отсюда, вешай лапшу на уши кому-нибудь другому».

Я мог бы произнести эту короткую фразу твердым голосом, чтобы он понял, что я не шучу. Загвоздка была лишь в том, что я в жизни не говорил ничего подобного.

Указанные обстоятельства усугублялись ещё одним немаловажным фактом: в сущности, я знал, как выгляжу в действительности. Некоторые способны мысленно вызвать свой образ, потому что в нем есть индивидуальность. Я не могу. Иногда я встречаю на улице двадцать, тридцать человек, напоминающих меня. Все среднего роста, глаза карие, волосы не темные и не светлые, а лица словно вырезаны из картона. Лица, в общем, приятные, в них светится надежда на лучшее будущее, и всё же они кажутся мне какими-то ненастоящими. Алиса, моя жена, пришла бы в ужас, узнай она о моих мыслях. Выходя за меня замуж, она считала меня красавцем и, вероятно, продолжает придерживаться такого мнения. Однако я с подобным мнением решительно не могу согласиться. Мне самому мой образ представляется абсолютно бесформенным, хотя не спорю, кому-то, например, сидящей рядом пожилой леди, он может показаться вполне приемлемым.

Во всяком случае, она считала меня достаточно безобидным. Я совершенно не был уверен в своей безопасности, хотя узколицый остался далеко позади и вряд ли способен выйти на мой след со своей навязчивой идеей о каком-то ключе. Как звали того старика? Шерман? Шелман? Шлакман? Да, Шлакман. Но какое отношение имел к нему узколицый?

Я задремал под мерное покачивание автобуса, и страшная сцена вновь ожила в моем сознании — старик прижимается ко мне, подброшенное бампером электровоза тело взлетает в воздух…

Я вздрогнул и очнулся, моя рука инстинктивно потянулась в карман за сигаретами. Вспомнив, что нахожусь в автобусе, я отпустил пачку, мои пальцы натолкнулись на что-то, и я вытащил из кармана пальто ключ. Раньше я этого ключа никогда не видел. Плоский, латунный, видимо, от сейфа. Поверхность ключа была гладкой, если не считать буквы «ф» около самой бородки.

Выходит, старик подсунул-таки мне ключ, и узколицый это заметил. Почему, почему я не опустил руку в карман раньше, ещё в метро? Тогда я, не задумываясь, отдал бы его человеку, угрожавшему мне кастетом. «Вот он, твой проклятый ключ. И ради Бога, оставь меня в покое».

Я хочу быть самим собой — скромным чертежником по имени Джон Т. Кэмбер, тридцати пяти лет от роду, женатым, продуктом трехлетнего образования в колледже, двухлетнего воспитания в армии и последующих тринадцати лет прозябания на грошовом жаловании. Если мою жизнь можно сравнить с норой — а она, похоже, ею и является, — я хотел бы забиться в неё как можно глубже и найти там надежное укрытие.

Впрочем, мое паническое настроение оказалось мимолетным. Я разглядывал ключ, переворачивая его на ладони, и паника постепенно отступала. Я бросил взгляд на леди с хозяйственными сумками — она тоже смотрела на ключ. Я спрятал его в карман, решив немедленно выбросить, как только сойду с автобуса. Выброшу как можно дальше в кусты и вновь почувствую себя свободным. Ничего не знаю и не желаю знать. Чист, как стекло. Узколицый остался в Нью-Йорке, больше я его никогда не увижу.

Когда на своей остановке я вышел из автобуса, ключа я не выкинул. Он продолжал лежать у меня в кармане. Я даже не коснулся его пальцем. Я передумал.

Так или иначе, я уже оказался втянутым в какую-то нелепую историю, и возвращение ключа законным владельцам представлялось мне единственным способом выпутаться из нее. Они знали, где я садился в автобус, и, если ключ им действительно так необходим, завтра явятся туда снова. Их дела меня не касались, как не имела ко мне никакого отношения гибель старика по имени Шлакман. Мне хватало своих забот, поэтому, когда они снова явятся за ключом, я сразу же верну им его. Может быть, добавлю несколько слов, объясняющих причины моего поведения. «Возьмите ключ. Я не знал, что он у меня, а потом обнаружил в кармане, куда его, наверно, положил старик. Не знаю, что это за ключ, и знать не хочу».

Подобное объяснение представлялось мне вполне разумным. Ведь я даже не звонил в полицию. Узколицый угрожал мне, обращение к представителям власти было бы оправданным. Однако я спросил себя: а что я сообщу в полицию? Расскажу о ключе? Но разве полицию удовлетворит лишь часть истории? Прежде всего мне зададут вопрос: «Так ответьте всё же, повинны ли вы в смерти некоего мистера Шлакмана на станции метро «Индепендент» или нет?»

Мне этот вопрос кажется абсолютно бессмысленным. Разве существует хотя бы малейшее свидетельство того, что я знал Шлакмана, видел его прежде или собирался убить? И тем не менее, когда я на мгновение остановился на темной улице своего нью-йоркского пригорода, происшествие в метро вдруг представилось мне с несколько иной стороны.

А может, оно действительно было не несчастным случаем, а убийством? Я даже начал сомневаться, не я ли толкнул Шлакмана на рельсы.

Я обернулся. Всю дорогу до дома — шесть кварталов — я шел, непрерывно оборачиваясь.

К ужину я едва прикоснулся. Алиса жарила утку на электрическом вертеле, медленно поворачивая ее, пока она не стала румяной и хрустящей. На стол она подала её с рисом и соусом из апельсинов. Но я лишь слегка притронулся к ней. Положил в рот крошечный кусочек и с трудом проглотил.

Я был раздражен и связывал свое плохое настроение с тем, что Полли уже спала, когда я пришел.

— Приходишь домой черт знает когда, усталый и опустошенный, — недовольно проворчал я, — и не можешь даже взглянуть на собственного ребенка.

— Не говори так, будто я специально дала ей снотворного. Поешь, и настроение улучшится.

— Я не голоден.

— Если ты успокоишься, у тебя появится аппетит. Утка вкусная.

— Что значит — успокоишься или не успокоишься? Просто я не голоден, вот и все. Что нам, разводиться из-за этой злосчастной утки?

Алиса медленно покачала головой:

— Джонни, что случилось?

— А что случается каждый день? — нетерпеливо ответил я. — Ничего не случилось. Будь проклята такая жизнь! Сидишь целый день над осточертевшими чертежами, чтобы заработать жалкие гроши. Ничего не случилось. И не случится.

— Ладно, — мягко сказала Алиса. — Просто сегодня такой день. Возможно, ты поешь позже. Сейчас самое подходящее время посмотреть телевизор.

— О да. Сейчас самое подходящее время.

— Что ты имеешь в виду?

— Ничего. Ничего. Просто соглашаюсь с тобой. Сегодня вечером самое подходящее время смотреть телевизор.

— Ты не соглашаешься со мной, Джонни. Ты хочешь поскандалить. Через пять минут мы вцепимся друг в дружку, как кошка с собакой. Ты этого добиваешься? Я предлагаю тебе успокоиться. Что в этом плохого?

— Мне не десять лет. Если бы я знал, как успокоиться, я бы давно это сделал.

— Я знаю, Джонни. Так что же произошло?

— На моих глазах человек упал под поезд.

Я рассказал ей о трагическом инциденте, свидетелем которого мне довелось стать. В моем рассказе, однако, фигурировал лишь старик. Человека с узким лицом и злополучный ключ я решил не упоминать. Она слушала молча, на её лице отражались боль и сочувствие. Она выглядела очень привлекательной, и я снова стал в тупик перед вопросом, что же она во мне нашла.

— Какой ужас! — сказала она.

— Я убежал. Старик не имел ко мне никакого отношения. Можешь мной гордиться.

Она сделала попытку улыбнуться:

— Джонни, дорогой. Человек умер. Ты уже ничего не можешь сделать. Есть люди, которых кошмарные сцены притягивают как магнит. Для них это своего рода наркотик. Однажды на моих глазах грузовик переехал женщину. Сразу набежала толпа, люди отталкивали друг друга, чтобы лучше рассмотреть окровавленный труп. Помогать никто и не собирался — все хотели посмотреть. Нет ничего плохого в том, что некоторые избегают подобных сцен.

— Но я убежал не из-за окровавленного трупа. Я испугался, что кто-нибудь скажет, будто я толкнул его. На самом деле я никого не толкал, он сам отпрыгнул от меня. Но я боялся.

— Разве это не естественно, Джонни?

— О да, естественно, прекрасно, я заслуживаю медали за примерное поведение. Я боюсь потерять никчемную грошовую работу. Боюсь заглянуть в себя, потому что не знаю, что собой представляю. Даже не пытаюсь подыскать работу поприличнее, что-нибудь более достойное. Конечно, всё это естественно.

Перед сном, когда я был уже в пижаме, а Алиса в ночной сорочке, она сказала:

— Знаешь, Джонни, мы все-таки должны благодарить судьбу — ты и я. За нашу маленькую дочурку, за этот дом, за то, что мы нашли друг друга.

— За двухкомнатную хибару на крохотном клочке земли?

— Но населенную добрыми людьми.

— Подумать только, какая награда для добрых людей иметь такой дом! Твои высказывания кажутся мне не только старомодными, но просто глупыми.

— Джонни!

— Ладно, — сказал я, — извини. Мне не следовало так говорить.

Она упорно пыталась сдержаться:

— Извини и меня, Джонни. Но всё равно ты не должен был так говорить.

2. Девушка в подземке

Утром моя дочка Полли, четырехлетняя крошка, была как всегда очаровательна. Алиса ни словом не упомянула о нашей размолвке накануне вечером. Ярко светило солнце, и небо было безмятежно голубым. Весенний день обещал быть теплым и радостным. Полли с гордостью поделилась со мной важной новостью — она без чьей-либо помощи сочинила поэму: «Мышка убегает в норку, змейка уползает в горку».

Стихотворение было коротким, но очень выразительным и красивым, и дочку, естественно, переполняла гордость. Это, однако, не отразилось на её аппетите. Алиса приготовила блины с брусникой и медом — завтрак, который в нашем доме котируется весьма высоко. Потом явился Аллен Харрис, двенадцатилетний мальчик, вести переговоры об условиях, на которых он согласился бы раз в неделю приводить в порядок наш крошечный садик. Мы довольно легко уговорили его принять участие в уничтожении блинов. Полли обожала его.

— Мышка убегает в норку, змейка уползает в горку, — сказала она, обращаясь к нему.

— Что?

Положив локти на стол и опустив подбородок на сложенные чашечкой ладони, Полли пожирала его глазами. У неё большие, чудесные глаза, полные обожания и преданности. Но они оказались не в состоянии хотя бы на секунду отвлечь Аллена Харриса от блинов с брусникой и медом. Я с неприязнью наблюдал, как он уничтожает их один за другим. Подобный триумф обжорства над любовью казался неприличным для двенадцатилетнего отрока. Моя дочь, подумал я, слишком легко отдает мужчинам свое сердце.

— Это поэма, — объяснила она.

— Поэма?

— Да.

Откусив от блина добрую половину, он сказал, что не совсем понимает, почему это поэма.

— Разве ты не видишь: «норку — горку»?

Нет, он не видел, и я решил, что он слишком туп и напрасно моя дочь тратит на него время.

— Вот почему это поэма, — сказала она. Голос её дрожал.

Я подумал, что любой женщине всегда неприятно обнаружить, что мужчина, которого она полюбила за внешность, оставляет желать лучшего по части умственных способностей.

Когда я уже готов был отбыть на службу, Полли взяла меня за руку и вместе со мной вышла из дома.

— Подними меня, пожалуйста, чтобы я тебя поцеловала, — попросила она.

Я её поднял. Её сердце переполняла печаль, она поинтересовалась, не знаю ли я, почему Аллен Харрис её так не любит.

— Я думаю, что, напротив, он тебя очень любит.

— Но ему не понравилась моя поэма.

— Это разные вещи, Полли.

— Да, наверно, ты прав, — подумав, сказала она.

Когда я дошел до угла и обернулся, чтобы помахать ей рукой, она стояла на прежнем месте, маленькая, похожая на куклу, и я подумал, что она намного мудрее меня. Она махнула в ответ, и я заторопился к остановке.

Я чувствовал себя намного лучше, предыдущий день, подобно кошмарному сну, как-то потускнел в памяти, в значительной мере утратив свой угрожающий смысл. Не помню, когда я пришел к выводу, что мне ничто не грозит и я, кажется, сделал из мухи слона. Чем бы ни объяснялось мое вчерашнее поведение — нервным срывом или общим угнетенным состоянием, сейчас всё прошло.

В автобусе я читал газету, а потом начал вспоминать вчерашние события и сунул руку в карман.

Ключа там не было.

Картины предшествующего дня мгновенно воскресли в моей памяти, сердце болезненно сжалось, и я, как помешанный, стал шарить по всем карманам. Ключа нигде не было.

Вскоре, однако, я облегченно вздохнул. Мой гардероб состоит из трех костюмов: темно-серого из шерстяной фланели, ещё одного темно-серого из камвольной ткани и, наконец, шерстяного, шоколадного цвета.

Набор, конечно, не слишком впечатляющий, но при моих доходах производимое на окружающих впечатление стоит отнюдь не на первом месте в списке приоритетов. Вы покупаете один костюм в год, и он должен удовлетворять требованиям, предъявляемым в деловой части Нью-Йорка. Вчера я надевал серый костюм из камвольной ткани, сегодня на мне тоже серый, но фланелевый. За моим гардеробом следит Алиса, и каждый вечер перед сном она опоражнивает карманы брюк. Не пиджаков, а именно брюк. Я успокоился и, выйдя из автобуса, с риском опоздать на несколько минут на службу забежал в телефонную будку.

— Послушай, дорогая, — сказал я, — я на автобусной станции в Нью-Йорке. У меня маленькая проблема, не самая важная в мире. Будь любезна, проверь, нет ли ключа в карманах брюк, которые я надевал вчера.

— Ты забыл ключи? Джонни, это не имеет значения. Я буду дома…

— Нет, — прервал я ее, — я говорю не о моих ключах. Меня интересует всего один ключ. Плоский и гладкий. Ключ от сейфа.

— Джонни, но у нас нет сейфа. Я помню, мы говорили о сейфе, но решили повременить с расходами. Ты купил сейф?

— Алиса, это не мой ключ. Сделай, пожалуйста, как я прошу.

— Ты говоришь так, будто от этого ключа зависит человеческая судьба.

— Извини, дорогая, я не подозревал, что произвожу такое впечатление. — Я с трудом сдерживался, стараясь придать своему голосу спокойную, беззаботную интонацию. — Дело в том, что это ключ из моего офиса, и я просто хочу убедиться, что с ним ничего не случилось.

— Хорошо, Джонни, не вешай трубку.

Я опустил вторую монетку. Было холодно, на сердце у меня лежала свинцовая тяжесть. Достав носовой платок, я обтер лицо и мысленно назвал себя последним идиотом.

Алиса вернулась и сказала:

— Он у меня, Джонни. Плоский ключ с маленькой буквой «ф» у самой бородки. — Наверно, она слышала, с каким облегчением я вздохнул, потому что спросила: — Джонни, это так важно?

Теперь я мог позволить себе небрежно ответить:

— Да нет, не очень. Но постарайся не потерять его. Хорошо?

Был один из тех дней, когда случаются всякие неожиданности.

Я вышел из телефонной будки, над головой у меня снова светило солнце. Ко мне подошел негр-подросток и, улыбнувшись, предложил:

— Почистим, мистер?

— Тебе нужно быть в школе, — ответил я.

Биение моего сердца несколько замедлилось, и я хотел немного постоять неподвижно, чтобы окончательно успокоиться. Когда я поставил ногу на его переносной деревянный ящик, он сказал:

— Мистер, почему о людях всегда думают хуже, чем они есть? Я учусь во вторую смену. По утрам я свободен.

Объяснение показалось мне логичным, и я дал ему двадцать пять центов. Это был широкий жест, шире, чем я мог себе позволить, поэтому сегодня вместо ленча в дешевом ресторанчике мне придется довольствоваться кафетерием. От мысли, что приходится считать каждый цент, выбирать между ленчем и начищенными ботинками, у меня опять испортилось настроение. Я был владельцем заложенного-перезаложенного дома, водил взятый напрокат автомобиль, пользовался стиральной машиной и телевизором, тоже позаимствованными в бюро проката.

Спустившись в метро, я дождался поезда, сел и снова раскрыл газету. В Нью-Йорке на рельсы подземки упал человек. В Алжире французские экстремисты убили двенадцать мусульман. Один из убийц подошел к своей жертве на улице, приставил пистолет к голове и спустил курок. Заметки иллюстрировались фотографиями. На одной была запечатлена платформа метро. На другой — три бездыханных тела, мимо которых шли хорошо одетые европейцы — мужчины и женщины, абсолютно равнодушные к произошедшей трагедии.

Я достаточно спокойно отношусь к политике, временами у меня даже мелькает мысль, что меня трудно назвать интеллектуалом. Как и подавляющее большинство людей, я читаю газеты, как бы дистанцируясь от того, что в них рассказывается: он той ненависти, которую один человек испытывает к другому, от жестокостей, совершаемых людьми.

Однако сегодня газета нарушила мой душевный покой.

Я поднял глаза и увидел, что передо мной стоит женщина. Я вглядывался в неё несколько секунд, потом встал и уступил ей место. Не из джентльменских побуждений — в нью-йоркском метро нет рыцарей, — а потому, что она была красивее всех женщин, которых мне довелось видеть в жизни, и смотреть на неё было проще, когда она сидела, а я стоял. Она улыбнулась, поблагодарила меня и села. У неё были черные волосы, черные глаза, показавшиеся мне чуточку раскосыми, нежная, как сливки, кожа и ангельское лицо. Мне доставляло истинное наслаждение смотреть на нее. У меня возникло чувство, будто я впервые вижу женщину.

Я просто смотрел на нее. Сегодня я люблю свою жену не с той всепоглощающей страстью, которую испытывал восемь лет назад, но я продолжаю любить ее. Если кто-нибудь станет утверждать при вас, что страстно любит собственную жену и не в состоянии любоваться другой красивой женщиной, знайте, что он обыкновенный лгун.

Мы с Алисой поженились за четыре года до рождения Полли. Алисе было двадцать пять, а мне двадцать семь. Она переехала в Америку из Англии за шесть лет до нашей женитьбы. В пятнадцать лет она потеряла родителей во время бомбардировки Лондона немецкой авиацией и поселилась у тетки, жившей на скромные проценты с ценных бумаг. Ей пришлось бросить школу и устроиться на работу. И хотя она принадлежала к среднему классу, не раздумывая, пошла на завод. Её рабочая карьера продолжалась до конца войны, после чего Алиса пополнила ряды безработных, — рабочих мест для женщин в Англии почти не оставалось.

Потом умерла тетка, и жалкие крохи от ценных бумаг перешли по наследству к её брату в Шотландии. Спустя несколько месяцев Алиса подписала контракт с агентством по найму домашней прислуги. Фирма согласилась оплатить переезд в Америку, где Алисе подыскали место. Взамен Алиса дала обязательство оставаться на этом месте, пока не возместит стоимость билета и услуг агентства путем еженедельных вычетов из своего жалования.

Ей пришлось три года проработать в богатой семье из пяти человек на Парк-авеню — стряпня, уборка и стирка по пятнадцать часов в день.

Не имея понятия, что закон защищает права работающей женщины, она работала у эгоистичных, высокомерных, бессердечных людей и, тем не менее, сумела скопить достаточно, чтобы прокормить себя потом, когда пошла учиться на оператора ЭВМ.

Я встретил ее, когда мы оба работали в большой архитектурной фирме. Мы понравились друг другу с первого взгляда, мы нуждались друг в друге, потому что оба были одиноки. Сам я родился и вырос в городе Толидо, штат Огайо. Мы поженились спустя год после первой встречи.

Ее мечтой был маленький домик, пусть даже на крошечном участке земли. Мы сложили наши накопления и сделали первый взнос за жилище в Телтоне. Мы с оптимизмом смотрели в будущее, нас переполняли сладкие мечтания. Мы любили детей, были полны решимости иметь их как можно больше и обеспечить им счастливое, безмятежное детство, которого были лишены сами.

С детьми, однако, получилась осечка — почти четыре года Алиса не могла забеременеть. Мы потратили уйму денег на докторов, платили двойные гонорары, а взамен получали заверения, что оба физически полноценны и безусловно способны иметь детей.

Потом родилась Полли, но появление девочки на свет было сопряжено со смертельной опасностью для её матери. Потребовалось кесарево сечение, послеоперационные осложнения на пять недель приковали Алису к больничной койке. По мнению докторов, она больше не могла иметь детей, и их прогноз оказался правильным.

Я опоздал на двадцать минут. Фриц Мэйкен сказал:

— За минуту опоздания плати по центу — мне.

На мое предложение заткнуться он заметил, что сегодня утром я слишком раздражителен и обидчив. Я послал его к черту.

Он посмотрел на меня с некоторым интересом, и я почувствовал, что обязан объяснить свое поведение. Но не сделал этого, а закрепив на кульмане чертеж, начал его разглядывать. Вскоре Фриц сказал:

— Что-нибудь случилось, Джонни?

— Почему?

— Ты уже десять минут смотришь в одну точку.

— Неужели?

— Я подумал…

Я не ответил, потому что в эту минуту зазвонил телефон. Фриц снял трубку и протянул её мне:

— Тебя, Джонни.

Телефон молчал.

— Алло? — сказал я. — Алло, алло?

Я собирался бросить трубку, когда низкий гортанный голос сказал:

— Кэмбер?

— Да, я Джон Кэмбер. Кто говорит?

— Ты не знаешь меня, Кэмбер. Старик был моим отцом.

— Какой старик? Вы уверены, что вам нужен именно я? Меня зовут Джон Кэмбер.

— Я знаю, Кэмбер.

— Что вам нужно, кто вы такой?

— Меня зовут Шлакман. Это имя тебе о чем-нибудь говорит?

Я втянул в себя воздух и ничего не ответил. Бросив взгляд на Фрица, я заметил, что он с любопытством наблюдает за мной.

— Шлакман, — повторил гортанный голос, — Ганс Шлакман.

— Что вам надо?

— Поговорить с тобой, Кэмбер.

— О чем?

— О разном, Кэмбер, о разном.

— Мне не о чем с вами говорить. Откуда я знаю, что вы именно тот человек?

— Ты должен поверить мне на слово, Кэмбер. Что случилось со стариком? Сам упал или толкнули?

— Это не телефонный разговор.

— Да, и ещё ключ, Кэмбер. Мне сказали, что ключ у тебя.

— Я не желаю ничего обсуждать по телефону, — беспомощно повторил я и положил трубку. Фриц склонился над доской, всецело поглощенный работой. Я тоже взял карандаш, но моя рука дрожала. Телефон зазвонил снова, в трубке раздался прежний голос:

— Кэмбер?

— Да.

— Не думай, что так просто отделаешься от меня. И не советую бросать трубку.

— Я не знаю, кто вы такой и о чем говорите.

— В этой игре высокие ставки, Кэмбер, не будь кретином. Раз уж ты участвуешь в ней, не надейся выбраться так легко. Ты уже встречался с Энди.

Я слушал его, шумно дыша.

— Я расскажу тебе кое-что об Энди. Может, он выглядит деревенщиной, но свое дело знает. Можешь мне поверить, Энди не держит при себе пушку; кастет и консервный нож — вот его оружие. Но если бы ты видел, как он с ними управляется, обрабатывая ублюдков, тебя бы вывернуло наизнанку. Если он тобой займется, ты будешь выглядеть хуже, чем мой старик. Поэтому будь умницей, Джонни, будь умницей. Я, к примеру, разумный человек. Не лью понапрасну слез о моем старике. Он получил наконец то, что заслужил. Если бы каждый раз, когда ему удавалось ускользнуть от виселицы, он давал мне доллар, я бы купался в деньгах. Когда я говорю, что хочу с тобой потолковать, считай, чем раньше разговор состоится, тем для тебя лучше. У тебя ключ. Ты даже не представляешь, чем это тебе грозит! Он страшнее бомбы. Ты думаешь, что ключ гарантирует тебе безопасность, на самом деле он тебя уничтожит.

— Не понимаю, о чем идет речь, — прошептал я.

— Послушай, что я тебе скажу, Джонни. Я могу тебе помочь. Больше никто тебе не поможет. Встретимся и потолкуем.

Я бросил трубку и некоторое время молча сидел, уставившись в чертежную доску.

— Неприятности, Джонни? — спросил Фриц.

Я покачал головой. Пока неприятностей, собственно, не было. Я затруднялся подыскать слово, которым можно было бы определить происходящее.

Фрэнк Джефф попросил меня зайти к нему в кабинет. Джефф — жестокий, безжалостный человек, пытающийся, однако, идти по жизни с неизменно приветливой улыбкой. Обязанности между компаньонами распределялись следующим образом: Штурму отводилась роль пугала, а Джефф, напротив, казался воплощением любезности, словно сердце у него было из чистого золота. А так как всем нам недоплачивали, подобное распределение функций было для компаньонов чрезвычайно удобно.

Джефф — толстяк со сливообразной головой и несколькими подбородками.

Он ведет счастливую семейную жизнь с женой и тремя детьми, находящимися в Коннектикуте, исполняет обязанности дьякона в церкви и содержит под крышей одного из небоскребов маленькую квартирку, где удовлетворяет острую потребность разнообразить интимные контакты с представительницами прекрасного пола. Такие, во всяком случае, ходят в нашем офисе сплетни, подкрепленные рассказами нескольких использованных и отвергнутых машинисток и секретарш. Что до меня, то он может держать гарем, лишь бы повысил мне жалованье и сократил сверхурочные.

Впрочем, он пригласил меня не для того, чтобы повысить жалованье. Он изучал мой последний чертеж и, когда я вошел, с любопытством воззрился на меня со своей дежурной улыбкой. Потом поинтересовался моим самочувствием.

— Я чувствую себя нормально, — ответил я.

— Присядь, Джонни. — Я сел в кожаное кресло возле его письменного стола. — Выглядишь ты ненормально. У тебя вид больного человека. Не знаю, как иначе это объяснить. — Он махнул рукой в сторону моего чертежа. — Работу ты запорол. Конечно, каждый может ошибиться, но так!.. Кроме того, ты опоздал. — Он покачал головой. — Что касается меня, можешь являться в десять или даже в одиннадцать, главное, чтобы была сделана работа. Однако не всё зависит от меня. Не я устанавливаю правила, которые обязаны соблюдать все. Вот так, а теперь забудь о моих словах. У тебя неприятности дома?

— Я неважно себя чувствую, — ответил я. — Конечно, когда меня спрашивают, я говорю, что всё нормально. — Я пожал плечами. — В общем, чувствую себя погано. Знаете, бывают такие дни.

— Может быть, ты всё же болен, Джонни?

— Может быть. Не знаю.

— Не лучше ли тебе денек отдохнуть?

— Наверное. — Я кивнул. — Если без меня могут обойтись, я бы взял один день за свой счет.

— Нет, этот день будет тебе оплачен, — великодушно заявил он. — Отправляйся домой и ложись в постель. Восстанавливай силы.

Еще раз кивнув, я поднялся и сделал шаг к двери.

— Джонни!

— Да, сэр?

— Джонни, я стараюсь не вмешиваться в личную жизнь моих служащих. Считаю вмешательство недостойным. Однако в данном случае… Ты не будешь возражать, если я задам тебе личный вопрос?

— Нет, сэр, я слушаю.

— Ты поссорился с женой?

Я глубоко вздохнул, проглотил слюну и медленно ответил:

— Нет, сэр.

— Ты ходишь в церковь, Джонни?

Вряд ли имело смысл терять работу, послав его к черту, особенно когда на руках жена, ребенок и долгов больше, чем удастся заработать в ближайшие двенадцать месяцев. Я снова проглотил слюну и сказал, что посещаю церковь время от времени.

— Но живем мы, Джонни, не время от времени. Мы носим на душе груз забот, и надо освобождать душу хотя бы раз в неделю. Попробуй, Джонни, посещать церковь раз в неделю, очень тебе советую. Ну, иди набирайся сил.

Он улыбнулся, растянув рот во всю ширь своей сливообразной головы. Его улыбка не улучшила моего настроения. Выйдя за дверь, я обозвал его про себя проклятым сукиным сыном.

Но по крайней мере, он дал мне день отгула. Видит Бог, я нуждался в этом дне.

3. Дипломат

В одиннадцать тридцать я вышел из офиса и направился к лифту. Дежурный лифтером сегодня был Крис Малдун — крошечного роста и довольно безобразного вида холостяк, признательный любому, кто обнаруживал интерес к его персоне. Я всегда старался быть с ним отменно любезным. Он улыбнулся мне и сказал:

— Я бы тоже постарался уйти раньше, если бы она меня ждала, мистер Кэмбер.

Я тупо посмотрел на него.

— Леди.

Лифт начал опускаться, потом остановился несколькими этажами ниже, чтобы принять новых пассажиров.

— Какая леди?

— Она спрашивала о вас.

— Как её зовут? — Мое сердце болезненно сжалось при мысли, что какое-то кошмарное происшествие привело Алису в город.

— Не знаю, мистер Кэмбер. Я сообщил ей, где вы работаете, и она сказала, что подождет вас в вестибюле.

Лифт опустился на нижний этаж, и Малдун кивком указал на женщину, которая как раз повернула голову в нашу сторону.

Сначала у меня возникло лишь неясное ощущение, что где-то я её уже видел. Потом вспомнил — мы встретились сегодня утром в вагоне подземки. Я уступил ей место. Не особенно раздумывая о странности того обстоятельства, что она здесь и спрашивает меня, я преисполнился восторгом и восхищением, что вижу её вновь.

Она подошла и протянула руку:

— Если не ошибаюсь, вы — мистер Кэмбер? — У неё был низкий, мягкий, приятный голос, непохожий на голоса американских женщин. В нем ощущался легкий акцент, характер которого было трудно определить.

— Вам известно мое имя? — задал я довольно глупый вопрос.

— Мы ещё вернемся к этому. Меня зовут Ленни Монтец, я хотела бы немного побеседовать с вами. Может быть, пройдемся?

— Пройдемся? Но куда? — спросил я с тем же дурацким видом.

— Куда угодно. Ну, скажем, обогнем квартал, если вас это устраивает. Или у вас другие, более важные дела, мистер Кэмбер?

— Нет, важных дел у меня нет.

— Отлично. — Она взяла меня под руку и повела к выходу.

Я остановился и, глянув на нее, сказал:

— Я не совсем понимаю. Ведь мы незнакомы, мисс Монтец.

— Нет, мы познакомились. В метро. Вы уступили мне место. А значит, вы джентльмен, что очень приятно сознавать.

Не думаю, что она относилась к категории людей, для которых поездки в метро — каждодневная необходимость, На ней была бриллиантовая заколка, которая, пожелай она её продать, позволила бы приобрести добрые полмили нью-йоркской подземки. Заколка крепилась к лацкану серой костюмной двойки, впервые одетой, по-видимому, не ранее сегодняшнего утра.

Она вызывала у меня беспокойство и некоторое недоумение, но если бы вдруг попросила вскарабкаться по стене на Эмпайр-стейт-билдинг, я, несомненно, предпринял бы попытку.

И я готов был поклясться на всех библиях, что она не способна замыслить или совершить зло. Теперь, когда она находилась в непосредственной близости от меня, я видел, что она старше тех девятнадцати или двадцати лет, которые я дал ей при первой встрече в метро. Но даже если ей было двадцать семь или восемь, её целомудренная чистота и непорочность не девальвировались в моих глазах ни на йоту.

Мы вышли на улицу. В ярком солнечном свете её кожа цвета взбитых сливок казалась мягкой и идеально чистой. И это не было шедевром косметики — Ленни Монтец получила её в дар от природы. Она крепко и нежно держала меня под руку, словно мы были старыми знакомыми. Я сказал:

— Невероятно. Откуда вам известно мое имя? Кто вы? Такие вещи не случаются беспричинно. Можно прожить в Нью-Йорке пять жизней и не встретить человека дважды. Две наши встречи — в духе романов Роберта Льюиса Стивенсона. Викторианские читатели с наслаждением проглотили бы подобный сюжет. Но я не викторианец…

— Нет, вы как раз такой, мистер Кэмбер. Вы красивы и весьма романтичны.

— Не льстите мне. Сегодня я выгляжу ужасно.

Мы прошли вперед и свернули в сторону Лексингтон-авеню. Я позволил ей вести себя и не особенно удивился, когда она сказала:

— Безусловно, вы понимаете, что я ждала вас на автобусной станции и спустилась в метро вслед за вами. О случайном стечении обстоятельств можете забыть.

— Надежда на простое совпадение была очень слабой, — уныло согласился я. — Вас интересует ключ, не так ли? Этот проклятый ключ?

— Да, — согласилась она, — меня интересует ключ.

Мы миновали Лексингтон-авеню, затем Третью и Вторую авеню; впервые со времени прогулок с девушками ещё зеленым подростком я с таким наслаждением ощущал теплое прикосновение её руки к моей.

«Если бы не ключ, — сказал я себе, — она смотрела бы сквозь меня, как это делают с большинством мужчин подобные женщины. Я был бы ей абсолютно безразличен. Моего жалованья не хватило бы ей на пару носовых платков и губную помаду. Я веду себя как школьник, потерявший способность трезво соображать из-за женщины, которую интересует лишь возможность заполучить ключ».

Она с некоторым удивлением посмотрела на меня, потому что минуту или две я не произносил ни слова.

— Что с вами, Джонни? — спросила она.

Действительно, мы были знакомы уже на протяжении трех или четырех кварталов, почему бы ей не называть меня Джонни? И почему я не могу обращаться к ней Ленни?

— Вы почему-то умолкли.

— Я…

— Скажите, я вам нравлюсь?

Ее вопрос показался мне чрезвычайно бесхитростным и простодушным.

— Я вам нравлюсь, но вы считаете себя слишком доверчивым. Полагаете, что ведете себя ребячески. Стыдитесь себя. У вас из головы не выходит мысль о двух мирах — вашем и моем.

— О вашем мире мне неизвестно абсолютно ничего, — пробормотал я.

— И всё же мысль о двух мирах не дает вам покоя. Вы никак не можете решить — хороший я человек или нет. Поэтому я права, когда говорю о вас как о викторианце. Вы хотели бы, чтобы наше маленькое происшествие превратилось в большое приключение в духе девятнадцатого века. А кроме того, вас терзает мысль, стоит ли в меня влюбляться.

— Я не могу позволить себе влюбляться — ни в вас, ни в кого-либо другого.

— Но ведь это самое дешевое удовольствие в мире… Почему же вы не можете его себе позволить?

— Оставим эту тему. Поговорим о главном — о ключе. Вам нужен ваш проклятый ключ, а я простак, жалкий, ничтожный человек. Но Бог с ним, я давно привык к своей роли.

— Вы всё сказали, Джонни? Что вам известно о женщинах? Что вы знаете о себе? Мне кажется, вы неплохо смотритесь. Вы молоды и свежи…

— Свеж?…

— Мой английский далек от совершенства. Я имею в виду, чисты, молоды, с открытым лицом, не лишены естественности. Именно такими представляются американцы иностранкам, а это весьма занятно. Я родом из Европы, Джонни, и могу вас заверить, подобных качеств у европейских мужчин вы не найдете. Вам не больше тридцати двух — тридцати трех.

— Тридцать пять.

— Хорошо, тридцать пять, но годы не отразились на вашем юношеском облике. Вы чрезвычайно привлекательны. По крайней мере, для меня.

— Ключ, тем не менее, ещё привлекательней, — заметил я.

— Почему мы всё время говорим о ключе, Джонни?

— Потому что именно он вас интересует.

— Нет, меня интересуете вы.

Мы медленно прогуливались по Второй авеню, наслаждаясь нежным теплом мартовского солнца. Трудно сказать, какую цель преследовала она, я же думал только о том, как бы растянуть прогулку. Не знаю, какие ещё удовольствия или неприятности мог принести мне ключ, радость пятнадцатиминутного общения с ней я уже получил.

— Что всем дался этот проклятый ключ? Вы не можете открыть без него сейф?

— Опять вы о ключе, Джонни.

— Я вел нормальную жизнь, пока совершенно чужой человек не подбросил мне ключ. У меня не было проблем. Конечно, сложности случались, но в целом был полный порядок.

— Вы уверены, Джонни?

— Уверен. Но со вчерашнего дня из-за ключа у меня одно беспокойство.

— И я, Джонни.

— Да… и вы, потому что, как и все прочие, с кем мне довелось разговаривать, вы готовы на всё ради ключа.

— Нет! — Остановившись, она посмотрела мне прямо в глаза. — Вы несправедливы ко мне, Джонни. Это недостойно вас. Мне не нужен ключ. Я имею в виду — мне лично. Да, я согласилась, я обещала поговорить с мистером Кэмбером…

— В том-то и дело! — воскликнул я. — Откуда вам известно мое имя?

— Мне показали человека. Я должна была ждать его на кольце автобуса, выяснить, кто он, поговорить с ним. Я последовала за вами, и лифтер, крохотный человечек, сказал, что вас зовут Джон Кэмбер. Я должна была убедить вас, что ключ очень важен. Не для меня — для других. Вы не верите мне?

Мне хотелось верить ей. Я не мог бы смириться с фактом, что она лжет. Смотреть ей в глаза и думать о ней как о лгунье было немыслимо.

— Я искала ключ, — сказала она, — а нашла мужчину.

Я покачал головой:

— Мне надо знать, что это за ключ.

— Вы собираетесь говорить о ключе всё время, пока не выясните всех деталей? Хорошо. Вы можете довериться мне, Джонни?

Поразмыслив, я кивнул.

— Тогда поедем со мной. У вас будет возможность побеседовать с человеком, которому известно о ключе все. Проблема для вас станет окончательно ясной, вопросов не останется. Но поверьте, Джонни, существуют более важные вещи.

— Какие?

— Я. Вы.

— Куда мы поедем?

— Вы доверяете мне? Мы возьмем такси и будем в нужном месте через несколько минут. Ну так как, Джонни, едем? Прошу вас…

— Хорошо, — сказал я. — Едем.

В такси она сказала:

— Джонни, я хочу, чтобы вы знали — я замужем.

Я тупо посмотрел на нее.

— Вы тоже женаты, Джонни. Люди женятся и выходят замуж по разным причинам. Вы для меня незнакомец, вы такой, каким вас сделала Америка. Я же продукт воспитания моей страны. Вы мне нравитесь таким, какой вы есть, Джонни. Скажите, нравлюсь ли я вам такой, какая я есть?

Я мог бы ответить, что не знаю, какая она в действительности, и о себе мне тоже чрезвычайно мало известно. Но я ничего не сказал. Только кивнул.

— Вы встретитесь с моим мужем.

— Когда?

— Через несколько минут. Он дипломат, Джонни. Он очень умный, блестящий человек. Здесь, в Нью-Йорке, он генеральный консул, представляющий мою страну. Ему следовало бы занимать куда более высокое положение. Я говорю так не потому, что люблю его. Я не люблю его. Но он сделал мне много доброго. Помог, когда я нуждалась в помощи. Поэтому не удивляйтесь, что я вышла замуж за такого человека, вы всё равно не поймете. Обещайте.

— А какая страна — ваша? — по-прежнему с довольно глупым видом спросил я.

— Вы увидите. Мы едем в консульство. Обещайте, что не будете ничему удивляться.

— Хорошо. — Я кивнул. Я готов был обещать ей все, что бы она ни попросила, отбросив благоразумие. Наверно, я мало отличался от влюбленного четырнадцатилетнего подростка, различие состояло, пожалуй, лишь в том, что влюблен в неё я не был. В этом, во всяком случае, я пытался себя убедить. Я был напуган, обеспокоен, не уверен в себе, и она действовала на меня как успокоительное, вселяла надежду, что всё закончится благополучно. Она была замужем, но предложила мне не интересоваться, почему выбрала этого человека. Возможно, мне навязывали роль деревенского простачка, которого намереваются превратить в искушенного горожанина. Мне это было безразлично, главной оставалась проблема ключа.

Такси остановилось перед зданием, расположенным между Мэдисон и Пятой авеню. Дом представлял собой шедевр неоклассицизма с тридцатифутовым фасадом, величественными бронзовыми дверями и красивой облицовкой из известняковых плит. Именно такие дома неизменно вызывали у меня профессиональное восхищение, когда мне случалось проходить по улицам Ист-Сайда. Я мечтал, что мне когда-нибудь поручат спроектировать один из подобных особняков, стремительно исчезающих с городских улиц, уступая место многоквартирным башням. Только благодаря тому, что Нью-Йорк превратился по существу в мировую столицу, приютившую неисчислимое множество иностранцев, несколько дюжин небольших превосходных особняков сохранились в неприкосновенности. Рядом с дверью к стене была прикреплена бронзовая табличка: «Генеральный консул… Республика…»

Дверь открыл швейцар, отвесивший Ленни поклон. Было заметно, что здесь к ней относятся с уважением. Поклон был настолько глубоким, что я подумал: дай ему волю, и он поползет за ней на брюхе. Подобные чувства были мне понятны, потому что частично я их разделял. Она впорхнула внутрь, наградив меня ободряющей улыбкой, и жестом пригласила следовать за собой по мраморному полу бело-зеленого вестибюля. Когда она остановилась возле двери, оказавшийся рядом швейцар в мгновение ока услужливо распахнул ее. Следом за Ленни я вошел в великолепную столовую, в дальнем конце которой стоял накрытый на три персоны стол: один прибор во главе, другие по сторонам от него.

За столом сидел в кресле откормленный человек — не пухлый или не в меру полный, а чудовищно, абсурдно тучный: голова утопала в ожерелье подбородков, глаза едва проглядывали из заплывших жиром глазных впадин. При виде нас он поднялся с легкостью молодого человека, хотя, на мой взгляд, ему было не менее пятидесяти, и направился в нашу сторону мелкими шажками балетного танцовщика. Потом, замерев на месте, перенес вес тела на пятки, будто готовясь к головокружительному пируэту. Трудно поверить, но этот необыкновенный человек производил именно такое впечатление.

— Мой дорогой, мой дорогой! — воскликнул он. — Как замечательно, как любезно с вашей стороны!

Его акцент был ещё менее заметен, чем у Ленни. Форма его рта вызывала в памяти лук купидона — рот был маленький, изогнутый, странно контрастирующий с твердым, уверенным голосом владельца. Толстяк энергично протянул мне руку, пожатие было по-мужски крепким. Рот купидона улыбался, глаза в глубоких впадинах блестели, тяжелые челюсти подрагивали в такт наклонам головы.

— Вы мистер Джон Кэмбер? Какая радость, сэр! Для меня честь, что вы мой гость. Мы гордимся нашим гостеприимством, единственным, чем богата моя бедная маленькая страна. Добро пожаловать, сэр!

— Мой муж, — сказала Ленни. — Мистер Кэмбер — Портилиус Монтец.

Я продолжал внимательно смотреть на него, оставаясь в довольно глупом положении. Необходимо было что-то сказать, но мне ничего не приходило в голову. Хозяина не смущало мое безмолвие. Слегка подпрыгивая на пятках, он подвел меня к бару.

— Что вы желаете выпить, сэр? Понимаю, сейчас ещё слишком рано, однако, когда люди встречаются ради удовольствия видеть друг друга или для бизнеса, легкое возлияние всегда уместно. Оно улучшает настроение, облегчает душу, обостряет аппетит, придает особое очарование беседе. Разрешите наполнить ваш бокал?

— Да, — медленно ответил я, — прошу вас. — Я чувствовал, что мне необходимо выпить. Такой острой необходимости в этом я, пожалуй, ещё никогда не испытывал.

— Тогда я возьму на себя смелость предложить мартини, — сказал он, беря в руки хрустальный графин, в который была налита какая-то бесцветная жидкость, а на дне лежали кусочки льда. — Что может быть чище его? Естественней? Дерзновенней? Но не европейский мартини, нет, сэр! Попробуйте заказать мартини в Монте-Карло, Ницце, Лондоне, Берлине — назовите любой город! Так вот, закажите мартини, и вам нальют две части джина на одну часть вермута. И могу поручиться — сладкого вермута! И они называют себя цивилизованными людьми, мистер Кэмбер! Нет, сэр, я предложу вам мартини, составленный по рецепту моего доброго друга, заместителя госсекретаря. Бесценный дар с его стороны. И я ничем не мог отплатить ему, кроме глубочайшей признательности. Так в чем же его секрет? Вы берете сосуд для смешивания — или правильней сказать шейкер? — и наполняете его до краев сухим вермутом. Потом небольшую часть вина сливаете. Добавляете лед. Доливаете джин и неторопливо перемешиваете.

Изложив рецепт, он разлил мартини в три бокала емкостью примерно четыре унции и протянул один бокал жене, другой мне.

— Мы обходимся без оливок, без лука или лимонной корочки — девственно чистым напитком, чуть-чуть разбавленным водой от тающих кубиков льда. За ваше здоровье! — Он поднял бокал. — И за наше здоровье и успех во всех начинаниях!

Он легко опорожнил свой бокал, словно в нем была вода. Я медленно потягивал из своего, а Ленни лишь прикоснулась к напитку. Признаться, это был лучший мартини, который мне доводилось пробовать. Мне показалось, что волшебный бальзам смазал мои внутренности. Ленни наградила меня ободряющей улыбкой. Портилиус Монтец пригласил к столу.

— Возьмите ваши бокалы, — сказал он. — Я никогда не трачу лишней минуты на напитки перед ленчем. Коктейлем, как и приятной беседой, следует наслаждаться по вечерам. Ваш ленч, который в моей стране называют обедом, — серьезное занятие. — Изящным движением царедворца он придвинул стул Ленни. — Желаете вина? Пожалуйста, не стесняйтесь, мистер Кэмбер. Мне сегодня хочется пива, а Ленни не пьет вообще. Или снова наполнить бокал мартини?

Он хлопнул в ладоши, и через секунду появился одетый в черное официант. Монтец указал на мой пустой бокал. Официант наполнил его вином, и я подумал, что, опустошив его, одурею окончательно. Ленни бросила на меня внимательный взгляд.

Когда принесли еду, Монтец не стал терять понапрасну время. Обслуживали два официанта. Пока первый вновь наполнял бокал хозяина, второй официант поставил перед каждым из нас по тарелке супа. Монтец сказал:

— Дела подождут. Как и Сократ, я полагаю, что истина познается лишь на полный желудок. Вот эти создания, — он указал на стоявшее перед ним блюдо, — какое название они имеют на вашем языке: крупные креветки или мелкие омары? Их заморозили и доставили самолетом из моей маленькой страны, где наши бедные рыбаки занимаются их ловлей уже много столетий. Мороз, конечно, лишил их тончайшего аромата, однако, увы, не всё подвластно человеку. Вы согласны со мной?

— Выглядят они превосходно, — согласился я.

— А соус? Сама простота, как и все чудесные вещи на свете. Яйца, масло, щепотка соли, щепотка перца, грамма два-три горчицы — английской, прошу заметить, — и очень мелко размолотый сухой укроп. Этим соусом восхищались короли и президенты.

Я уже ощущал себя слегка пьяным, чувствовал какой-то странный уют, сидя напротив неправдоподобно красивой женщины, чьи широко открытые невинные глаза то и дело останавливались на моем лице тепло и нежно. Меня угощали тем, чего я в жизни не пробовал. Я вытирал рот полотняной салфеткой, держал в руках позолоченные вилку и нож. Да, я был слегка пьян и чрезвычайно всем доволен, и если бы происшествие на этом закончилось и я наконец избавился бы от проклятого ключа, мое удовлетворение было бы ещё глубже. Что касается Ленни, то я, строя предположения о своем ближайшем будущем, старался исключить её как возможное действующее лицо. Правда, я испытывал неясное чувство тайной радости от сознания, что её муж именно этот человек. Будь её мужем кто-либо другой, пьяным надеждам, против воли пробивавшимся в моем мозгу, наверняка не суждено было бы осуществиться.

Передо мной стояла тарелка прозрачного бульона.

— Попробуйте, мистер Кэмбер, — настоятельно посоветовал мне Монтец. — Вы найдете, что у супа необыкновенный, запоминающийся вкус. Это нежный, чуть заправленный специями бульон из цыпленка и форели. Аромат рыбы чрезвычайно тонкий, едва заметный, но он дразнит, вызывает аппетит. Я знаю, бульон одновременно из рыбы и мяса не в англо-саксонской традиции, но это наш национальный обычай. И на мой взгляд, весьма привлекательный.

Он оказался прав — суп был восхитительный. Я обратил внимание, что Ленни лишь коснулась вилкой креветок и едва дотронулась до бульона. Когда я заканчивал первое блюдо, Монтец уже доедал второе. У него была необычная способность — есть и говорить одновременно, причем без видимых усилий.

На второе была подана запеченная утка с хрустящей корочкой, во фруктовом соусе, с фаршированными абрикосами. Я не мог удержаться от соблазна сравнить её с кулинарным шедевром Алисы. Я допил второй бокал мартини, и Монтец стал настойчиво рекомендовать нам с Ленни запить утку стаканом сухого токая. Рецепт утки, объяснил он мне, прислал ему с острова Формоза генерал Чен Во. Затем Монтец пустился в подробное обсуждение различных аспектов китайской кухни. Я слушал и время от времени поглядывал на Ленни.

Ленч мы завершили «плавучим островом» — тортом, который Алиса однажды попыталась приготовить, но не совсем успешно, крепким турецким кофе и неизвестным мне белым напитком.

— Напиток, — сказал Монтец, — если, конечно, вы не были с ним знакомы прежде, называется стрега и производится в Италии склонными к декадансу людьми. Среди их немногих добродетелей — умение ценить этот ароматный ликер. Вообще итальянцы отдаются искусству и свободе с таким же неистовством, как шлюха красивому, но нищему любовнику. А вот люди моей страны видят добродетель в труде, простоте и даже аскетизме, в умении повиноваться. Однако давайте насладимся напитком, равный которому трудно отыскать.

Ленни поднялась из-за стола, вслед за ней встали Монтец и я.

— Вы покидаете нас? спросил я.

Монтец развел руками:

— Нам предстоит обсудить некоторые деловые вопросы, мистер Кэмбер. Гости соблюдают этикет хозяев, а в моей стране не говорят о делах в присутствии женщин. Ну а потом… кто знает?

— Мы ещё увидимся, мистер Кэмбер, — улыбнулась Ленни. — Желаю удачи.

Она вышла из комнаты беззвучно, легко и непринужденно, и мне в состоянии приятного опьянения показалось, что она летит по воздуху.

Проводив её взглядом, я снова сел.

— Вы восхищаетесь моей женой? — спросил Монтец.

Я виновато опустил глаза, но он, покачав головой и улыбнувшись, протянул мне ящичек с сигарами, который поставил перед ним лакей.

Я не курю сигары, но сейчас не отказался.

— Подлинная гавана, мистер Кэмбер. Я очень удачно приобрел несколько тысяч до того, как к власти пришла эта свинья Кастро. Сигара доставит вам истинное наслаждение. — Он закурил и дал прикурить мне. — Итак, вы в восхищении от моей жены. Не спорьте, я знаю. Если я предложу вам полюбоваться бесценным произведением искусства и вы не проявите восторга, разве я не почувствую себя оскорбленным? Мужчины восхищаются Ленни. Она словно омыта хрустальными водами горных потоков, если пользоваться образной терминологией вашей Мэдисон-авеню. Её полное имя Ленора Фраско де Сика де Ленван Моссара Монтец — впечатляюще, не правда ли? В этом наборе слов использованы фамилии трех её мужей. Я у неё четвертый.

— Четвертый?

— Вы удивлены, мистер Кэмбер? Если бы вы интересовались марками так же увлеченно, как Ленни мужчинами, вы стали бы их коллекционировать. Так что удивительного в том, что Ленни коллекционирует мужчин? В некоторых случаях она проявляла безрассудство и выходила за них замуж. Я неоднократно внушал ей, что маленькие любовные приключения лучше не заканчивать узами Гименея.

Я оцепенело смотрел на него. Мой мозг был затуманен обилием вина и пищи.

— Уверен, что вы влюблены в нее, — продолжал между тем он, — и не старайтесь доказать мне обратное. Миллионы мужчин подвержены чарам невинных женщин, и я, будучи цивилизованным человеком, вынужден мириться с подобным положением дел. Секс для меня не является побудительным мотивом, мистер Кэмбер. Я полагаю, помимо женщин жизнь предлагает массу других интересных вещей. Я понимаю Ленни. Она понимает меня. Каждый из нас позволяет другому делать все, что ему требуется. Если бы вы поднялись на третий этаж, ну, скажем, через час, вы нашли бы Ленни лежащей на роскошной постели императрицы Жозефины. Заверяю вас, что я стою выше ревности, мистер Кэмбер. Но с этим, вероятно, можно повременить. Я всегда испытываю трудности, разговаривая с американцами. Их мораль мне не вполне понятна. У нас она значительно проще. Говоря о гостеприимстве, я понимаю его в полном значении этого слова. Гость для меня — особа священная. А теперь поговорим о ключе, мистер Кэмбер.

— Да, — медленно ответил я, — я тоже хотел бы поговорить о ключе.

— Он, конечно, у вас?

— Да, у меня.

— Здесь? С вами? — Он не мог скрыть нетерпения.

— Нет. Не здесь, не со мной.

— Умно. Внешность обманчива, мистер Кэмбер. Они приняли вас за простачка. Я лучше разбираюсь в людях. О ключе мы ещё поговорим, а сейчас я задам вопрос, ответ на который мне уже известен, но я хотел бы подтверждения от вас. Вы убили Шлакмана?

— Старика в подземке?

— Да, старика в подземке.

— Нет! — воскликнул я. — Конечно, нет! Чего ради я стал бы убивать его? Я видел его впервые в жизни.

— Впервые?

— Да, впервые. Он был болен или производил впечатление больного. Он обратился ко мне за помощью. Повис на мне. Потом, наверное, увидел что-то ужасное, оторвался от меня и упал на рельсы.

— Он увидел Энди. — Монтец улыбнулся.

— Что?

— Конечно, вы не убивали его, мистер Кэмбер. Я сказал, что задам вам вопрос, ответ на который мне уже известен. Согласен, это было страшное зрелище, беднягу Шлакмана искромсало, как в мясорубке.

— Я не задерживался, чтобы разглядывать детали.

— Естественно, — негромко произнес Монтец, продолжая улыбаться. — Если бы вы задержались, никто в той суматохе не смог бы точно сказать, что вы там делали, а что нет. Вам было бы трудно доказать, что вы не убивали его. Кстати, вы не спрашивали себя, нет ли доли вашей вины в смерти старика Шлакмана? Ведь он отдал вам ключ.

Я отрицательно покачал головой:

— Моей вины нет. Он упал сам.

— Конечно. И между прочим, вполне объяснимо, что Шлакман обратился за помощью к незнакомому человеку. У старых людей так мало возможностей. Какое впечатление произвел на вас Шлакман, мистер Кэмбер? Что за человек он был, по вашему мнению?

— Я уже сказал вам — усталый, больной старик. Деликатный и очень напуганный.

Мой собеседник буквально взорвался смехом. Он хохотал с великим наслаждением, его тело тряслось, как желе, жировые складки под подбородком прыгали вверх и вниз.

— Извините меня, извините, — сквозь очередной приступ смеха пробормотал он, — никогда не слышал, чтобы о Шлакмане отзывались подобным образом! Ох… простите ещё раз. Вы не знаете, кем был Шлакман, которого вы так оплакиваете.

— Не имею ни малейшего представления, — чопорно сказал я. Даже сквозь окутавший мой мозг туман я понимал, что затронута моя честь. — Я ведь сказал, что никогда прежде его не встречал.

— Да, конечно, верю вам. И главное свидетельство тому — слово «деликатный». Такое нельзя придумать. Я человек широких взглядов, мистер Кэмбер, весьма терпимый. Я чрезвычайно редко даю людям отрицательную характеристику. Я не отказался бы поужинать с самим дьяволом, окажись у него изысканный вкус. Но Шлакман… Шлакман был полковником СС, комендантом концлагеря. За его обманчивыми тевтонскими глазами… Знаете, что он собой представлял? Он получил высокую награду за свое главное достижение — пропустил через газовые камеры триста двенадцать тысяч человек — мужчин, женщин, детей. И всего за один месяц. Это был рекорд. У него были выдающиеся организаторские способности. Я не моралист, но перед некоторыми вещами становлюсь в тупик. И наконец он мертв… Однако вернемся к началу нашего разговора, мистер Кэмбер. Можно было предположить, что вы, будучи американским гражданином, обратитесь в полицию, как только обнаружится повышенный интерес к ключу. По очевидным причинам — в этом вопросе у нас полная ясность — в полицию вы не обратились. Вместо этого вы очень мудро позволили Ленни привести вас сюда.

— У меня не было оснований обращаться в полицию, — пробормотал я. — Мне не нужен этот проклятый ключ. Его мне подсунули по ошибке.

— Хорошо сказано. И когда вы вернете его мне, вы освободитесь от всего, что с ним связано.

— Да, я понимаю, — с хитрой полупьяной улыбкой ответил я. — Я знаю, что это не простой ключ.

— Безусловно, — согласился Монтец.

— С вашей стороны было не очень-то любезно называть меня простаком. Ну хорошо, налейте мне еще… забыл, как вы назвали этот напиток?

— Стрега?

— Да, стрега. Очень, очень приятный.

Он наполнил мой бокал.

— Однако если быть точным, мистер Кэмбер, простаком назвал вас не я. Это сделали другие. Я же решительно возражал против подобного определения.

— Какие другие?

— Мои помощники, если можно так выразиться.

— Что ж, они не правы, — глубокомысленно ответил я, несколько раз кивнув, чтобы подчеркнуть свою мысль. — Они безусловно ошибаются. Конечно, я не самый сообразительный человек в мире, но думаю, не глупее большинства. Нет, я не простак. Мне понятно, что с ключом связана какая-то тайна. Скажите, он ведь от сейфа?

— Да.

— Вот именно. Однако не может быть, чтобы существовал только один ключ. Их должно быть по крайней мере два. Так где же другой? Почему такую важность представляет именно тот, что у меня?

— Я отвечу вам, мистер Кэмбер, прямо и откровенно. Когда вы задаете интеллигентный вопрос, вы заслуживаете интеллигентного ответа. Однако разрешите в порядке предисловия сказать, что ваш ключ принадлежит мне. Как вы и предположили, существуют два ключа, оба хранились у Шлакмана, который помимо всего прочего оказался ещё и вором.

Я покачал головой:

— Он не был похож на вора.

— Напомню вам, что он не походил и на убийцу. Известно, что внешность обманчива. Что вы можете сказать, глядя на меня, жизнерадостного толстяка? Человек отличается терпимостью, ему присуща любовь к земным радостям, понимание потребностей другого человека. Он неглуп, образован. Подобное мнение у вас могло сложиться потому, что вы некоторое время находились рядом со мной и могли за мной наблюдать. И всё же как мало вы узнали! У Шлакмана и у меня был общий интерес к этому сейфу, однако подобное положение дел его не устраивало, и он попытался скрыться с моим ключом. Оказавшись в отчаянном положении, он подбросил его вам. Другой ключ был при нем, и его, без сомнения, обнаружили. В настоящий момент — я в этом уверен — он находится в руках полиции.

— Тогда они тоже получили доступ к содержимому сейфа, — заметил я, бросая на него глубокомысленный взгляд.

— Ах, не торопитесь с выводами, мистер Кэмбер. Если бы на ключе не было никаких пометок, полиция никогда бы не смогла добраться до сейфа. К несчастью, на самом его кончике выгравирована крохотная буковка «ф». Это кодовое обозначение «Сити нэшнл банк», располагающего пятьюдесятью двумя отделениями только в Нью-Йорке. Конечно, даже в этом случае отыскать сейф нелегко, но мы должны помнить, что полиция Нью-Йорка отличается чрезвычайной дотошностью. Чтобы отыскать нужный сейф, им придется проверить все сейфы в пятидесяти двух филиалах банка, получив предварительно судебное постановление. Сколько их, этих сейфов? Двадцать пять тысяч? Это минимум. Вероятно, их значительно больше. Конечно, на поиск уйдет время, но оно потребуется и мне. Вот почему, мистер Кэмбер, ключ должен быть у меня не завтра или ещё через день, а сейчас.

— Я сказал, у меня его нет с собой.

— Но вы можете пойти туда, где он находится.

Я допил стрега и ухмыльнулся:

— Что в сейфе?

— Ну-ну, мистер Кэмбер. Неужели вам так не терпится знать, что в нем?

— Да, конечно, — самодовольно сказал я.

— Но почему, мистер Кэмбер? Разве вы ещё не достаточно вовлечены в непонятное для вас дело? Желаете быть втянутым ещё глубже? Мы ведь дали вам понять, что содержимое сейфа попало туда не вполне законным путем. Контрабанда — древнее занятие, но рассматривается оно как правонарушение, мистер Кэмбер. В сейфе могут быть бриллианты, изумруды, редкие почтовые марки, радий или бесценные полотна — всё что угодно, мистер Кэмбер. Какая вам польза от того, что вы будете знать? Если контрабанда незаконна, ещё более противозаконным является убийство.

— Я сказал уже, это был несчастный случай.

— Конечно. Поэтому давайте лучше говорить о ключе, а не о сейфе. Мои изысканные вкусы нуждаются в серьезной финансовой поддержке, мистер Кэмбер, для моей маленькой страны они слишком обременительны. Поэтому мне приходится постоянно пополнять свой источник дохода, что является для меня тяжелой обузой, но совершенно безболезненно для вашей великой страны с её неисчерпаемыми богатствами. Только великодушие и щедрость американцев превосходят их богатство.

— Да, но я отнюдь не богач, — пробормотал я, внезапно ощутив прилив жалости к самому себе.

— Тогда благодарите судьбу, что ключ в вашем распоряжении, мистер Кэмбер, — кивнул Монтец. — Я готов компенсировать причиненное вам беспокойство. Хватит на всех. Но сначала — ключ.

Я упрямо покачал головой.

— Подумайте над моим предложением, мистер Кэмбер, — сказал он, протягивая в мою сторону похожий на еловую шишку палец. — Конечно, речь идет не о королевской щедрости, поскольку то, что заключено в сейфе, имеет, несмотря на большую ценность, свои пределы. Я гарантирую вам достаточно круглую сумму, ну, скажем, десять тысяч долларов, мистер Кэмбер. Я считаю вас джентльменом, способным правильно воспринимать происходящее, но было бы неоправданным легкомыслием с моей стороны не навести справки о вашем финансовом положении. Ведь вы чертежник, мистер Кэмбер? Или у меня неправильные сведения?

Он налил мне ещё один бокал стрега, и я, ударив себя кулаком в грудь и с трудом удерживая накатившиеся на глаза слезы, воскликнул:

— Чертежник?! Здесь, мистер Монтец, бьется сердце архитектора! Здесь душа архитектора…

— Возможно, возможно. Но в настоящий момент вы чертежник. А каковы ваши заработки? Семь-восемь тысяч в год? Достаточно, чтобы не числиться в бедняках, и слишком мало, чтобы наслаждаться жизненным комфортом. Сколько у вас долгов, мистер Кэмбер? Сколько времени прошло с тех пор, как вы посетили приличный ресторан или ночной клуб или наслаждались любовными ласками элегантных женщин, таких, скажем, как моя жена? Ну, так сколько же времени, мистер Кэмбер? Я предлагаю вам десять тысяч — свободных от налогов, наличными. Вы можете получить всю сумму десятидолларовыми купюрами. Почти ваше полуторагодовое жалованье. Подумайте, сколько полезного вы сможете сделать на эти деньги!

Я подумал и, пьяно покачиваясь, вытер слезы с глаз. Этажом выше Ленни, имевшая несчастье выйти замуж за бесполое жирное чудовище, лежала, распростершись на кровати императрицы Жозефины или на чем-то похожем.

А я, мокрый от слез, пытался сохранить гордость и в то же время объяснить, что я, не принадлежа к когорте героев, боюсь человека, который носит в кармане кастет и консервный нож. Он тоже требует от меня ключ.

Обдумав мои слова, Монтец улыбнулся. Кончиком пальцев левой руки он коснулся пальцев правой и сказал:

— Никто из нас не выдает себя за героя, мистер Кэмбер. Граждане нанимают героев, а не соревнуются с ними. Будьте любезны, обождите меня здесь.

Поднявшись из-за стола, он на цыпочках вышел из комнаты. Я продолжал сидеть, рассматривая дым от сигары и вяло размышляя о тысяче десятидолларовых бумажек, не облагаемых налогом.

Через несколько минут Монтец возвратился в сопровождении узколицего типа, который преследовал меня в подземке и угрожал кастетом.

— Мистер Кэмбер, — сказал Монтец, — познакомьтесь с Энди. Он пойдет с вами, и вы передадите ему ключ.

4. Энди

Мы отправились в путь в «кадиллаке», сделанном по заказу. В нем было два убирающихся задних сиденья, телефон и стенка из толстого стекла, отделявшая шофера от пассажиров. Водитель был элегантным и обходительным мужчиной с тонкой полоской усов на верхней губе и глазами, острыми, как буравчики. Рядом с ним примостился лакей в ливрее, похожий на него, как брат. Я сидел сзади вместе с Энди. Когда я покидал консульство, между мной и Монтецом состоялся обильный обмен любезностями и вежливыми поклонами, и я был чрезвычайно рад тому обстоятельству, что в состоянии идти, не раскачиваясь из стороны в сторону. Я пожал толстую руку хозяина, в очередной раз заверившего в ожидавшем меня достойном вознаграждении и в том наслаждении, которое доставило ему знакомство со мной.

— Я передам Ленни ваши извинения, — сказал он с улыбкой. — Знаю, как бьется ваше сердце, но в первую очередь мы должны заняться главным. Мой дом — ваш дом.

— Спасибо. — Я кивнул. — Ленч был превосходным. Самый великолепный ленч в моей жизни.

— Мой стол — ваш стол, — ответил он.

Лакей открыл для меня дверцу, и я забрался внутрь гигантской машины, усевшись рядом с Энди. Возле телефона к стенке автомобиля крепились электрические часы, которые показывали два пополудни. Кроме того, салон был оборудован сетчатой полочкой для газет и журналов и радиоприемником. Закрыв дверцу, лакей устроился рядом с шофером, после чего машина плавно отъехала от поребрика и двинулась через весь город в направлении загородного шоссе.

Я полагал, что Энди будет замкнутым и молчаливым, однако теперь мы были друзьями. Он открыл для меня свое сердце, посвятив в перипетии своей жизни. Его отец — не он сам, а только отец — появился на свет в «стране предков», той самой стране, откуда родом и толстяк-хозяин. Во времена отца все люди в «стране предков» были тупоголовыми и лишь сейчас немного поумнели. Это паршивая страна, но если на неё слегка нажать, она начинает сочиться золотом. Никто в «стране предков» не мог превзойти Монтеца по части добывания денег. Чего не следует делать, посоветовал мне Энди, так это обманываться его внешностью. Монтец, добавил он, двоюродный брат президента, а сам президент занимает свой пост уже семнадцать лет. Вскоре предстояли выборы, но единственным кандидатом в президенты является сам президент.

— В «стране предков» человек чувствует себя уверенно, — продолжал Энди. — Когда у меня поубавится сил, я поеду туда и куплю себе замок. У меня будет дюжина девок. Стоит согнать с постели одну, как сразу залезет другая. И почти даром. Никаких профсоюзов, законов о минимальной зарплате, ничего, кроме личного уважения. В замке я разведу лошадей и собак. Собаки — моя старая любовь. Я всегда говорю: человека можно узнать по его отношению к собаке. Ты любишь собак, Кэмбер?

— Да, собак я люблю, — кивнул я.

— Хорошо, что ты их любишь. — Энди тоже кивнул. — На прошлой неделе один тип ударил при мне собаку ногой. Я схватил его и прижал к стене, потом два-три раза погладил по морде тыльной стороной ладони. Он стал что-то мычать — за что, мол, я его истязаю. Я объяснил, что его следовало бы убить за издевательства над животными.

Я снова кивнул. Хмель постепенно выветривался. Энди дышал мне в лицо, его дыхание было тошнотворным, но я не делал попытки отодвинуться. Он мог оскорбиться. Я знал, как высоко он ценил уважение к своей персоне.

— Лет шесть, а может, семь назад, — продолжал Энди, — я был женат. Однажды я купил себе колли — молодую суку. Так вот, другая сука, моя жена, возненавидела ее. Когда я уходил из дома, она брала хлыст и лупила собаку. Под шерстью у неё оставались кровавые рубцы. Когда я увидел их, я сказал второй суке, моей жене, чтобы она разделась. Она сказала «нет», но мне удалось убедить её отнестись к моим словам с уважением и заставить снять с себя одежду.

Я бросил на него недоверчивый взгляд, и он сказал:

— Да, именно так. Она сняла с себя всё вплоть до лифчика и трусов. И я преподал ей хороший урок. Я не оставил на ней ни одной целой кости. Три месяца провалялась в больнице. Я научил её относиться ко мне с уважением.

Я спросил, не будет ли он возражать, если я просмотрю газету. Он ответил согласием на мою просьбу. Когда я доставал с полочки газету, зазвонил телефон. Телефонный звонок в машине кажется странным, если вы к нему не привыкли, однако для Энди он был, по-видимому, делом обыденным. Он снял трубку и начал говорить с кем-то на неизвестном мне языке, а я тем временем перелистывал газету. Первые страницы я просмотрел ещё утром, не слишком задумываясь над смыслом прочитанного. Теперь же, отыскав интересующую меня заметку, я начал читать её с большим вниманием. После детального описания того, что случилось в подземке, в статье говорилось: «Дюжина свидетелей дает противоречивые показания. Трое утверждают, что старик в момент падения находился на платформе один. Четверо других хорошо помнят, что он обнимал неизвестного, который резко оттолкнул его, в результате чего старик упал с платформы под приближавшийся поезд. Остальные пять человек настаивают, что он якобы сам отпрыгнул от своего спутника, оступился и упал на рельсы. Длительный допрос свидетелей не добавил ничего существенного к описанию человека, стоявшего рядом с погибшим. Единодушие было лишь в одном: его возраст — где-то между тридцатью и сорока годами. Полиция пока не опознала погибшего ввиду отсутствия при нем удостоверения личности. Надежды на опознание трупа связываются с ключом от сейфа, который был обнаружен у него в кармане. Отпечатки пальцев проверяются агентами ФБР».

Заглянув мне через плечо, Энди широко ухмыльнулся:

— Как чувствует себя человек, которого разыскивает полиция, Джонни?

— Меня не разыскивают.

— Тебя, Джонни, ещё не вычислили, но ты в розыске. Не забывай об этом.

Я посмотрел в окно — мы ехали по набережной и вскоре свернули на пандус моста Джорджа Вашингтона. Мне было холодно и тоскливо, и мысли о тысяче десятидолларовых купюр больше не приходили в голову.

Миновав мост, машина помчалась в направлении Джерси. Я оставался наедине со своими мыслями, доставлявшими мне мало радости. Спиртное, которое мне пришлось проглотить, давало о себе знать. Хотя хмельной дурман ещё не полностью выветрился, появилась странная ясность мысли, которая приходит на смену оптимистическим иллюзиям, самоуверенности и веселому возбуждению, охватывающим человека после нескольких рюмок. Я никогда не отличался выносливостью в отношении алкоголя, а в течение последних двух часов помимо сухого мартини влил в себя примерно восемь унций белого вина и несколько унций бархатисто-нежного динамита под названием стрега. Такое обилие спиртного сломало бы и более стойкого выпивоху.

Сегодня меня назвали простаком, и в этом несомненно была логика. Вынужденный принимать решение за решением, я неизменно выбирал худший вариант. Я впал в панику после нескольких угроз, позволил вскружить себе голову хорошенькой мордашке, на которую реагировал с проницательностью и мудростью четырнадцатилетнего подростка, и, наконец, допустил, чтобы меня до одури напоил безобразный толстяк, купивший меня не своими десятью тысячами долларов, а несколькими бокалами спиртного. Если он действительно заплатит мне десять тысяч, то лишь докажет, что является таким же простофилей, как я. Цена вознаграждения была неоправданно высока. Двадцать центов — больше Джон Т. Кэмбер не заслужил. Неудачникам, а другого определения для себя я не находил, не платят астрономических сумм.

— Ты в порядке? — поинтересовался Энди.

— Порядка нет, — ответил я. — Я чувствую себя пакостно.

— Да?

— А как, ты полагаешь, я должен себя чувствовать?

— Хорошо. У мистера Монтеца ты сейчас золотой мальчик. Не всем так везет в жизни.

Я уже глубже вжался в сиденье и замолчал.

— Ты заболел или что?

— Или что.

— У таких, как ты, всегда что-то не так. Хочешь получить зелененькие, а вкалывать не желаешь. Почему ты не отдал мне ключ вчера?

— Я не знал, что он у меня, — пробормотал я.

Энди весело загоготал. Опустив стекло, отделявшее нас от сидевших впереди, он крикнул:

— Эй, Хойо!

— В чем дело? — отозвался человек по имени Хойо.

— Я спросил его, почему он не отдал мне ключ вчера. И знаешь, что он ответил?

— Откуда мне знать?

— Он даже не подозревал, что ключ у него.

Они знали дорогу. Никто не спросил у меня, правильно ли мы едем. Они знали, где я живу и как быстрее добраться. Я снова почувствовал себя наивным простачком, полагавшим, что мой адрес неизвестен и что я в полной безопасности. Они знали все, и, когда «кадиллак» ехал по нашей улице, я попросил Энди:

— Не ставь машину перед моим домом. Нет смысла расстраивать жену. Оставь её здесь.

Он ухмыльнулся:

— У тебя подозрительная жена?

— Не будь идиотом. Просто я не хочу её впутывать. Ей ничего не известно — ни о старике, ни о ключе. У неё хватает своих забот. Даже мое появление в доме в это время дня может её взволновать.

— Знаешь, Джонни, я могу поделиться с тобой кое-чем. Я никогда не являюсь без предупреждения ни к одной девке, не считая тех случаев, когда надо её проучить. Вот и преподай ей сегодня хороший урок. — Его зубы обнажились в улыбке, он облизал рот кончиком языка.

— Замолчи!

— Так-так, Джонни, дело твое. Но разреши сказать тебе одну вещь. Сейчас ты пойдешь домой и принесешь ключ. Отдашь его мне. Понял? Даю тебе десять минут. И не вздумай меня обмануть. Пока что мы обращались с тобой по-джентльменски — шикарный обед, лучшие вина, красивая женщина. Мы умеем быть вежливыми, Джонни, но не делай ошибочных выводов.

— Я принесу ключ, — сказал я, вылезая из машины.

Стоял теплый солнечный день. Конец марта незаметно переходил в начало апреля, бутоны жонкилий готовы были вспыхнуть бледно-желтыми цветами, стебельки бирючины налились нежно-зеленым соком. Маленькие, аккуратные, содержащиеся в идеальном порядке домики обитателей пригорода весело смотрелись на своих крошечных зеленых участках. В воздухе слышалось неясное гудение насекомых, которое через несколько минут заглушат крики и смех детей, возвращающихся из школы.

Пройдя по улице, я свернул к нашему дому, открыл дверь, которая днем никогда не запиралась, и громко позвал:

— Алиса! Алиса! Я дома. Мне пришлось сегодня уйти пораньше — я тебе всё расскажу. Сейчас мне нужен ключ, о котором я говорил тебе утром. Алиса?

Ответа не последовало.

Я быстро обошел дом, заглянул в кухню, столовую, нашу спальню, потом в спальню Полли. В нашей спальне постель была прибрана, но в комнате Полли царил беспорядок, только на кроватку было наброшено покрывало. Алиса, наверное, куда-то торопилась. Игрушки и куклы валялись на полу, где их оставила Полли, посреди комнаты стоял кукольный домик, о который я споткнулся, едва удержавшись на ногах. Домик я подарил Полли на Рождество.

Открыв заднюю дверь, я заглянул на дворик. Дженни Харрис, жившая в соседнем доме, трудилась над цветочной клумбой. Подняв голову, она увидела меня:

— Привет, Джонни. Ты сегодня рано. Что-нибудь случилось?

— Нет, всё в порядке. Где Алиса?

— На ленче, который устраивает Общество родителей и преподавателей. Разве ты забыл?

— А Полли?

— С ней. Они должны вернуться с минуты на минуту.

Это было к лучшему. Поблагодарив ее, я быстро возвратился в дом. Я сам заберу ключ, и мне не придется ничего объяснять жене. Я попробовал восстановить в памяти наш утренний телефонный разговор. Что сказала Алиса? Насколько я помнил, я спросил её о ключе. Она заглянула в мой костюм и нашла его там, Потом спросила, что с ним делать. Или сказала, что оставит его где-то на кухне? Точно я помнил одно: я просил, чтобы она не упускала его из виду.

Это ещё не означало, что она положит его к себе в сумочку. Алиса очень спокойная женщина, что временами выводит меня из себя. Она могла смотреть на ключ в течение нескольких секунд, улыбаясь про себя моему возбужденному состоянию, а затем положить его на полку или стол. Но где? Конечно, на кухне. Ключ должен быть там.

Я бросился на кухню. Прежде всего стол, но ключа там не оказалось. Затем полки, там его тоже не было. Я выдвинул ящики кухонного шкафа, где она хранила различную утварь — ножи, миксеры, пробки и прочее — и выложил всё на стол. Ключа не было. На кухне стояли кувшины, жестяные банки для кофе, чая, сахара, муки… Это было бы безумием, сказал я себе, и всё же сунул руку в жестянку с мукой. Пусто…

Меня охватила паника, я потерял способность трезво соображать. Скорее всего, и следовало понять это с самого начала, Алиса восприняла мое указание не упускать ключа из виду буквально. Ключ у нее, покоится на дне сумочки.

Помыв руки, я расставил по местам кухонную утварь. Потом посмотрел на часы — на поиски ключа ушло около девяти минут. Кровь молотом стучала у меня в голове. Я пытался повторять себе: «Главное — спокойствие! Пока что о трагедии говорить преждевременно. Надо вернуться к машине и спокойно объяснить всё Энди».

Приняв решение, я почувствовал себя уверенней и пошел к машине. Огромный, черный, блестящий автомобиль выглядел странно на тихой пригородной улице. Такими же посторонними, чужими казались его пассажиры. Улица полого спускалась к небольшой речушке, и я увидел, как внизу появились дети, возвращавшиеся из школы. Воздух завибрировал от звука молодых голосов.

Водитель и лакей на переднем сиденье «кадиллака» оставались на своих местах. Энди стоял, облокотившись о дверцу машины. На нем был черный шерстяной костюм и белая сорочка. Высокий, худой, он ассоциировался в моем сознании с образом смерти. Воздух был теплым, даже горячим, но я ощущал лихорадочный озноб во всем теле.

— Ключ, Джонни, — коротко бросил он.

— Послушай, — сказал я, пытаясь придать голосу твердость и решительность. — Утром ключа при мне не было потому, что я оставил его в кармане костюма, который надевал вчера. Когда сегодня я приехал в Нью-Йорк, то обнаружил, что забыл его дома. Я не собирался никого обманывать. Знал, что тебе нужен ключ, и ничего в мире не желал так сильно, как отдать его. Отдать как можно быстрее, чтобы поскорее покончить с этим грязным делом. Я позвонил из Нью-Йорка жене, она проверила мой костюм и нашла ключ. Я сказал, чтобы она не упускала его из виду. Моя жена обязательный человек, она так и поступила. Сейчас она на собрании в детском саду, которое вот-вот закончится. Она будет дома не позднее чем через полчаса. И я сразу отдам тебе ключ.

Разглядывая меня своими черными, ничего не выражающими глазами, Энди долго не произносил ни слова. Потом, пожав плечами, сказал:

— Толстяк не обрадуется. Что-то ты крутишь, парень. Вот что: мы уедем и вернемся через час. К этому времени ключ должен быть у тебя. Больше никаких сказок.

— Ключ будет, — заверил я его. — Встретимся здесь.

— Нет, я зайду к тебе домой, Джонни. До скорой встречи.

Он снова задумчиво посмотрел на меня, и машина скрылась из виду.

5. Алиса

Когда я шел к дому и мимо меня пробежали дети, я испытал какое-то странное, незнакомое чувство. Только через некоторое время до меня дошло, что впервые с тех пор, как мы здесь поселились, я шел по нашей улице днем. Целый пласт жизни был для меня потерян.

Я уходил из дома ранним утром и возвращался вечером. День существовал как бы вне меня.

Я был почти у калитки, когда из бокового проезда на улицу свернул наш «форд» пятьдесят седьмого года выпуска. За рулем сидела Алиса. Это был арендованный автомобиль, каждый год мы собирались вернуть его фирме, и каждый год нам приходилось продлевать договор. Я ускорил шаг, и, увидев меня, Алиса вышла из машины. На её лице застыл вопрос, глаза показались мне тревожными. В них не было и намека на радостное удивление, которым жены обычно встречают мужей, появившихся дома в неурочное время.

Я уже говорил, что у Алисы привлекательная внешность, хотя, согласен, красота — дело вкуса. Могу добавить, что в ней нет ничего от тех длинноногих плоскогрудых красоток с осиной талией, которые сегодня признаны эталоном красоты. У Алисы классическая британская фигура, приятно округлая, но не полная, рост средний, чуть вздернутый нос, веснушки, прямые брови и ясные, широко расставленные глаза, которыми она смотрит на мир и его обитателей спокойно и оценивающе.

— В чем дело? — спросила она. — Что случилось, Джонни?

— Я плохо себя почувствовал, и Джефф разрешил мне денек отдохнуть. Но это несущественно. Главное сейчас — ключ.

— Ключ? — Она нахмурилась. — Какой ключ, Джонни? Ты уверен, что с тобой всё в порядке?

— Ради Бога, Алиса, ключ, о котором я говорил по телефону. Он у тебя?

— Тот ключ? Да, помню. Такой плоский. Джонни, объясни, пожалуйста, чем ты так расстроен?

— Я всё объясню, — сказал я. — Со всеми подробностями. Но сначала дай мне ключ. И прошу тебя, Алиса, не смотри на меня так. Я в здравом уме. Дай мне ключ. Я положу его к себе в карман и успокоюсь. Где он у тебя? В сумочке?

— Нет, он дома, Джонни. Хорошо, что ты вернулся. Знаешь, ведь ты никогда не бывал дома днем. Я подумала, что, наверно, что-то случилось.

Она прошла в дом, и я последовал за ней.

— Избави Господи от официальных ленчей, Джонни. Человек должен питаться дома. И кроме того, я чувствовала себя там вовсе старухой. Матери других малышек сами ещё дети.

Разговаривая, Алиса прошла на кухню и остановилась, недоуменно глядя на стол.

— Я оставила его здесь, — сказала наконец она.

— Где?

— Вот тут, на этом месте. — Она указала пальцем.

— Черт побери! — с отчаянием крикнул я. — Но его здесь нет!

Алиса бросила на меня изумленный взгляд:

— Джонни, что произошло?

— Где этот проклятый ключ?

— Совсем не обязательно кричать, Джонни. Я же говорю, что положила его сюда, на этот стол.

— Но его здесь нет!

Что-то изменилось в Алисе. Её губы крепко сжались, и она негромко, но очень твердо сказала:

— У каждого есть предел терпения, Джонни. Мое терпение подошло к концу. Не лучше ли нам сесть, и ты расскажешь мне обо всем.

В своем рассказе я не упустил ничего. Когда я закончил, она развела руками и сказала:

— Что ж, каждой женщине, вероятно, предстоит рано или поздно узнать, что за человек её муж. — Она тяжело вздохнула. — Джонни, я всегда думала, что знаю своего мужа лучше, чем он сам себя. В твоей истории меня смущает только одно обстоятельство — эта женщина. Насчет себя я не строю иллюзий. Откровенно говоря, я никогда не была красавицей — невысокая, широкоплечая. И тем не менее я полагала, что нас связывают крепкие, надежные узы. Я бы не упала в обморок, узнав, что время от времени ты занимаешься на стороне тем же, что и другие мужчины.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты знаешь, Джонни, что я имею в виду. Кажется, у мужчин это называется… Ну, в общем, тебе лучше знать. Иными словами, я могла бы понять, если бы ты забрался в постель к другой женщине, какими бы ни были твои мотивы. Но одуреть, как школьник при виде «девственницы», четырежды выходившей замуж и имеющей вместо мужа жирного каплуна… Мужа, который предлагает её другим, пока она ожидает в постели очередного клиента… Скажи, какого цвета у неё нижнее белье? Черное с кружевами?

— Я уже сказал, что не поднимался к ней. Я был пьян. Ты знаешь, что бывает с мужчиной, когда он напьется.

— По правде говоря, не совсем. Шекспир говорит, что у него сохраняется желание, но теряется способность. Именно это и случилось с тобой?

— Ничего со мной не случилось, Алиса, неужели ты не можешь понять, чем нам грозит эта история?

— Я пытаюсь, — терпеливо ответила она.

— Неужели ты не в состоянии забыть эту чертову бабу? Главное для нас — ключ.

— Не так легко забыть эту чертову бабу, Джонни.

— Ключ. Это единственное, что сейчас имеет значение. Мы должны его найти.

— Но зачем?

— Боже мой! Неужели начинать всё сначала? Они будут здесь через полчаса.

— А если ты не вернешь им ключ?

— Они не остановятся ни перед чем, Алиса. Повторяю: ни перед чем.

— Мне кажется, ты преувеличиваешь. Что бы ни находилось в сейфе, это их забота, не твоя. Ты не крал у них ключа.

— Но это одно и то же.

— Отнюдь не одно и то же.

— Мы понапрасну тратим время, — умоляющим тоном сказал я, — надо немедленно приняться за поиски.

— Нет смысла искать, Джонни. Я точно помню, что положила его сюда. Вот сюда, на стол. Ты сам видишь, что его нет. Он исчез. Кто-то его взял.

— Кто?

— Как я могу знать, Джонни? Я отсутствовала несколько часов, а дверь была открыта. Любой, кто интересовался ключом, мог войти и забрать его.

— Почему ты не заперла дверь?

— Потому что никогда этого не делаю, Джонни. Ты знаешь. И пожалуйста, говори спокойнее. А если ты их боишься, позвони в полицию.

— Нет!

— Почему? Опасаешься, что тебя заподозрят в причастности к смерти этого человека, коменданта концлагеря? Забыла, как его фамилия.

— Шлакман.

— Да. Но что может быть нелепее подобных мыслей? Разве можно хоть на мгновение представить, что ты столкнул кого-то с платформы? Какое дурацкое опасение! В полиции скажут то же самое.

— Ты так думаешь? — воскликнул я. — Конечно, ты всегда права. А теперь почитай, что здесь написано.

Газета была при мне. Я быстро перелистал страницы и нашел заметку о происшествии в метро.

— Вот. Люди видели, что я столкнул его, и готовы подтвердить свои показания под присягой. Так и напечатано — черным по белому. Неужели ты полагаешь, что Монтец и Энди не учитывают всех обстоятельств?

Прочитав заметку, Алиса сказала:

— Но были и другие свидетели. Они рассказывают о произошедшем иначе.

— Отлично. Ты предлагаешь мне стать обвиняемым в убийстве и поставить свою жизнь в зависимость от того, что скажут свидетели. Великолепно. Особенно для Полли. Она будет расти и всем объяснять, что её отца арестовали за убийство, судили, но за недостаточностью улик оправдали. Или напротив, признали виновным в неумышленном убийстве, дали срок, и он вот-вот выйдет из тюрьмы. Ребенку подобная ситуация покажется чрезвычайно интересной.

— Джонни, ты забываешь о главном: ты никого не убивал. А кроме того, если отвлечься от всего прочего, покойный Шлакман был чудовищем.

— К сожалению, дорогая, в этой стране убийство чудовища и святого считается одинаково тяжким преступлением.

— Но ты никого не убивал.

Я тяжело опустился на стул и обхватил голову руками.

— Теперь я уже ничего не знаю. Словно никак не может кончиться страшный сон. Я где-то читал, что полиция арестовала одного человека, сочинила за него признание и давила на него, пока он не подписал. Если со мной проделают то же самое, я подпишу любую бумагу.

Она положила руку мне на голову и слегка погладила:

— Бедняжка Джонни. У тебя влажные от пота волосы. Как ты, наверно, переволновался… Может, мне всё же позвонить в полицию?

— Нет, я возражаю.

— Хорошо, тогда займемся поисками ключа. Он должен быть здесь. Мы проверим комнату за комнатой и, если он в доме, найдем его.

Подняв на неё глаза, я выдавил из себя улыбку:

— Алиса?

— Да?

— Мне не нужны слова утешения. Во всяком случае не сейчас. Мне нужен ключ.

— Мы найдем его, Джонни.

— Нет, не найдем. Ты знаешь, что не найдем. Ты положила ключ на стол. Потом кто-то вошел в дом и забрал его. Нет смысла искать. Забавно, вот я сижу, жду звонка в дверь, жду, когда появится Энди, и всё время спрашиваю себя: почему мы просто не убежим? Именно так решили бы проблему дети.

— Здесь наш дом, Джонни.

— Но я рассуждаю как ребенок. Я спрашиваю себя: должен ли я сопротивляться? Я даже не знаю, как защищаться от такого человека, как он. Может, достать из комода нож? Или лучше кочергу? Я начинаю жалеть, что у меня нет револьвера. Для чего? Смогу ли я выстрелить в него? И как вообще стреляют в людей? Разве можно прицелиться в человека и выстрелить?

— Ты, Джонни, этого сделать не сможешь.

— Тогда что всё это значит? Я, взрослый человек, вынужден сидеть и ждать, когда совершенно посторонние люди войдут в мой дом и изобьют или даже убьют меня. Он не носит с собой револьвер. Он пользуется кастетом и консервным ножом. Мне рассказали, какой способен покалечить человека с помощью этих орудий, Шлакман… да, это сказал Шлакман.

— Шлакман?

— Не тот старик. Странно, что я забыл рассказать тебе о разговоре с ним. Совсем забыл. Кто-то звонил мне утром на работу, сказал, что его зовут Шлакман. Ганс Шлакман. Сказал, что человек в подземке был его отцом. Он и рассказал, как Энди расправляется с неудачниками.

— Что ему было нужно?

— А как ты думаешь? Ключ, конечно.

— Для Монтеца?

— Не знаю. Не думаю.

— Поверь мне, Джонни, всё не так ужасно, как тебе кажется. Энди не будет избивать тебя. Для этого ему пришлось бы убить меня, а на это он не пойдет. Во всяком случае не при свете дня. Они не рядовые хулиганы, Монтец — генеральный консул, к тому же наверняка член их делегации в ООН. Разве можно представить, чтобы он подослал к нам убийц?

— Я могу представить, — уныло ответил я.

— Можешь? Ну а я не могу. И в любом случае ключ у нас.

— У нас его нет.

— Джонни, послушай меня! — резко бросила она. — Они не знают, есть у нас ключ или нет. Разве им известно, что кто-то его похитил? Ты можешь сказать, что потерял ключ, но они всё равно тебе не поверят, даже если ты поклянешься на Библии. Люди такого склада лгут так же легко, как и говорят правду.

— Что ты знаешь о людях такого склада?

— Столько же, сколько и ты, а может, значительно больше. Я выросла на лондонских улицах, и, можешь поверить, мое образование было многогранным. Поэтому послушай меня. Если ты начнешь доказывать им, что потерял ключ, тебя безжалостно изобьют. Потому что, если ты сказал правду, ты им больше не нужен и, возможно, мертвый, устраиваешь их больше. А если это ложь, они всё равно будут тебя истязать, потому что ждать, когда ты передумаешь, у них просто нет времени.

— Тогда что же мне сказать?

— Кому? Энди? Думаешь, к нам явится именно он, а не Монтец?

— Да, Энди.

— Скажи ему, что ключ у тебя. И потребуй больше денег. Скажи также, что здесь ключ они могут не искать. Ты отнес его приятелю, нет, я отнесла, так будет правдоподобнее. И если что-нибудь случится с одним из нас, твой приятель передаст ключ полиции.

— Алиса, он никогда не поверит такой нелепой выдумке.

— Обязательно поверит, потому что на твоем месте поступил бы именно так. Толстяк предложил тебе десять тысяч, да?

Я кивнул.

— Вот и скажи ему, что тебе нужно двадцать.

Я покачал головой:

— С ним этот фокус не пройдет.

— Обязательно пройдет.

— Алиса, но скажи ради Бога, какой нам от этого прок?

— Мы получаем несколько часов, а их может оказаться достаточно, чтобы во всем разобраться. Мы сможем по крайней мере всё спокойно обсудить. Сможем бороться с ними интеллектом, а не кастетом. Ты ведь сказал, что второй ключ у полиции. Рано или поздно они найдут сейф. Или сейф откроет человек, укравший наш ключ. Или кто-нибудь еще. Не знаю.

Я сдался:

— Ладно, попробую. Конечно, в твоем плане всё притянуто за уши, но я попробую. Только прошу тебя уйти. Тебе не надо быть здесь, когда он явится.

— Нет, Джонни, — Алиса отрицательно покачала головой. — Мы оба втянуты в это. Поэтому лучше не спорь. Нам необходимо всё время быть рядом. Каждый по отдельности ничего не сумеет достичь. А кроме того, разговаривать с ним буду я.

— Нет!

— Джонни, пожалуйста, доверься мне. Энди не сделает ничего, пока не переговорит с Монтецом. Даже если он замыслил что-нибудь ужасное, разговор со мной заставит его помедлить с осуществлением своих планов. Меня он не тронет — по крайней мере сейчас. Прошу тебя, Джонни, доверься мне.

Я покачал головой.

— Пожалуйста, Джонни.

Раздался звонок в дверь. Алиса нажала рукой на мое плечо:

— Оставайся здесь, Джонни. Оставайся и слушай. Я открою сама.

6. Полли

Вновь послышался звонок. На этот раз он был громким, требовательным. Я сказал себе: «Сейчас он войдет. Потянет ручку, откроет дверь и войдет».

Однако никто не вошел. Алиса пошла открывать дверь, а я остался сидеть на месте. Признаюсь, мое мужское самолюбие было уязвлено значительно глубже, чем допустило бы большинство мужчин, и безусловно сильнее, чем я предполагал.

В нашем крохотном домике идеальная слышимость. До меня отчетливо доносилось каждое её слово, когда, открыв дверь, она сказала:

— Добрый день, вы мистер Энди? Пожалуйста, входите.

Я продолжал неподвижно сидеть с бешено колотящимся сердцем. В голову лезли нелепые мысли — почему, например, она называет его мистером Энди? Неужели не понятно, что Энди имя, а не фамилия?

— Входите же, мистер Энди, — повторила она. — Я — мисс Кэмбер. Вы желаете поговорить с нами?

Я поднялся. «Надо подойти к дверям, — сказал я себе. — Мужчина я, в конце концов, или нет?»

— Энди — мое имя, — послышался его голос. — Его мне дали при крещении, миссис Кэмбер. Моя фамилия — Кэмбозиа.

— Очень похожа на нашу фамилию, — любезно продолжала Алиса. — Я имею в виду — Кэмбер и Кэмбозиа. Вы не находите такое совпадение знаменательным?

Молчание. Я мысленно представлял, как Энди стоит у открытой двери, пытаясь понять, что за женщина перед ним — плотная, веснушчатая, с голубыми глазами и забавным английским произношением. Люди его типа раскладывают представительниц женского пола по полочкам — они или «девки», «дешевки», «подстилки», или находятся за пределами разумной цены, что лишает их статуса рыночного товара. Алису он, видимо, затруднялся отнести к какой-либо из этих категорий.

— Проходите же, мистер Кэмбозиа, — повторила она. — Мой муж ждет вас. Ведь вы хотели поговорить с нами обоими?

Услышав, как захлопнулась дверь, я вошел в гостиную, где уже находился Энди. У него был недоуменный вид. Он переводил настороженный оценивающий взгляд с меня на Алису.

— Вы любите послеполуденное солнце? — спросила Алиса.

Солнечные лучи буквально затопили гостиную. Они проникали через широкое окно, из которого открывался удивительно красивый вид на окрестности, являвшийся предметом семейной гордости.

— Кое-кто из моих знакомых, — невозмутимо продолжала Алиса, — утверждает, что от солнца выгорает обивка мебели и ковры, но скажите, какой прок от красок мебели, если вы лишаетесь красок жизни? Там, где я росла, мистер Кэмбозиа, люди ценят солнце как редкий дар. Вы просто не можете себе этого представить.

Энди продолжал с недоумением смотреть на нее.

— Может быть, все-таки задернуть шторы? — спросила она.

Энди вышел из оцепенения.

— Послушайте, леди, — сказал он. — Мне наплевать, солнце у вас или лучина. Мне нужен ключ.

— Да, конечно, — улыбнулась Алиса, — но выпейте сначала чашечку кофе. Я приготовлю его за пять минут. У нас в семье разные вкусы. Я пью чай, Джонни предпочитает кофе, а Полли — горячий шоколад. Что вы предпочитаете?

— Мне не нужен кофе, леди, — ответил Энди. — Мне не нужен чай. Мне нужен ключ. Я пришел только за ним.

— Отлично. — Алиса кивнула. — Знаете, моя мать учила меня: «Алиса, невежливо не предложить гостю поесть или выпить, если он голоден, но ещё хуже потчевать его через силу». Вы согласны, мистер Кэмбозиа?

— Послушайте, леди… — начал он.

— Я знаю, вам нужен ключ, — оживленно сказала Алиса. — Сейчас мы поговорим о ключе.

— Нам не о чем говорить, леди. — О том, что я существую и имею некоторое отношение к ключу, он как будто забыл.

— А я думаю, нам есть о чем поговорить. Будет удобней, если мы сядем. Ты тоже садись, Джонни.

Она села, я тоже. Мне казалось, что, переместившись из кухни в гостиную, я очутился в нереальном мире. Энди перевел взгляд с Алисы на меня, потом снова на Алису и присел на край стула. Он глубоко вздохнул и закурил. Я тоже закурил, с облегчением втянув в себя табачный дым. Алиса взяла пепельницу и, прежде чем Энди успел остановить ее, поставила её ему на колени. Он оцепенело посмотрел на пепельницу, осторожно дотронулся до неё и оставил на коленях.

— Значит, о ключе… — начала Алиса.

— Где он?

— Мы дойдем до этого, мистер Кэмбозиа.

— Нет! — раздраженно крикнул он. — Послушайте, леди, мне нужен ключ. Мне надоела пустая болтовня. Давайте ключ. Я пришел за ним, а не за вашими сказками.

— Я знаю, что вам нужен ключ, — мягко ответила она. — Это очень ценный, очень важный ключ, и конечно, он вам нужен.

— Где он?

— Я всё пытаюсь растолковать вам, мистер Кэмбозиа, — упрекнула его Алиса. — Я скажу вам, где он, но сначала вы должны меня выслушать.

— Ладно, — согласился наконец Энди, — только давайте короче.

— Так коротко, как только смогу, — согласно кивнула головой Алиса. — Дело в том, мистер Кэмбозиа, что сам по себе ключ ничего не стоит, вернее, будет стоить вам двадцать пять центов, если вы пожелаете изготовить новый. Поэтому всех нас интересует не сам ключ, а тот предмет, который этим ключом открывается. Вы сами знаете, что назначение ключей — открывать двери. В нашем случае ключ предназначен для сейфа. Вам нужно то, что хранится в сейфе, вы не можете открыть его без ключа и поэтому идете на крайние меры, чтобы его получить. И действительно, мистер Монтец предложил моему мужу десять тысяч долларов за ключ к сейфу. Это большие деньги, мистер Кэмбозиа, и они свидетельствуют об огромной ценности того, что хранится в сейфе. Вы не взяли нас в долю, — кажется, это так называется? — думаю, поскупились. Вместо этого вы угрожали моему мужу, а потом бросили ему какие-то крохи.

— Кто угрожал ему? — крикнул Энди.

— Вы, мистер Кэмбозиа.

— Десять кусков не крохи, леди.

— Зависит от того, как взглянуть на дело, мистер Кэмбозиа. Если содержимое сейфа стоит всего двадцать тысяч, вы абсолютно правы и десять тысяч долларов — царская награда. Но если в нем лежат предметы ценой в миллион, два миллиона, пять, то десять тысяч долларов ничтожная сумма, и вы это прекрасно понимаете.

— Да будьте вы всё прокляты, леди! — взорвался Энди. — Я пришел за ключом, понимаете — за ключом! Я не собираюсь ни с кем спорить. Кэмбер договорился с толстяком. Я с ним сделок не заключал. — Он резко повернулся в мою сторону: — Кто ей обо всем рассказал, Кэмбер?

— Она моя жена, — ответил я довольно беспомощно.

— А мне безразлично. Пусть твоя рыжая подстилка будет самой царицей Савской. Мне нужен ключ.

— Одну минутку, мистер Кэмбозиа, — ледяным тоном сказала Алиса. — Вы гость в моем доме. Я была вежлива с вами. Предложила вам на выбор чай или кофе.

— Леди, на кой черт мне ваш кофе!

— Пожалуйста, дайте мне закончить. Как у гостя у вас тоже имеются определенные моральные обязательства. Я не терплю, когда меня называют подстилкой или другими непристойными именами. Вы должны принести мне извинения.

— Кэмбер, она чокнутая?

— Нет, я в своем уме, — сказала Алиса. — А поскольку вы всё время кричите о ключе, давайте о нем поговорим. Но сначала, я полагаю, вы должны извиниться.

— Хорошо, леди, как желаете. А теперь давайте ключ.

— Спасибо, — кивнула Алиса. — Вы можете забрать ключ. Он нам не нужен. Но десять тысяч долларов недостаточно. Вы должны заплатить нам двадцать пять тысяч.

— Что?! — Пожалуй, только пепельница, готовая вот-вот свалиться с его колена, не позволила ему подпрыгнуть до потолка.

Мое сердце неистово колотилось, и я с трудом сдерживал импульсивное желание крикнуть Алисе, чтобы она сказала ему правду. «Скажи ему, что у нас нет ключа, — хотелось крикнуть мне. — Скажи, что мы его потеряли». Все же я справился с искушением, проглотив так и не сказанные слова. Теперь мною овладело чувство, что она довела нас до самого края пропасти, и я спрашивал себя, почему вообще позволил ей разговаривать с Энди.

— Не думаю, что это слишком большая сумма, — спокойно сказала Алиса. — Вы знаете, что находится в сейфе, и наверное, согласитесь, что комиссионные в двадцать пять тысяч долларов не выходят за пределы разумного.

— Кэмбер, — сказал Энди, чеканя каждое слово. — Кэмбер, ты затеял игру не с теми людьми. Я сыт по горло пустой болтовней, не собираюсь больше выслушивать бред твоей рыжей девки…

— Как вы смеете! — возмущенно воскликнула Алиса.

— Так что решай — если ты не отдашь мне ключ, я разорву тебя на кусочки. Полгода не будешь узнавать себя в зеркале. И не захочешь смотреть на свою подстилку, когда я закончу с ней.

— Не думайте, что запугали нас! — крикнула Алиса. — Я не глупее вас, мистер Кэмбозиа. Сейчас без пяти четыре. Ключ я отдала нашим друзьям. Если до четырех часов я не позвоню им, они передадут ключ в полицию. Я не настолько наивна, чтобы хранить его дома. Если же я позвоню и скажу, чтобы они принесли ключ сюда, они тоже передадут его в полицию. Если к ним явится кто-либо, кроме меня и Джонни, или мы придем порознь, они сразу вызовут полицию. Не думайте, что я дура, мистер Кэмбозиа. А ваш средневековый кастет и консервный нож, ваши рассчитанные на детей зловещие угрозы на меня не действуют. Впрочем, возможно, я не всё понимаю, потому что вы не в состоянии произнести на английском пяти слов подряд. Вы мне омерзительны, и, когда я сообщу мистеру Монтецу, как вы завалили дело, он вас по головке не погладит. — Она бросила взгляд на часы: — Ровно через две минуты я должна позвонить своей приятельнице. Вы хотите, чтобы я звонила? Или предпочитаете вернуться к мистеру Монтецу и сказать, что ключ пропал навсегда?

Я думал, что Энди задохнется, так надулись жилы на его горле, так прихлынула кровь к лицу, сделав его смуглую кожу ещё темнее. Его трясло, когда он сказал чуть не шепотом:

— Снимайте трубку и звоните вашим друзьям.

— Когда вы уйдете из моего дома, мистер Кэмбозиа. Вы знаете о наших условиях, а я уже вдоволь насмотрелась на вас. В вашем распоряжении минута и десять секунд.

Он поднялся, и Алиса открыла ему дверь. Когда он ушел, она заперла её на щеколду. Потом вернулась в гостиную. Я заметил, что по её телу пробежала дрожь и она как-то глупо подхихикивала. Сквозь нервный смех она сказала:

— Джонни, будь любезен, принеси мне чего-нибудь холодного. Боюсь, сейчас у меня начнется истерика. А кроме того, горло дерет словно железной щеткой — совсем пересохло.

Мы сидели в гостиной. Алиса медленными глотками отхлебывала из стакана, а я наблюдал за ней, пока она не попросила не смотреть на неё. Она и раньше говорила, что очень болезненно относится к тому, как на неё смотрят люди.

— У него, — сказала она, подразумевая Энди, — змеиные глаза. Да, он смотрит как змея, Джонни. Он именно такой жуткий тип, как ты описал. Ты видел когда-нибудь подобную голову — длинную и узкую? Между ушами совсем не остается места для мозгов, если, конечно, они не выдавлены у него в самую макушку. Ты согласен со мной?

Я молча кивнул, пристально вглядываясь в нее.

— Да, ещё о его глазах. С ними что-то неладно, Джонни. Ты не помнишь, что пишут в книгах о наркоманах? Об их глазах? Они становятся не то больше, не то меньше.

— Не глаза, а только зрачки.

— Именно их я и имею в виду.

— Они расширяются. Сколько лет мы женаты, Алиса?

— Восемь.

— Восемь лет, — задумчиво повторил я. — Срок немалый, чтобы лучше узнать свою жену.

— Джонни, мне было так страшно!

— Нет, страшно тебе не было, — сказал я. — Думаю, ты совсем не испугалась его. Он вызвал у тебя злость и раздражение.

— Он назвал меня девкой и подстилкой. Можешь представить что-либо более оскорбительное?

— Да, конечно.

— Возможно, я не так красива, как твоя «девственница»-нимфоманка…

— Я уже сказал, что она не моя.

— …тем не менее я стараюсь следить за собой и не выглядеть неряхой. Не брожу по дому в стоптанных тапочках и грязном халате, не трачу денег на салоны красоты. Своей внешностью занимаюсь сама.

— Думаю, он не имел в виду ничего оскорбительного. В его среде слова «девка», «подстилка» просто означают женщину. Это жаргон.

— Тогда американский жаргон оставляет желать лучшего.

Я покачал головой:

— Кругом какая-то нелепица. Мы сидим и обсуждаем очень важную проблему — как он тебя назвал. Как будто все другие проблемы решены.

— Частично так и есть, Джонни. По крайней мере, у нас есть несколько часов, чтобы поразмышлять о ключе.

— Размышления не приблизят нас к ответу. Где он?

— Да, и за это мы должны благодарить Бога, — согласно закивала она. — Ключ — последнее, что я хотела бы сейчас иметь при себе.

— Почему?

— Разве тебе не понятно, Джонни? Мы сказали, что готовы вернуть ключ за двадцать пять тысяч долларов. Предположим, он поймал нас на слове — я имею в виду твоего толстяка. Вот тогда бы у нас возникло безвыходное положение. Знаешь, я по-прежнему считаю, что мы должны сообщить в полицию. Прямо сейчас. Немедленно.

— Мы уже говорили об этом.

— Да, конечно, Джонни. И всё же я думаю, ты совершаешь ошибку.

— Возможно. Но скажи мне, Алиса, одну вещь. Предположим, толстяк примет наши условия и согласится заплатить двадцать пять тысяч. При этом ключ у нас имеется. Теперь предположим, что он согласился, а ключа у нас нет. Что тогда?

— Об этом я не думала, — со вздохом сказала Алиса.

Мне трудно судить об Алисе объективно, будто она не моя, а чья-то чужая жена. Женщины отличаются от мужчин тысячами существенных и менее существенных черт характера, одна из которых заключается в том, что у них нет внутреннего побуждения совершать героические поступки. Героизм обыкновенно ассоциируется с жестокими и бессмысленными убийствами, а женщины исторически устранены из этой сферы жизни и как любители, и как профессионалы — солдаты, военачальники. Именно поэтому, на мой взгляд, они спокойно относятся к понятию мужества, а когда проявление страха представляется разумным, они, не смущаясь, его проявляют. Вынужденные обнаружить смелость и изобретательность — а это, видимо, случается сплошь и рядом, — они потом ведут себя так, словно в чем-то провинились.

Однажды Алиса сказала:

— Разница между тобой и мной, Джонни, не столько в нашей прошлой жизни, сколько в наших жизненных ожиданиях. Детьми мы оба натерпелись от бедности, но я воспринимаю лишения как вполне нормальную вещь, а ты считаешь их ошибкой, как и все, что происходит с тобой в жизни.

— Хорошо, — сказал я. — Разве не пора идти за Полли?

— Мы пойдем вдвоем, Джонни. Нам лучше всё делать вместе. Я боюсь быть одна и не хочу оставлять одного тебя.

— А как же завтра? Я ведь работаю.

— О завтрашнем дне мы будем думать, когда наступит его черед. А пока нам надо держаться вместе и получше запирать дверь.

Когда мы вышли, она старательно повернула ключ в двери. Дженни Харрис выглянула из своего дома и поинтересовалась, всё ли у нас в порядке. Если у нас проблемы, она постарается нам помочь.

Алиса сказала:

— Все зависит от того, как взглянуть на вещи. Обещаю, что когда-нибудь всё тебе расскажу.

— Идете за Полли?

— Опаздываем.

Я вывел наш «форд» из гаража. До школы не меньше мили. Я поставил машину перед главным подъездом, и мы пошли за Полли. Детьми дошкольного возраста занимались две учительницы-пенсионерки — мисс Пруит и мисс Клементин, приятные пожилые леди семидесяти с лишним лет, весьма довольные тем, что имеют возможность добавить небольшую сумму к своим скромным пенсиям. Мы пришли к самому закрытию, когда в садике оставалось всего двое детей. Полли среди них не было. Мисс Клементин подошла к нам с удивленным выражением на лице:

— Что-нибудь случилось?

— Ничего не случилось, — ответила Алиса. — Где Полли?

— Разве она не дома, миссис Кэмбер?

— Дома? — Кровь отхлынула от лица Алисы, а меня вновь охватило чувство не поддающегося контролю страха. — Вы отпустили её домой одну?

— Конечно, нет. Вы знаете, я никогда не позволила бы себе ничего подобного, миссис Кэмбер. Но поскольку за ребенком пришла сестра мистера Кэмбера, я не видела ничего предосудительного в том, чтобы отпустить девочку с ней.

— Сестра мистера Кэмбера?

Я собирался уже громко крикнуть, что никакой сестры у меня нет, готов был разорвать на куски старую идиотку, но пальцы Алисы больно сжали мне руку.

— Какая сестра? — спросила она, изо всех сил стараясь говорить спокойно. — Как она выглядела, мисс Клементин?

Заметив выражение моего лица, мисс Клементин начала заикаться:

— Надеюсь, ничего страшного…

— У мистера Кэмбера две сестры, — сказала Алиса. — Пожалуйста, мисс Клементин, не нервничайте, но нам нужно знать, какая из сестер. Как она выглядела?

— Это была очаровательная леди, миссис Кэмбер. Иначе я не отпустила бы с ней Полли, уверяю вас.

— Как она выглядела, мисс Клементин?

— Она показалась мне изумительно красивой — черные глаза, черные волосы. И кроме того, она была так вежлива, так любезна, вы даже представить себе не можете. И очень молода. Вы не испытываете к ней симпатии, мистер Кэмбер?

— Полли охотно пошла с ней?

— Она объяснила девочке, что вы попросили привести её домой. Да, и ещё у неё была кукла — чудесная, изумительная кукла. Когда Полли её увидела, она больше ни на что не смотрела. Надеюсь, ничего страшного не произошло?

— Ничего, — прошептала Алиса, — абсолютно ничего.

Когда мы возвращались к машине, она крепко сжимала мою руку.

7. Монтец

Мы сидели в машине. Теплое весеннее предвечернее солнце пробивалось сквозь ветви деревьев. На зеленой лужайке перед школой скакали по траве две малиновки, вдали, держась за руки, не спеша шла по улице молодая пара.

Все кругом жило вялой, апатичной жизнью нью-йоркского пригорода, хотя для меня и дома, и деревья, и сам воздух были наполнены ужасом. Мне казалось, что мир вокруг меня сошел с ума.

— Ты не понимаешь, черт побери, ты ничего не понимаешь! — сказал я, потому что чувствовал, что никто в мире не способен в такой степени, как я, понять глубины произошедшей трагедии.

— Я всё понимаю, Джонни, — холодно ответила она.

— Они забрали Полли. Похитили ее.

— Я знаю. — Она говорила каким-то мертвым голосом — не раздраженным или встревоженным, не испуганным или истеричным, а именно мертвым, безжизненным. — Я знаю это. Её забрала твоя «девственница», твоя смердящая омерзительная шлюха.

— Алиса, я не хотел ничего подобного. Разве я мог предположить, что дело завершится таким образом? Боже, да лучше я дал бы отрубить себе руки!

— Тогда от тебя было бы ещё меньше толку, чем сейчас.

— Я был не прав, — умоляющим голосом сказал я. — Все мои действия были непродуманными. Теперь я иду в полицию. Немедленно!

— Почему ты не пошел туда вчера?

Я завел машину.

— Я сделаю это сейчас.

— Нет, сейчас ты этого не сделаешь, — холодно возразила Алиса.

— Ты считаешь, что не следует туда обращаться?

— Ты ещё в состоянии соображать? Они похитили мою дочь. Она у них. Что, по-твоему, станет делать полиция? Они похитили Полли, потому что им нужен ключ, Нет, Джонни, в полицию ты не пойдешь.

— Выходит, я должен сидеть сложа руки, пока Полли у них? Как ты можешь быть такой хладнокровной?

— Сейчас я скажу тебе, какая я хладнокровная, — негромко ответила она. — Я всегда мечтала иметь детей. Много детей. Мечтала, что наш дом будет полон детьми. Но вышло по-другому. У нас один ребенок и больше детей не будет. Только Полли. Видишь, какая у меня холодная кровь, Джонни?

— Извини.

— Что толку от твоих извинений?

— Прости, но что нам делать, Алиса? Я спрашиваю лишь об одном — что делать?

— Мы поедем домой, сядем — ты и я — и всё как следует обдумаем, потому что от нашего решения зависит жизнь Полли. Я не собираюсь рыдать, Джонни, не собираюсь впадать в панику. Это не поможет ни нам, ни Полли. Я не буду ни упрекать, ни оскорблять тебя, я сказала достаточно. Начиная с этого момента все наши действия связаны с риском для жизни нашего ребенка, которого мы оба любим. Мы не имеем права на ошибку. Может быть, мы обратимся в полицию, а может, и нет. Пока не знаю. Не будем действовать опрометчиво. Что бы мы ни делали, ошибки быть не должно. Ты согласен, Джонни?

— Да, согласен.

Я завел мотор и направил машину к дому.

В гостиной она села на кушетку, подперев голову руками. Её взгляд был направлен в мою сторону, но я знал, что она не видит меня. Её открытое круглое лицо выражало душевную боль, голос срывался, когда она сказала:

— Все возвращается к ключу, Джонни.

— Мне плевать на ключ. Меня заботит только Полли.

— Нет, Джонни, нельзя ни на минуту забывать о ключе. Если бы он был у нас, мы могли бы по крайней мере торговаться. У нас нет ничего. В этом весь ужас.

— Какой смысл размышлять о ключе?

— Смысл есть, Джонни, — повторила она. — Посмотрим на дело с другой стороны. Предположим, мы позвоним в полицию, в ФБР, как делают разумные люди в случае похищения. Затем с нами связывается Монтец.

— Пока нам никто не звонил. Ни Монтец, ни кто-то другой.

— Они свяжутся с нами, можешь мне поверить. Не прошло и часа с момента, как они похитили Полли. Посмотрим, стоит ли звонить в полицию. Нам скажут: «Поговорите с ними, разработайте план действий». Полиция прослушает наш разговор, но Монтец ни в коем случае не допустит, чтобы они его выследили. Монтецу нужен ключ. Как нам действовать, он скажет сам. Предложит оставить ключ где-нибудь, где сможет его подобрать. Потом… Нет, всё это бессмыслица. Будь Монтец обычным уголовником… Но он дипломат. О чем может думать дипломат в подобных обстоятельствах?

— Я тоже пытаюсь понять, как он намерен действовать, — сказал я, — и в голову мне приходят самые страшные мысли.

Я посмотрел на нее.

— Кто-то из нас должен произнести это вслух, — прошептала она.

— Ты хочешь сказать — они убьют Полли?

— Да.

— Независимо от наших действий? Отдадим мы ключ или нет?

— Да, Джонни. Только на этом они не остановятся.

— На чем?

— На убийстве Полли. Ты это понимаешь?

— Нет, не понимаю! — воскликнул я.

— Джонни, дорогой, успокойся. Как бы ужасно ни было наше положение, необходимо всё взвесить. Чтобы замести следы, им надо убить не только Полли, но и нас с тобой. Они настолько запутались в преступлениях, что ещё два-три убийства для них не имеют значения. Скажи, на что они могут надеяться, если оставят нас в живых?

— Откуда им знать, что мы не обратимся в полицию?

Она покачала головой:

— Судя по твоему рассказу, мистер Монтец проницательный и находчивый человек. Уверена, он исходит из того, что в полицию мы не обратимся. И по-прежнему считаю, что в полицию идти не следует. Иначе Полли погибнет. Он рассчитывает, что мы придем именно к такому выводу.

— Но если мы всё же обратимся в полицию?

— Ему и в этом случае придется уничтожить нас. Другого выхода у него нет. Не забывай, у него дипломатическая неприкосновенность, а кроме того, он представляет страну, которая только и ищет повода поссориться с Соединенными Штатами. Кто посмеет обвинить его в преступлении?

— Мы.

— Нет, если нас не будет в живых.

— Если все, что ты сказала, правда, они не тронут Полли, пока не получат ключ. Нет смысла убивать её — она единственный козырь в переговорах с нами.

— Да, а ключ — единственное наше оружие, и его у нас нет, — беспомощно сказала Алиса.

— Но они об этом не знают. Мы можем блефовать. Зачем сообщать им, что у нас нет ключа?

— Да, Джонни, им незачем об этом знать. Но…

Телефонный звонок прервал её на полуслове.

— Я сниму трубку в спальне, — внезапно охрипшим голосом сказала она. — Крикну тебе, когда буду там. Потом снимешь трубку ты. — Она побежала в спальню, откуда вскоре раздался её голос: — Джонни!

Мы подняли трубки одновременно, с одним щелчком. С нами желал говорить Портилиус Монтец.

— Мистер Кэмбер? — спросил он мягким, как бархат, голосом.

— Слушаю.

— Приятно снова слышать вас. Всегда приятно разговаривать с цивилизованными людьми, которых встречаешь так редко, а расстаешься с чувством глубокой печали.

— Где моя дочь? — Невероятно, но мой голос был тверд, а рука, державшая трубку, не дрожала. Мой характер определенно претерпевал метаморфозы.

— Ваша дочь? Простите, но откуда мне знать?

— Не притворяйтесь идиотом, Монтец. Если с ней что-нибудь случится, я найду вас. Даже если на это уйдет вся оставшаяся жизнь, я найду вас и на краю света. Буду охотиться за вами, пока не уничтожу.

— Я потрясен, мистер Кэмбер, — сказал он. — Вы угрожаете мне, а угрозы — уголовно наказуемое преступление. Даже если сделать скидку на склонность американцев всё драматизировать, это непозволительно. Что-то случилось с вашей дочерью?

— Вы прекрасно знаете, что с ней случилось. Ваша жена похитила ее.

— Моя жена? Вы, должно быть, сошли с ума, мистер Кэмбер. Моя супруга всё время находилась дома, и, если вы позволите себе публично выдвинуть против неё это возмутительное обвинение, пять свидетелей покажут под присягой, что она не покидала дома. Вы поражаете меня, мистер Кэмбер, ваши нелепые заявления я могу объяснить лишь вашей эмоциональной неустойчивостью.

— О нет! Так просто вам не отговориться. Если что-нибудь случится…

— Минутку, мистер Кэмбер! — раздраженно крикнул он в трубку. — Предположим, наш разговор слушает кто-то еще. Вы угрожали мне, грозились убить меня. Пытались обесчестить меня клеветническими обвинениями.

— Вас нельзя обесчестить.

— Имеется предел и у моего терпения, мистер Кэмбер. Если вас постигло горе, я готов выразить сочувствие, но не намерен выслушивать ваши бредовые заявления. Как мы поступим? Мне повесить трубку, или мы продолжим разговор в цивилизованной манере?

— Мы продолжим разговор.

— Очень хорошо. Итак, вы сказали, что вашу дочь похитили. Это ужасно. Конечно, вы поставили в известность полицию?

— Нет. Пока нет.

— А правильно ли вы поступили, мистер Кэмбер?

— В настоящее время я и моя жена полагаем, что правильно.

— Ваша жена, насколько мне известно, замечательная женщина. Она слушает наш разговор? Ведь у вас в доме два аппарата?

Наступило молчание. Пусть Алиса решит сама, сказал я себе, говорить ей или нет. Мне было трудно принять решение. Что бы я ни сказал, возвращалось ко мне бумерангом. Через этот разговор с Монтецом я пробирался как бы ощупью, спотыкаясь и набивая шишки.

Голос Алисы был отчетливым и ровным:

— Да, мистер Монтец, я слушаю.

— Я так и предполагал, миссис Кэмбер. Рад с вами познакомиться — по-настоящему рад, поверьте. Мне так много о вас рассказывали.

— Что вы предлагаете, мистер Монтец? — спросила Алиса.

— Предлагаю? Ах да, произошла ужасная вещь. Трудно представить что-либо более страшное. Человек любит ребенка. Ребенок исчезает. Если бы я только мог помочь…

— Думаю, вы в состоянии помочь, мистер Монтец, — спокойно сказала Алиса.

— Вы так думаете? Ну, тогда я обязательно помогу. Пожалуй, вы действительно поступили мудро, не обратившись в полицию. Сам бы я не стал давать подобного совета, но возможно, как родители вы совершили правильный поступок. Похищение — отвратительное, мерзкое преступление. Ничто не делает родителей более беспомощными. Я прав?

— Вы долго будете заниматься словоблудием? — сказал я. — Ради Бога, давайте перейдем к делу. Чтобы хотите?

— Только помочь вам, мистер Кэмбер.

— Джонни, — сказала Алиса, — пусть мистер Монтец выскажется. Он сказал, что хочет нам помочь. Давай послушаем его.

— Превосходно! — воскликнул Монтец. — Я снимаю перед вами шляпу, миссис Кэмбер. Искренне надеюсь, что буду иметь удовольствие встретиться с вами. Жизнь редко предоставляет нам возможность знакомства с выдающимися женщинами, а вас я безусловно отношу к данной категории. Как страстно я желаю, чтобы вас наконец покинула тревога. Разрешите сказать, что у меня надежда — не больше чем надежда или просто предчувствие, — что ваша дочь будет найдена живой и невредимой. Я буду молиться об этом.

— Спасибо, — холодно сказала Алиса. — Что же дальше?

— Вы подгоняете меня? Но что я могу сказать? Уверен, вы согласитесь отдать все, что у вас есть, в обмен на своего ребенка. Полагаю, мы в дружеских отношениях, именно поэтому предлагаю вам свою помощь. Уверен, будь у вас двадцать пять тысяч долларов, вы с радостью отдали бы их, стоило лишь похитителям потребовать. Но это огромные деньги для таких людей, как вы. Если бы у меня имелись в наличии двадцать пять тысяч долларов, я не колеблясь отдал бы их вам. Разве можно истратить деньги более благородным способом? Но, увы, в данный момент я такой возможности не имею. Десять тысяч — да. Десять тысяч долларов я смог бы для вас найти, если бы они помогли вашему горю. При этом я бы просил за них самое минимальное обеспечение, которое для вас не представляет никакой ценности. Подумайте и позвоните мне.

— Что от нас требуется? — спросила Алиса.

— Боюсь, при данных обстоятельствах вы ничего не сможете сделать, пока с вами не свяжутся похитители. Я бы советовал дать им то, что они требуют. Безопасность ребенка прежде всего.

— Но как…

— Ребенок прежде всего.

— Монтец, — крикнул я, — мы понимаем, что все козыри в ваших руках. Но ради Бога…

— Я уже сказал, что вы всегда можете позвонить мне. До свидания, мистер Кэмбер. Миссис Кэмбер, я был чрезвычайно рад с вами побеседовать. До свидания.

Телефон замолчал.

— Мне хочется рыдать, — сказала Алиса. — Почему же я не плачу, Джонни? Что со мной происходит?

Я лишь покачал головой.

— Джонни, что делать?

— Ждать.

— Джонни, я не хочу об этом думать, но мысли не покидают меня. Она такая слабая, беззащитная, беспомощная!

Зазвонил телефон. Алиса устремилась в спальню, и мы одновременно сняли трубки. Звонила Элен Федерман из комитета родителей и преподавателей. Она сообщила, что к Крис Тенни, согласившейся устроить у себя очередной ленч для членов общества, неожиданно приехали родственники мужа. И хотя она не отказывается от обещания, если это так необходимо, ей, тем не менее, было бы удобней с кем-нибудь поменяться датами.

— Конечно, — сказала Алиса, — только сейчас я не могу продолжить разговор.

— Дорогая, вы выражаетесь загадочно.

— Ничего загадочного. Просто я ожидаю очень важного звонка.

— Так вы согласны заменить ее?

— Обещаю.

Возвратившись в гостиную, Алиса дрожала всем телом. Я подошел и обнял ее.

Телефон снова зазвонил. Это была соседка, Дженни Харрис. Она беспокоилась, всё ли у нас в порядке. Алиса заверила ее, что у нас ничего не произошло.

— Ты по-прежнему считаешь, что необходимо обратиться в полицию? — спросила она.

— Нет, — ответил я после небольшой паузы. — Нет. Мое мнение изменилось. Пожалуй, ты права.

— Ужасно, что мы так беспомощны…

Раздался очередной телефонный звонок.

— Кэмбер? — Я не сразу узнал голос. Он был твердым, ровным и холодным.

— Да, Кэмбер.

— Слушай внимательно, повторять не буду. Ты знаешь лодочную станцию на Хакенсек-Ривер?

— Я бывал там.

— Когда закончим разговор, садись в машину и отправляйся туда. Один. Хозяина зовут Маллигэн, он там обычно до шести тридцати или семи. Скажи ему, что хочешь взять напрокат лодку. С десятисильным мотором. Тебе она потребуется поздно вечером, можешь придумать любой предлог. Он станет шуметь, что не выдает лодки так поздно и что сезон ещё не начался. Дай ему двадцать пять долларов. Это компенсирует ему сверхурочные и поможет открыть сезон. Если не умеешь управлять подвесным мотором, он покажет. Даже придурок научится за три минуты. Убедись, что мотор работает, и прихвати запасную канистру. Потом привяжи лодку к причалу, отправляйся домой и жди. Около полуночи тебе позвонят и дадут конкретные указания. К этому времени ключ должен быть у тебя. Теперь слушай. Делай, как я говорю, и твой ребенок останется жив. Если попытаешься меня обмануть, тебе и твоему ребенку не поможет ни Бог, ни черт. Ты меня понял, Кэмбер?

— Да, понял.

— И давай без полиции, Кэмбер, если хочешь, чтобы девчонка осталась в живых. Когда ты уйдешь, жена останется. Если будут звонить, она не должна отвечать. Выполняй всё точно, Кэмбер. Ты понял?

— Да.

— Тогда все. — Он повесил трубку.

Когда Алиса вошла в комнату, я продолжал стоять у телефона. Она даже сумела изобразить на лице подобие улыбки.

— Сейчас я чувствую себя лучше, Джонни, — сказала она. — Хорошо, что он позвонил. Теперь мы хоть что-то знаем. Последние полчаса я думала, что умру. Но теперь мне лучше, я знаю, Полли жива.

— Молю Бога, чтобы твои слова оказались правдой. И тем не менее…

— Нет, — твердо заявила Алиса, — они не могут убить Полли. Не могут — потому что не получат ключа или не узнают, где он, пока мы не увидим Полли своими глазами. Значит, пока мы её не увидим, она будет жить.

— Если они не предложат оставить ключ в каком-нибудь условном месте. Тогда мы их можем вообще не увидеть.

— Зачем им убивать её сейчас, когда никто не помешает им сделать это позднее? Надо сохранять благоразумие и хладнокровие, потому что ставка в этой игре — жизнь нашей дочери. Ты должен следовать их инструкциям. Думаю, они наблюдают за нами.

Я начал рыться в карманах. В них было пять долларов сорок центов. В сумочке Алисы мы обнаружили ещё одиннадцать долларов и двадцать два цента.

— Мало, — сказал я. — Не знаю, согласится ли Маллигэн на двадцать пять долларов. Вдруг он потребует пятьдесят?

— Разменяй чек. Магазин Хадсона ещё открыт. Он примет чек и даст тебе наличные.

Мы прошли в кухню, где Алиса хранила чековую книжку. На нашем счету в банке лежало около двухсот долларов. Банковский счет семейства Кэмбер испытывал волнообразные колебания, пик волны приходился обычно на конец месяца.

— Выпиши чек на семьдесят пять долларов, — сказала Алиса, — думаю, такая сумма у него найдется. С тем, что у нас есть, хватит.

Я выписал чек.

— Держись спокойно и быстрее возвращайся.

— Ты не боишься остаться одна?

— Со мной ничего не случится. Я запру дверь.

Я поцеловал её и вышел.

8. Ленни

Я выгнал машину на улицу. Возможно, за домом следили, однако признаков наблюдения я не заметил. Я поехал к магазину Дэйва Хадсона, стараясь не думать ни о чем, кроме того, что мне предстояло сделать.

У Дэйва Хадсона магазин скобяных изделий и спортивных товаров, который он открыл после войны. Он записался в армию добровольцем вместе с братом-близнецом, причем оба застраховались на небольшую сумму. Брата убили, и Дэйв использовал его страховку на приобретение магазина. Однако в самом Дэйве словно осталась половина человека. Он не женился, магазин его был открыт до поздней ночи, а сам он в свободное время трудился в крошечной механической мастерской, которую оборудовал в складском помещении за своей лавчонкой. Он постоянно что-то изобретал и был уверен, что в один прекрасный день станет сказочно богат. Впрочем, деньги не сделают его счастливым, говорил он, потому что тогда ему придется отказаться от магазина. Ведь миллионер не может содержать лавочку в маленьком городке.

У нас с ним установились весьма близкие отношения, потому что я научил его делать чертежи. Он всегда предлагал мне всё лучшее, что у него имелось. Дэйв был невысокого роста, с печальными голубыми глазами. Глаза как будто говорили, что Дэйв что-то забыл или потерял какую-то ценную вещь и сейчас мучительно вспоминает, что именно и где.

Было шесть вечера, когда я до него добрался. Покупателей в магазине не было, лишь хозяин склонился за прилавком над книгой. Это было «Сентиментальное путешествие» Стерна. Дэйв Хадсон окончил лишь первый курс колледжа и стремился пополнить свое образование.

Глянув на меня, он спросил:

— Что с тобой, Джонни? Что произошло?

— Ничего не произошло, — нетерпеливо ответил я. — Я тороплюсь. Ты не можешь оказать мне услугу?

— Все, что смогу.

— У меня чек на семьдесят пять долларов. Можешь дать наличные?

— Думаю, что да.

С любопытством наблюдая за мной, он достал из кармана пачку банкнот, отсчитал семь десятидолларовых и одну пятидолларовую бумажку. Я передал ему чек. Нервно оглядываясь по сторонам, я обратил внимание на ящик с пистолетами, стоявший за прилавком.

— Что это? — спросил я, указывая на ящик пальцем.

— Учебные пистолеты. Автоматические.

— Какого калибра?

— Двадцать второго.

— А другого калибра у тебя нет?

— Что с тобой, Джонни? — с некоторым недоумением спросил он. — Что тебя волнует? Это пистолеты для спортивной стрельбы, они бывают только такого калибра.

— Сколько они стоят?

— Это очень хорошие пистолеты, Джонни. В обойме двенадцать патронов. Цена пистолета тридцать восемь долларов.

— Дай мне пистолет, Дэйв. Поверь, с ним ничего не случится. Деньги я принесу завтра.

— Нет.

— Почему? Неужели мы мало знакомы, и ты не можешь доверить мне несчастные тридцать восемь долларов?

— Черт побери, Джонни, ты прекрасно понимаешь, что дело не в тридцати восьми долларах. Если тебе требуется пятьдесят или сто долларов, я всегда ссужу их. Но ты ведешь себя странно, выглядишь ещё загадочней и хочешь приобрести оружие. Оно нужно тебе не для стрельбы по мишеням.

— Откуда тебе всё известно? — крикнул я.

— А ты послушай себя. Посмотри на себя. Вон зеркало. Взгляни. Разве я могу продать тебе пистолет? Если тебе нужна помощь, Джонни, я попытаюсь тебе помочь. Наверное, у тебя что-то случилось, и я готов помочь. Но не пистолетом.

— Проклятье, Дэйв, мне нужен пистолет! Я плачу наличными. Ты обязан продать его мне. Вот деньги. — Я сунул руку в карман.

— Не болтай глупости, — невозмутимо ответил он. — Лучше познакомься с законами этого штата. Я не обязан продавать тебе пистолет и не собираюсь этого делать. Оружием ты никому ничего не докажешь, а я вижу, ты собираешься убеждать кого-то именно с помощью пистолета. Твои намерения написаны на твоем лице. Нет, Джонни, я сказал — нет! Оружие — болезнь, которой заразился весь мир.

Раскрыв книгу, он возобновил чтение, но всё его тело дрожало от горьких мыслей и слов, сказанных в мой адрес. Я был уверен, что он не видит ни одной буквы. Некоторое время я пристально смотрел на него, потом сказал:

— Что ж, спасибо за услугу.

Когда я выходил из магазина, он не поднял головы.

День заканчивался. На небе скопились груды отливавших золотом облаков, окраска которых менялась буквально на глазах с оранжевой на пурпурно-красную. День был жарким, в сводках погоды он, возможно, будет значиться как самый теплый мартовский день за многие годы. День уходил в небытие в золотом сиянии. Это был первый по-настоящему весенний день, мир просыпался, но в этом мире слышались детские рыдания. Когда я подходил к машине, слезы наполняли мои глаза. Я чувствовал себя бессильным, испуганным, полным разочарования и разбитых надежд. И тут я услышал женский голос:

— Джонни Кэмбер?

Она сидела в красном спортивном «мерседесе», припаркованном перед моим старым «фордом». Я двинулся к ней, не веря своим глазам. Открыв дверцу, она сказала:

— Садись, Джонни, присядь на минутку. И не смотри на меня так.

Розовый свет, проникавший из окна магазина, отражался на её лице, и, несмотря на обуревавшие меня совсем иные чувства, я не мог не отдавать себе отчета, что передо мной самая красивая из когда-либо виденных мною женщин. Ленни Монтец, не отрываясь, смотрела на меня широко открытыми, чистыми, невинными глазами. Передо мной было лицо святой.

— Ты грязная сука!

— Не говори так, Джонни. Садись, прошу тебя. Я постараюсь помочь тебе.

Я сел на сиденье рядом.

— Помочь мне! — сказал я. — Ты похитила моего ребенка. Как ты могла? Четырехлетнюю беззащитную крошку. Боже, как ты могла?!

— Я была вынуждена, Джонни.

— Вынуждена! Разве можно в это поверить? Как вынуждена сейчас следить за мной?

— Я была вынуждена это сделать, Джонни. Или ты бы предпочел, чтобы вместо меня он послал за твоей дочкой Энди?

— Где она? С ней всё в порядке?

— С ней ничего не случилось. Где она, я не могу сказать.

— Ничего не случилось? Ты можешь поклясться?

— Клянусь, клянусь, Джонни, встреча с тобой может стоить мне жизни. Это правда. Если Монтец узнает, что мы виделись, он убьет меня.

— Это ложь!

— Нет правда, Джонни. Верь мне.

— Где Полли?

— Боже мой, я не могу сказать, Джонни.

— Но ты знаешь?

— Нет, не знаю.

— Тогда что тебе нужно?

— Я хочу, чтобы ты выслушал меня, Джонни. Послушал хотя бы пять минут и поверил мне. Я испытываю к тебе чувство, которое никогда не испытывала к другим мужчинам.

— Мне плевать, что ты ко мне испытываешь!

— Джонни, не делай мое положение труднее, чем оно есть. Что ты знаешь о моей жизни? Ты даже представить себе её не можешь. Для тебя моя жизнь — совсем иной мир, о котором ты не имеешь понятия. Ты считаешь сейчас, что находишься в руках грязных, отвратительных вымогателей. Так вот, я в руках этих людей всю свою жизнь. А теперь Монтец. Подумай, что значит для женщины быть замужем за человеком, подобным Монтецу. Подумай, что я должна чувствовать, когда он прикасается ко мне, не для того чтобы получить удовольствие, а чтобы лишний раз напомнить, кто хозяин, а кто слуга. Не стану утверждать, что сама я образец добродетели, но что-то доброе и во мне сохранилось. Всю жизнь я мечтала быть рядом с хорошим человеком — не мерзавцем или сумасшедшим. Такой шанс появился у меня сейчас. Клянусь, что говорю правду, Джонни. Я знаю, где сейф. Мне известно, что в нем. И я знаю, где можно продать его содержимое за два миллиона долларов; два миллиона долларов, Джонни, а ключ у тебя. Два миллиона наши, Джонни, твои и мои. Наши, общие… огромные деньги…

— А моя жена? — прервал я ее.

— Твоя жена! Энди рассказал мне о твоей жене. Бесформенная чушка. Забудь о ней.

— А Полли?

— Мужчина может вынести все, Джонни. Я знаю. Ты забудешь дочку. Будешь чувствовать себя несчастным, но никто не остается несчастным долго, имея два миллиона.

— Я забуду Полли? Как это я её забуду?

— Потому что надеяться бессмысленно. Неужели ты думаешь, они вернут ребенка, чтобы она могла указать на меня пальцем? На Энди? На Монтеца? Следует быть разумным и практичным, Джонни.

— Разумным и практичным? — повторил я задумчиво. — Неужели это мир, в котором я живу?

— Скажи «да», Джонни, прошу тебя, скажи «да»!

— Я бросаю свою жену. Мою дочь убивают. Взамен я получаю два миллиона долларов и тебя. Через некоторое время я становлюсь счастливым. И ты веришь, что я способен ответить «да»? Ведь ты бы не приехала, если бы думала по-другому.

— Но ты ведь скажешь «да», Джонни?

— Кто ты? — прошептал я. — Ты, Монтец и его подручные? Неужели все остальные люди в мире подобны тебе, а я в нем всего лишь инородное тело? Глупец, беспомощный, безнадежный простак? Сидя здесь, я говорил себе, что, прежде чем выйду из машины, я убью тебя. Задушу своими собственными руками, если это поможет мне вернуть дочку. А теперь я даже не в состоянии коснуться тебя. Ты грязная сука, я не могу дотронуться до тебя!

Подавшись вперед, она плюнула мне в лицо. Я не шевельнулся, не вытер слюну. Меня переполняла мучительная боль, я чувствовал холод и скованность во всем теле.

— Проходят годы, прежде чем мужчина в Америке становится наконец взрослым, — сказал я. — Что-то похожее происходит и со мной. — Я обтер лицо и вылез из машины.

«Мерседес» рванул с места и через несколько секунд скрылся из вида.

Ведя машину от магазина Хадсона к лодочной станции на Хакенсек-Ривер, я не испытывал ничего, кроме полной опустошенности. Это была не только душевная пустота, я испытывал реальное физическое ощущение, что мое тело — скорлупа, оболочка, прикрывающая полое пространство. Мои сердце, желудок и печень исчезли, оставив после себя пустоту. Когда на землю опустилась темнота и свет фар автомобиля начал пробивать в зарослях леса туннели, через которые проходила дорога, я стал казаться себе бесконечно одиноким, лишенным связей с внешним миром человеком, прокладывающим путь через полную мрачных видений ночь.

Я вздохнул с облегчением, увидев впереди светящуюся вывеску лодочной станции. Поставив машину, я поднялся по деревянным ступеням в небольшую будку, стоявшую на конце длинного дощатого причала, метров на сорок выдававшегося в реку.

Здесь, на реке, ещё были заметны последние отблески угасавшего дня. Выше по течению, где реку пересекало шоссе, надвигавшуюся ночь разрезала бесконечная вереница автомобилей, чьи крошечные огоньки сверкали подобно хитроумным приспособлениям на детских игрушках. Автомобили издавали еле слышные, терявшиеся на расстоянии звуки, неспособные нарушить безмятежную вечернюю красоту реки. Стремительно сгущавшиеся сумерки прятали от людских глаз грязь и нефтяные отходы, составлявшие печальную славу Хакенсек-Ривер. Сумерки превращали поверхность реки в блестящее коричневое полотно, испещренное, подобно плите черного мрамора, светлыми жилами.

Река приковала мое внимание, и некоторое время я неподвижно стоял, устремив взор на водную гладь и вслушиваясь в гудки морских судов в заливе.

Меня вывели из задумчивости чьи-то шаги. Обернувшись, я увидел грузного, неуклюжего мужчину, вышедшего навстречу мне из будки.

— Какого дьявола тебе здесь надо? — спросил он грубо, но не зло. — Это частная собственность, да и сезон ещё не открылся. Люди с честными намерениями в такое время сюда не приходят. Так что тебе надо?

Мужчине было пятьдесят с хвостиком. Насколько я мог разглядеть в полутьме, у него было красное лицо, вьющиеся волосы и сплющенный нос боксера. Хотя он немного сутулился, в его плечах чувствовалась мощь. С ним мне не хотелось бы затевать ссору.

— Вы — Джек Маллигэн? — спросил я.

— Он самый.

— Меня зовут Джон Кэмбер. Я живу в Телтоне.

— Что тебе от меня нужно?

— Вы даете напрокат лодки?

— Когда наступает сезон.

— Лодка мне нужна сегодня ночью. С подвесным десятисильным мотором.

— Шутишь? — Он усмехнулся. Его белоснежные, идеальной формы вставные зубы блеснули светлой полоской. — Сейчас я их чищу и крашу, привожу в порядок. Мы открываем сезон пятнадцатого мая, режим работы — с шести до шести. И запомни, Кэмбер, я не сдаю лодки для прогулок при луне или ночной рыбалки. На реке ночью ничего интересного нет, а в районе болот река вообще исчезает. Я не такой идиот, чтобы сдавать на ночь лодку за жалкие шесть долларов, которые беру с клиентов днем.

Болота, которые он упомянул, представляют собой обширное пространство, занимающее тысячи акров. Они начинались примерно в двух милях от места, где мы сейчас находились, там, где ручей Оверпек впадает в Хакенсек-Ривер. Оттуда болота тянутся дальше на юг до залива Ньюарк. Эта гигантская заболоченная территория, затопляемая приливными водами, находится не далее чем в четырех милях от Пятой авеню в Нью-Йорке, если двигаться по прямой. Безоблачным днем из лодки в центре болот можно видеть башню Эмпайр-стейт-билдинг. Однако близость к Нью-Йорку не делает это место менее заброшенным и пустынным.

Рассекаемая во всех направлениях бесчисленными ручьями, протоками, малыми речушками большая часть болот заросла камышом и густой высокой травой, что делает их практически недоступными для человека. Жидкая грязь, представляющая собой такую же ловушку, как зыбучие пески, покрыта слоем воды в несколько дюймов во время прилива и обнажена, когда вода уходит. Хотя по естественным каналам Хакенсек-Ривер протекает через всю площадь болот и далее впадает в залив Ньюарк, в основном это царство змей, водной дичи, мускусных крыс и ящериц. Пару раз я приезжал сюда на рыбалку, но рыба ловилась плохо, летний зной над мелководьем был невыносим, а пейзаж производил тягостное, безрадостное впечатление.

Мне ничего не оставалось, как согласиться с Маллигэном.

— Наверное, вы правы, — сказал я, — но лодка мне необходима.

— Для чего?

— Не могу сказать.

— У тебя неприятности? Или ты на них нарываешься?

— Неприятности, — сказал я, — и очень серьезные. Лодка мне абсолютно необходима.

— Ты не получишь ничего. Послушай, мистер, я люблю, когда клиент всем доволен, но твою просьбу выполнить не могу. Во-первых, сезон ещё не открыла во-вторых, вот-вот наступит ночь. А если ты разобьешь лодку или утопишь ее? Клиенты теряют лодки, теряют моторы, а объясняться с полицией приходится мне. Поэтому будь любезен, забудь о лодке. Кроме того, ни одна из них ещё не готова.

— Мистер Маллигэн, — сказал я, — мне нужна лодка. Не для себя. Это вопрос жизни и смерти одного человека. Я заплачу двадцать пять, пятьдесят долларов — сколько попросите.

Он в раздумье посмотрел на меня. Потом покачал головой:

— Нет, не могу, мистер Кэмбер. Пятьдесят долларов для меня большие деньги, и всё же не могу.

Он собирался отойти в сторону, но я крепко схватил его за руку и спросил:

— Вы женаты, мистер Маллигэн?

— Какое это имеет значение?

— У вас есть дети?

— Послушайте, мистер, исчезни. Я больше не желаю об этом говорить.

— Скажите только, у вас есть дети?

— Есть, — раздраженно сказал он.

— Так вот, у меня тоже есть ребенок — дочка четырех с половиной лет. Полли. Мою дочку похитили — два или три часа назад, вот почему мне требуется лодка. Это мой единственный шанс увидеть её снова. Прошу вас, не отказывайте мне. Если хотите, я стану на колени.

Некоторое время он размышлял, потом сказал:

— Давай войдем внутрь, поговорим там.

Вслед за ним я вошел в крошечную будку, в которой он хранил подвесные моторы и запчасти к ним. У стенки стоял стол, заваленный бухгалтерскими книгами и бумагами. Кивком головы пригласив меня садиться, он достал из маленького холодильника две банки с пивом и открыл их. Я отрицательно покачал головой.

— Выпей, — сказал он. — Будешь чувствовать себя лучше, если прополощешь кишки пивом.

Я рассказал ему все, ничего не утаив. Сломав однажды печать молчания, которую я и Алиса поставили на это дело, я не видел причин, почему не поделиться с ним. Маллигэн слушал, скосив на меня свои серые, с красными прожилками глаза. Его лицо оставалось непроницаемым. Когда я кончил, он кивнул и сказал:

— Да, забот у тебя предостаточно.

Я кивнул.

— Ты увяз по горло. Добропорядочный гражданин с прекрасной женой и ребенком в лапах гангстеров. Ты никогда прежде не имел с ними дела?

Я покачал головой.

— Да, конечно, вот они и издеваются над тобой. Скажи, почему ты все-таки не обратился к фараонам? Конечно, они не такие, какими их изображают в рассказах для бойскаутов, но всё же сила на их стороне.

— И Алиса, и я боимся, что Монтец убьет Полли, если мы сообщим в полицию.

— Да? Видишь ли, Кэмбер, надо смотреть правде в глаза. Твою дочку прикончат в любом случае. Для них она — главная угроза, а суд выносит одинаковые приговоры — неважно, остается жертва в живых или её убивают. Человек, которого похитили, — главный свидетель обвинения.

— Пока её не убили. Другой надежды у нас нет, мистер Маллигэн. Пока существует хотя бы один шанс из тысячи, что нам вернут её живой, мы будем делать все, что нам скажут.

— Конечно, если смотреть на вещи таким образом…

— А как ещё можно смотреть?

— Главная проблема, Кэмбер, в том, что ты честный человек в окружении жулья. А уголовники не играют по правилам, порядочность их не беспокоит. Ты любишь свою жену, своего ребенка и хочешь, чтобы другие любили тебя. Ты никого не собираешься толкать локтями и, когда включаешь телевизор, веришь, что ты прав. Потому что по телевизору показывают, как слабаки, деликатные, вежливые люди преуспевают в жизни. И ты начинаешь думать, что весь мир состоит из таких простофиль, как ты. Но мир совсем другой, и человеку приходится понять это. В жизни проигрывает слабый, а всякая мразь по большому счету оказывается на стороне победителей.

— Значит, я — проигравший?

— Да, Кэмбер, проигравший. Ты мой клиент, и я не стал бы говорить с тобой подобным образом, не знай я о твоем отчаянном положении. Ты должен понимать, что тебя ждет. Зачем нужна лодка? Они хотят, чтобы ты передал им ключ в таком месте, где они хорошо видят тебя, а ты их нет. Может быть, они даже покажут тебе дочку, возьмут её с собой в лодку. Но и девчонку, и тебя вместе с женой они всё равно прикончат. Вот почему я называю их мразью. Скажи, Кэмбер, если бы у тебя был ключ, продал бы ты его за двадцать пять кусков?

— Нет, — прошептал я.

— Почему? Ведь двадцать пять — огромные деньги.

— Они не принесут добра ни мне, ни Алисе.

— Согласен. Но ты всегда будешь среди проигравших. А в общем-то положение твое хуже некуда. Если бы у меня были мозги, я бы просто умыл руки и встал в сторонку.

— Пожалуйста, — умоляющим голосом произнес я, — мне необходима лодка.

— Конечно, она тебе необходима. А мне что, вступить в отряд бойскаутов? С тобой расправятся, и лодка будет на дне. И всё за вшивые пятьдесят долларов. Меня наказали уже однажды на пятьсот, поломали и лодки, и моторы, а я, как последний слюнявый кретин, слушаю твои сентиментальные рассказы.

— Пожалуйста… прошу вас, мистер Маллигэн. Я никогда не забуду о вашей услуге.

— Я тоже не забуду.

Я сунул руку в карман, чтобы достать деньги, и тогда он сказал:

— Послушай, если тебе некуда девать пятьдесят баксов, лучше заплати за дом. — Его голос был резким и злым. — Не пытайся купить человека вшивой полусотней. Ну а если приспичило, плати настоящую цену. Меня тошнит от таких, как ты. Если тебе до зарезу нужна лодка, я дам ее. Только верни. Мое единственное условие — верни лодку. Она будет крайней на причале, с двадцатисильным джонсоновским мотором. Ты знаешь, как обращаться с мотором Джонсона?

— Знаю, — с трудом выдавил я из себя.

— Тогда обращайся с ним аккуратно. Не буду объяснять, сколько стоят эти игрушки. Они не растут на деревьях.

Я молча кивнул. Я был уверен, что разрыдаюсь, если скажу хоть слово.

— И шевели мозгами. Если они велели подвесить десятисильный мотор, то двадцать сил дадут тебе фору. Не уверен, правда, какую, хотя она может помочь вернуть мне лодку. Я положу запасную канистру с десятью галлонами и подсоединю её шлангом к мотору. Тебе не придется заниматься дозаправкой в темноте.

Мои губы дрожали, когда я благодарил его.

— За что? — насупившись, спросил он. — За то, что я распустил слюни? Думаешь, для меня огромная радость лишиться лодки?

— За то, что вы спасли жизнь моей дочери.

Он недовольно фыркнул:

— Ради Иисуса Христа, открой глаза, Кэмбер, и взгляни наконец на жизнь трезво. Когда ты собираешься быть здесь?

— Позвольте мне заплатить хоть сколько-нибудь.

— Убирайся, пока я не передумал!

Он открыл дверь будки и, когда я отошел от неё футов на десять-двенадцать, негромко окликнул меня:

— Кэмбер!

Я повернул к нему лицо.

— Ещё одно, Кэмбер. Сегодня ночью…

— Да?

— …забудь, что ты знаком с цивилизацией. Не скули. Будь безжалостным.

Кивнув, я пошел к машине.

9. Шлакман

Алиса ждала меня. Когда я вылез из машины, она открыла дверь и бросилась мне в объятия.

— Джонни, никогда не говори, что я не люблю тебя и в тебе не нуждаюсь. Тебя не было так долго! Что-нибудь случилось?

Я поцеловал ее, и некоторое время мы стояли, прижавшись друг к другу.

— Ты достал лодку?

— Да, достал, — сказал я. — Лодку я достал.

— Слава Богу, Джонни. Знаешь, ведь ни ты, ни я сегодня ничего не ели.

— Я не голоден. Мне не хочется есть. Кто-нибудь звонил? Я имею в виду…

— Я понимаю, — сказала она. — Звонили три раза, но не те, кто нас интересует. Знаешь, люди каким-то шестым чувством понимают, что с нами что-то происходит. Именно поэтому и звонили Дженни Харрис, Фреда Гудмен и Дэйв Хадсон.

Следом за ней я прошел в кухню. Она бросила на меня вопросительный взгляд.

— Дэйв был встревожен, Джонни. — Она села за стол. В кухне стоял аромат свежесваренного кофе. — Сядь. Кофе, я думаю, ты всё же выпьешь. Почему Дэйв обеспокоен? Ведь не из-за чека?

— Нет, не из-за чека.

Я рассказал ей о пистолетах. Выслушав меня, она встала и, опершись спиной о стол, стала разглядывать меня своими широко расставленными глазами:

— Бедный Джонни!

— Мне не нужна жалость, — раздраженно ответил я.

— Что бы ты стал делать с оружием, Джонни?

— Не знаю. Я никогда не мог кого-то ненавидеть, таить злобу. Что бы со мной не происходило, я всегда винил только себя. Потом я встретил хозяина лодочной станции — Маллигэна. Я мог бы сказать себе: «Этот тип — хулиган, держись от него подальше». Люди подобного склада всегда пугали меня. Конечно, мужчина никогда не скажет, что боится. Он взрослый человек, а такие малодушные признания приличны разве что мальчику. У женщин не возникает подобных проблем, им не надо притворяться героями, за которых пытаются выдать себя мужчины. Так вот, Маллигэн сказал, что мне надо научиться ненавидеть, и весь обратный путь я размышлял. «Кэмбер, — говорил я себе, — что ты за человек? У тебя отняли существо, которое ты любишь больше всего на свете, а ты напуган, полон жалости к себе и своей дочке, но ненависти к этим подонкам у тебя нет».

Минуты две она молчала, потом сказала медленно и задумчиво:

— Я понимаю тебя, Джонни. Но какая польза была бы от пистолета? Мы не можем перестать быть самими собой, что бы ни произошло с Полли. Разве мог бы ты наставить на кого-нибудь оружие и спустить курок?

Я ответил не сразу:

— Нет, не мог бы.

— Я рада, — сказала она.

— Рада, что я абсолютно беспомощен в подобных ситуациях? Что от меня нет никакой пользы?

— Рада, что ты такой, какой есть.

Потом я рассказал ей о Ленни Монтец и красном «мерседесе». Я рассказал ей все, не упустив ничего. Минуты две она молчала. То, что она потом сказала, было для меня неожиданно. Она хотела знать в точности, какие чувства я испытывал к Ленни Монтец.

— Никаких. Абсолютно никаких.

— Ты мог отвезти её в полицию. Силой, — медленно сказала она. — Мисс Клементин видела, как она забрала Полли. Ты подумал об этом, Джонни?

— Нет.

Я никогда не видел такого выражения на лице Алисы — ужас, к которому примешивалось презрение.

— Говорю тебе, такая мысль не пришла мне в голову. Боже, прости меня! Алиса, я просто не подумал, что мисс Клементин могла бы опознать ее.

— Это правда, Джонни?

Слезы разочарования, гнева и беспомощности наполнили мои глаза.

— Нет, нет, нет! Как ты можешь подозревать меня? За какое чудовище ты меня принимаешь?

— Ах, Джонни… Я просто не знаю… Не знаю, что и думать.

— Но даже если бы я заставил её поехать со мной в полицию, — умоляющим голосом сказал я, — Полли всё равно оставалась бы у них в руках.

— Джонни, неужели ты не понимаешь, что и она оказалась бы в наших руках? Задержи мы эту сучку, и у нас появился бы первый проблеск надежды, а у полиции — реальный шанс раскрыть преступление.

— Что ты пытаешься доказать? — воскликнул я. — Что я подписал смертный приговор своей дочери? Именно это ты хочешь сказать?

— Я этого не говорю, Джонни. Говоришь ты.

— У тебя нет жалости.

— Тебе не нужна жалость, — ответила Алиса.

Мы молча сидели в гостиной, поглядывая на часы и мучительно отсчитывая про себя минуты. Было уже половина восьмого, но время для нас утратило связь с реальностью. Я мог бы сказать, что прошло всего двадцать шесть часов с того момента, как человек по имени Шлакман, бывший эсэсовец и комендант концлагеря, ухватился за меня на станции метро «Индепендент», моля о помощи. Однако подобный счет вряд ли был бы правильным. Мне было тридцать пять, но если бы на чаши весов положили все прожитые мною годы и один сегодняшний день, последний перевесил бы.

Мы сидели уже двадцать минут, самые тяжелые двадцать минут в моей жизни. Самые нервные, напряженные минуты этого кошмарного дня. Я обвинял себя в том, что невольно способствовал убийству собственной дочери.

Алиса понимала мое состояние. Она не пыталась облегчить мои душевные страдания, попытки были бы бессмысленны. И не собиралась брать обратно свои обвинения. По прошествии двадцати минут она сказала простым, будничным тоном:

— Знаешь, Джонни, пока ты отсутствовал, я не переставала думать о ключе.

Я не ответил, и она продолжала:

— Думаю, я знаю, у кого он сейчас.

— Знаешь?

— Думаю, да. Конечно, я не уверена, но чем дальше я складываю одну с одной детали общей картины, тем яснее она становится.

— Так кто же его взял?

— Полли.

— Полли?

— Именно. После того как ты позвонил утром, я положила его на кухонный стол и вышла. Полли осталась в кухне. Она видела, куда я его положила. Спросила, что это такое, а когда я показала ей ключ, сказала, что он очень забавный. Я объяснила ей, что это ключ от железного ящика, где держат самые дорогие вещи, как, например, её любимые куклы. Наверное, ключ разжег её любопытство. Полли оставалась в кухне, а когда я собралась, то просто окликнула ее: «Пойдем, Полли, пойдем быстрее, не то опоздаем». Раньше такая возможность не приходила мне в голову, теперь она представляется мне правдоподобной.

— Но если она забрала его, ключ был бы у неё в руках. И ты бы его увидела. У Полли на платье нет карманов.

— На ней было серое демисезонное пальто, на котором карманы есть. В один из них она и засунула ключ.

— Если она действительно его туда спрятала, — медленно сказал я, — они к этому времени должны были его найти.

— Я тоже об этом подумала.

— А если нашли, то…

— Джонни, ведь могло случиться и так, что Полли о нем совсем забыла. О ключе её не спрашивали, а обыскивать девочку им просто не пришло в голову. И всё же они могут… О Боже, я не знаю… Я просто не знаю, Джонни.

В этот момент кто-то позвонил в заднюю дверь.

Я открыл дверь. Вернее, лишь повернул ручку, а человек, стоявший с противоположной стороны, рывком распахнул ее, вошел в кухню и сам закрыл дверь. Это был крупный экземпляр человеческой породы, один из самых широкоплечих и атлетически сложенных мужчин, которых я встречал в жизни. Он не был чрезмерно высок, хотя рост его безусловно превышал шесть футов. Меня поразили размах его плеч и толщина рук, напоминавших окорока.

У него было круглое, бледное, одутловатое лицо, маленькие голубые глазки, слегка вздернутый небольшой нос и светлые коротко стриженные волосы, напоминавшие цветом солому и торчавшие во все стороны, как солома. Его голова была небольшой, а будучи посаженной на толстую шею, казалась совсем крошечной. Рот окаймляли тонкие, как лезвие бритвы, губы. В целом он являл собой наиболее отталкивающее, омерзительное произведение природы, которое я когда-либо встречал.

Я уже получил представление о его силе. Когда он распахнул дверь, я отлетел на середину кухни, будто отброшенный ураганом. Если бы дверь ударила мне не в плечо, а в голову, мой череп раскололся бы как орех, Войдя в кухню, он несколько мгновений стоял неподвижно, глядя на меня и моргая глазами. На нем были черные твидовые брюки, желтая спортивная сорочка и водонепроницаемая куртка. Лицо покрывала щетина недельной давности.

— Кто вы? — спросил я. — И что вам нужно? В кухню вошла Алиса и встала рядом со мной.

— Ты — Кэмбер? — Низкий, хриплый, чуть гортанный голос вызвал у меня неясные ассоциации. Я слышал его раньше, но где?

— Да, я Кэмбер.

— Я — Шлакман. Ганс Шлакман. Я говорил с тобой утром по телефону. Помнишь?

— Да, — пролепетал я, тщетно пытаясь прочистить горло и придать голосу мужественную твердость. — Я помню. Ваш отец…

— Именно, — ухмыльнулся Шлакман. — Мой старик перепутал поезд с мясорубкой. Или ты его подтолкнул? — Он оглядел меня сверху вниз, потом, по-прежнему ухмыляясь, покачал головой: — Нет, ты не толкал его. Такие, как ты, никого не толкают. Ты жалкий вонючий слизняк!

— А вы кто такой? — воскликнула Алиса. — Вы не можете быть сыном того старика. Разве вы стояли бы тогда здесь, кривляясь, как обезьяна?

— Вы только послушайте! — сказал Шлакман, тыча в её сторону своей похожей на окорок рукой. — Нет, вы только послушайте! Вот что я скажу тебе, леди: если бы этот мерзавец был твоим отцом, ты тоже сейчас улыбалась бы. Старый негодяй. Хочешь, чтобы я рыдал по нему? — Говоря, он всё время перемещался по кухне, его шаги были удивительно легкими для массивной фигуры. — Нет у тебя пива, леди? У меня пересохло горло. Значит, хочешь, чтобы я рыдал по Шлакману? Леди, если бы он избил тебя хоть раз так, как избивал меня тысячи раз, ты танцевала бы джигу на рельсах подземки. Хотя я и сам не ангел. Ну как насчет пива, леди? Есть?

Он сам открыл холодильник и достал банку пива. Я смотрел на него, словно загипнотизированный. Открыв банку, он запрокинул её в свой безгубый рот и высосал пиво до последней капли.

— Хорошо! Я тоже не ангел, но я не кончал людей в концлагерях. Старик загнулся, туда ему и дорога. А я жив, и мне нужен ключ.

— Ключ, — эхом повторил я.

— Ключ, фрайер.

На его воровской жаргон странным образом накладывался легкий акцент. Поставив пустую банку на стол, он усмехнулся, потом снова взял её в руки и без видимых усилий смял в лепешку. Ухмылка придала его одутловато-бледному лицу подобие какого-то пресмыкающегося.

— Да, он мне нужен, — сказал он. — Необходим. А вам не нужны неприятности. Почему вы не отдали ключ толстяку?

Алиса безнадежно покачала головой.

— Я не играю в карты, — сказал Шлакман, — их любит толстяк. Ты дебил, Кэмбер, и теперь твой ребенок у толстяка, а у меня будет ключ. С толстяком не шутят. Дебил! Никто не пытался снять с него двадцать пять кусков. Ха, да за такие деньги он перережет горло родной матери. Теперь у тебя не будет ни девчонки, ни ключа. Толстяк следит за дверью, потому-то я и вошел сзади. Чтоб вы сдохли, ублюдки! Ты и твоя баба! Ну, давай ключ!

— У нас его нет, — пролепетал я.

— Ты начинаешь мне нравиться. — Шлакман даже улыбнулся. — Два безмозглых дебила. Рассказывают мне сказки. — Он взял в руки пустую пивную банку, большим пальцем загнул края, потом закрутил её винтом, словно она была из теста. — Видишь? Подумай, Кэмбер, я могу так же скрутить твою руку. Отдашь ключ?

— Знаете, что я думаю? — внезапно вмешалась в разговор Алиса. — Вы и ваши бандиты ничуть не умнее нас. Думаю, что ни у одного из вас нет в голове мозгов больше чем на унцию. Ни у вас, с вашими мускулами, ни у Энди, с его кастетом, даже у толстяка, с его женой, которую можно сравнить разве что с мартовской кошкой. Меня от вас тошнит.

Шлакман радостно загоготал.

— Кэмбер, подумай, её от нас тошнит! Сукин ты сын, её тошнит от нас! — Слова Алисы, видимо, так понравились ему, что он начал сотрясаться от хохота.

— Да, тошнит, — повторила Алиса. — От всех вас разит помойкой. Я не представляла, что на свете существуют подобные люди. Вы не способны соображать? Неужели не ясно, что мы давно отдали бы этот проклятый ключ, если бы у нас он был?

Шлакман перестал смеяться и сказал серьезно:

— Нет, леди, не ясно. Зачем вам отдавать ключ?

— Хотя бы для того, чтобы такие обезьяны, как вы, не заваливались к нам с угрозами.

— Леди, ключ — это деньги.

— Для нас он сплошные несчастья.

— Деньги, леди, деньги. — Он схватил меня за руку и крепко сжал.

Я зажмурился от боли.

— Прекратите! — закричала Алиса. — Послушайте меня!

Он отпустил меня и кивнул:

— Хорошо, леди, я слушаю.

— Вам нужен ключ?

— Да, нужен.

— Отлично. Вам необходим ключ, а нам — наш ребенок. Вы работаете на толстяка или против него?

— Я сам по себе. Ключ нужен мне для себя, а не для толстяка.

— Хорошо. Повторяю, ключа здесь нет. Да послушайте, прежде чем лезть с кулаками. Сегодня утром я положила ключ вот сюда, на кухонный стол.

Шлакман переместился ближе к столу и уставился на то место, на которое указала Алиса.

— Да, именно сюда, — повторила Алиса. — Дочку я оставила здесь, а сама пошла в спальню. Потом отвела её в школу, а когда вернулась, ключа не было. Только поэтому мы не смогли отдать его Энди, и они похитили нашего ребенка.

— А двадцать пять тысяч зелененьких, леди?

— Мы должны были что-то сказать Энди. Он мог убить нас, мы просто хотели оттянуть время.

— Чтобы выиграть несколько часов, — сказал я, — мы лгали Энди. Боже мой, как я мечтал избавиться от проклятого ключа, но он исчез. Мы не нашли его.

— Но теперь он у вас?

— Нет, — сказала Алиса, — но мы знаем, где он. Дочка забрала его с собой, он должен быть в одном из карманов её пальто. Другого места, где бы он мог находиться, мы не можем себе представить. Нам нужен только наш ребенок. Если вы найдете ребенка, у вас будет ключ.

— Нам обоим была бы от этого польза: вы получаете ключ, а мы — Полли, — добавил я.

— Думаете, я вам поверил? — презрительно сказал Шлакман. — Рассказывайте сказки кому-нибудь другому.

— Вы не можете не верить, — настойчиво повторил я. — Посмотрите на нас. Неужели мы лжем? Только взгляните на нас. Не дай Бог никому таких переживаний, какие выпали на нашу долю. Мы живем как в кошмарном сне.

— Минутку, — сказал Шлакман, разводя руками. — Одну минутку. — Видимо, он пытался переварить услышанное. Выражение «шевелить мозгами» применительно к нему имело буквальный смысл. Сжав свои и без того тонкие губы, надув щеки и скосив на нас глаза, он стал ещё сильнее напоминать ящерицу. — В железном ящике барахла на два с лишним миллиона. Вы не отдали ключ Энди, какого же черта отдадите его мне? Вы обманываете меня, а я знаю, как обращаться с теми, кто лжет. — Он закончил монолог. Решение было принято. Он снова двинулся на меня.

— Послушайте! — закричала Алиса. — Послушайте, Шлакман, не будьте идиотом! Вы можете убить нас обоих голыми руками, а что дальше?

Шлакман нахмурился:

— Правильно, леди. Сейчас ты посмотришь, что я с ним сделаю. Тебе полезно понаблюдать.

— Остановитесь! Скажите, где наша дочь, и мы поедем туда вместе с вами. Если у Полли ключа не окажется, вы можете убить меня. Разве мы станем вас обманывать, зная, на что вы способны?

Слова Алисы заставили его вновь призадуматься:

— Вы не звонили легавым?

— Нет. Я же сказала: нам нужен только ребенок, больше ничего. Вам требуется ключ. Если вы искалечите нас, не выиграет ни одна из сторон. Разве не понятно?

Подозрительно разглядывая нас, он вновь погрузился в раздумье. Мы стояли на кухне в напряженной тишине. Потом он медленно произнес:

— Вот что, Кэмбер, и ты, леди, тоже. Вы играете в опасные игры. Когда сдаешь колоду и хочешь передернуть карту, надо помнить, с кем играешь. Мой отец Густав Шлакман не был ангелом, но толстяк хуже. Старик был подлым выродком, ему доставляло удовольствие убивать. Вот почему он пошел в СС. Там человек получал шанс пробиться. Моего старика это не интересовало, главное для него было убивать. Смерть людей доставляла ему радость. Вы поняли?

Мы оба кивнули, а Алиса добавила, что понимает.

— Хорошо, леди. Ты ловкая, голова у тебя не соломой набита. Значит, ты меня поняла?

— Я поняла, что вы имеете в виду.

— Отлично. Но толстяк хуже моего отца, много хуже. Если человек убивает ради удовольствия, я могу его понять, у людей разные хобби. Но толстяк убивает, когда ему кто-то неудобен. Вот так! — Он щелкнул пальцами. — Понятно?

Мы снова кивнули.

— Я веду с толстяком двойную игру, а это значит, что обмануть себя не позволю. Понятно?

— Вы хотите взять содержимое сейфа себе? Только себе?

— Именно, леди. Попробуйте обмануть меня, и ни Бог, ни черт вам не помогут. Я убью и вас, и девчонку. Вы мне верите?

— Я верю, — прошептала Алиса.

— Хорошо. Значит, договорились. Они приказали тебе достать лодку, Кэмбер. Ты достал ее?

— Да.

— Где?

— На лодочной станции. На Хакенсек-Ривер.

— Понятно. Револьвер у тебя есть?

Я отрицательно покачал головой.

— Слизняк, — презрительно сказал он. — Собираешься играть с шулерами, а понять не можешь, что без козырей сразу сыграешь в ящик. Ладно, будем играть бескозырку.

— И ещё одно: я еду с вами, — сказала Алиса.

— Что?

— Вы слышали — я еду с вами.

— Умолкни, леди, — сказал он. — Нам такие пончики ни к чему.

— Это мой ребенок, и я тоже еду. И послушайте, Шлакман, никогда больше так ко мне не обращайтесь.

— Как именно?

— Когда вы разговариваете со мной, называйте меня миссис Кэмбер. Не леди и не пончик. Миссис Кэмбер.

Шлакман остолбенело уставился на нее.

— Я не собираюсь падать в обморок при виде ваших мускулов, — продолжала Алиса, — и согласилась на сделку с вами, потому что люблю свою дочь и хочу, чтобы она осталась жива. Но вы должны соблюдать приличия. Иначе сделки не будет.

— Ладно, ладно, поезжайте с нами, леди. Но держите рот на замке. Бабья болтовня может свести с ума.

10. Река

Оглядываясь назад, я прихожу к выводу, что мы действовали без всякого плана, каждый наш шаг годился лишь для данных конкретных условий. Тем не менее во всех критических ситуациях мы поступали единственно верным образом, и наши поступки были разумными, по крайней мере в той степени, которая оставляла нам возможность дальнейших действий. А это имело первостепенное значение, поскольку мы достигли точки, где три жизни тесно переплелись друг с другом — моя, Алисы и Полли, и все эти жизни находились в такой опасности, что один неправильный шаг мог привести к общей гибели. Непрерывно импровизируя, мы как минимум достигли одной важной цели — остались в живых.

Впоследствии я неоднократно размышлял о понятии времени и пришел к выводу, что его смысловое содержание чрезвычайно субъективно. С момента, когда я встретил Шлакмана на платформе метро, и до нашего, моего и Алисы, ухода из дома вместе с его сыном прошло ровно двадцать шесть часов. Но это было хронологическое время. Субъективно я прожил за эти часы неизмеримо дольше, чем в любой вырванный из моей жизни день. За этот временной интервал я перенес малодушный страх, ни с чем не сравнимый ужас, крайнюю степень отчаяния и неизвестную мне ранее ненависть, научившись при этом — пусть ещё в недостаточной степени — владеть всеми перечисленными чувствами. В данный момент я был союзником негодяя, чей отец командовал концентрационным лагерем в гитлеровской Германии.

Я стал его союзником, отдавая себе отчет в том, что ближе к ночи он, скорей всего, уничтожит меня, а возможно, также мою жену и дочь.

Я не видел способа бороться с ним или, по крайней мере, помешать ему. И тем не менее, сознавая всё это и смирившись с реальностью, я сохранял способность действовать. Ещё двадцать четыре часа назад подобное было немыслимо для меня. Я не гордился собой и даже не слишком задумывался о своем поведении. Однако факт оставался фактом: характер Джона Кэмбера был способен к переменам.

Машина Шлакмана стояла в нескольких кварталах от нашего дома. Мы выскользнули через заднюю дверь, пробрались через живую изгородь во двор Макаулзов, чей дом примыкал к нашему с тыльной стороны, и дошли до машины Шлакмана. Мы оставили горящими все лампы в доме и ухитрились ускользнуть без особых трудностей. У Макаулзов был пудель. При виде нас он начал отчаянно лаять, но хозяева в тот вечер, видимо, отсутствовали, потому что ни одно окно в доме не открылось и никто нас не окликнул.

На машине Шлакмана мы поехали к Хакенсек-Ривер. Я спросил о его отце и двух ключах.

— Кто его преследовал? — спросил я. — Энди?

— Наверное. Ведь Энди пошел за тобой, когда ты выходил из метро.

— Почему у вашего отца было два ключа, Шлакман?

— Боже, Кэмбер, не будь таким наивным. Все предельно ясно. У него был один ключ, у толстяка — другой. Потом он выкрал у толстяка его ключ. Ублюдок собирался очистить сейф и смыться, оставив меня и Монтеца ни с чем. И это после всего того, что я сделал для старой гадины. Ты просто не поверишь. Когда мы выбрались из Германии после войны и оказались в стране Монтеца, мне было двенадцать. Думаешь, старик взял меня с собой от большой любви? Как бы не так! Он забрал и мою мать, сделав из неё проститутку, и жил на её доходы весь первый год в стране Монтеца. Но мать сказала, что не уедет из Германии без сына, только поэтому он взял меня. Потом кто-то угробил мою матушку — всадил ей нож в спину. Тогда старик нашел двух других девок. А меня заставил работать на улице — искать для них клиентов. Тогда-то я и сказал себе — придет день, и я прикончу его, но только когда у него появятся деньги, когда он будет нашпигован зелененькими. Тогда игра будет стоить свеч. Потом он связался с толстяком, и они начали расширять дело.

— Какое дело? — спросила Алиса, стараясь придать голосу небрежную интонацию и не обнаружить охвативших её ужаса и отвращения.

— А то, которое в сейфе, леди.

— Шлакман, — сказал я. — Мы не знаем, что в сейфе.

— Что?

— Это правда. Мы не знаем.

— Да будь я проклят! — сказал Шлакман, заливаясь смехом.

— Что в сейфе? — спросила Алиса.

— Орешки, — сказал Шлакман, сотрясаясь от хохота. — Орешки.

На небе поднималась луна. Полная, словно раздувшаяся, рыжая луна больше походила на летнюю, чем на мартовскую. В будке Маллигэна свет не горел, но, верный слову, он привязал лодку к краю причала.

Поставив машину на площадке чуть выше станции, Шлакман вместе с нами спустился к причалу. Маллигэн выделил мне отличную лодку с шестнадцатифутовым алюминиевым корпусом, легкую и быструю, с мощным двадцатисильным мотором Джонсона, подвешенным на корме. В лодку были положены весла, крюк, тонкий канат, прикрепленный к кольцу на корме, а также запасная канистра бензина, подсоединенная шлангом к мотору. Хозяин станции не просто дал лодку, он тщательно продумал все мелочи. Я поблагодарил его про себя, дав себе слово отплатить за его доброту.

Когда мы стояли на причале, я спросил:

— Куда мы едем, Шлакман? Я хочу знать, где моя дочь.

— На яхте толстяка.

— Где его яхта?

— Спокойней, Кэмбер. Когда подойдет время, я покажу.

— Что у него за яхта?

— Отличная. Высшего класса. Почему она тебя интересует? Мы же договорились: ты получаешь дочку, я — ключ.

— Мне надо знать, куда я еду.

— Тебе надо знать одно — как управлять этой поганой посудиной. Знаешь, как это делается?

— Знаю.

— Так займись делом и перестань трепать языком.

— Не спорь, Джонни, — сказала Алиса. — Раз мы — связались с ним, назад дороги нет.

Приподняв руку, я посмотрел на циферблат часов в призрачном лунном свете. До десяти оставалось восемнадцать минут. Ночь была тихой и безветренной, прилив поднял уровень воды в реке, её поверхность напоминала черное стекло, испещренное оранжевыми полосками лунного света. К северу от нас вдалеке мерцали огни сотен автомобилей, мчавшихся по мосту через реку. На юге темное небо здесь и там освещалось отблесками скрытого за горизонтом гигантского города.

Шлакман устроился на носу лодки, повернувшись к нам вполоборота. Мы с Алисой сидели на корме. Когда Шлакман оттолкнулся, я потянул за шнур стартера. Мотор заработал с первой же попытки. Это был чудесный мотор, чутко откликавшийся на движение руки. Я сбросил газ, и лодка медленно двинулась вперед. Я забыл прихватить из дома фонарик и теперь проклинал свою непредусмотрительность. Тем не менее, пока на небе не было туч, а над головой светила луна, я мог обходиться без искусственного освещения. Видимость была не самой лучшей, хотя я различал очертания берегов и вовремя разглядел быки моста, когда мы подплыли к нему.

Хакенсек-Ривер — река неширокая. Она начинается с тихого ручейка в сельской местности, милях в двадцати к северу от того места, где мы сейчас находились. С холмов она стекает на равнину и почти сразу же становится подвержена влиянию приливов и отливов. На протяжении нескольких миль её извилистые берега, соединенные многочисленными мостами, сплошь застроены фабриками, извергающими в реку отравленные химикатами сточные воды. Потом река сливается с болотами — обширной территорией, по размерам не уступающей расположенному к западу от неё острову Манхэттен. В районе болот река не имеет берегов. Хотя несколько буев указывают направление фарватера, любителям лодочных прогулок приходится в основном полагаться на интуицию.

Там, где мы сейчас находились, река ещё имела четкие контуры, и я, стараясь придерживаться середины, медленно вел лодку к югу. Шлакман требовал увеличить скорость, но я, хотя и стремился всем сердцем к скорейшей развязке, сумел убедить его не устраивать шумные гонки по темной ночной реке.

— Нет смысла привлекать внимание, — сказал я. — Мотор и так громко шумит. Если добавить газу, он заревет, как самолет.

— Ты знаешь реку?

— Знаю прилично и до болот добраться сумею, — ответил я.

Мы плыли молча. Я сидел на кормовой скамье, держа руку на вибрирующем рычаге управления. Алиса устроилась справа от меня. На несколько секунд она коснулась моей руки, и я почувствовал благодарность к ней за этот жест частичного прощения. Шлакман сидел впереди нас, при лунном свете его фигура казалась особенно нелепой. Я был рад, что в темноте не было видно его лица, вызывавшего у меня омерзение.

Мосты, под которыми мы проплывали, жили своей обычной напряженной жизнью. На одних не прекращалось автомобильное движение, на других громыхали поезда, один за другим проносились грузовые составы.

Однако мы жили в собственном замкнутом мире. Все это было далеко от нас.

По мере того как мы приближались к болотам, серебристый свет луны всё сильнее разгонял темноту ночи своей призрачной иллюминацией. Когда мы достигли северного края болот, Шлакман сказал:

— Кэмбер, ты знаешь протоку, которая называется каналом Берри?

Мы находились в водном пространстве, напоминавшем залив, берега которого поросли высоким сухим камышом. К востоку от нас блестели огни автомобилей, мчавшихся по автостраде, а ещё дальше темное небо разрезала тонкая игла света — башня Эмпайр-стейт-билдинг.

— Днем канал Берри я сумел бы отыскать, — ответил я.

— Забудь о дне.

— Хорошо, я попробую. Сделаю все, что в моих силах.

— Он далеко отсюда?

— Не знаю точно. — Мы проплывали мимо буя, и я обратил на него внимание Шлакмана: — Взгляните, вот буй. Река протекает через болото, но берегов у неё нет. Будь сейчас время отлива, было бы проще определить, где река, а где просто заболоченное пространство.

Если мы движемся вдоль русла, до канала Берри не больше трех с половиной миль. Когда мы минуем этот заливчик, начнется узкая горловина, а за ней новый залив.

— Нам нужен канал Берри.

— Не уверен, где он, — с беспокойством в голосе повторил я. — В общем, попробуем. Их яхта стоит там?

— Если там канал Берри, — сказал Шлакман, — там и яхта.

Я добавил газу, и лодка рванулась вперед в направлении буя. Волны стремительно разбегались в стороны, превращаясь в серебрящуюся при лунном свете пену. Мы летели по поверхности залива, словно на крыльях.

— Место выглядит знакомым! — крикнул Шлакман, перекрывая рев мотора.

Хотя я сказал ему, что знаю этот заливчик, вскоре мне пришлось сбавить скорость.

— Ночью вода глубиной в один дюйм выглядит так же, как в один фут! — крикнул я. — Мы рискуем застрять в грязи. Скоро начнется отлив, и в жидком иле будет негде даже поставить ногу. Если лодка завязнет, пройдет неделя, прежде чем нас вытащат. В марте здесь никто не плавает.

— Разве нас не обнаружит полиция? — спросила Алиса.

— Каким образом? Полиция на берегу, ночью нас никто не увидит. Мы скрыты камышами. Если у полиции возникнут подозрения, они могут вызвать патрульную службу из залива Ньюарк. Однако, подумай сама, с чего они станут что-то подозревать?

Из-за рева мотора мне приходилось кричать ей в ухо, и Шлакман вскоре не выдержал:

— Кончай, Кэмбер! О чем вы договариваетесь?

Я заглушил мотор. Мы находились вблизи южной оконечности залива, и было необходимо отыскать буй, обозначавший вход в канал.

— У нас нет секретов, — сказал я.

— Тогда говори для всех. Будешь шептаться, и я разорву вас на куски.

— Как мне надоели ваши угрозы! — вздохнула Алиса. — Вы, мистер Шлакман, способны хоть немного соображать?

— Что за баба! — заорал Шлакман. — Болтает и болтает. Ещё раз говорю тебе, Кэмбер, что заткну ей пасть навсегда, если этого не сделаешь ты.

— Он псих, — прошептал я краем рта. — Не заводи его, Алиса.

— Говори громко!

— Я сказал, чтобы она замолчала. Ты ведь этого хотел?

Потом я увидел буй и показал на него пальцем:

— Нам сюда.

Мы медленно двинулись через заболоченное пространство. Оказавшись за пределами заливчика, я решил не увеличивать скорость не только потому, что не был уверен в точном местоположении канала Берри, но в основном из-за боязни пропустить яхту Монтеца. Мы ползли в темноте от буя к бую, я напряженно вглядывался в воду, боясь посадить лодку на мель.

Один раз я потерял фарватер, и нам пришлось возвращаться обратно к бую. В лабиринте болотной травы и извилистых водотоков русло канала Берри было обозначено редкими буями, не позволявшими окончательно сбиться с пути. Я несколько раз вставал во весь рост, чтобы, ориентируясь на Эмпайр стейт билдинг, определить, где восток, а где север и юг. Река полностью исчезла из поля зрения, а сам канал представлял местами всего лишь узкий проход в зарослях камыша.

Впервые после того, как началась эпопея с ключом, я совершал какие-то активные действия, не теряя головы. По мере приближения полуночи нервное напряжение во мне нарастало. Я знал, что похитители будут звонить нам домой, и не мог даже предположить, что они предпримут, когда никто не ответит. Свяжутся с теми, кто сейчас находится на яхте? Прикажут им срочно сняться с якоря и двинуться вниз по реке в залив Ньюарк? Я понимал, что Монтец не желал рисковать. Потеряв надежду заполучить ключ, он мог прикончить Полли, избавиться от тела, и тогда все обращения в полицию окажутся тщетными. Доказательств у нас не было, а Монтец обладал дипломатической неприкосновенностью, защищавшей его, как броня.

Когда Алиса поинтересовалась у Шлакмана, сколько времени ещё плыть, он ответил, чтобы она спросила меня.

— Мы ползем со скоростью пять или шесть миль в час, — сказал я. — Двигаемся не по прямой, а кругами.

— Разве нельзя поторопиться? — с мольбой в голосе обратилась она ко мне.

— Нельзя. — В моем голосе слышалось отчаяние. — Поспешность может означать конец всему.

Я снова искал буй. Вопрос заключался не просто в том, чтобы плыть на юг и не посадить лодку на мель. Если бы дело сводилось лишь к этому, я бы дал мотору полные обороты и в течение часа был в заливе Ньюарк. Мне же необходимо было найти канал и следовать только вдоль его русла. В противном случае я рисковал пройти мимо яхты Монтеца, скрытой в камышовых джунглях, и никогда не узнать, что находился рядом с ней. Прилив уже достиг своего пика. Некоторое время тысячи акров водной поверхности оставались в напряженной неподвижности, напоминая гигантский лист стекла, озаренный светом луны. Потом водная стихия, словно повернувшись на сто восемьдесят градусов, начала медленное движение вспять. Я увидел, как поплыли к югу клочья соломы и мусор, и, повернув лодку, последовал за ними. Мне повезло. Вскоре я заметил неясные очертания буя, а затем легкое движение воды, нарушавшее плавное течение отлива.

Я выключил мотор.

— В чем дело? — нетерпеливо спросил Шлакман. Эхо его гортанного голоса разнеслось в безмолвии ночи.

— Тише, — прошептал я, протягивая руку в сторону маленького водоворота.

— Что там, Джонни? — спросила Алиса.

— Там ничего нет, — чуть тише сказал Шлакман. С обеих сторон мы были закрыты плотной стеной тростника.

— Может, и не точно там, — сказал я, — но где-то совсем близко. На пути отлива есть какое-то препятствие. В этом канале есть подводное течение, Шлакман?

— Какого черта ты меня спрашиваешь? Откуда мне знать?

— Яхта может быть совсем близко, — прошептал я. — Поэтому говорите тише. Она может стоять на якоре в двадцати ярдах от нас, просто из-за камышей её не видно.

— Пожалуйста, мистер Шлакман, — умоляюще сказала Алиса, — Джонни хорошо знает этот район.

— Ладно, — хрипло прошептал он. — Как мы её отыщем?

Я протянул ему одно весло:

— Гребите с носа. Я буду работать с кормы и направлять лодку.

Мы медленно двинулись вдоль канала. Внезапно в нем открылся боковой проход. Именно там наблюдалось легкое вихревое движение воды. Проход был ориентирован точно на запад, его ширина достигала сорока футов. Примерно в восьмидесяти — девяноста ярдах впереди посреди протока стояла небольшая прогулочная яхта. При свете луны она выглядела темным пятном.

— Она? — шепотом спросил я Шлакмана.

— Похожа. Надо подплыть поближе. По размеру это их посудина.

— Кто на ней, Шлакман?

Встав на колени на дно лодки, он наклонился ко мне и хрипло прошептал:

— Может, сам толстяк. Но скорее всего только Энди, Ленни и твой ребенок. Я возьму на себя Энди, а ты займись Ленни, на случай если у неё окажется револьвер. Теперь слушай, Кэмбер. Как только ключ будет у меня, я немного позабавлюсь с Ленни. — Он облизал щель, которая у остальных людей образуется губами. — Ты понял меня? Я немного позабавлюсь. У меня так и чешутся руки добраться до этой суки. И не только руки. Я заставлю её сыграть в такие игры, в которые ей играть ещё не приходилось. Хотя опыта у неё хоть отбавляй. Так-то вот. А ты держись подальше, если не хочешь стать калекой. Ты понимаешь меня, Кэмбер?

— Он понимает, мистер Шлакман, — мягко сказала Алиса.

11. Яхта

Мы поплыли к яхте, стоявшей в протоке подобно черному немому стражу. Оттуда не доносилось ни звука, и, если бы не поблескивавшие в лунном свете полированные латунные детали, её можно было бы принять за ржавеющий остов, брошенный догнивать среди болот. Но когда, слегка изменив направление, мы оказались около яхты, я увидел великолепное быстроходное судно, о котором человек, влюбленный в море, мечтает всю жизнь.

Мы приближались осторожно, бесшумно, опуская весла в воду, чтобы лодку не сносило отливом и она могла понемногу продвигаться вперед. Её движение было настолько медленным, что для преодоления расстояния в восемьдесят — девяносто ярдов нам потребовалось не менее десяти минут.

Мы находились в самом сердце болот — диком, безмолвном, безлюдном, необозримом пространстве бесчисленных извилистых водных проток, разделенных зарослями осоки и тростника.

Временами до нас доносились негромкие всплески — это ныряли ондатры. Изредка слышались резкие взмахи крыльев испуганной дичи, перелетавшей в более безопасное место.

С каждой минутой очертания яхты увеличивались в размерах, пока наконец мы вплотную не приблизились к ней. Я мысленно спрашивал себя, каким образом Шлакман втянет на борт свое грузное тело, однако вскоре увидел, что на яхте имелись небольшая подвесная лестница и маленькая платформа для посадки пассажиров. Для такого неимоверно толстого человека, как Монтец, подобное приспособление было необходимо. Шлакман подтянул лодку к корпусу яхты, закрепив её канатом. Теперь лодка прижималась к платформе, издавая при касании негромкий металлический звук, Алиса и я переместились на нос.

— Дама остается здесь, — прошептал Шлакман. — Ты пойдешь со мной.

Алиса начала протестовать, но я проявил твердость:

— Делай, как он говорит. Жди здесь. Со мной всё будет в порядке.

Она бросила на меня пристальный взгляд, потом согласно кивнула. Шлакман начал подниматься по подвесной лестнице. Я последовал за ним. На последней ступеньке он ненадолго задержался. Я находился за его спиной, мои глаза были на уровне поручней. Передо мной была просторная палуба, на которой стояли два кресла с чехлами из узорчатого ситца и четыре массивных шезлонга. Кресла находились возле портативного бара с рюмками, стаканами и ведерком для льда. На корме стояла широкая дугообразная скамья, и я вначале не обратил внимания на лежавшего на ней человека. Потом я его заметил, решив, что он спит. Однако, когда Шлакман ступил на палубу, человек вскочил на ноги.

Это был Энди. Меня он не видел. Было темно, и верхнюю часть моего туловища скрывали поручни.

— Шлакман! — крикнул он. — Какого черта тебе здесь надо? Тебя послал Монтец? Я не слышал, как ты подплыл.

— Не слышал? — довольно ухмыльнулся Шлакман.

Воспользовавшись моментом, я перелез через перила и, сделав несколько шагов, очутился около двери в каюту. Шлакман стоял между Энди и мною и, когда я нырнул вниз, в темноту каюты, Энди громко крикнул:

— Шлакман, кого ты с собой привел?

— Кэмбера.

— Кэмбера? Ты чокнулся? Кто велел тебе привести сюда Кэмбера?

— Никто.

— Монтец знает об этом?

— Монтец не знает абсолютно ничего. Абсолютно, Энди.

— Ты спятил, Шлакман?

— Точно.

Разговор между двумя негодяями доносился до меня словно издалека. Я стоял в кромешной тьме, мое сердце колотилось, как отбойный молоток, а откуда-то из каюты слышался женский голос:

— Это ты, Энди? Я сказала, чтобы ты больше здесь не появлялся!

Раздался голос ребенка:

— Ленни! Ленни!

Потом зажглась лампа. Я увидел сидящую на диване Ленни. Не снимая руки с выключателя, она с изумлением смотрела на меня. На другом конце длинного дивана, свернувшись калачиком, лежала моя златокудрая Полли, прикрытая серым пальтишком. Спустя мгновение я держал её в своих объятиях. Все мое тело сотрясалось от беззвучных рыданий.

— Папочка, ты жмешь меня очень больно, — пожаловалась она.

Снаружи продолжали раздаваться яростные крики Энди:

— Я говорю, Шлакман, ты совсем рехнулся. У тебя в котелке не мозги, а солома!

Я говорил уже, что время словно уплотнилось. Оно стремительно неслось вперед, события перекрывали одно другое. Трясущимися руками я обшарил пальто своей дочери, но ключа не обнаружил ни в одном из карманов.

— Ключ! — услышал я требовательный оклик Шлакмана.

— Ключ! — крикнул я Ленни. — Где он? Он был у неё в кармане.

— Там его не было.

— Папочка, я хочу спать, — сказала Полли.

— Искали как следует? — спросил я у Ленни.

— Конечно. Об этом мы подумали в первую очередь.

— Кто ещё здесь?

— Никого. Только мы двое. Да снаружи ещё Шлакман. Как он сюда попал? Как ты здесь оказался? Где Монтец?

Не ответив ни на один из вопросов, я направился к двери.

Шлакман стоял в нескольких футах от входа в каюту, спиной ко мне. Энди, гибкий, как кошка, медленно двигался в его сторону. Его правая рука была продета в стальной кастет, зловеще поблескивавший в свете луны. Левая рука сжимала консервный нож. Позади него на перекладине подвесной лестницы, согнувшись и держась за поручни, стояла Алиса. В темноте были видны лишь неясные очертания её головы и плеч.

— Ну, давай, давай, Энди, — поддразнивал соперника своим гортанным голосом Шлакман. — Подойди ближе, ублюдок! Я переломаю всё до последней косточки в твоем вонючем теле.

Я видел когда-то фильм о бое мангусты с коброй. Именно так действовал Энди: вперед и моментально назад. Никогда раньше мне не приходилось видеть, чтобы человек двигался так молниеносно, каждый раз оставляя кровавый след на сопернике. Издав яростный вопль, Шлакман прыгнул на обидчика, но Энди увернулся. Теперь Шлакман стоял лицом ко мне. Его пиджак был расстегнут, сорочка разорвана, вдоль всей груди тянулась длинная темная полоса, там, где консервный нож Энди оставил глубокий след.

Не спуская глаз с Энди, Шлакман ухмыльнулся. Я называю это ухмылкой, хотя на самом деле Шлакман просто оттянул губы от зубов. Он ухмыльнулся и начал проклинать Энди, используя весь свой запас ругательств. Потом снова бросился на него, взмахнув кулаками.

Попади удар в цель, он прикончил бы Энди на месте. Человеческое тело, его кости не рассчитаны на удары, подобные тем, которые способен был наносить Шлакман. Но Энди удалось увернуться и на этот раз. Потеряв точку опоры, Шлакман рухнул на переносной бар, с которого со звоном посыпалась на палубу дорогая посуда. Когда, шатаясь, он снова принял вертикальное положение, стальной кастет обрушился на его скулу.

Рана на щеке Шлакмана оказалась настолько глубокой, что обнажилась кость. Бандит был силен как бык, но плоть его была такой же уязвимой, как и у других людей. Взвыв от боли и ярости, он в очередной раз устремился на Энди, неистово размахивая кулаками, от которых Энди уклонялся каким-то чудом. А стальной кастет и нож тем временем не прекращали свою работу. Извиваясь, как змея, отпрыгивая назад, бросаясь вперед, Энди продолжал калечить Шлакмана. Кровь обильно сочилась из его головы, стекала по шее и плечам на грудь и спину.

Кастет раздробил Шлакману рот, превратил уши в бесформенные лепехи. И всё же Энди терял скорость, его рефлексы становились замедленными. Он двигался слишком много, слишком быстро. Его нервная система была перенапряжена. В конце концов Энди не рассчитал, ему не хватило доли секунды, чтобы увернуться от кулака Шлакмана. Удар пришелся по касательной, но сила его была такова, что Энди оторвало от палубы и перебросило через стоявшее позади кресло. Отшвырнув кресло, Шлакман бросился на Энди, но тот успел отпрянуть в сторону. И всё же сил у Энди больше не оставалось. Он попытался добраться до поручней, но Шлакман, схватив его за плечо, бросил на палубу. Когда Энди поднялся на четвереньки, Шлакман обхватил его шею.

— Ну, подонок!.. — невнятно пробормотал он, рывком поднимая Энди на ноги. Рот Шлакмана заполняла кровь, и слова были едва различимы. Оторвав Энди от палубы, он стал размахивать им, как маятником. Энди ударил его в лицо кастетом, ткнул ножом, но локти Шлакмана приподнялись, мышцы рук напряглись, послышался сухой щелчок, и шея Энди переломилась. Кастет и нож выпали из бессильно повисших рук. Шлакман отпустил его, и Энди тяжелым мешком свалился на палубу.

Не помню, сколько времени продолжалась драка. Позднее Алиса утверждала, что всё заняло не больше трех-четырех минут. Мне же казалось, что длилась она бесконечно долго. Я был загипнотизирован этим жутким зрелищем, ожиданием неизбежного страшного конца. Я понимал, какая мне отводилась роль в финале. Для этого не требовалось особой прозорливости.

Я дважды оборачивался во время побоища, чтобы взглянуть на каюту. Первый раз я обратил внимание, что Ленни тоже наблюдает за дракой.

Она стояла за моей спиной, выглядывая из двери. На её лице застыло отсутствующее выражение. Позади нее, как и прежде, свернувшись калачиком, лежала на диване Полли. Закрыв лицо руками, она всхлипывала, чем-то напоминая мне котенка. Когда я обернулся во второй раз, Ленни сидела на диване, а Полли спрятала головку у неё в коленях. Ленни не смотрела на дверь. Теперь её взгляд был устремлен на противоположную стенку каюты.

Алиса тоже следила за происходящим. Стоя на верхних ступеньках лестницы, держась за поручень обеими руками, она была не в силах спуститься обратно в лодку или подняться на палубу, где вели борьбу не на жизнь, а на смерть два бандита.

Существуют вещи, которых лучше не видеть. К ним безусловно относилась и эта драка, и то, что последовало за ней. Тем не менее Алиса не покидала своего наблюдательного поста. Это обстоятельство заставило меня ещё раз задуматься о женщине, на которой я женился. Наверное, эти минуты были не самыми подходящими для размышления о своей спутнице жизни. Однако я был почти уверен, что они окажутся для меня последними. Другого времени мне отпущено не было. Мои невеселые мысли позволили мне в определенной степени забыть о том, что меня ждет. Я думал об Алисе и, признаюсь, также о женщине, на чьих коленях лежала сейчас головка моей дочери. Мысли проносились у меня в голове быстро, но не слишком отчетливо.

Я не сразу вспомнил, почему женился именно на Алисе. Потом, посредством ассоциаций, нанизанных одна на другую, как бусы на нитку, мне стало ясно, что оба мы были одиноки и отчаянно нуждались друг в друге. Я спросил себя: была ли это любовь? Нет, романтической любви, рассматриваемой многими в качестве единственной дороги к счастью, между нами не было. В действительности мое чувство нельзя было назвать счастьем в полном смысле слова, хотя оно приближалось к его подлинному значению. В нитке бус, составленных из моих воспоминаний, имелись и пропуски. Они представляли те отрезки времени, в которых Алиса просто не существовала, хотя относились они к периоду моей супружеской жизни. И было очень много коротких интервалов, где она присутствовала лишь как символ, вырезанный из бумаги силуэт.

Я никогда не понимал её полностью. Пожалуй, я лучше разбирался в предметах, по которым получал в колледже самые низкие оценки, чем в женщине, с которой прожил восемь лет.

Некоторые события её прошлой жизни стали мне известны лишь после женитьбы, но я проявлял к ним мало интереса. У меня никогда не находилось времени или желания спросить ее, о чем она мечтает. Мне было достаточно поделиться с ней своими мечтаниями и выразить сожаление, что они не воплотились в жизнь. Какие бы осложнения ни случались, страдающей стороной приходилось быть ей — терпеть мои стенания, поддерживать меня морально, ободрять, быть матерью, а не женой, пробуждать во мне честолюбие, мягко и искусно врачевать мой мозг, чтобы я был способен работать ещё один день, ещё одну неделю, ещё один месяц. И так год за годом она ухитрялась предотвращать распад моей личности.

Каких-либо аналогичных действий со своей стороны я припомнить не мог. Я был добр и порядочен по отношению к ней и полон презрения к тем мужчинам, которые дурно обращались с женами, обманывали их или помыкали ими. Алиса никогда не была для меня прислугой, она была костылем, помогавшим идти по жизни, палочкой, на которую можно опереться, или плечом, уткнувшись в которое можно выплакать горе.

За кого она вышла замуж? По всей видимости, ей было это известно. Наверное, она изучила меня достаточно хорошо, прежде чем принять решение. Так что же все-таки она увидела во мне? Что увидела во мне Ленни? Кем бы ни была Ленни, тупицей её назвать было трудно. К сильному, настоящему мужчине не обращаются с предложением бросить жену и ребенка, чтобы провести медовый месяц с привлекательной проституткой. Приличному, порядочному, честному человеку таких предложений не делают. Каких бы разочарований ни принесла Ленни её предшествующая жизнь, она безусловно развила в ней инстинкт, способность распознавать морально разложившихся, продажных людей. Наблюдая за мной во время ленча в консульстве, она, видимо, именно так и определила меня. Имел ли я моральное право утверждать, что её суждение было поспешным или ошибочным?

Итак, они знали меня, обе эти женщины. Алиса, вероятно, лучше, потому что провела со мной больше времени и наблюдала меня в различных ситуациях.

Шлакман стоял, обернувшись лицом к двери в каюту. Сын коменданта концлагеря представлял собой незабываемое зрелище. Перед нами был супермен. Его по-змеиному безгубый рот, начиненный кровью и обломками зубов, изрыгал проклятия. Он остался жить, чтобы подтвердить превосходство расы господ. Его пиджак и сорочка свисали с поясного ремня черно-красными клочьями. Брюки пропитались кровью, обильно стекавшей с глубоких порезов на теле. Он лишь отдаленно напоминал человека. В открытой ране на левой щеке белела кость. Правую щеку покрывали ссадины и кровоподтеки.

Он покачивался, но с ним ещё не было покончено. Сейчас он был опасней, чем прежде. У меня не было иллюзий относительно моих возможностей померяться с ним силами. Я дрался несколько раз, будучи ребенком, однажды в подростковом возрасте и ни разу, став взрослым. В этом отношении я не отличаюсь от миллионов других американцев мужского пола, что является своего рода парадоксом, если учесть, что любимое занятие этих же самых американцев — лицезреть, как люди колошматят друг друга на кино- и телеэкране. И тем не менее такую неприязнь к решению споров с помощью кулаков, как у моих соотечественников, трудно обнаружить в какой-либо иной стране. Некоторые находят этому феномену разные хитроумные объяснения, однако я откровенно признаю, что удар кулаком по хрупким жизненно важным частям человеческого тела является в лучшем случае недостойным, а в худшем — позорным, варварским поступком.

Я был охвачен ужасом и чувствовал себя обреченным.

— Кэмбер! — загремел голос Шлакмана. — Где ты, грязный негодяй?

Я шагнул из дверей каюты. Позади Шлакмана Алиса цеплялась в темноте за поручни. В лунном свете были различимы золотистые волосы и контуры её лица, хотя понять, что оно выражало, было трудно. Возможно, оно говорило: «Ты остался наедине с ним, Джонни. Да поможет тебе Бог! Но к этой встрече ты пришел сам». Да, я сам пришел к этой встрече. Страх начал постепенно выходить из меня.

— Взгляни на меня, Кэмбер! — Шлакман сделал жуткую попытку ухмыльнуться. — Взгляни на меня, подлый негодяй! Я заслужил этот ключ, отдай его мне.

Я молил Бога лишь об одном: чтобы мой голос оставался уверенным и спокойным.

— Ключа нет, Шлакман, — сказал я.

— Подонок! Грязная собака! Где ключ?

— Шлакман! — заорал я. — Ключа нет! Ни здесь, ни в другом месте. Его просто нет.

— Ты сказал, он у твоей дочки.

— Я лгал! Я лгал, Шлакман!

— Подлый предатель! Прочь с дороги! Я разорву твоего выродка на части, но ключ найду!

— Нет!

— Убирайся, Кэмбер!

Я налетел на него, но он отшвырнул меня в сторону небрежным движением руки. Когда он наклонился, чтобы пройти в дверь каюты, я успел вскочить на ноги и бросился ему на спину. Мои руки сомкнулись на его искалеченном лице, одной ногой мне удалось опереться о косяк двери. Другой ногой я ударил его пониже спины. Он покачнулся, некоторое время пытался сохранить равновесие, потом поскользнулся в собственной крови и упал на палубу. Я по-прежнему цеплялся за него. Пальцем я нащупал его глаз и что было сил надавил на него. Для меня больше не существовало интеллекта, страха или осторожности. Я ощущал одну всепоглощающую страсть — ненависть. Я был готов к смерти, но сначала должен был умереть другой.

Шлакман издал ужасающий вопль, когда мой палец едва не проткнул ему глазницу. Он попытался оттолкнуть меня, но я вонзился зубами в его пальцы, начал кусать их, чувствуя, как мне в рот льется чужая кровь.

И всё же он отбросил меня, как человек отбрасывает надоевшую ему кошку. Я заскользил по окровавленной палубе, задержавшись лишь у опрокинутого шезлонга. Моя рука нащупала что-то твердое и холодное. Это был кастет. Ни секунды не раздумывая, я просунул в него пальцы.

Потом я поднялся на руках и коленях, выплевывая кровь Шлакмана. Он стоял перед дверью в каюту, прижимая руку к изуродованному глазу, и издавал громкие стоны. Увидев меня, он повернулся и со звериным ревом бросился в мою сторону. Я понимал, что, стоит мне подняться во весь рост, и моя гибель неизбежна. Втянув голову в плечи, я бросился ему в ноги. Споткнувшись о меня, он рухнул в клинообразное пространство между перилами яхты и массивным шезлонгом. Несколько секунд он делал неловкие попытки освободиться, но его чудовищные силы были уже не те, что вначале, из-за нестерпимой боли, переутомления, а главное — потери крови.

Эти несколько секунд оказались решающими. Прыгнув на него, я просунул левую руку ему под подбородок, а правой, продетой в кастет, начал бить его по черепу.

В конце концов ему удалось подняться на ноги. Мои слабосильные удары не причинили ему заметного ущерба. Протянув руку, он отбросил меня в сторону. Я рухнул на палубу, ударившись головой, и несколько мгновений мое сознание было отключено. Шлакман нагнулся надо мной, зажал мне шею своими ручищами и рывком поднял на ноги.

Секунду или две я висел у него в руках, потеряв способность дышать, раскачиваясь, как тряпичная кукла. Черная, бесформенная, зияющая рана, являвшаяся когда-то его лицом, склонилась надо мной, потом его руки внезапно разжались, и я упал на палубу.

Позднее Алиса говорила мне, что в это мгновение она издала самый громкий вопль в своей жизни. Но я его не слышал. Я вообще не помню, чтобы до меня долетали какие-либо звуки. В моей памяти сохранилось лишь страшное лицо Шлакмана. В следующий момент я лежал на палубе, глядя снизу вверх на раскачивающуюся фигуру своего мучителя. Потом он как-то странно согнулся, словно кости в его коленях превратились в желе. Стоя на локтях и коленях в нескольких футах от меня, он прохрипел:

— Отдай ключ, ублюдок!

Возможно, мне лишь показалось, что он произнес эти слова. Во всяком случае они были последними в его жизни. По его телу пробежала судорога, он сделал очередную попытку подняться, потом вытянулся во весь рост и замер.

Я подполз к нему, попробовал его перевернуть, но это было за пределами моих сил. Подняв его руку, я попытался отыскать пульс — он не прощупывался. Кровь больше не циркулировала в его жилах, он был мертв.

Шлакман до сих пор является мне в кошмарных снах. Думаю, он не перестанет сниться мне до конца моих дней. Иногда я сражаюсь с ним, однако наши схватки ни разу не доходили до конца.

Я нахожу объяснение этому факту в том, что не я остановил его, победил его не я и убил его тоже не я. Шлакмана прикончил Энди. Бандит потерял слишком много крови, чтобы остаться в живых.

12. Болота

Болезненно морщась, я поднялся на ноги и встал над телом Шлакмана. Алиса выходила из каюты. Я не видел, как она туда вошла, и вообще, как и когда она перебралась с трапа на палубу. Сейчас она появилась с Полли на руках. Дочка уткнулась лицом в её грудь. Вслед за ней вышла Ленни. Остановившись у двери, она бросила взгляд на меня, потом на два распростершихся на палубе трупа.

— Они мертвы. Оба, — устало сказал я.

Алиса пристально смотрела на меня.

— Со мной всё в порядке, — сказал я.

Со мной действительно всё было в порядке, насколько это касалось моего физического состояния. Мое тело было в синяках и шрамах, руку жгло словно огнем, однако ничего более страшного со мной не произошло.

Желать лучшего оставляло мое душевное состояние. Я не видел, как Алиса появилась на палубе. Могла ли она помочь мне? Я вел отчаянную борьбу с человеком, который был способен уничтожить меня простым взмахом руки, и тот факт, что я остался в живых, был элементарным везением, объяснявшимся чрезмерной потерей крови у моего противника. Моя шея, как клещами, была зажата его чудовищно сильными руками, и я успел заглянуть в бездну бесконечности, начинающейся за порогом жизни. Наверное, именно тогда Алиса воспользовалась представившимся шансом и проскользнула мимо меня. Она стояла перед выбором — муж или ребенок, а это нелегкий выбор для любого.

Могла ли она помочь мне? Ударить Шлакмана? Сильный удар по его голове мог означать для меня жизнь или смерть. Или же, воспитанная в духе уважения к людям, она была не в состоянии ударить человека? Ленни тоже могла помочь мне. Она наблюдала за схваткой через открытую дверь каюты, но наблюдением её участие и ограничивалось. Моя жизнь для неё ценности не представляла.

Моя жена была рядом, мой ребенок у неё на руках. Мне оставалось лишь подойти и спросить: «Алиса, ты могла ударить его и, возможно, спасти мне жизнь, но ты прошла мимо, торопясь к Полли. Скажи, почему ты не помогла мне?»

Ответит ли она, что Полли нуждалась в ней сильнее? Я никогда не узнаю этого, потому что никогда не осмелюсь задать этот вопрос.

Я женился на удивительной женщине, но осознал это слишком поздно.

Ленни стояла, облокотившись о переборку каюты, Свет луны падал на её лицо, оно было спокойным и безразличным. Казалось, она стояла не на месте только что закончившейся кровавой бойни, а где-нибудь на перекрестке пустынных улиц в ожидании свидания. В руке она держала большую черную сумочку. На ней была серая юбка, в глубоком вырезе жакета проглядывала белая блузка, её черные туфли на высоком каблуке были из кожи аллигатора. На запястье поблескивал тонкий бриллиантовый браслет, а на блузке — бриллиантовая заколка.

«Бриллианты — лучшие друзья женщины», — пришла мне в голову нелепая строчка из какой-то идиотской рекламы. Потом я подумал, что эти слова больше соответствуют правде жизни, чем ангельское выражение лица Ленни, её больших черных глаз, таких невинных, лишенных даже намека на коварство или порок.

— Джонни, уходим, — сказала Алиса.

Я посмотрел на нее, потом перевел взгляд на Ленни.

— Что случилось с ключом? — спокойно и как-то печально спросила Ленни.

— Идем! — крикнула Алиса.

У меня по-прежнему перехватывало дыхание. Я должен был сделать глубокий вдох, прежде чем произнес:

— Ключ исчез.

— Исчез?

— Исчез. Пропал. У меня его нет. — Движением головы я указал на два трупа: — У них его тоже нет.

— Ключа нет, — безучастно сказала Ленни. — Оба покойники, а ключа нет.

— Джонни, может, хватит разговоров?

Я сделал шаг к Алисе. Моя одежда была пропитана подсохшей кровью. Я коснулся волос — они были в крови Шлакмана, его же кровь покрывала мои руки. Я вытер руки о штанины. У Шлакмана было большое тело. Оно содержало в себе много крови.

— Я хочу поехать с вами, — сказала Ленни. Это была не мольба или просьба, а простая констатация.

— Нет, — решительно сказала Алиса.

— Вы предпочитаете, чтобы я осталась? — по-прежнему безучастно спросила Ленни.

Она кивнула в сторону трупов:

— Дело не в них. Я не боюсь остаться с ними.

— Я и не предполагала, что вы боитесь, — сказала Алиса. Её голос был таким же ровным, таким же отрешенным, как и голос Ленни. Она крепко прижимала к себе Полли, уткнувшуюся лицом ей в грудь.

— Дело в том, что с минуты на минуту здесь появится Монтец.

— Он ваш муж, — сказала Алиса.

— Вы не представляете, что он за человек, миссис Кэмбер.

— Возможно. Зато я хорошо представляю, кем являетесь вы.

— Наверное, вы необыкновенно умная женщина, миссис Кэмбер, — задумчиво сказала Ленни. — Потому что сама я не знаю, что я за человек. Пусть меня накажет Бог, если я лгу.

— Значит, пришло время узнать о себе побольше, миссис Монтец, — сказала Алиса.

— Я боюсь его, миссис Кэмбер. Когда он узнает о ключе, о том, что вы забрали ребенка, он впадет в неистовство. Он убьет меня.

— Неужели?

— Да. Он не похож ни на кого из ваших знакомых, миссис Кэмбер. Что касается женщин, то они его совершенно не интересуют. Меня он убьет лишь для того, чтобы поднять настроение.

— Вы похитили моего ребенка. А теперь стоите передо мной и умоляете о помощи.

— Я не умоляю о помощи, — ответила Ленни. — На моем месте вы вели бы себя так же.

— Я никогда не окажусь на вашем месте.

— Не окажетесь? Кто знает. Полли жива и невредима. У вас есть дочь, у меня нет никого. Какая вам разница, если я поеду с вами? Другой возможности выбраться отсюда у меня нет. Даю вам слово, что оставлю вас при первой возможности.

— Ваше слово!

— Это все, что у меня есть. Если подумать, то у всех живущих на земле это единственное, что нельзя отнять.

Полли подняла голову:

— Пожалуйста, мамочка, пусть Ленни поедет с нами.

Несколько мгновений Алиса колебалась. Потом, кивнув головой, молча подошла к борту яхты. Я предложил ей подержать Полли, пока она будет спускаться.

— Мне не нужна помощь, — коротко бросила она.

Вместе с Полли Алиса сошла в лодку. Ленни последовала за ней. Я шел последним. Страх покинул меня, и я довольно равнодушно обвел взглядом жуткую картину, которую представляла собой палуба. В этот момент я мало чем отличался от Алисы и Ленни. Наверное, отпущенную нам природой долю переживаний мы сполна использовали в течение предыдущих часов.

Я прошел в каюту, отыскал полотенце и стер все отпечатки пальцев, которые могли оставить я сам или Алиса. Отпечатки Ленни были предметом её собственных забот. Кроме того, я был не в состоянии пройтись полотенцем по всей яхте. Я обтер деревянные панели двери, к которым я или Алиса могли прикоснуться, а также тот участок поручней, близ которого мы находились. Алиса окликнула меня. Я вытер руки полотенцем, удалив с них подсыхающую кровь, и вышел из каюты.

Женщины ждали меня в лодке. Алиса — дочку она по-прежнему держала на руках — устроилась на среднем сиденье, повернувшись лицом к корме, Ленни сидела на носу, глядя вперед.

— Что ты там делал? — сердито спросила Алиса. — Надо быть ненормальным, чтобы задерживаться здесь. Ты ведь прекрасно это понимаешь, Джонни.

— Я сделал то, что было необходимо.

— Спускайся быстрее.

Я продолжал стоять на палубе, прислушиваясь к медленно нараставшему гулу. Женщины тоже услышали его. Наверное, он был слышен уже некоторое время, но мы не придавали ему значения. Это было не слабое потрескивание подвесного мотора, напоминающее работающую газонокосилку, а глубокое, мощное, чуть приглушенное рычание двигателя скоростного катера.

Я снял канат с крюка, ступил в лодку и оттолкнулся. Затем, взяв в руки весло, начал изо всех сил грести прочь от яхты в направлении зарослей камыша, которые как две стены стояли по обе стороны протоки.

— Что ты делаешь? — требовательным тоном спросила Алиса. — Почему не запустишь мотор, Джонни?

Я протянул руку в направлении протоки, где уже видны были неясные очертания приближавшегося катера. От его носа, словно два белых рога, расходились пенящиеся струи.

— Мимо него нам не проскользнуть, а что находится к западу от нас, мне неизвестно. Ты видишь сама, здесь лабиринт каналов, проток и островков из донного ила. Ночью во время отлива район болот — смертельная западня. Это Монтец, Ленни?

— По звуку — он.

— Катер?

— Думаю, да.

— Он вооружен?

— У него при себе люгер. Берет всегда, когда отправляется куда-нибудь на катере.

Мы уже почти достигли камышей. Веслом я измерял глубину воды. До дна было около двух футов. Я прекратил замеры, когда лодка вошла в заросли высокой сухой болотной травы.

— Он умеет пользоваться оружием, — сказала Ленни. — Монтец — классный стрелок.

Я поднес палец к губам. Монтец заглушил двигатель, и сейчас небольшой катер, видимо, подплывал к яхте. Ночью при безветрии даже шепот отчетливо разносится по поверхности воды, а мы находились не более чем в тридцати ярдах от яхты. Мы не видели Монтеца, но звук тяжелых ударов катера о борт яхты доносился до нас так явственно, словно мы были на палубе.

Потом послышался крик Монтеца:

— Эй вы, там! Спускайтесь, и побыстрее!

С минуту он ждал ответа. Не дождавшись, крикнул что-то на своем языке. Я разобрал только имя Ленни.

Затем мы услышали, как он поднимается по подвесной лестнице. Перебросив свое грузное тело через поручни, он оказался на палубе, теперь я видел его макушку.

— Ленни! — закричал он.

Я услышал, как хлопнула дверь каюты и, оттолкнувшись веслом от зарослей камыша, потянул за шнур стартера. Мотор чихнул, но не завелся. Невероятно. Этот мотор не мог не завестись. Маллигэн дал мне лодку, мотор которой был настроен, как часы. Он заводился от легкого прикосновения к стартеру. Я снова потянул за шнур — с тем же успехом.

— Джонни, ради Бога, сделай что-нибудь! — прошептала Алиса.

На яхте снова хлопнула дверь каюты, и тут я внезапно сообразил, что двигатель не установлен на запуск. Я повернул диск до нужного деления, потянул шнур, и двигатель заработал. И в то же мгновение темноту ночи озарил яркий свет. Описав круг, луч прожектора остановился на нас. Свет шел не с яхты, а с катера. Я и предположить не мог, что неимоверно тучный Монтец способен передвигаться с такой скоростью.

Тем не менее, он был опять на катере. Я имел не больше нескольких секунд форы.

Лодка, задрав нос, с ревом устремилась по протоке. Впервые я развил предельную скорость, мысленно молясь за здоровье и благополучие Маллигана, поставившего на лодку двадцатисильный мотор. Но даже на максимальной скорости двадцать лошадиных сил лодки с алюминиевым корпусом не могли соперничать со ста лошадьми гоночного катера. Я слышал позади себя пульсирующее биение мощного мотора.

Уже выбравшись из протоки, я слишком круто заложил вираж, и лодка, резко накренившись, чуть ли не легла на бок. Перед моим мысленным взором возникла кошмарная картина: наша завязшая в иле лодка и толстый садист, расстреливающий нас поодиночке. Но нет, на мель мы не сели, и я, следуя извилистому проходу: в камышах, гнал лодку на предельной скорости.

У Монтеца были свои проблемы. Осадка его катера была дюймов на шесть глубже, чем у нас. Я услышал, как он сбросил скорость на повороте, а затем на прямом участке вновь дал двигателю полные обороты. Он мчался параллельным курсом по другой протоке, отделенный от нас лишь стеной камыша. Я снова заглушил, двигатель. Нос лодки опустился, и она почти сразу замерла на месте. Теперь слышались лишь тихий плеск воды и рев катера, удалявшегося к северу.

Крепко прижимая к себе Полли, Алиса не отрывала от меня взгляда. Ленни сидела на носу, низко пригнувшись, не двигаясь и не оборачиваясь. Протоку, в которой мы скрывались, освещала луна, её серебристый свет играл на подернутой легкой рябью поверхности воды.

На катере тоже заглох мотор. Тишина была абсолютной. Потом над нами с ревом пронесся реактивный самолет. Когда его звук замер вдали, мы услышали, как снова заработал мотор катера. Сначала Монтец держал его на малых оборотах, но постепенно равномерное постукивание становилось всё громче, катер приближался, и наконец луч прожектора прорезал ночную тьму, пройдясь по зарослям камыша.

Мы инстинктивно бросились на дно лодки. Вскоре, однако, я понял, что мы остаемся невидимыми для него. Пока Монтец не переберется из своей протоки в нашу, мы в безопасности. Он двинулся дальше, и мотор его катера заработал на холостых оборотах.

— Кэмбер!

Он погасил прожектор. Его голос, доносящийся из темноты, был устрашающе близок. Я приложил палец к губам, увидев, что Ленни повернула ко мне голову.

— Кэмбер! — снова крикнул он. — Я знаю, ты где-то рядом.

Полли смотрела на меня широко раскрытыми глазами. Я ухитрился улыбнуться ей, не отрывая пальца от губ.

— Послушай, Кэмбер, — громко продолжал Монтец. — Ты можешь притвориться покойником, но я знаю, что ты меня слышишь. Я недооценил тебя, думал, ты ничтожный слизняк. Это непростительная ошибка. Ну ладно, ещё не всё потеряно. Мы можем договориться.

Он сделал паузу. Это был хорошо рассчитанный психологический ход. Я с трудом подавил искушение вступить с ним в спор.

— Хорошо, Кэмбер, я понимаю, что ты меня слушаешь. Вот мое предложение: отдай ключ, и я вручу тебе десять тысяч долларов, которые у меня с собой. Забудем прошлое. Если Ленни у тебя в лодке, я её не обижу. Если желаешь с ней поразвлечься, она твоя. Я вмешиваться не стану.

Алиса наблюдала за мной с каменным лицом.

— Кэмбер, я жду ответа.

Заплакала Полли. Склонившись над ней, Алиса начала успокаивать ее.

— Кэмбер! Я не из тех, с кем шутят. На мне многие обожглись. Я слышу, как плачет ребенок, знаю, что ты там. Кэмбер, ответь!

Хныканье Полли прекратилось. Алиса продолжала шептать ей что-то на ушко. Ленни больше не смотрела на меня. Она лежала на носовой скамье, спрятав лицо в ладонях.

— Понятно, Кэмбер. Теперь слушай. Твоя посудина не чета моей. При мне оружие, и я знаю, что мне нужно. Я не люблю угрожать, но когда меня вынуждают, не останавливаюсь ни перед чем. Спроси Ленни, на что я способен. Я предлагаю тебе честную сделку. Ты согласен?

Он снова сделал паузу. Потом, не дождавшись ответа, запустил мотор и двинулся к югу.

Толстый монстр угостил меня сегодня ленчем. И хотя произошло это всего несколько часов назад, ленч был уже частицей памяти о далеком прошлом — памяти, включавшей пряный вкус самых изысканных блюд, которые мне доводилось пробовать.

Он также допьяна напоил меня и дал мне возможность познакомиться с различными оттенками душевной подавленности и страха. Сейчас я сидел, склонив голову к коленям, в одежде, пропитанной кровью его сообщников.

Трудно сказать, почему я больше не боялся. Возможно, слишком устал. Меня не покидало близкое к эйфории чувство, не скажу, что это была радость или удовлетворенность своими действиями, хотя оно было из категории приятных. Так или иначе, эйфория проистекала из абсолютно ни на чем не основанного ощущения, даже уверенности, что все, что могло со мной произойти, уже произошло.

Я понимал, что Монтец пытается отыскать проход в нашу протоку и что рано или поздно ему это удастся. Позднее я пришел к выводу, что можно было поступить более разумно, чем сделал я, однако в тот день ни один из моих поступков не был отмечен печатью высокого интеллекта. Я мог повернуть на юг, тогда появился бы шанс, что Монтец потеряет меня в лабиринте узких проток. Я же при благоприятном стечении обстоятельств мог добраться до залива Ньюарк. Но я был слишком опустошен и духовно, и физически, чтобы играть с ним в прятки. Мне не терпелось как можно быстрее выбраться из этих Богом забытых болот и вновь оказаться в цивилизованном мире, где стоят дома, а по улицам ходят люди. Запустив мотор, я дал ему полные обороты, и лодка с ревом понеслась на север.

Я рисковал, рисковал бессмысленно, надеясь запутать Монтеца, двигавшегося к югу в расчете найти проход в камышах. К северу от меня лежал широкий залив, а ещё дальше — устье Хакенсек-Ривер. Стоило добраться до реки, и мы, по моим расчетам, были бы в полной безопасности.

Однако Монтец не поддался на мою примитивную уловку. Услышав, что лодка удаляется к северу, он немедленно развернул катер. Спустя полминуты после того, как я достиг залива, за моей спиной послышался мощный рев мотора. Дистанция между нами не составляла и ста ярдов, и через считанные секунды катер шел уже борт к борту с нашей лодкой. Одной рукой Монтец держал руль, другая сжимала люгер.

Я заглушил двигатель, он тоже. Теперь лодка и катер дрейфовали рядом. Я не убирал руки с рычага управления.

Алиса крепко прижимала к себе Полли. Ленни оставалась неподвижной.

Финал вышел тривиальным: ни вспышки страстей, ни яростной борьбы. Необдуманный шаг с моей стороны и его быстрые контрмеры. Мы были лицом к лицу с вооруженным маньяком. Все мои усилия оказались тщетными.

Воля к сопротивлению полностью оставила меня, мною овладели апатия и чувство безысходности. Думаю, у Ленни было похожее состояние. Она сидела на носу, сгорбившись и повернув голову в сторону мужа.

Стремление к борьбе, жажда жизни сохранились лишь у Алисы.

— Итак, мистер Монтец, — сказала она, — вы намерены перестрелять нас поодиночке?

— Вот именно.

— А я думаю, вы так не поступите, — резко возразила Алиса. — Не сумеете.

— Ошибаетесь, миссис Кэмбер. Я много слышал о вас и, признаться, восхищен вами. Но даже вы не застрахованы от ошибок.

— Постараюсь обойтись без ваших комплиментов, мистер Монтец.

— Сначала, я полагаю, мы поговорим о ключе. Затем решим вопрос о вашей дальнейшей судьбе.

— Ключ, ключ, ключ! — три раза повторила Алиса. — Меня тошнит от одного упоминания об этом проклятом ключе. У нас его нет, мистер Монтец. Он пропал. Мы его потеряли.

Он улыбнулся:

— Вы упорная женщина, миссис Кэмбер.

— У нас нет ключа.

— Думаю, он всё же у вас. Знаете, мне даже не придется убивать вас всех. Достаточно будет прикончить вашу очаровательную дочурку.

— Вы хуже зверя, мистер Монтец.

— Мы поговорили достаточно, миссис Кэмбер.

— Нет, не достаточно. — Она посмотрела на Ленни. Монтец не отрывал глаз от Алисы. Неординарные люди вызывали у него неподдельный интерес.

— Нет, не достаточно, — повторила Алиса, — совершенно не достаточно.

Я тоже посмотрел на Ленни. Черная сумочка лежала возле её ног. Протянув руку, она открыла сумочку, достав из неё маленький автоматический пистолет с инкрустированной перламутровой рукояткой. Её движения были неторопливыми, незаметными.

Пистолет она держала ниже планшира лодки.

— Будьте любезны, попридержите язык, миссис Кэмбер, — сказал Монтец.

— С какой стати? — воскликнула Алиса. — Или вы боитесь, что я скажу правду? Скажу, что вы жирный, безобразный, самодовольный каплун? Да, каплун! Жалкий, ничтожный, омерзительный евнух! Не гурман — свинья! Да, свинья и обжора! Посмешище, которому недоступна любовь, которое сделало ненависть своей религией. Посмотрите на себя, мистер Монтец! Ну, смелее, взгляните на себя!

Я подумал, что Монтец лопнет от дикой, неконтролируемой ярости, взорвется, как бомба. Его жирное лицо налилось кровью, его начало колотить, по телу пробегали судороги, оно тряслось, как бесформенная студенистая масса. Он поднялся и, вытянув руку, навел на Алису люгер. Рука дрожала, и он обхватил пистолет обеими руками.

И тут Ленни выстрелила.

Она сделала три выстрела, но убит он был уже первой пулей, попавшей в лоб. Его руки разжались, люгер упал в воду между лодкой и катером. Несколько мгновений Монтец оставался в вертикальном положении, устремив на нас невидящий взгляд. Затем рухнул на палубу катера, который стало медленно относить в сторону.

Зарывшись лицом в колени матери, Полли негромко всхлипывала. Она слышала весь разговор, но Алиса позаботилась о том, чтобы девочка видела как можно меньше.

Словно не зная, что делать дальше, Ленни в нерешительности смотрела на пистолет. Наконец, несильно размахнувшись, бросила его в воду.

13. Маллигэн

На Хакенсек-Ривер, чуть ниже государственной дороги номер сорок шесть, есть старый причал. Именно там Ленни пожелала выйти на берег. Я предупредил ее, что причал прогнил и ночью опасен. Я предложил довезти её до лодочной станции, но она упорствовала в своем решении и, полагаю, была права.

Я поинтересовался, как она представляет свои дальнейшие действия. Вскарабкается по крутому берегу на шоссе, а что дальше?

Ленни лишь улыбнулась и покачала головой. Я предложил проводить её до дороги.

— Нет, Джонни, — ответила она, — оставайся с женой и дочкой.

Полли спала на коленях у Алисы, Алиса за всё это время не произнесла ни слова — не выразила благодарности, не попрощалась. Ленни выбралась из лодки, несколько мгновений стояла неподвижно, глядя на нас, потом начала взбираться по берегу. Она показалась мне хрупкой и какой-то жалкой. Вскоре её поглотила ночь, она исчезла в темноте, навсегда уйдя из нашей жизни.

Остаток пути по реке я вел лодку на малой скорости. Я мог бы дать мотору полные обороты, но меня охватила вялость, граничившая с апатией. Думаю, Алиса испытывала похожие чувства, потому что ни разу не поторопила меня.

Когда молчание сделалось невыносимым, я напомнил Алисе, что Ленни могла и не спрашивать нашего согласия перейти с яхты на лодку. При желании она могла принудить нас к этому под дулом пистолета.

— Да, наверное, могла, — сказала Алиса. Это были первые слова, произнесенные ею после смерти Монтеца.

— Но она так не поступила.

— Да, не поступила.

— И по сути дела, — продолжал я, — спасла тебе жизнь.

— Да?

— Конечно. Разве нет?

— Возможно, ты прав. — Алиса вздохнула. — Говори тише. Ты разбудишь Полли. Она наконец заснула.

— Ничто не сможет разбудить Полли в течение ближайших десяти часов. Мне хотелось бы знать, что ты подразумеваешь под словами «возможно, ты прав»?

— Она спасла мне жизнь. А может, я спасла жизнь ей или ты спас жизнь всем нам. Мне это глубоко безразлично.

— Потому что ты её ненавидишь?

— Ты превратился в круглого идиота, Джонни?

— Стараюсь быть не глупее других.

— Её больше нет с нами. А это главное. Их никого нет. А у нас есть Полли, и я ничего не хочу обсуждать.

— Боюсь, обсуждать придется, — сказал я. — В болотах остались три трупа.

— Мы не убивали их, Джонни. Постарайся об этом не забывать.

— Ты серьезно?

— Ох, Джонни, — устало произнесла она, — ты хочешь, чтобы я рыдала, оплакивая их? Я пролила сегодня достаточно слез. Единственное, о чем я мечтаю, — быстрее закончить сегодняшний день. И он, слава Богу, заканчивается.

— Именно это мы и расскажем в полиции?

Ее голос стал холодным и жестким:

— Когда тебе пришла в голову мысль о полиции, Джонни?

— Я думаю об этом уже некоторое время.

— Так перестань думать, — раздраженно бросила она.

— Разве не настало время идти в полицию?

— Нет, Джонни, в полицию надо было идти раньше. До того, как начался этот кошмар. Если бы у тебя было хоть немного соображения и капелька смелости, ты пошел бы к ним и рассказал, что случилось в метро. Ну а сейчас, как ты только что сказал, в болотах остались три трупа. Одного прикончила твоя приятельница Ленни. Я не вижу возможности объяснить полиции, что там случилось, или доказать, кто виновник произошедших событий. И ты ошибаешься, если полагаешь, что я позволю этому отравлять мне оставшуюся жизнь. И не думай, что я позволю арестовать своего мужа, что бы он ни сделал. Нет, в полицию мы обращаться не станем. Мы будем молчать как рыбы, и пусть события развиваются естественным путем. Ты меня понял?

— Но она не убийца, — упрямо и довольно глупо возразил я.

— Ах, извини, я плохо о ней отозвалась.

— Монтец заслужил то, что получил.

— А кто ты такой, Джон Кэмбер, чтобы решать, кто достоин жизни, а кто нет? Откуда ты знаешь, что заслужил Монтец? Конечно, мир сразу стал бы чудесным, если бы каждый из нас получал по заслугам.

— Но я понятия не имел, что у неё пистолет! — воскликнул я. — Об этом знала ты, и именно ты решила судьбу Монтеца. Видела, как Ленни вынимала пистолет из сумки. Потом начала осыпать Монтеца оскорблениями, довела его до бешенства, чуть ли не до помешательства. Он был не в состоянии держать в руках оружие, и это дало ей шанс.

— Что ты пытаешься сказать, Джонни? — негромко спросила она. — Что я повинна в его смерти?

— Я этого не говорю.

— Почему? Разве это не соответствует действительности? Ведь он собирался убить моего ребенка. Я не злой человек, Джонни, но перегрызла бы горло любому, кто угрожает жизни Полли, включая и твою смердящую «девственницу».

Я не произнес ни слова. Говорить больше было не о чем.

Последняя оставшаяся у меня сигарета была вся в пятнах. Не знаю, запачкалась она в крови или в грязи, но Алиса брезгливо отказалась от нее. Я закурил и, с наслаждением затягиваясь, погрузился в раздумье. Говорят, англичанки мягкие, ласковые и не слишком болтливые женщины, из которых получаются отличные жены. Однако в этом кратком определении не больше правды, чем, скажем, в описании характера нации, состоящем из десяти слов.

Возможно, Алиса давала такую же обобщенную характеристику американским мужчинам. Не знаю, так оно или нет, но про себя я решил, что в будущем не дам больше десяти центов за свою способность угадывать, о чем в тот или иной момент времени думает моя жена.

Когда мы подходили к лодочной станции, я увидел на причале чей-то неясный силуэт и крошечную огненную точку. Фигура оказалась Маллигэном, курящим сигару. Привязывая нашу лодку к причалу, он несколько раз облегченно вздохнул.

Но когда Алиса вышла из лодки, держа на руках спящую Полли, Маллигэн сказал:

— Какая славная у вас девочка, миссис Кэмбер. Она стоит затраченных усилий.

— Да, усилий мы затратили немало, — вздохнула Алиса.

— У меня были слишком напряжены нервы, чтобы уснуть, Кэмбер, — сказал Маллигэн. — Я маленький человек, и потеря лодки с мотором означала бы для меня катастрофу. Я счастлив, что всё закончилось благополучно.

Когда я выбрался из лодки, он с изумлением уставился на меня:

— Ты истекаешь кровью?

— Нет, на мне чужая кровь, мистер Маллигэн.

— Да, конечно, ты не смог бы шевельнуть и пальцем, если бы кровь была твоя. Пойдем, я сварю кофе, и вы мне всё расскажете.

— Да, наверное, мы обязаны всё рассказать, — сказал я.

Мы вошли в будку. Положив на стол несколько спасательных поясов, он приготовил постель для Полли, продолжавшей безмятежно спать. Потом налил в чашки крепкий кофе, и мы с наслаждением начали пить его.

— Вид у тебя жуткий, Кэмбер, — сказал он. — С ног до головы покрыт засохшей кровью, а волосы словно схвачены клеем. Можно подумать, что тебя волокли по полу на скотобойне.

— Я вернул свою дочь, — осторожно выбирая слова, сказал я. Это был единственный положительный отзыв о себе, который я позволил в течение последних суток.

— Да, дочку ты вернул. Расскажи, как всё было.

— Если мы расскажем, то окажемся в ваших руках, — вмешалась в разговор Алиса.

Маллигэн вытянул вперед свои руки рабочего человека, повернув кверху широкие ладони, руки со вздувшимися, деформированными костяшками пальцев, с черными бороздками от навечно въевшихся в кожу машинных масел, не поддающихся воздействию моющих средств.

— Безобразные, как сам грех, — сказал он. — Пальцы переломаны ещё в молодые годы, когда я увлекался боксом. Работал в легком весе, чемпионом не стал, но побежденным уходил не часто. Конечно, смотреть на них удовольствие небольшое, но руки эти честные. Имейте в виду.

— У вас хорошие руки, — кивнула Алиса.

— И ещё одно, миссис Кэмбер. Если вы собираетесь в полицию, я не хочу слышать от вас ни слова.

— Мы не пойдем в полицию, — сказал я.

Алиса рассказала ему обо всем. Её повествование было кратким и содержательным. Описывая побоище на палубе, она изобразила меня в более выгодном свете, чем я заслуживал. По её словам выходило, что некоторые мои полубезумные действия были смелыми поступками истинного мужчины. Не скажу, что она лгала или преувеличивала, просто в её изложении события выглядели именно таким образом. Теперь Маллигэн поглядывал на меня с уважением. Оно вызывало у меня чувство определенной неловкости, но в общем было приятно.

Когда Алиса закончила, Маллигэн долго не произносил ни слова. Раскурив потухшую сигару, он задумчиво пускал колечки дыма. Наконец он сказал:

— Черт побери, самое паршивое дело стать соучастником убийства.

— Мы не соучастники убийства, — возразила Алиса.

— Каждый, кто был свидетелем убийства или хотя бы в малейшей степени способствовал ему, является соучастником. Ты соучастник, — он показал на меня пальцем, — она соучастница, я тоже соучастник. Я дал вам лодку, помните? И как вы докажете, что Шлакман умер от потери крови?

— Мы это знаем.

— А доказать сможете?

— Вскрытие докажет, — сказала Алиса.

— Может, да, а может, нет. Предположим, Кэмбер разбил ему кастетом череп. Конечно, умер он от того, что у него остановилось сердце, но кто может с уверенностью сказать, отчего оно остановилось? А кроме того, Монтец не уличный хулиган, а дипломат.

— Я уже думала об этом, — уныло согласилась Алиса.

— А это усложняет ситуацию.

— Да, не упрощает. Но вы нам верите?

— Я верю вам, миссис Кэмбер. Однако, можем ли мы чувствовать себя в безопасности? Ведь остается вероятность, что полиция выйдет на вас, или вашего мужа, или мою лодочную станцию.

— Если они выйдут на вас, — сказала Алиса, — мы оба покажем под присягой, что украли вашу лодку. Тогда вас ни в чем не смогут обвинить.

Маллигэн печально покачал головой:

— Остается рассчитывать только на Бога. Миссис Кэмбер, вы хорошая, умная женщина, но как-то уж слишком легко полагаете, что в полиции работают одни тупицы. Ваши уловки не помогут, ради меня вам не стоит становиться клятвопреступниками. Если даже жена Монтеца не проболтается, остается другая опасность — отпечатки пальцев. Их, наверное, тысячи по всей яхте.

— Там нет отпечатков пальцев, — сказал я. — Прежде чем уйти с яхты, я удалил их полотенцем.

Оба уставились на меня с изумлением, а лицо Алисы приняло выражение, которого я раньше не видел.

Я не пытался интерпретировать его. Тем не менее оно несколько улучшило мое настроение.

— Ладно, — согласился Маллиган. — Мне следовало бы провериться у психиатра, но придется идти с вами до конца. Лодку, Кэмбер, мы поставим сегодня куда-нибудь подальше и как следует вымоем. Я отвезу вас домой, а потом избавлюсь от машины Шлакмана.

— Каким образом?

— Это моя забота.

— А что дальше?

— Будем ждать, посмотрим, как развернутся события.

У нас ушло около часа на то, чтобы вымыть лодку, вытащить её из реки и поставить на козлы, предназначенные для хранения лодок в межсезонье. Мы покрыли её специальной зимней смазкой. Я помог Маллигэну разобрать мотор Джонсона и поместить его в емкость с промывочной жидкостью. К этому времени я чувствовал себя настолько усталым, что едва держался на ногах. Когда Маллигэн отвозил нас домой, я уснул в его машине.

Трудно передать словами мои ощущения, когда я стоял у входа в дом. Мне казалось, что я отсутствовал несколько месяцев, и радость возвращения домой наполнила мои глаза слезами. Затем мне почудилось, что я вообще не отлучался из дома и что все произошедшие события были дурным сном. Это чувство было настолько устойчивым, настолько сильным, что я с трудом отогнал его от себя.

Алиса отнесла Полли в дом, а меня остановил на пороге Маллигэн:

— Кэмбер, давай попрощаемся.

Мы пожали друг другу руки.

— Ты понимаешь, конечно, Кэмбер, что больше у меня на станции тебе появляться нельзя. Никогда. Ни тебе, ни твоей жене.

В знак согласия я наклонил голову.

— И знаешь почему?

— Думаю, так и должно быть.

— Да, другого выхода нет. Я и ты, Кэмбер. Мы должны забыть о существовании друг друга. Ты меня не знаешь, мы никогда не встречались. Никогда не разговаривали, а об алюминиевой лодке ты вообще не имеешь понятия. Вот так мы и должны отвечать, если нас спросят. Когда мы сами поверим в то, что говорим, значит, самое страшное осталось позади.

— Никто не узнает, что между нами были какие-то отношения, — заверил его я.

— Мы не должны отступать от нашего рассказа.

— Подумать только, — сказал я, — ни с кем в жизни я не вступал в такие близкие отношения, как с вами, мистер Маллигэн. Я хочу сказать, что считаю вас своим другом.

— Мир полон друзей, Кэмбер.

— Ваш мир, мистер Маллигэн, не мой.

Маллигэн пожал плечами:

— Жизнь не кончается завтра, Кэмбер. Не позволяй никому помыкать собой.

Я кивнул.

Мы снова пожали друг другу руки, он сел в машину и уехал. Его слова запомнились мне надолго. Раньше никто не разговаривал со мной подобным образом.

14. Ключ

Полли продолжала спать, когда Алиса укладывала её в постель. Удивительно, как мало запомнила она из того, что с ней произошло менее двух суток назад. Что же касается отдельных эпизодов, оставшихся в её памяти, нам без особого труда удалось убедить ее, что они не что иное, как кошмарный сон. Психиатры утверждают, что подобные вещи не изглаживаются из детской памяти, повреждают, если можно так выразиться, мозговую ткань, наносят травму, остающуюся на всю жизнь. Не знаю, может, так оно и есть. Думаю, правда, что только очень немногие дети полностью свободны от подобных шрамов. Что же касается нашей Полли, то для неё часы пробуждения были наполнены родительской лаской и нежностью, способными исцелить любую душевную рану.

Пока Алиса укладывала Полли в постель, я спустился вниз проверить надежность запоров на дверях и окнах. Потом снял пропитанную кровью одежду, весьма довольный тем, что это не один из моих респектабельных костюмов. В путешествие по Хакенсек-Ривер я отправился в широких спортивных брюках и куртке. Когда Алиса вошла в кухню, я с озабоченным видом держал их в руках.

— Их надо сжечь или выбросить, — сказал я.

— Мы ничего не будем жечь, — твердо ответила она. — Куртки и брюки на деревьях не растут. Я пропущу их через стиральную машину. Конечно, они не будут как прежде, но носить их ты сможешь.

Я кивнул, не желая затевать спор. С приближением утра небо заметно светлело.

— Я не пойду на работу, — сказал я.

— Нет, тебе надо идти.

— Там не будет осложнений. Ведь Джефф решил позавчера, что я нездоров.

— Не позавчера, а вчера.

— Да? Ну я и имел в виду вчера.

— Конечно, вопросов у них не возникнет, потому что ты никогда не болеешь. А теперь тебе надо поспать.

— Мне надо помыться.

— Хорошо. Прими ванну и ложись. Ты не голоден, Джонни?

Я отрицательно покачал головой.

— У нас есть полбутылки виски.

Я снова покачал головой:

— Конечно, выпить было бы неплохо, но виски меня сразу же свалит с ног.

— Тогда после мытья отправляйся в постель и как следует выспись.

— Если позволит Полли.

— Если проснется Полли, я встану. Ты можешь не беспокоиться.

— Но ты же не спала столько же времени, сколько и я.

— Я не так устала.

— Почему?

— Потому что женщины отличаются от мужчин, Джонни. Разве это трудно понять?

— Да, наверное, отличаются, — устало согласился я.

Соскабливая запекшуюся кровь с волос и тела, я несколько раз сменил воду в ванной, стараясь не смотреть на ту жижу, что стекала в сливное отверстие. Я снова наполнил ванную горячей водой, лег в неё и дремал до тех пор, пока меня не окликнула Алиса:

— Джонни, ты заснул?

Услышав её голос, я обтерся полотенцем, влез в пижаму и заковылял к постели. У нас двухспальная кровать — не двойная, не сверхширокая, а старомодная двухспальная.

Как-то я заикнулся о двойной кровати, однако Алиса заявила, что иметь её в доме неприлично, даже непристойно и что взгляды респектабельных британцев расходятся по этому вопросу с мнением американцев. «Если вы муж и жена, — пояснила она, — то и будьте мужем и женой и не притворяйтесь, что вы просто друзья». Вопрос был утрясен, двухспальная кровать осталась, и сейчас Алиса тоже легла на нее, правда, на некотором расстоянии от меня. Минуты две она лежала на самом краешке, словно альпинист, прижавшийся к склону скалы, потом, когда я начал погружаться в сон, стала медленно придвигаться ко мне, пока я не ощутил теплого прикосновения её тела.

— Джонни?

— Да?

— Ты спишь?

— Почти.

Ее руки обвились вокруг меня:

— Джонни?

— Да?

— Скажи мне одну вещь.

— Хорошо. Одну вещь.

— Ты любишь ее?

Практически во сне я пробормотал:

— Не совсем так.

— Что?

Открыв глаза, я повернулся набок, чтобы увидеть её лицо. Когда я попытался поцеловать ее, она резко отодвинулась.

— Какого дьявола ты имеешь в виду под словами «не совсем так»?

— Раньше ты никогда не выражалась так грубо.

— Раньше не происходили такие вещи, как сейчас. Так что ты хотел сказать?

— Не знаю, что я хотел сказать. Только люблю я тебя, Алиса.

— Сказать ты, конечно, можешь что угодно. А какие чувства ты к ней испытываешь?

— Не знаю.

— Но что-то ты испытываешь?

— Испытываю, — согласился я.

Я уже спал, когда снова раздался её голос:

— Джонни?

— У?

— Можешь поцеловать меня, если хочешь.

С того страшного дня прошло уже семь недель, но никаких особых изменений в нашей жизни не случилось. По мнению Алисы, правда, несколько улучшился мой характер. Возможно, она права, но её характер лучше не стал, а на мой взгляд, сделался даже хуже. Хорошие изменения, сказал я себе, не обходятся без плохих.

На следующий день в газетах появились заметки, вернее, газетные версии тех событий, которые имели место в районе болот. Бульварная пресса давала информацию под аршинными заголовками, сопровождая её леденящими кровь фотоснимками. Безусловно, это преступление войдет в историю как одна из нераскрытых трагедий нашего времени. И хотя события в болотах продолжали оставаться пищей для воскресных приложений в течение ещё многих недель, солидные издания, такие, как «Нью-Йорк таймс», сразу обратили внимание на политический подтекст преступления и провели взвешенный анализ всех обстоятельств.

В другой серьезной нью-йоркской газете, в частности, говорилось:

«В то время как инцидент на яхте можно безусловно считать схваткой между двумя омерзительными гангстерами, причина её окутана пеленой таинственности. Ответа требуют и другие вопросы. Какова связь между двумя погибшими преступниками, чьи отпечатки пальцев давно хранятся в ФБР, и генеральным консулом Республики …? Что делали эти люди на яхте, принадлежавшей названому консулу? Почему яхта стояла в канале Берри — самом отдаленном и пустынном месте пресловутых болот? И наконец, кто убил консула на его катере в заливе Ньюарк?

Предложенное полицией объяснение, что катер отнесло в залив уже после того, как было совершено убийство, и что причиной схватки двух бандитов, закончившейся их смертью, явилась ссора при дележе добычи, не представляется удовлетворительным. Прежде всего, что имеется в виду под словом «добыча»? Что произошло с орудием убийства? И наконец, куда исчезла жена консула? Согласно заявлению секретаря мистера Монтеца, миссис Монтец выехала из консульства вчера во второй половине дня на красном спортивном «мерседесе». С тех пор её никто не видел. Возможно ли, что её тело покоится на вязком илистом дне болот? Означает ли данное происшествие, что дипломатическим представителям в нашем городе не гарантируется личная безопасность?»

Любопытно, что двумя днями позднее та же газета поместила значительно менее сенсационную краткую заметку:

«Сегодня полиция установила местонахождение сейфа, поисками которого занималась с прошлой недели. По получении судебного постановления сейф был вскрыт. Поиски были начаты в связи с обнаружением ключа у некоего старика, погибшего под колесами поезда метрополитена на станции «Индепендент» пять дней назад. Документов, удостоверяющих личность, при нем не было. В сейфе обнаружено семь килограммов (почти пятнадцать фунтов) чистого героина, рыночная цена которого превышает три миллиона долларов. Сейф был арендован неким Густавом Шлакманом, проживавшим в отеле «Клеменс» по адресу: Сорок Пятая улица, 667. Словесный портрет, сделанный со слов служащих гостиницы, а также тот факт, что Шлакман отсутствовал пять дней, не оставляют сомнений, что погибший в подземке старик и Шлакман, арендовавший сейф, одно и то же лицо».

Итак, сейф наконец открыли. С гибелью в подземке старика Шлакмана обрывались все нити, которые могли привести к раскрытию преступления в болотах. Что касается консульства, то его персонал полностью обновился. Граждане страны, которую представлял Монтец, были, видимо, сыты по горло им и его сообщниками. Радикальные изменения произошли и в правительстве этой страны.

О Ленни и её красном «мерседесе» больше никто не слышал, и этот факт представлял немалый интерес для газетчиков. Я же, со своей стороны, полагал, что чем реже будет упоминаться её имя, тем спокойней будет в семье Кэмберов.

До сих пор не было ни малейшего подозрения о существовании связи между событиями в болотах и моей семьей. Надеюсь, положение таким и останется до конца моих дней. Конечно, полного душевного покоя у нас с Алисой уже никогда не будет, однако время притупляет остроту переживаний. Наше появление на полицейской сцене в качестве действующих лиц трагедии никому не принесло бы пользы, а повредить могло бы многим.

Мне удалось передвинуть свой отпуск на более ранний срок, и десятого апреля Алиса, Полли и я отправились в небольшой курортный городок в Канаде по программе «Отдыхай сейчас — плати потом».

Там мы провели три чудесных недели, и этот отчет о событиях, случившихся с нами в один из мартовских дней, я составил именно там. Я полагал, что факты необходимо изложить возможно проще и понятней, иначе в них будет легко запутаться. Не исключено, что мой отчет может когда-нибудь потребоваться. Сначала я намеревался ограничиться лишь изложением голых фактов, но вскоре понял, что это так же невозможно, как и на их основе сочинить романтическое повествование. Думаю, у меня получилось что-то среднее.

Осталось рассказать лишь об одном. После того как мы возвратились в Джерси, я, будучи в Нью-Йорке, проходил как-то мимо магазинчика, торгующего безделушками. Мое внимание привлекла связка забавных крошечных ключей для кукольных домиков. Я купил один ключик для дочки, но, когда хотел вручить его ей, она сказала:

— Папочка, у меня уже есть ключик, — и приподняла маленький коврик с надписью «Добро пожаловать», который лежал перед кукольным домиком. Там, куда не догадался бы заглянуть ни один вор, в целости и сохранности лежал небольшой плоский ключ с буквой «ф» около самой бородки.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно её удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам

Content

Э. Каннингем
Ключ

1. Человек в подземке

2. Девушка в подземке

3. Дипломат

4. Энди

5. Алиса

6. Полли

7. Монтец

8. Ленни

9. Шлакман

10. Река

11. Яхта

12. Болота

13. Маллигэн

14. Ключ