Екатерина Кинн

К звёздам

Вестник

Артефакт попался им в руки случайно.

Аут-двигатель, поврежденный погоней, мог отключиться в любой момент, и пришлось выходить из планара в окрестностях ближайшей желтой звезды с планетной системой. Планета позволила бы им отсидеться, починить корвет или хотя бы аут-антенну и сбить со следа возможную погоню. Там, конечно, уже знают о падении Рубежа, но не знают, как именно он пал — зонны методично уничтожили все аут-передатчики и антенны, сбили все стартовавшие аут-курьеры. Премьер-пилот Экмен сомневалась, что с гибнущего Рубежа ушел еще кто-то, кроме ее корвета, поврежденного и нагруженного беженцами по самую рубку.

Скорость пришлось сбрасывать аварийно, но корвет выдержал. И тут-то и запиликала тревога — на сканере обнаружилась сигнатура, похожая на зоннскую блуждающую мину. Навигатор послал к предполагаемой мине дроида-терминатора, а дроид передал ту картинку, которая сейчас и занимала центральный лепесток видеала: явно искусственный аппарат с воронкообразной антенной, выдвинутыми на кронштейнах устройствами и рабочим изотопным реактором. Дроид держался в сотне метров от артефакта, но артефакт никак не реагировал на его присутствие.

— Похоже, это механика с самыми примитивными запрограммированными инстинктами, — наконец сказал старший борт-оператор Ливаро. — Он просто не видит нашего дроида. А если видит — то не распознает и не реагирует. Давайте его поймаем и посмотрим.

И вот артефакт занял пустую ячейку в ангаре, в которой раньше стоял аут-курьер. Весь экипаж, кроме тяжелораненых, бегал посмотреть на него в натуре, так что операторы поставили перед ячейкой силовой барьер от любопытных.

За суетой вокруг артефакта куда-то ушло отчаяние, разъедавшее экипаж с момента бегства. Премьер-пилот мысленно возносила хвалу древним божествам своих предков за эту находку.

Два дня операторы изучали артефакт, сетуя на то, что большую часть его объема и веса занимают несущая конструкция, антенна и реактор, а полезной нагрузки на порядок меньше, и восхищаясь компактностью и остроумием этой нагрузки.

На третий день Ливаро попросил обоих сеньер-пилотов прийти в ангар — срочно, прямо сейчас.

— Посмотрите, сеньеры, что мы нашли, — сказал он и, не дожидаясь разрешения, схватил премьер-пилота за руку и подтащил к стенду. Под куполом изола оператор осторожно пристраивал к странной конструкции круглую желтую пластину.

— Информация, мои сеньеры! — Ливаро не дождался и вопроса. — Мы, кажется, разобрались, как ее извлечь. Там была толковая инструкция.

Желтый диск повернулся на подставке и завращался, набирая скорость.

Видеал вырастил округлый лепесток, тот засветился. Изображение было нечетким, дрожало, но это было осмысленное изображение — вид планеты из околопланетного пространства, панорамы поверхности, какие-то схемы…

— Живая планета, мои сеньеры, — прокомментировал Ливаро. — Кислородный ряд, первая степень защиты…

Первая степень — биомаски и легкий защитный костюм, возможна адаптация…

— Обитаемая планета, — сказала премьер-пилот. — Немедленно начинайте глубокое сканирование системы. Инициал-оператор Ливаро, как вы оцениваете уровень технического развития хозяев этого… артефакта?

Официальное обращение немного остудило пыл Ливаро. Он встал ровно и заговорил спокойней:

— Начало планетарного освоения. Конструкция механистична, но весьма остроумна. Возможно, это сделано нарочно, как решение конкретных задач аппарата, для которых нет необходимости в искинте или эвринте. Поэтому сказать что-либо определенное о степени развития искусственных когнитивных систем этой цивилизации мы не можем. Но уровень технологии и инженерного мышления я оцениваю как достаточно высокий для стадии планетарного освоения системы.

Через час, когда экипаж после просмотра записи разошелся в таком приподнятом состоянии, какого сеньер-пилоты уже не ожидали увидеть, старшие офицеры остались на совещание.

— Я не культуролог, — сказал секунд-пилот Маттар. — Любитель, не более того. Что я могу сказать по поводу послания и его авторов… Это очень интересная цивилизация в стадии ранней технологии. Множество языков предполагает многоукладность культуры, а сам факт послания выдает потрясающую наивность и миролюбие. Ладно, аппарат поймали мы — а если бы зонны?

— Зонны будут здесь не позже, чем через год. Рубеж пал, теперь их ничто не удержит.

Зонны… Премьер-пилот смотрела на видеолепестки, в которых сменялись картины послания. Цивилизация раннего планетарного уровня для зоннов — просто приглашение на пир. Дешевая рабочая сила, богатые источники сырья, матрицы размножения, носители…

— Стратегически нет смысла для нас ставить здесь Рубеж, — сказал мастер-канонир. — Это окраина.

— В метрополии еще не знают, как именно пал наш Рубеж, — буркнул Ливаро. — Зонны, похоже, оседлали цивилизацию межзвездного уровня и получили оружие, от которого у нас нет защиты. Подарить им еще и адаптивную кислородную планету?

Когда спор зашел на второй круг, Экмен встала. Все умолкли — приятно было видеть, что разгром и бегство все еще не отшибли у офицеров дисциплину.

— Мы не можем бросить эту цивилизацию без защиты, — сказала премьер-пилот. — И в то же время долг требует, чтобы мы доставили в безопасное место некомбатантов и сообщили метрополии все, что мы знаем о новом оружии и тактике зоннов. Поэтому мы войдем в эту систему и установим контакт с ее цивилизацией. Аут-система корвета повреждена, путь до ближайшего форпоста метрополии займет не менее года. Борт-операторы утверждают, что из работоспособных реакторных колец можно собрать аут-систему для курьера. Да, наш курьер был сбит, но его роль может выполнить один из планарных катеров. Трое или четверо добровольцев смогут достичь метрополии менее чем за два десятка дней.

— А остальные? — спросил секунд-пилот.

— Мы останемся здесь и поставим Рубеж. Новый Рубеж. Мы научим их всему, что знаем, и будем сражаться ради них. Мы потеряли свой дом, соратники, все, что создали наши предки. Что было нам дорого — теперь выжженная пустошь, на которой пируют паразиты. Неужели мы позволим им продолжать? Неужели позволим им выжрать и этот мир? У меня все, соратники. Я не могу приказывать вам в такой ситуации. Посему прошу все обдумать и принять решение завтра утром, к первой смене.

Когда все разошлись, Экмен осталась в тактической рубке. Она тронула один из лепестков — по ровному синему фону побежала рябь визуализации, и чужой голос заговорил на языке иного мира. Расшифровать язык не удалось, слишком мало было материала, а в экипажах сторожевых корветов обычно не служат лингвисты контакта. Чужак мог говорить все что угодно, может быть, они сами не лучше зоннов, такие же паразиты, но вряд ли кто-то, подобный зоннам, запустил бы в межзвездный полет такое послание — с приглашением и точным адресом. Экмен верила, что не ошиблась, решив положиться на добрую волю людей, запустивших в пространство этот зонд.

«Мы принесем им технологии, которые, быть может, разрушат их культуру. В астероидных поясах автоматические заводы будут производить оружие, периметр системы прикроют станции слежения… Возможно, нас, а не зоннов будут они винить во всем…»

На лепестках видеала переливались пейзажи с зеленой растительностью и голубым небом, водопадами и снежными горами, сценами чужой непонятной жизни.

«Они разобщены, быть может, конфликтуют между собой… Мы принесем им войну и внешнего врага. Они ждут вестей от других цивилизаций, и вот эта весть — война…»

Экмен свернула все лепестки, кроме одного — на нем алел значок звукозаписи. Она усилила звук. Музыка была непривычна уху, но Экмен различила в стройном хоре струнные и духовые инструменты. Горло сжалось, и внезапно Экмен заплакала — впервые за много лет она позволила себе горевать по погибшим, оплакать недавние потери и свежие раны.

Музыка кончилась, и непривычный по тембру голос заговорил на чужом — пока еще чужом — языке.

«Этот аппарат создан в США, стране с населением 240 млн. человек среди 4-миллиардного населения Земли. Человечество всё ещё разделено на отдельные нации и государства, но страны быстро идут к единой земной цивилизации.

Мы направляем в космос это послание. Оно, вероятно, выживет в течение миллиарда лет нашего будущего, когда наша цивилизация изменится и полностью изменит лик Земли… Если какая-либо цивилизация перехватит «Вояджер» и сможет понять смысл этого диска — вот наше послание:

Это — подарок от маленького далёкого мира: наши звуки, наша наука, наши изображения, наша музыка, наши мысли и чувства. Мы пытаемся выжить в наше время, чтобы жить и в вашем. Мы надеемся, настанет день, когда будут решены проблемы, перед которыми мы стоим сегодня, и мы присоединимся к галактической цивилизации. Эти записи представляют наши надежды, нашу решимость и нашу добрую волю в этой Вселенной, огромной и внушающей благоговение».[1]

Возвращение со звёзд

Корабль стоял незыблемо, как скала. Он был из прошлого — такого далекого, что от него остались лишь обрывки воспоминаний. Вокруг простирался космодром пришельцев — чужой и чуждый, словно его строили осьминоги или там моллюски. Хотя сами пришельцы были вполне человекообразны, убитого воольса даже можно было принять за человека, пока труп не переворачивали на спину. Иначе слепленные черепа, косо посаженные глаза, безгубые рты — воольсы были похожи на людей ровно настолько, чтобы быть страшными. Есть какой-то феномен — Дайен забыл, как он называется, — чем сильнее сходство, тем страшнее. Это было про воольсов.

Дайен услышал шаги и оглянулся. Селиванов подошел и встал рядом с ним.

— Надо же, как новенький, — сказал он. — Пойдем-ка глянем, что с ним.

Управление стартовым столом было полностью в порядке. Селиванов перебросил пару тумблеров на пульте, по экрану побежали строки и диаграммы диагностики.

— Системы работают нормально, тест прошли, управление… тест прошел… — бормотал Селиванов. — Так, загрузка… чек, чек, чек, топливо — чек, all systems are green… А ты знаешь, парень, можно лететь хоть сейчас. До Лунограда бы слетать, посмотреть, что там.

— Воольсы туда могли не добраться.

— То-то и оно. Давай-ка, бери свою группу, зачистим здесь все как следует.

— Так уже…

— Это их часть мы зачистили. А в нашей, я помню, тут подземные ангары, резервуары с топливом, бункера, коммуникации. Давай-давай.

Дайен вызвал своих ребят.

Вокруг летного поля колыхалась на ветру сиреневая инопланетная трава, трепетали длинными гривами тонких веточек высаженные возле ограды сиварики.

Парни примчались на двух вездеходах. Один был свой, собранный из запчастей в мастерских, один — отбитый у «охраны порядка», полицаев. Полицаями людей, служивших воольсам, прозвали с легкой руки Селиванова пятнадцать лет назад.

Дайен сам плохо помнил то время, но ему рассказывали — рассказы о возвращении «Сокола» и побеге его пилотов от воольсов ходили среди повстанцев как древние богатырские саги про джедаев, Дартаньяна и Шерлокхолмса. Двести лет назад «Сокол» отправился в межзвездный релятивистский полет, стартовав с процветающей планеты с цивилизацией космического уровня, а вернулся в сырьевую колонию воольсов. Три поколения выросли под властью равнодушных пришельцев, которым от землян была нужна только польза и материал для экспериментов. Но с возвращением «Сокола» воспряло сопротивление. А когда к руководству присоединились Селиванов и Смит, воольсам стало тут неудобно.

Три дня назад люди выиграли решающее сражение — транспортная сеть воольсов была развалена, коммуникации разорваны, центр управления уничтожен вместе с воольским командованием. Последним рубежом был космодром. Еще вращалась где-то за орбитой Земли перевалочная станция, с которой стартовали межзвездные транспорты воольсов, но без спутников наведения она не могла ориентироваться, а спутниковые передатчики только что отключили.

Связь и транспорт — ключ к победе, говорил Селиванов.

Пискнул уоки-токи, Селиванов выслушал сообщение и подхватил свой автомат.

— Пойдем, там Джереми нашел что-то, зовет посмотреть.

Здание было воольским — внешние стены наклонены, так что каждый следующий этаж меньше предыдущего, и прорезаны длинными узкими окнами с затемненными стеклами. Для воольсов на Земле было слишком много ультрафиолета и маловато кислорода. По коридорам — ага, команда зачистки тут уже прошлась, повсюду трупы, кровь на стенах и подсыхающими лужами на полу. На втором этаже трупы оттащили к стене и свалили в кучу, из нее торчали синюшные в искусственном свете руки пришельцев и белые — людей, то есть полицаев. У заклиненных раздвижных дверей маялся боец. Сюда.

Белые, синеватые в этом освещении стены, стойки с воольскими биоприборами, больше похожими то на хищные цветы, то на тошнотворные клубки разросшихся мозгов. И огромная рама, на которую натянуто что-то белое, прочерченное розовыми прожилками, с силуэтом человека. Дайен подошел ближе, и его чуть не вырвало. Это и вправду был человек — вросший в эту бело-розовую подложку.

— Дмитро… — почти без голоса проговорил Селиванов.

— Пашка, — ответил черный рот. — Живой.

Джереми Смит стоял рядом с этой рамой, и лицо у него дергалось — даже омертвевшее пятно ожога.

— Их система, — проговорил человек из белого полотна. — Замкнута через меня. Емкости мозга… лобные доли…

Его лицо было неподвижным, только глаза двигались и еще рот.

— Мы все взорвали, — сказал Смит.

— Ансибль. Основная — здесь. Излучатель — я. Требует дать сигнал… метрополии. — Он умолк, кривя черные губы. Глаза закатились под лоб. — Убейте. Сигнал… не пройдет…

Селиванов быстро закивал, потом, видимо, спохватился, что этот… Дмитро… не видит, и сказал с усилием:

— Обязательно.

— Меня убей. Мозг остался, его убей. Поглощает… Я…

— Дмитро…

Силуэт человека молчал. Превратившееся в маску лицо было неподвижно, но Дайену казалось, что он изо всех сил сопротивляется чему-то.

Селиванов закусил губу, достал нож и вонзил его в глазницу. Провернул клинок, надавил — лопнула переносица, истонченные кости брызнули осколками, потекла розоватая жидкость, прожилки на полотне вздулись, покраснели. Селиванов, не меняясь в лице, полоснул по этой дряни — раздался визг, лоскуты свернулись рулончиками, нож прошел через тень вросшей руки — костей там уже не было.

Дайен дернулся — рядом с ним ожил и забился воольский биоуродец. По розовым и багровым поверхностям пошла волна за волной, эти полутвари-полуприборы задрыгались, кое-какие посинели.

— Уходим, — сказал Джереми. — Paul, go away! Quickly!

Солнечный свет после синеватого освещения ослепил.

— Суки, — выдохнул Селиванов.

— Надо сжечь, — сказал Смит. — Помнишь, ты недоумевал, на каких принципах действуют их роботы, как синхронизируются и какая у них элементная база? Вот такая, — он постучал пальцем себе по лбу. — Поэтому и производства нет, помнишь, сколько мы его искали?

— Суки, — повторил Селиванов. — Я им дам элементную базу.

— До станции бы добраться, — сказал Смит, щурясь.

— А, ты еще не знаешь. «Сокол» стоит в готовности.

— Да? — Смит показался Дайену похожим на хищную птицу, примеривающуюся к добыче. — Ну, тогда мы им устроим и Ковентри, и Дрезден, и что там еще?

— Сталинград, — подсказал Селиванов.

Над байконурской степью свистел ветер. В восходящем потоке воздуха кружила, раскинув неподвижно крылья, хищная птица.

Здесь было море

Посвящается Ли Брэкетт

Пески Марса. Рыжие, серые, черные. Ветер гоняет пыль — атмосфера слишком разреженная, слишком тонкая, так что никаких песчаных бурь, только пылевые вихри. Камни — угловатые и округлые, уступчатые скалы. Свидетельство того, что когда-то тут текла вода — только морские отложения дают такой рисунок на откосах… Здесь было море — когда-то давно, в те времена по Земле еще топали динозавры, а теперь вот потомок мелкого теплокровного зверька, похожего на крысу, топает через марсианские пески по берегу высохшего моря.

«Что-то не так с этой планетой, — думает он. — Были тут города, моря и каналы — куда все делось?»

Как в старом фантастическом романе: герметичный костюм, почти скафандр, ранец со снаряжением, обломок дюралевого шеста в руке — чтобы не вляпаться в зыбучку, последний баллон кислорода. И карта. Снимок неважного качества, сделанный спутником. К сожалению, спутника уже нет, разбит случайным метеором, а другой на ту же орбиту запустят нескоро.

Человек оглянулся. С этого места краулера было не видно, и ареодезический знак было не видно, но связь работала, краулер слал сигнал каждые полчаса. Карта… ах да. Карта. На которой различим узкий залив и изломанные линии лабиринта — так выглядят с орбиты марсианские города. Только фундаменты стен, иногда их фрагменты. Гладкий, без швов камень. Всегда — лабиринт, сходящийся к центру.

Как они выглядели, строители городов? Неизвестно.

О фундамент первой стены он спотыкается.

Здесь есть стены — и чем ближе к центру, тем они выше. Человеку мерещится, что это не стены растут, закрывая небо, а он становится меньше. Он встряхивает головой, отгоняя наваждение. Вот песок, вот камни, — размеры их неизменны.

За поворотом открывается центральная площадь. Башмаки скользят, человек едва удерживает равновесие. Под мелким песком и пылью стеклянистая поверхность. Неровная, словно стекло застыло натеками и мелким волнами. Человек расчищает участок у края. Край неровный, и похоже, что это сплавленный песок. Когда-то тут полыхало пламя, плавящее камень. Любопытно — искусственное или естественное? Естественному взяться неоткуда. Дальше песка нет, только слегка выпуклая поверхность стеклянистой линзы. В ее темной глубине видны смутные тени. Опустившись на колени, человек смотрит в глубину.

…Левиафан всплывает из темных глубин, следом за ним торопится стайка острозубых ихтиотварей. Они плывут не следом, а сбоку — из распоротого бока левиафана истекает розоватая струя, ихтиотвари наводятся по ней прямо на рану, они догоняют эту огромную тушу, вцепляются в края раны, отрывают куски бледной плоти. Они проникают в тушу все глубже, и, наконец, левиафан перестает двигать плавниками и повисает в толще моря, которого больше нет…

…Люди идут — рядами, колоннами. Не совсем люди, конечно — не забываем, предок человека еще ворует яйца у динозавров, владык белой звезды, что видна над здешним горизонтом даже днем. В щелях забрал видны раскосые глаза, сплошь темные, без белка. Блестят круглые шлемы, вспухают белые султаны взрывов. Рушится стена великого города. Льется кровь на его широких проспектах, в садах и дворцах — багровая кровь, не человеческая. Наблюдатель смеется, облизывая пересохшие губы — кто сказал, что высокая и утонченная цивилизация обязательно гуманна? Из истязаний живых существ тоже можно сделать искусство, можно наслаждаться, насилуя мужчин и женщин, упиваться криками детей, с которых снимают нежную кожу, чтобы сделать из нее изысканное одеяние.

Ветер листает страницы серебряных книг на пепелище, под ногами распятых на обгорелых стенах мудрецов и прекрасных танцовщиц со вспоротыми животами, из которых вываливаются кишки. Юркие ящерицы выедают мозг из их черепов, лакомятся запекшимися глазами — вот и вся мудрость, вот и вся поэзия…

Человек отрывает тяжелую голову от неровной поверхности. Там — темнота. Ничего нет. Внутри шлема горит красным индикатор. Кислород, конечно. Точка невозврата. Краулер отвечает на запрос все тем же кодом, который означает «двигатель неисправен».

Стены — гладкие, серые, округло обтесанные временем, смыкаются, отсекая выход.

Кто-то трогает человека за плечо.

Они невысоки ростом, тонки в кости, и огромные глаза над закрывающими лица вуалями — нелюдские, сплошь темные, без белка.

Небо внезапно делается из рыжего бледно-голубым, и тяжелый порыв ветра ударяет в грудь по-настоящему.

Человек подносит руки к вороту и отщелкивает застежки шлема.

Воздух пахнет морем, солью, у него привкус крови — человек подносит руку к губам, и на перчатке остается красный мазок. Кровь идет носом, кровь на лопнувших от жажды губах.

Эти, в вуалях, идут прочь из лабиринта. И человек следует за ними. Стены понижаются, и за ними нет горизонта — море сливается с небом, земля кончается рыжей полоской под ногами.

На другом берегу узкого залива сверкает город, как драгоценный камень — горят серебряные кровли и золотые шпили, ослепительно сияют белые стены Валкиса, города городов, и он точно такой, как в тех книгах, которые человек читал в детстве. И там, за близким горизонтом, за зелеными морями и черными скалами в красных пустынях, высятся Кушат, Джеккер и Барракеш, Кхондор и Каэр-Дху…

…И ты увидишь их все, и поплывешь под синим парусом по морям Марса, прямо к Цитадели, что не зря зовется Цитаделью Утраченных Лет…

Человек покачнулся и упал навзничь. Солнце, яркий маленький диск в подернутом рыжей дымкой темном небе Марса, отражалось в его незрячих глазах. Пыль оседала на коротко стриженых волосах, на лице, налипла на кровавые дорожки, тянувшиеся от ноздрей. Шлем выпал из руки и откатился к краю центральной площадки лабиринта. Внутри зеркального стекла высвечивался зеленый огонек — это замерший в восьми километрах краулер подавал свой код.

— Почему они снимают шлемы? — спросил спасатель в оранжевом нагруднике поверх скафандра. — Этот уже четвертый.

— Не знаю, — ответил его товарищ, глядя, как робот укладывает запакованное в капсулу тело в багажник.

— Я прослушал запись из его шлема, — сказал первый. — «Это Валкис, я вижу стены Валкиса».

— Бред какой-то.

— Предыдущий, из второго города, помнишь, говорил о какой-то Соацере…

— А про Гелиум никто не говорил, случайно?

Первый покачал головой.

Крохотное марсианское солнце горело над пустыней, и пылевые вихри курились над песками Марса.

Правда о раскопках в Армагеддоне

Посвящается Рэю Брэдбери и «Уснувшему в Армагеддоне»

Ветер над раскопом был так же силен, как те дни, когда Марс был обитаем. Люди Земли пришли на Марс и принесли с собой обновление. Там, в умеренных широтах, цвели яблони, привезенные с Земли, а здесь, в пустыне, все было так же, как миллион лет назад. Кроме моря.

Ветер свистел над равниной в одну ноту, день за днем, так что люди старались отгородиться от него — совали в уши втулки наушников, слушали музыку с прихваченных записей, ловили радиопередачи из Марс-Сити — выступления комиков, политические дебаты, кулинарные шоу — все, что угодно, лишь бы не слышать однотонного свиста.

Кейт зарисовывала разрез раскопа, когда в монотонном вое ветра услышала голос.

«Аииии! Оуииии!» — на два, на три тона пел неведомый.

Из твердой, закаменевшей почвы, некогда плодородной, постепенно появлялся череп. Не первый уже череп с высоким сводом и косо прорезанными глазницами. Ветер выдувал пыль и песчинки из-под лезвия ножа, из-под кисточки, ласково обметающей находку.

Кейт зарисовала оскаленный череп, плотно сидящий в породе, с забитыми землей глазницами. Рядом она набросала его же, потом добавила на кость немного плоти — щеки, тонкие губы, нос. Глаза остались белыми пустыми пятнами, потому что она не знала, как должны лечь линии век и какими были глаза под этими веками.

С темнотой ветер запел тише, но настойчивей.

«Аах!» — стонал голос.

«Эйя! Эйя!» — пел второй.

Казалось, ветер дул в бронзовую флейту, тысячу тысяч лет пролежавшую под землей, а теперь согретую руками человека.

— Помнишь тот рассказ, о космонавте, который погиб где-то здесь? — спросил утром Майкл.

— Леонард Сэйл погиб на астероидах, — равнодушно ответила Кейт и вернулась к своему альбому. Половина листов была уже занята — находки, места залегания предметов, расчищенные фундаменты, кости…

— Говорят, его свёл с ума ветер.

— Может быть. Но это было где-то в поясе астероидов.

— Мы называем их марсианами, но они не жили здесь, — сказал Майкл и ушел в третий раскоп, где громоздились кости убитых в грандиозном сражении, а из-под завалов костей торчали трубки и рога неведомых боевых машин.

Днем было еще хуже — густо-синее небо, крохотный бледный диск солнца и холодный ветер. Монотонный его посвист давил на нервы, люди оглядывались. Еще не прошло и двух недель с начала раскопок, а рабочие уже начали уезжать в город и не возвращаться.

Ночью Кейт увидела флейту — ту, которую сама очистила от грязи и уложила в контейнер, — в руках женщины. Женщина эта не была человеком. Кейт не могла сказать, где кончается теплая кожа и начинается холодный металл ее головного убора. Тончайшие узоры покрывали его, и металл плавно переходил в живые перья — или металл был живым, и перья тоже были металлическими?

Утром она взяла новый альбом. День за днем она рисовала их — тех, кто приходил в ее сны с голосом ветра.

Через несколько дней она подошла к начальнику экспедиции и указала на базальтовый выступ. Это был угол гробницы. Когда вскрыли капсулу с захоронением, среди хрупких по-птичьи костей нашли головной убор из серебра и диковинных самоцветов — точно такой, как на первом рисунке в альбоме. Тончайшие перья из странной по составу бронзы колыхались, как живые, когда убор с благоговением перекладывали в контейнер, а самоцвет на налобнике горел под солнцем, как сгусток живого пламени.

«Аиииу… — пел ветер в ее снах. — Где он? Аииииу, где он, мой Имрелле, где он?»

В нескольких гробницах нашли доспехи. Не примитивные металлические панцири, а плод высоких технологий, до которых Земля еще не додумалась. Несколько доспехов явно были женскими.

«Я — Талла, покорительница миров! Аиииу, Талла!» — пел ветер.

— Они всё-таки не отсюда, — говорили археологи долгими марсианскими вечерами в главном куполе. Они пили земной чай и рассматривали находки. — Они сражались здесь, но они не марсиане.

Ночью она смотрела на небо. Две быстрые маленькие луны катились от горизонта до горизонта, низко над окоемом сияла Венера, выше нее — голубая Земля, и золотой крохотный диск Юпитера горел среди звезд.

«Аххха, аиииу… Ее нет больше. Нет Айунэлы, нет ее!»

Легионы шагали под древними стенами, ровно, неотвратимо. Тысячи тысяч людей — или не людей? — заливали кровью равнины Агвиранеи. Разрывные пули пронзали их доспехи, тела разлетались кровавой пылью, и ветер нес микроскопические брызги крови дальше, к еще нетронутым огнём городам.

Гордый Тилле, Убийца Людей, гнал пленных к Раталару, и те, кто не желал покориться, умирали там в муках — синий газ заставлял их выплевывать легкие на черный колючий песок, пурпурная лоза впивалась шипами в тела, сжимая и скручивая их, пока последняя капля влаги не была выдавлена, а Тилле смеялся. Со стен Раталара, что высились до облаков, Тилле грозил всей Айунэле, пока Иорр вел свои легионы через Агвиранею.

Три тысячи лет сражались они, и Агвиранея покрыта была пеплом и истертыми в пыль костями мертвецов. Озера на равнинах много раз заполнялись кровью, и даже когда вода очищалась, она была горькой.

— Мы смотрим на это все, как на своеобразный аналог наших античных цивилизаций, — вещал седой профессор. — Но аналогия не должна обманывать нас. То, что мы нашли рядом с полем гробниц — это космодром.

Огромный этеронеф был схож с левиафаном, объеденным рыбами — остов, скорлупа, мать огромного роя воздушных лодочек из застывшей пены, титана и алюминия. Останки лодочек они находили на равнине повсюду.

Через полгода после начала раскопок земляне сложили кусочек к кусочку первую лодку.

«Вернись обратно, — пела женщина в короне серебряных перьев. — Вернись, о Имрелле! Я отдала свои доспехи, я отказалась от них. Я построила город в чужой земле, о Имрелле!»

Кейт складывала альбомы стопочкой. То, что она рисовала в них, не видел никто из людей. Величественные города, небо, полное этеронефов, лодки, скользящие по глади каналов, грозди псевдоцветов на игольчатых лианах, воин в устрашающем шлеме, с неведомым оружием в руках.

Ночью она слышала флейту. Кости женщины из гробницы залили консервантом и бережно переложили в термоконтейнер. Кейт иногда стояла рядом с ним, представляя, что внутри, словно принцесса в хрустальном гробу, спит женщина с флейтой, ожидая своего Имрелле.

В гробницах нашли титановые пластины с письменами, катушки тонких и узких металлических ленточек. Это были программы управления этеронефами. Записи на катушках не сохранились, но пластины удалось прочитать. Статья профессора Стоуна вышла в зимнем номере «Древностей Марса». И произвела сенсацию. Даже далекие от археологии люди говорили об этой статье, узнав о ней из новостей. О том, что марсиане — вовсе не марсиане, они пришли на Марс с планеты, которую земляне условно называют Фаэтон. С погибшей планеты, превратившейся в пояс астероидов.

Кейт знала, как они называли свою родину, она даже могла произнести это вслух — Айунэла, Айу-у-у — как посвист ветра над вскрытыми гробницами, как зов над равнинами Агвиранеи, равнинами Битвы.

Сразу три международных фонда профинансировали экспедицию Стоуна на астероиды. Номер 787 был вторым в списке. Кейт удалось записаться в экспедицию. Личных вещей у нее не было — только стопка альбомов и пачка карандашей.

Майкл тоже был в этой экспедиции. Конечно же, он первым делом сходил на пятачок, на котором садились когда-то старые корабли. Где-то здесь умер Леонард Сэйл, здесь сошли с ума двое, пытавшиеся его спасти. Никто и никогда не находился на астероиде 787 больше нескольких часов, никто не хотел проверять легенду о ветре и голосах Армагеддона.

— Ерунда, — сказал профессор Стоун. — За работу, господа археологи, у нас мало времени.

В первый же день они наткнулись на поле битвы.

«Аахх!» — сказал ветер с равнин Агвиранеи, ветер Менгедди.

Кейт рисовала. Воины в круглых шлемах кричали славу Тилле и Раталару, солдаты Иорра умирали молча. На альбомном листе воин в круглом шлеме останавливал своим телом трехрогую машину, похожую одновременно на жука и на трицератопса. То, что было дальше, она рисовать не стала — рог из темного металла пронзил воина насквозь, а потом по нему пробежали молнии, полыхнуло — и лохмотья спекшейся плоти опали наземь, вместе со шлемом и кирасой.

«Кто ты?» — спросил ее чужой голос, лишенный дыхания и живого тепла, бесплотный голос бессмертного.

— Я ищу Имрелле, — сказала она. — Талла зовет его.

Тилле рассмеялся, и Иорр вторил ему:

«Талла. Трусиха Талла!»

«Она отказалась! — выкрикнул бесплотный голос. — Она отвергла!»

«Она умерла!»

«Но вы здесь! И мы обретем плоть!»

Кейт словно раздвоилась. Одной частью она боялась — это был тот страх, который убил Леонарда Сэйла. Другой же частью она смотрела в бездну, в которой Раталар еще стоял, и Тилле смеялся, идя против ветра.

В его призрачном голосе она слышала злобу и зависть, он жаждал войти в ее плоть и сделать своей, но она вспомнила Таллу и алый камень ее короны, и Тилле отпрянул.

Его мысли были жесткими, как прокаленный холодом космоса камень. В мыслях своих он…

…срезал с Таллы доспехи вместе с кожей, и купался в ее крови.

…он бросал ее на ложе и входил в ее лоно, и мял ее грудь, а потом, на пике наслаждения, вонзал тонкий, как игла, кинжал ей в сердце.

Его глазами Кейт видела город Иамет, к которому Тилле успел раньше Иорра — со стен его свисали гроздья людей с ободранной кожей, и их слабеющие крики уносил ветер.

Она готова была сдаться, когда услышала флейту. Другую, не ту, что пела в шорохе марсианского ветра.

И она проснулась.

В то утро двое археологов бросились друг на друга. И прежде, чем остальные разняли их, один воткнул другому в глаз железный штырь, а другой успел вонзить первому нож под ребра.

— Надо убираться отсюда, профессор, — сказал Майкл Стоуну. — История Леонарда Сэйла возникла не на пустом месте.

— Это лишь сны, — ответил профессор.

Они расчистили небольшой участок в полости астероида. Находкам не было конца — кости, черепа, изделия из металла, неведомых материалов, катушки с лентами для записи, удивительные артефакты… Кейт очищала находки, а мертвые пели вокруг на разные голоса. Они жалели себя, угрожали, требовали пустить их, дать им плоть, дать им дыхание.

На третий день профессор Стоун умер во сне. Кейт закрывала контейнер с его телом, когда к ней подошел Майкл. Он был бледен, под глазами залегли черные круги. Видно было, что он уже долго не спал.

— Надо улетать отсюда.

Она согласилась.

Кроме них, оставалось еще трое археологов. Одного Майкл нашел в раскопе — тот упал головой вниз, стекло его дыхательной маски треснуло. Он был уже мертв.

Двое других добрались до ракеты и убили друг друга перед ней — каждый рвался спрятаться первым.

Майкл втащил контейнер с телом Стоуна в грузовой отсек.

— Остальных придется оставить, — сказал он. — И все находки тоже.

Кейт кивнула.

— Это все не для нас.

Вырвав лист из последнего альбома, она свернула из него конверт, зачерпнула горсть черной пыли из-под ног и запечатала в нём.

Майкл торопился. В его голове кричали на разные голоса, умоляли и угрожали древние твари. Но чем дальше ракета улетала от астероида 787, тем слабее были их голоса, и, наконец, умолкли. И тогда он заснул, и во сне не слышал ни голосов Армагеддона, ни зова бронзовой флейты.

В музей Марс-Сити Кейт попала легко — ее просто пустили через вход для сотрудников.

Выставка еще не открылась, и Кейт в одиночестве ходила от витрины к витрине, пока не дошла до знакомого саркофага из отполированного базальта. Там покоились тонкие, словно бы птичьи, кости, и корона бронзовых перьев с алым самоцветом, и бронзовая флейта.

Кейт открыла витрину и бережно высыпала в саркофаг горсть черной пыли.

Ветер пронесся под высокими сводами.

«Аииуу… — пропела незримая флейта. — О Имрелле, Имрелле…»

— Покойтесь с миром, — сказала Кейт. — Он защитил меня в Агвиранее — твой Имрелле, погибший вместе с Айунэлой. Спите спокойно. Спите вечно.

Вот все, что случилось во время раскопок в Армагеддоне.

Дева покидает свой знак

По мотивам рассказа Ольги Ларионовой «Солнце входит в знак Девы»

— Ты воспитываешь ее как мальчика, Сиимаэ, — сказала Йисмаан. — Это неправильно.

— Она не такая, как мы с тобой, — возразила мама. — Ее нельзя воспитывать, как нас. Я знаю, как растить мальчиков, это проверенные методики.

— А когда она вырастет? Когда поймет, что она не сможет стать лиинаами ни для одного мужчины, потому что лиинаами не становятся? Она останется одинокой, Сиимаэ, и что тогда?

Мама горько вздохнула.

— Я не знаю, Йисмаан, не знаю.

Сийэриин подкралась поближе к двери и прислушалась. Ни мама, ни Йисмаан не знали, что она уже дома, а ходила она совершенно бесшумно.

Она знала, в чем проблема, которую мама обсуждает со своими подругами уже много лет. Мама не была ни ребенком, ни подростком. Она сразу стала взрослой. Первые четыре года жизни женщины Юэнны проводят сначала в Домах Роста, потом еще год — в Домах Развития, а потом пробуждаются и становятся лиинаами тех мужчин, которые их создали. Мама не училась в школе, все знания ей вложили в мозг гипнопедией, в Доме Развития.

Дома об этом не говорили, но в школе как раз недавно проходили по истории времена Великого Бедствия, и Сийэриин писала эссе о проблемах восстановления биосферы. Ученые до сих пор не выяснили, что было причиной страшной эпидемии, от которой погибли все теплокровные существа на Юэнне. Все, включая людей. В живых осталось лишь тридцать три космонавта на околоземных станциях. И женщина среди них была только одна. Когда уцелевшие спустились обратно на поверхность, она сошла с ума и покончила с собой. Сийэриин не могла этого понять. Другие-то остались в здравом рассудке и сумели возродить человечество.

Они создали женщин заново — клонировали клетки той, погибшей. Клоны выросли, стали лиинаами своих создателей и родили много детей. Но только мальчиков. Жён для них снова пришлось выращивать в инкубаторах, потому что тот вирус не давал эмбрионам с двумя Х-хромосомами развиваться нормально, они погибали на самой первой стадии деления. Когда восстанавливали животных, и птиц, и ящериц — всем им пришлось сделать искусственную мутацию, чтобы они могли размножаться естественным путем. А вот с людьми и еще некоторыми животными это не удалось.

Поколение за поколением, столетиями женщины могли рождаться только в стерильных лабораториях. Поколение за поколением шлифовалась новая культура, в которой каждая женщина была ценностью, и каждый мужчина должен был оберегать и защищать ту, которая стала его женой.

У первых не было выбора — все женщины Юэнны были близнецами, копиями одной-единственной. Потом генетики научились придавать им индивидуальность. Потом научились формировать внешность и темперамент по заказу — и появились лиинаами, воистину суженые своих мужей. Каждый мужчина сам формировал облик и задатки характера своей будущей лиинаами, каждый сам задавал изъян, который лишь добавлял ей привлекательности.

Так все и шло, пока не родилась она, Сийэриин. И все так привыкли, что каждый мужчина сам создает облик и характер своей будущей лиинаами, что не знают, как быть с ней, родившейся как мальчик, а не созданной, как девушка.

А мама и Йисмаан больше ничего интересного не сказали. Послышались легкие шаги и глухое постукивание трости по полу. Сийэриин отскочила от двери и убежала в гостиную, как будто давно пришла и сидела там с либрусом. Из маминой комнаты вышла Йисмаан — строгая, прямая, золотые косы венцом вокруг головы, лицо как у древней статуи, бледное, точеное, и длинная туника с летящими рукавами переливается нежным золотом. В руке трость из белого дерева — Йисмаан немного хромает. Это очень популярный дефект, Сийэриин как-то отыскала в информарии, что его делают своим лиинаами сорок восемь процентов мужчин. У прекрасного, совершенного создания должен быть изъян, тогда можно это создание любить. А безупречному можно только поклоняться.

Йисмаан ласково кивнула девочке и плавно прошла к выходу. Мама вышла вместе с ней, чтобы проводить до везделёта.

Мама не хромала, но далеко ходить в одиночку не могла — у нее были слабые мышцы, и папа всегда ходил с ней. Сийэриин хотела спросить у него, почему он выбрал именно такой изъян, с ним же ужасно неудобно жить, но ее останавливало ощущение, что это неподобающий вопрос.

По сравнению с мамой и тем более с ошеломляющей красотой Йисмаан сама Сийэриин была почти некрасивой. Она была похожа на отца — высокого, как все юэнайин, широкоплечего, черноволосого. Зато она была здорова, как мальчик. И, может быть, своему будущему мужу она сможет родить не только сыновей, но и дочерей.

Мама вернулась в дом и остановилась рядом с Сийэриин. Погладила ее по голове.

— Мам, только не надо меня жалеть, — сказала Сийэриин.

— Почему ты думаешь, что я тебя жалею? — Мама села рядом.

— А ты каждый раз, как советуешься со своими  подругами насчет меня, ходишь потом и жалеешь.

— А что, не нужно?

— Нет. И вообще. Что вы уперлись так — лиинаами, лиинаами! Вот исполнится мне семнадцать лет, я тоже пойду в Дом Создания и придумаю себе лиинаами.

— Женщины созданы для того, чтобы любить и быть любимыми, Сийэ.

— А я не создана. Я родилась. И у меня будет мой лиинаами. Ты не переживай, мама, мужчину тоже можно создать, технологии позволяют, я спрашивала у учителя Тамаана.

Сиимаэ, улыбнувшись, потрепала волосы дочери и ушла к себе.  За дверью улыбка разом пропала. Сиимаэ заплакала бы, но слезы у нее давно кончились. Она не справилась, не смогла вырастить первую за пять столетий естественнорожденную женщину — нежную, живущую любовью к одному-единственному. Да и как бы она смогла? Ее учили растить мальчиков. Никто не знал, что именно она, художница Сиимаэ, родит девочку. Никто не предвидел, что мутация в человеческом геноме, над которой бились столетиями, появится сама. Методики воспитания мальчиков не годятся для девочек, Йисмаан права…

Создать лиинаами для женщины! Немыслимо! Женщины ведь не могут творить, они самой природой предназначены для того, чтобы не творить, а рожать.

А как будет жить мужчина с изъяном? Который будет слабее своей жены? Немыслимо, это немыслимо…

Лучше бы все оставалось по-прежнему.

Дорога на Тюратам

Было самое начало лета, но степь уже выгорела от края до края. Серо-желтые глинистые пространства, редкие пучки высохшей травы, местами такыр. Солнце стало припекать, едва выползло из-за горизонта. Оно выжигало остатки травы, песок, кости тех, кто не сумел пересечь эти серо-желтые пространства, все еще крепкий бетон  и серый асфальт.

Тени от стартовых мачт были еще длинны, двойные полосы подъездных путей сверкали в лучах солнца. Все было пусто, мертво, немо. Ветер гнал пылевые смерчи, как пастух гонит овец, как тысячи лет назад. Тогда тоже были ветер, смерчи, овцы, пастухи — но не было этого котлована, и не было этого обожженного чудовищным жаром бетонного стола, и ажурных мачт, и длинных, утопленных по самые крыши в земле, наблюдательных пунктов и центра управления.

Там, где в бетон била реактивная струя, остался след. Все то место было следом — былого стремления, былой отваги, былой славы.

Ехать здесь можно было как угодно, но они все же вернулись в город по дороге.

В городе — правильная планировка. Остатки клумб, парков, кривые столбы высохших деревьев, пустые дома вдоль проспекта. Город был выметен ветром и пуст.

Ни крысы, ни даже ящерицы, только танцующие на площадях вихри, только палящее солнце.

…Остыло, умерло, оставлено остыть…

В здании на площади было чуть прохладнее. В темном вестибюле косо болтался стенд с выгоревшими фотографиями. Присмотревшись, она обнаружила, что фото принадлежат молодым или средних лет мужчинам, по большей части в военной форме. На вылинявших снимках остались видны ряды орденских планок на их кителях, очертания коротких стрижек и почему-то немного глаза и губы. Одни улыбались, другие были серьезны. Надписей было уже не разобрать.

— Ничего не осталось, — сказал мужчина. — Мы зря приехали сюда.

Женщина не ответила.

— Ничего общего с фото. Зачем тратиться на эти развалины? Оставь их будущим археологам.

Она поправила стенд, чтобы висел ровно.

— Здесь уже пытались сделать музей — законсервировали все на пусковых площадках от коррозии, сняли наносы. Даже в городе расчистили кое-что. Но никому не было интересно ехать сюда через пустыню, даже если ехать всего лишь от портала.

— От аэродрома, — поправила своего спутника женщина. — Это называется аэродром.

— А та бетонная площадка с опорами — космодром? Они столько сил вложили в свою первую попытку — и все было впустую. Знаешь, что странно? Война совсем не задела эти места. Готов спорить, что мы не найдем тут забитых скелетами убежищ, как в Иерико или Кустанае…

— Когда война началась, здесь уже было пусто. И я не хочу делать здесь музей. Я выбираю место для космопорта.

— Значит, ты здесь не просто так, а на работе?

— Да, как эксперт Совета по космическим делам.

— Все это старье не пригодится для новых кораблей.

— Конечно, нет. Все построим заново.

— Я не понимаю, почему именно здесь. Если ты принимаешь во внимание широту, то почему не западнее, ближе к промцентрам?

— Отсюда будут стартовать тяжелые транспорты, — сказал женщина. — Чем дальше от жилых зон, тем лучше. Отсюда будут улетать на Луну и на Марс, к Поясу и дальше. Ты поймешь, почему отсюда.

Они покинули город. Когда синие тени от багрового закатного солнца пересекли пустыню, они развернули на обочине полузаметенной песком асфальтовой дороги домик. Пока тот врастал в каменистую почву и затвердевал каркасом, они стояли и смотрели в котловину стартового стола, и линии ажурных мачт отблескивали красным издалека. Стемнело быстро. Мужчина вышел из домика, огляделся и погасил фонарик. Черное небо было совсем близко. Бледно светящаяся дорога протянулась через него от горизонта до горизонта. Звезды казались яркими, огромными — совсем не такими, как он привык. Они мерцали, а он большую часть жизни видел их немигающими. Небо раскинулось над головой куполом — а он привык видеть его в иллюминаторах орбитальных колоний. Мужчина смотрел вверх и пытался подобрать слова, чтобы описать это все, и ту музыку, которую, как ему казалось, он слышал в шорохе ветра.

Внезапно он понял, что музыка ему не почудилась. Она приближалась — инструментал и мужской голос, потом смолкла.

От дороги к домику и машине свернул человек. На его плечах, ботинках, рукавах, на бандане отсвечивали катафоты, зеленая люминесцентная полоска сияла по ободу его гироскейта. Подойдя, он сказал:

— Добрый вечер. Вы не заблудились? Помощь нужна?

Женщина откинула дверцу домика и выглянула.

— Добрый вечер, — сказала она. Я — Лиз Белова, эксперт Мирового Совета, отделение космонавтики. А вы откуда?

— Смотритель заповедника Тюратам Алмаз Сатпаев, приятно познакомиться.

— Георгий Иванов, — представился мужчина.

Они коротко пожали друг другу руки.

— И вы тут один живете?

— Ну что вы, мы с ребятами посменно ездим из Тюратама. Больше по традиции, чем по необходимости, так-то тут камеры есть.

— Вам не жаль сидеть здесь, охранять заброшенный и никому не нужный памятник? — спросил мужчина.

— Как это ненужный? Это сейчас до него руки не доходят, а ведь отсюда первый спутник запускали! Вы, как здесь дела закончите, приезжайте к нам в Тюратам, мы вам покажем кое-что, что здесь накопали. Ну ладно, раз у вас все в порядке, я дальше покачу.

Он встал на гироскейт, толкнулся ногой. Включил плеер.

«Звёзды в степи вновь зацветут незнакомым огнем, — пропел звучный мужской голос. — В тихом молчании спит космодром…»

Очерченная серебристыми штрихами фигура человека на скейте слилась с темнотой, и слова стали неразличимы.

Мужчина снова поднял голову к небу.

Над его головой цвели звезды Байконура.

Синие листья

На далекой звезде Венере

Солнце пламенней и золотистей,

На Венере, ах, на Венере

У деревьев синие листья.

Н. Гумилев

«Синие листья Гумилева — это поэтическая метафора. Он был прекрасным поэтом, но не мог предвидеть появления новой науки — астроботаники. Согласно основоположнику этой науки Г.А.Тихову, «синие листья» должны иметь марсианские растения, приспособившиеся за долгие эпохи эволюции к суровым условиям этой планеты. А на Венере как раз по причине того, что там «Солнце пламенней и золотистей», листва деревьев, по Тихову, должна быть оранжевой и даже красной ‹…›».

(Известия, 1961, 13 февраля, веч. вып., статья И.Шкловского, посвященная запуску первой советской ракеты на Венеру)

У самой двери в башню телескопа рос урюк, на котором не было ни одного целого плода — на дереве жила соня, она методично надкусывала все дозревшие урючины. Собственно, о существовании сони можно было догадаться только по этим, косвенным, обстоятельствам. Небо над обсерваторией быстро темнело, над горами уже видны были звезды. Но к западу плато обрывалось, ниже шла узкая полоса предгорий — лысых с южной стороны холмов, становившихся все ниже, а дальше была только степь. И там над самым горизонтом еще горела полоса заката, а над ней нежнейшая лазурь переходила в густую синеву подступающей ночи.

Взгляд академика привычно следил за звездами — вот проступили над холмами светила четвертой величины, а вот уже пятой… сияет белым пламенем Венера, становясь с каждым мигом все ярче. Вот уже и и от заката лишь желтая полоска осталась на самом дне. Пора за работу.

Академик нашел на небе Марс — красная звезда разгоралась все ярче. Конечно, сейчас не великое противостояние, но фотопластинки стали чувствительнее, методы наблюдения — тоньше, и кажется, что вот-вот будет доказана его идея о марсианской растительности. Конечно, все эти потемнения и посветления, сдвиги в спектрах — всего лишь косвенные свидетельства существования марсианских растений, как покусанные урючины — косвенное свидетельство существования сони.

Но академик не первый год совершенствовал теорию и копил данные наблюдений. Тысячи отснятых пластинок. Тысячи спектров. Горы над южным окоёмом топорщатся щеткой тянь-шаньских елей с сизоватой, словно присыпанной пылью темной хвоей. В темноте горы над Каменским плато преображаются в инопланетный пейзаж — острые треугольные пики вонзаются в небо, шумит ветер в огромных, по-марсиански сизых елях, и холодный воздух даже среди лета заставляет наблюдателей кутаться в полушубки. Он тоже приготовил полушубок и теплые перчатки, и прихватил термос с горячим чаем… В Пулково они с Людой брали с собой на ночь кофе, но тут он пристрастился к зеленому чаю, да и врачи советуют поберечь сердце… И Люды больше нет. А руки все чаще сводит от холода, и болят суставы.

В башне он зарядил фотопластинки в кассеты и раскрыл купол. Створки разъехались почти без скрежета и астрограф прицелился в Марс. Это привычный, надежный инструмент — бредихинский астрограф, вывезенный осенью сорок первого из Пулкова, первый из телескопов обсерватории на Каменском плато. Каждый раз, касаясь его, академик вспоминает самого Федора Александровича, съемки поверхностей планет и великое противостояние 1909 года. Как жаль, что Бредихин до него не дожил…

Мысленно академик представляет себе синие травы и голубые лишайники Марса — днем они должны распускаться, ночью сворачиваться, прятаться от обжигающего холода. Сложно, но вполне возможно. Жизнь проникает всюду, она есть в кипящих серных источниках и в бессолнечных глубинах морей.

Щелкнул затвор фотоаппарата — пора менять кассету. Теперь наблюдателю не нужно смотреть в телескоп самому, но всё же… Всё же он смотрит. Красновато-бурое пятно с более темными полосами, с белым пятном у полюса…

«Как жаль, что я не доживу до полета на Марс, — за три года мысль стала привычной, она уже не колет острым сожаленьем. — Только в фантастических романах междупланетную экспедицию возглавляет седой академик».

О, он хорошо представлял себе эту картину — человек в серебристом герметичном костюме касается затянутой в перчатку рукой свернувшихся от холода синих травинок, и те разворачиваются, тянутся за теплом.

Рассвет наступил внезапно, как всегда в этих горах. Столько лет, а все застает врасплох. Не то что долгий, обстоятельный ленинградский рассвет. Академик спустился вниз, налил в кружку остатки чая, еще горячего. Присел погреть руки — и сидел, задремывая, пока в лицо не ударил яркий солнечный луч. А открыв глаза, увидел соню. Зверек размером с мышь быстро-быстро откусывал от печенья, лежавшего на столе. Заметив, что человек смотрит на нее, соня мгновенно метнулась со стола прочь, лишь мелькнул пушистый хвост.

В башне было холодно, она прогреется только к полудню. Академик медленно поднялся со стула, повесил полушубок на крючок в стене и, собрав тщательно запакованные отснятые пластинки, вышел наружу. К солнцу и жаркому утру.

Послесловие

Упомянутая в тексте Люда — Людмила Евграфовна Попова, жена Г.А.Тихова, астроном-наблюдатель.

В свое время Тихов был высококлассным астрономом-наблюдателем, создал астрофотометрическую лабораторию, эвакуировал Пулковскую обсерваторию в Алма-Ату, был одним из основателей обсерватории Каменское Плато, НИИ астрофизики и Академии наук Казахстана. Был одним из первых в теории гравитационных линз, самостоятельно получил формулу коэффициента усиления гравитационной линзы для источников света с конечными угловыми размерами почти одновременно с Эйнштейном.

А еще Тихов был «марсианином» — с самого начала своих наблюдений он много времени уделял именно Марсу. В начале 20 века многие ученые верили в то, что на других планетах Солнечной системы есть жизнь. Есть такие больные Марсом, для которых карта Скиапарелли — как подлинная карта Острова Сокровищ. И вот под старость увлечение догнало его.

С учеными такое бывает — у каждого настоящего ученого есть любимая идея, и иногда она выходит из-под контроля, и ученый, уже увенчанный лаврами, степенями и монографиями, с толпами учеников и аспирантов, начинает обосновывать Идею.

В общем, Тихов с какого-то момента стал одержим идеей астроботаники — теории о том, какими могут быть растения на разных планетах и особенно на Марсе. Он выбил себе сектор астроботаники при АН КазССР и тихо-мирно собирал информацию, делал снимки и ставил опыты. А еще писал популярные статьи, которые очень любили советские фантасты 50-60-х.

А язва и тролль Шкловский (не тот, который литературовед и террорист, автор «Сентиментального путешествия», а тот, который астрофизик и автор «Эшелона» и «Вселенная. Жизнь. Разум») — так вот, этот Шкловский ссылку на тиховскую астроботанику использовал для того, чтобы в статье для «Известий» процитировать Гумилева, да с именем и фамилией. Хотя, конечно, сам он астроботанику считал придурью старшего коллеги.

Для меня имя Гавриила Адриановича Тихова связано с обсерваторией Каменского Плато, где я сама вела наблюдения на телескопе, делала снимки планет со спутниками и кометы Галлея. Его любимый астрограф стоит через дорожку наискосок от того телескопа, на котором вели свои наблюдение мы, участники астрономического кружка при алма-атинском Дворце пионеров.

Примечания

1

Эта речь записана на золотых пластинках, находящихся на борту космических аппаратов «Вояджер-1» и «Вояджер-2». «Вояджер-1» покинул пределы Солнечной системы в 2004 году. «Вояджер-2» — в 2007-м.

Content

Екатерина Кинн
К звёздам

Вестник

Возвращение со звёзд

Здесь было море

Правда о раскопках в Армагеддоне

Дева покидает свой знак

Дорога на Тюратам

Синие листья

Послесловие

Примечания