Корен Зайлцкас

Учитель драмы

Koren Zailckas

The Drama Teacher

Copyright © 2018 by Koren Zailckas

© Масленникова Т., перевод на русский язык, 2020

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2021

Всем учителям, которые в каком-то смысле – семья, и тем, кто стал ею для меня: Дональд Дарр, Дэвид Гейтс, Уильям Глэвин, Карл Хаарманн, Мэри Карр, Донаа Ланца, Джудит Манделбаум-Шмидт, Чарли Миллер и Эмбер Смит

Хорошо обладать чувством правды, но также надо иметь и чувство лжи.

Константин Станиславский, Работа актера над собой

Грейси Мюллер

Тебе, наверное, интересно, кто я такой, но я из тех людей, у кого нет обычного имени. Моё имя зависит от тебя.

Ричард Бротиган, В арбузном сахаре[1]

Глава один

Менеджер с ресепшен с решительным видом шел за мной, поправляя бейджик на груди.

«Так себе подбор персонала», – подумала я, увидев его отражение в зеркальной нише. Видимо, он хотел выглядеть сурово и непреклонно, но из-за прыщавого подбородка казался обиженным подростком. Если бы я увидела этого раздосадованного парнишку в любом другом месте, а не в курортном спа-комплексе «Оделл», который «Форбс» назвал «современным шато, уютно расположившимся у самого подножия Катскилльских гор», я бы решила, что он завалил математику или девушка сказала ему, что они «просто друзья».

– Здравствуйте. Мэм?

Какой он официальный, правильный, как квадрат – хоть сейчас шахматы расставляй и играй. Наверняка сын представителей богемы, каких в округе полно. У этих детей просто не остается других способов бунтовать против давящего авторитета семьи. Когда секс, наркотики и вегетарианство – норма жизни, стабильная работа – вот настоящий вызов.

– Что-то ищете?

– Мама-а-а-а. – Китти потянула меня за пояс белого хлопкового халата. Волосы я зачесала на левую сторону, и они закрывали логотип отеля на груди.

– Милая, не дергай меня, пожалуйста.

Этот халат, подарок от моего первого мужа Оза, – остатки былой роскоши. Он подарил мне его на Рождество несколько лет назад. Его последний подарок, а потом его обвинили в мошенничестве.

Фитц, которому было пять, но ума – на все тридцать, повторил вслед за мной:

– Китти. Мама сказала не дергать ее.

Этот день я хотела полностью посвятить Фитцу. Первый раз в жизни он купался в Каннах, среди дорогих суперъяхт, но потом, к сожалению, пристрастился к общественному Катскилльскому бассейну с обгаженными птицами шезлонгами.

– Вы так любезны, – сказала я менеджеру. – Мы здесь встречаемся с друзьями.

Я могла рассчитывать только на акцент, придающий мне утонченность.

В родной Великобритании люди, услышав, как я говорю, испытывали когнитивный диссонанс: моя выверенная, правильная речь вызывала такое чувство, будто я зарываюсь, или, как еще иногда говорят, задираю нос. Меня воспитывали так, как положено в высшем обществе: с правильными «эйч» и «ти», но чтобы слиться с рабочим классом, пришлось выработать привычку растягивать гласные.

А в Штатах существовала только одна разновидность британского акцента. В самых престижных районах Нью-Йорка все искренне полагали, что я лучше образованна, лучше воспитанна и более развита, чем остальные. Продавцы в магазинах восхищались моим произношением («витамины» или «орегано»), словно я была необыкновенной певицей из экзотической страны. Другие мамочки из драмкружка, куда ходил Фитц, относились к нам так, будто мы каждый день ели сэндвичи с огурцом и хранили деньги в офшорах.

Но этого молодого человека, кажется, не впечатлил мой би-би-сишный английский.

– Если вы пройдете со мной к стойке регистрации, я смогу узнать, где ваши друзья.

Я провела пальцем по пустому экрану своего телефона, будто только что получила сообщение.

– Ах вот что. Оказывается, они уже полчаса как ждут у бассейна. Ну что, пойдем к ним, Кит? Фитц?

В этот самый момент телефон завибрировал на самом деле. Из Флориды звонил мой нынешний «муж», Рэнди.

Я кивнула менеджеру: Одну минутку, извините.

– Приветики, Рэнди, все хорошо?

– …си. Привет. Ты меня… шишь? – Голос прерывался. То ли из-за нависающих над нами гор, то ли из-за толстых стен отеля.

Вместе с детьми я остановилась у углового столика из черного дерева, наблюдая, как быстро они перемешивают в одну кучу туристические брошюры, – а потом я в два раза дольше раскладывала их по местам.

– Слышу. Но сейчас не очень удобно. Мы к друзьям опаздываем.

– Где? – спросил он. Краткая версия вопроса: «Сколько это будет стоить?»

Я повернулась спиной к Фитцу.

– ИМКА[2], – сказала я тихо.

– И как это возможно с твоей страховкой?

Этот вопрос для меня всегда был как удар в солнечное сплетение.

– Мама, смотри! Паровозик! – воскликнула Китти. Буклеты музея железнодорожного транспорта разлетелись по сверкающему холлу гостиницы, как пропагандистские листовки во время войны.

– Вполне возможно. – Я положила руку на плечо Фитца за секунду до того, как он вытер нос о шелковый подлокотник дивана.

– То есть ты ее получила? – спросил Рэнди.

– Получаю.

– Просто я не понимаю, почему все так долго. И почему ты не подала заявку на страховку, когда оформляла визу.

– Проглядела.

Два года назад я обратилась за получением грин-карты, которая автоматически предполагала и страховку, но из Министерства внутренней безопасности сообщили, что в представленных документах есть ошибки. Но я не вернулась в Англию, а выдумала иммиграционное интервью в Федерал-Плаза в тот самый день, когда Рэнди закрывал крупную сделку по недвижимости. Я доехала на автобусе до Манхэттена, побаловала себя стейком у Марка Джозефа[3] и через шесть часов вернулась в Катскилл. Рассказала правдоподобную историю, которая успокоила Рэнди на какое-то время. А потом пришла моя карточка резидента с веб-сайта, где можно заказать поддельные документы.

Только наутро после мальчишника я показала ему эту карточку – надеялась, что не заметит смазанный шрифт из-за похмелья.

Липовое удостоверение – далеко не самое большое вранье в нашем браке. Официально я все еще была замужем за Озом. Потому что заявление на развод и неизбежная бумажная волокита привели бы ко мне полицию, которую все еще интересовала моя роль в финансовых махинациях супруга.

Рэнди тем временем перешел в режим агента по недвижимости:

– Грейси, тебе нужно получить свою кредитную линию. Сейчас. И если понадобятся деньги, никто не узнает о паре пропущенных выплат по ипотеке.

– Паре? Ты говорил, что в прошлом месяце был первый раз!

– Мне надо идти. – Он понизил голос. – Главный только что пришел.

Я повесила трубку, провела детей через стеклянные вращающиеся двери, и мы с головой нырнули в невыносимую полуденную духоту. Это был 2010 год, самое жаркое лето в Нью-Йорке за всю историю наблюдений. Серое, но неожиданно светлое небо слепило глаза, волны горячих выхлопов плавили воздух на парковке.

Фитц уговорил Китти уцепиться за него и побежать вместе.

– Давай! Будешь моим реактивным ранцем!

– Осторожнее, – предупредила я, потому что эта игра почти всегда заканчивалась ободранными коленками.

– Мы очень осторожно, – сказал Фитц, осуждающе глядя на меня с явным намеком, что я зря драматизирую.

Петли ведущих в бассейн дверей скрипнули, несколько женских голов повернулись в нашу сторону.

Я никогда не была особо тщеславной, но мне стало интересно, что же при взгляде на меня видят эти дамы, только что после полной эпиляции и грязевой ванны.

Если бы мы встретились в Гилдхолле, где я училась драматическому искусству, они бы увидели дерзкую девицу с растрепанным гнездом рыжих кудряшек, считающую, что сидеть на мокрой траве и пить сидр – это такая же важная часть образования, как и декламировать Шекспира. Я тогда пела в тви-поп[4] группе, скручивала идеальные косяки, одевалась весьма экстравагантно, да и компания была под стать: помню, как я разгуливала в коротеньких шортиках и кимоно под руку с неряшливым бисексуалом из Королевского колледжа. Не то чтобы все тут же оборачивались, стоило мне войти в комнату, но в юности мне определенно сопутствовало триединство успеха: амбиции, харизма и немного удачи.

В тридцать с хвостиком у меня уже был Фитц, которого я таскала с собой в модном тогда слинге, а мечты об актерской карьере на подмостках Вест-Энда стали далеким воспоминанием. Но даже тогда я сохраняла дух изысканного бунтарства. Я носила воротнички, как у Питера Пэна, с закругленными краешками, вместе с черными кожаными мини-юбками. Приправляла речь французскими словечками и ругательствами. Я прекрасно себя чувствовала в загородных домах с пятнадцатью спальнями и даже помогала Озу обхаживать инвесторов, чтобы те вкладывали деньги в турецкие кондоминиумы.

Потом, конечно, против него выдвинули обвинения, мы разъехались, и я, в свои тридцать с небольшим, оказалась в Америке «замужем» за успешным риелтором, Рэнди. Староватая для инженю, я примерила роль избалованной домохозяйки. Полностью полагалась на «мужа», который занимался перепродажей домов, зарабатывал на субаренде и закрывал по две-три сделки в неделю. Мой образ жизни можно было назвать праздным: организовывала вечеринки и составляла меню, коллекционировала посуду от Ле Крейзе и духи от Джо Малон. А еще я забеременела Китти. Когда, казалось, у меня было все, рынок недвижимости обвалился и настали времена, требующие отчаянных мер.

Если бы кто-то увидел меня в тот день в Оделл, то испытал бы скорее жалость, а не благоговение. Без регулярных посещений салона рыжие волосы потускнели. Лишившись членства в фитнес-клубе, я раздалась в области талии и бедер, и тело стало похоже на подсдутый батут.

Бассейн был средненький, если учитывать количество шезлонгов. Никто нас здесь, конечно, не ждал. Я не хотела, чтобы Фитц сильно расстроился, поэтому планировала невинную ложь: проблемы с машиной, испорченный фруктовый сок и больной живот или травма из-за навязчивого желания поковыряться в носу – «Мама Калеба тут только что написала…».

К тому же я совсем забыла упаковать нам обед, поэтому в моих интересах было проявить максимум дружелюбия.

Рядом с неглубокой частью бассейна сидела пенсионерка одинокого вида. Она попивала огуречную воду, замотанная в огромный индийский платок, дупатту, и ее богатство бросалось в глаза так же, как шрамы от подтяжек возле ушей. Я остановилась напротив нее, зевнула, демонстрируя скуку, и она рефлекторно меня отзеркалила. Но потом она посмотрела на Фитца и Китти с выражением явного детоненавистничества, и я продолжила поиски, двинувшись вдоль ряда шезлонгов.

Мы прошли мимо малышки, которая сжимала в руках теннисный мячик и цеплялась за свою няню:

– Хочешь посидеть в теньке? – спросила женщина с карибским акцентом, шумно передвигая стульчик.

Обошли стороной молодую содержанку, которая в красках описывала подружке свой ланч:

– Я взяла китайскую лапшу, и она была ну пр-о-осто потрясающая. Только я попросила свинину заменить на яйцо и овощи.

«А вот и оно», – подумала я.

На дальнем конце лягушатника сидели две молодые мамочки и обсуждали переход своих детишек в следующий класс, а расположившаяся чуть в стороне от них третья изо всех сил делала вид, что не подслушивает.

– Так кто будет у Иззи, говоришь? – спросила одна из женщин. – О, ясно. Ну, в третьих классах все учителя отличные. Я слышала, Лейла тоже будет там учиться. И Уиллоу. О, и Олли Гуэрра. Его родители недавно купили дом Диланов.

Когда телефон пассивной наблюдательницы зазвонил, она прекратила шпионить и стала рыться в своей жуткой дешевой сумочке с надписью «Доброта всегда в моде».

Я подтолкнула детей поближе и села рядом с этой женщиной, но так, чтобы не показаться навязчивой. Оставила свободным соседний лежак и начала наблюдать: она пыталась одновременно разговаривать по телефону и присматривать за девочкой-азиаткой в розовых очках под цвет майки с ананасами. Сама женщина была в брендовой панаме – такую жители Манхэттена обычно выбирают для поездок за город. Но наивную провинциальность все равно было не скрыть: ее оттенок кожи явно намекал на увлечение автозагаром, а здешние мамочки предпочитали аристократическую бледность.

Она недовольно, но спокойно распутывала прядь волос своей дочери.

– Мне кажется, это неподходящие сережки для бассейна. Это же бабушкин жемчуг, понимаешь?

Я аккуратно начала снимать платье с Китти – никаких резких движений, ничего, что могло бы привлечь лишнее внимание. Нужно было только заявить о своем существовании женщине рядом.

С водяными очками, болтающимися в руках, Фитц рванул к бассейну.

– Шагом, пожалуйста! – крикнула я ему вслед и обратилась к Китти: – Давай-ка наденем эту шляпку, чтобы твое милое личико не сгорело.

– Не хочу шляпу!

Краем глаза я заметила телефон той женщины – ее палец с ярким ногтем замер на экране. Я вздохнула чуть громче, чем нужно.

– Когда мы в прошлый раз сюда приходили, ты вся обгорела, Сосисочка. Я тогда почувствовала себя худшей мамой на свете!

Женщина подняла голову – интересно, что именно из сказанного ее привлекло? Наверное, дело было в чувстве превосходства. Женщины слетаются на чужие неудачи как мотыльки на пламя.

– Твоя мамочка права, – сказала она Китти. – В прошлом году мы были на Лонг-Бич, я отправила свою Габи на пляж с хвостиками и не стала мазать пробор солнцезащитным кремом. У нее вся кожа покрылась волдырями! Как будто ей волосы пересаживали.

– Не против, если я подвинусь? – Я уже перекладывала сумку на соседний шезлонг.

– Конечно, – сказала она приятным звонким фальцетом. В нем не было повелительной интонации, только девичий энтузиазм.

– Супер! Это марево просто сводит с ума.

Придвинувшись, я смогла рассмотреть ее дизайнерский купальник. С глубоким декольте и замысловатыми вырезами по бокам, он подчеркивал ее чрезмерную худобу. Руки были костлявыми, мышц не видно. Наверняка она – одна из тех девушек с дисморфофобией, которые считают себя коровами, хотя сами как перышко.

Я сняла платье, даже не пытаясь втянуть живот. Никаких кубиков там уже не было – один большой шарик.

– Летом у меня всегда появляется ностальгия по двадцатым, – сказала я.

– Предложи мне кучу денег, и я все равно не соглашусь снова стать двадцатилетней. – Она нахмурилась, а потом поспешно попыталась сменить мрачное выражение на неловкую улыбку.

– Я имею в виду двадцатые годы. Тогда женщины прикрывали почти все тело – сейчас я бы сделала это с радостью.

– Ой, брось… – она начала возражать, но быстро растеряла уверенность.

Я прихлопнула невидимого комара.

– Так много мошкары! – сказала я с намеренно выразительным британским акцентом.

Улыбнувшись, она назвала мне какой-то бренд органических средств от насекомых на основе гвоздики и мяты.

– А в Британии с насекомыми борются джином с тоником перед ужином.

– Поняла. Ты англичанка, – по ее лицу пробежала тень раздражения. – Могла бы и догадаться по акценту. Да уж! Видимо, у меня совсем мозг разжижился после массажа.

Подбежала ее дочка, вся мокрая, и начала канючить:

– А теперь мы можем поесть мороженого?

– Мы сначала закажем обед. Договорились? – Она съежилась, будто ее мнение на этот счет не имело никакого значения.

Про себя я подумала, тяжелее ли отказывать приемным детям. Ее девочка была китаянкой. Сама она выглядела как еврейка или итальянка.

– Как вам удается попадать на массаж с этой очаровашкой? – спросила я.

– Это еженедельная традиция. Мы приезжаем из Вудстока с моей подругой Эбигейл…

– О, Эбигейл Браун?

– Нет, она Эбигейл Уиллер. Вы знакомы?

Я покачала головой. В Вудстоке я не знала ни души. Мне просто захотелось заставить ее думать, что мы вращаемся в одних кругах.

– Каждый год мы с Эбигейл покупаем абонементы на целый сезон. Она присматривает за девочками у бассейна, когда я иду на массаж или к косметологу. А потом моя очередь следить за ее малышкой, Хлоей. Это помогает не свихнуться.

– А сейчас она в спа?

– Была, чуть пораньше. Сегодня ей пришлось уйти пораньше.

– Замечательная у вас система. Кажется, мой последний массаж был еще до родов. – Я указала рукой в сторону детского бассейна: Фитц с упоением нырял, а Китти плескалась, держась за металлический поручень. – Вот это моя. Китти. Ей два. А рядом с ней Фитц, ему пять.

– Нечасто услышишь такие имена.

– Китти – это сокращенное от Кэтрин.

– Китти. Очень мило. – Она издала странный урчащий звук и потянулась за своим пикнувшим телефоном.

– Я Грейси. Мюллер. Кстати.

Теперь за ее внимание приходилось бороться с гаджетом: она полностью погрузилась в какое-то приложение или, может, в просмотр видео с котиками.

– Трейси Бьюллер? Приятно познакомиться, – проведя последний раз по экрану, она протянула руку и пожала кончики моих пальцев. С ее костлявого запястья свисали тяжелые платиновые часы, костяшки казались неестественно большими, как и ее огромное бриллиантовое кольцо.

Я уже собралась что-то сказать, но прошла секунда, потом две.

И вместо того, чтобы четко и ясно произнести свое настоящее имя – Грейси – и пошутить про то, что орущие дети вызывают глухоту, я кивнула и улыбнулась. Разумнее было использовать выдуманное имя, учитывая то, что я собиралась провернуть.

– Мелани, – сказала она, все еще не отрывая глаз от смартфона. И после этих трех слогов для недосказанности места не осталось. Полуденное солнце вышло из-за облаков, и момент, когда можно было что-то исправить, оказался упущен.

Глава два

Следующие двадцать минут я слушала непрерывный звон телефона Мелани. Каждое новое сообщение было для нее дозой дофамина. Наконец я сказала:

– Солнце просто невыносимое. Не хочешь чего-нибудь выпить?

На самом деле у меня не было денег на это предложение, но я помнила, как отец демонстрировал превосходство и заставлял всех смотреть на себя, как на хозяина любого отеля, ресторана или вечеринки. Становясь в центр комнаты, он представлял друг другу и угощал едой «своих» гостей. Когда особенно расходился, благодарил людей за то, что пришли.

– А вы сейчас идете в кафе? – спросила она.

Я кивнула.

– Тогда мы тоже пойдем. Я бы не отказалась от лимонада. А еще лучше коктейля… Габи! – крикнула она. – Габи, ты готова обедать?

Подошла ее дочка, что-то лопоча себе под нос.

– Да. Хочу есть. Можно мне пинини?

– Может, лучше рис с овощами? И салат с яблочком и сельдереем? Как тебе такое? – Говорить нет, пускай даже с помощью эвфемизмов, моя новая подруга явно не любила.

– Я хочу пинини!

– Панини. Почему бы и нет! – Мелани достала из сумочки кошелек от Феррагамо размером с роман Кена Фоллетта. В нем был целый набор золотых и черных кредиток. – Со шпинатом и фетой?

– Просто с сыром, – сказал ребенок. – Обычным сыром.

– Мы пытаемся работать над здоровым питанием. – Она прошептала это очень театрально, как будто девочка не смотрела прямо на нас своими черными, глубокими глазками.

– По-моему, это отличный обед, – сказала я, произнеся последнее слово слегка нараспев. В следующую секунду вечно голодная Китти уже дергала меня за купальник, тоже требуя угощения.

Я усадила ее себе на колено и принюхалась.

– О боже, – сказала я, оттягивая резинку ее купальника, который она называла своим «комбинезончиком», – ладно хоть не в бассейне!

– У нее авария? – прошептала Мелани, смутившись вместо Китти. – Я могу как-то помочь?

– О нет. Мы будем через минуту. Идите пока без нас.

– Хотите я и вам закажу? Кухня тут может работать медленно.

– Ты что, не утруждайся!

– Это не проблема. Твои дети любят панини?

Я кивнула. Китти, у которой слово «сэндвич» ассоциировалось с дешевым арахисовым маслом, исподлобья посмотрела на меня, явно не понимая, зачем я на такое соглашаюсь.

– А тебе что взять?

– Я бы съела китайской лапши. Но я обычно прошу заменить свинину на яйцо и овощи. Это так мило с твоей стороны, спасибо!

Я вела Фитца за руку и прикрывала абсолютно чистую Китти своим халатом на пути к выходу, когда увидела сотрудницу отеля с длинными блондинистыми волосами, напоминавшими лапшу.

– О, кто это у нас здесь! – сказал она Китти с такой интонацией, будто у нее напрочь отсутствовало умение общаться с детьми. – Весело поплавали?

Китти посмотрела на нее пустым взглядом.

Я попыталась обойти эту женщину, но она сделала шаг в ту же сторону, чуть не столкнув меня в горшок с папоротником.

– Извините. У нас тут небольшая неприятность.

– Конечно. Мне просто нужно поставить штамп на ваших гостевых пропусках.

– Отлично. Мы буквально на минутку отойдем, чтобы со всем разобраться. – И, уже с нажимом: – Дочке нужно в туалет.

– Просто управляющий сказал…

– Извините, я могу узнать ваше имя? – Я растянула губы в улыбке, давая ей понять, что мое терпение скоро лопнет.

– Аманда.

– Аманда, я Трейси Бьюллер.

Фитц приподнял бровь, но я сурово посмотрела, предупреждая: не вмешивайся.

– Трейси, – подтвердила она, потянувшись к рации на поясе.

– Верно. Трейси Бьюллер. Мы гости Эбигейл Уиллер. Сегодня ей пришлось уйти пораньше. У ее ребенка сильно заложило уши.

Когда мы вернулись, Мелани у бассейна не было. А у Китти уже был стеклянный взгляд ребенка, которому очень хочется вздремнуть. Так что я уселась обратно на наш лежак, прижала ее к груди и стала вдыхать тяжелый аромат крема от солнца, исходящий от нее.

Фитц рухнул в бассейн прямо с металлической лестницы, расставив в стороны руки в надувных нарукавниках. Его лицо, обычно такое озабоченное, в эту секунду выражало полное самозабвение. Он нырнул, чтобы достать со дна игрушечную подводную лодку, которую уронил мальчик помладше. Когда всплыл, волосы блестели, как шерстка тюленя, а глаза покраснели от хлорки.

Я сделала глубокий вдох, наполняя диафрагму. Горный воздух был гораздо свежее, чем в Катскилле. Там все время пахло выдержанным сыром, и каждое лето на протяжении трех лет, что мы там жили, плесени становилось все больше.

На кофейном столике лежала стопка, содержавшая все, что читала Мелани: помятый экземпляр мемуаров очередной счастливой разведенки, под ним – «Селестинские пророчества»[5] – символ стремления к высокому. Еще я обнаружила глянцевую брошюру для женщин «60 секс-советов» (Мелани, видимо, очень старалась угодить) и номер кулинарного журнала Марты Стюарт (для поддержания образа хорошей хозяйки).

На ярлычке было написано: Мелани Эшворт.

Я забрала телефон у спящей Китти и вбила имя Мелани в поисковую строку.

К счастью для меня, Мел была интернетным эксгибиционистом. Нулевой уровень приватности, так что любой человек на этой планете мог восхититься салатом эскариоль, который она ела на ужин, или почитать о том, что ее муж постоянно надевает на дочку одежду задом наперед, «ЛОЛ». Я нашла фото, где она демонстрирует браслет с бриллиантами, а муж целует ее ключицы. Подпись была еще отвратительней, чем изображение: «Подарок на Рождество от Виктора, который сумел заработать во время худшего экономического кризиса за последние семьдесят лет! #счастливчики #спасиботебе #блестяшки»

Я набрала в поисковике «Виктор Эшворт» и нашла резюме #любимогомужа. Он работал в компании «АКА Файненшл Гаранти Корпорейшн» в Нью-Джерси, которая занималась чем-то, что называлось «страхование муниципальных облигаций». До этого – в «АКА Менеджмент ЛЛСи». Еще раньше – в «АКА Кэпитал Холдингс».

Мелани вернулась, еле-еле волоча ноги в своих золотых блестящих мокасинах.

– Это было о-о-очень медленно, – сказала она так громко, чтобы работник отеля, шедший за ней с подносом, точно услышал. – О нет, вы так долго ждали, что она заснула!

Мы обе посмотрели на Китти. Она тихонько посапывала, держа во рту большой палец.

– Так мило, – проворковала Мелани. Она прижала руку к сердцу. Жест был выверенный, но не вполне искренний.

Я поставила сумку на шезлонг и стала рыться в ней в поисках кошелька.

– Сколько там вышло?

В ее глазах появилась растерянность. Я чувствовала, что она пытается все взвесить: просчитать примерную стоимость транзакции и решить, может ли этот обмен денежными средствами скомпрометировать нашу зарождающуюся дружбу.

Следующую минуту мы провели, соревнуясь в учтивости, – мы обе «настаивали» и били себя кулаками в грудь, демонстрируя серьезность намерений – но Мелани была бескомпромиссна. Она передала мне запотевший бокал с маргаритой и сказала, что я достаточно компенсировала расходы, согласившись выпить с ней средь бела дня.

Я убрала кошелек и продолжила блефовать, удваивая ставки.

– Ну, тогда ты должна позволить мне угостить Габриэллу мороженым.

Туча, закрывавшая собой солнце, притягивала все больше облаков. Небо стало похоже на бетонный пол в бассейне.

– Нравится книга? – спросила я, указывая на потрепанные «Селестинские пророчества».

Мелани смущенно поправила волосы.

– Я пока только начала. Сложно найти время на чтение, когда у тебя дети.

На этот случай у меня были слова поддержки – сказала, что сама не читала ничего длиннее «Трех поросят» уже пару лет. В это время я упорно старалась не смотреть на лежащий рядом смартфон: вот что действительно занимало все ее время.

Я решила сказать ей ни в коем случае не бросать. Может, повторить пару фразочек из рецензий, которые я прочла в интернете, когда она отходила. Вот только не была уверена, что смогу составить длинную речь из этих трюизмов нью-эйджа. «Знай свои слабые стороны», – всегда говорили в университете.

Она подняла обе руки, как будто защищаясь.

– Я знаю, что ты собираешься сказать. «Это изменит твою жизнь». Я знаю. Я ее читаю. Когда могу… Когда есть время.

– Боже. Почему ты решила, что я так скажу?

Мелани стерла невидимую капельку солнцезащитного крема со своей руки.

– Это одна из тех книг, про которые все всегда спрашивают, читала ли ты ее.

– Обычное дело, – сказала я. – Это как «Клан Пещерного Медведя»[6]. Или «Дзен и искусство ухода за мотоциклом»[7].

Мелани на секунду замолкла, а потом посмотрела на меня: сама понимаешь.

– Так, значит, ты тоже из Вудстока? – спросила она.

– Катскилл. Ну и как он на твой вкус – этот список чтения?

Мелани заерзала в кресле. Она выглядела как человек, который скорее умрет, чем выскажет «неправильное» мнение.

– Мне просто не нравится, что эти книги стали чем-то типа…

Я почувствовала, что она колеблется.

– Секретного рукопожатия? – предположила я.

– Или теста, который обязательно надо пройти. Пока ты не делаешь постоянные отсылки к этим книгам, никто не захочет тебя по-настоящему узнать.

– Казалось бы, Вудсток! Все должны быть такими открытыми…

– Да! – воскликнула она. – Петь вместе «Кумбайя» и все такое.

– Ага-ага, «почувствуй ритм, сверни косячок».

– Ха-ха. Но нет. Тут совсем не как в Нью-Джерси. Когда мы с Виктором переехали в Саммит, весь район пришел познакомиться. Нам принесли столько комнатных растений и пирогов, что мы не знали, куда их девать. Здесь все совершенно иначе. Я даже своих соседей не знаю.

– Наверное, слишком заняты детоксом и заглядыванием друг другу в третий глаз. Вы тут давно живете?

– Мы переехали сюда насовсем, кажется… Год назад? У Виктора в компании была реструктуризация. Я и подумать не могла, что в Вудстоке все будет как в подростковой драме восьмидесятых.

– Типа фильмов Джона Хьюза?[8]

– Да! В детстве думаешь, что все ярлыки испарятся, когда станешь взрослым.

Я догадалась, что она имеет в виду, но все же спросила:

– Ярлыки?

– Ну, признаков, по которым мы категоризируем людей… «Крутой», «не крутой». – В этот момент Мелани показалась по-настоящему уязвимой. – А когда заводишь детей, это снова всплывает.

– И кого в Вудстоке можно назвать крутым?

– Ой, знаешь… Модных фотографов. Режиссеров. Нескольких жен известных музыкантов. Их дети ходят в ту же частную школу, что и Габриэлла. Но не горят желанием знакомиться ни с ней, ни со мной.

Я сочувственно посмотрела на нее, как бы говоря: всему свое время.

– У нас в Катскилле тоже встречаются провинциальные замашки. Кошмар. Я не понимаю женщин, которые сторонятся новых людей, не приемлют новые идеи.

Крупинка соли с бокала прилипла к ее блеску для губ.

– Любопытство, – произнесла она. – Вот что делает нас молодыми.

– Согласна. Когда я была маленькой девочкой, папа всегда говорил мне: «Трейси, чтобы увидеть что-то новое, не надо никуда ехать. Каждый человек – это своего рода путешествие. Относись к любому, кого ты встречаешь, как к новому приключению».

– Я тоже так считаю. Мне в «Селестинских пророчествах» понравился отрывок…

Я подняла брови.

– Единственное, что мне там понравилось. Мысль о том, что каждая встреча не случайна. Все, с кем у нас пересекаются пути, – это часть нашей судьбы. Например, сегодня! Жалко, что тебя не было здесь на прошлой неделе. Эбигейл тогда принесла гигантский надувной матрас в виде единорога. Их производит одна калифорнийская компания. Неприлично дорогие. Но ты никогда в жизни не видела ничего милее!

– Да уж, наши дети точно поладят, – сказала я и добавила, что нужно обязательно сходить вместе на детскую площадку, хотя прекрасно знала, что мы исчезнем из ее жизни, как только Фитц, мой послушный мальчик, доест купленный Мелани сэндвич.

Я внимательно посмотрела на сына – глаза полуприкрыты, тонкая нить горячей моцареллы прилипла к подбородку. Хорошо, что мне удалось накормить его чем-то приличным. Хотя бы один день не был похож на мое детство с фасолевыми сэндвичами, от которых только больше хотелось есть.

Глава три

Дети после целого дня в бассейне были слишком измотаны для ванной. Поэтому они отправились в страну снов, пахнущие хлоркой и алоэ.

Я тоже была выжата как лимон. Но это была не будничная изможденность, а приятная усталость, всегда сопутствующая полезной деятельности. Я гордилась собой. Мы с детьми куда-то выбрались. Мы были бок о бок с людьми, которые не прокалывают дочкам уши в младенчестве и не закупаются в оптовых магазинах. Бесплатный обед доказал, что я еще умею находить выход из сложных ситуаций. Так же как и список гостиничных номеров у меня в смартфоне.

Я решила лечь попозже и поработать над сайтом, который обещала сделать местному таксидермисту, но вскоре обезвоживание организма сморило меня как опиум. Еле доковыляв до постели, рухнула и уснула на восемь часов, даже не просыпалась от кошмаров или – каким-то чудом – детских воплей.

В пять часов утра я встала по будильнику. Пролистала фотографии в галерее мобильного и набрала номер.

– Спасибо за ваш звонок в «Оделл Резорт», – сказал чопорный электронный голос. – Нажмите «1», чтобы забронировать номер или столик в нашем ресторане…

Когда ответил человек, похожий больше на живого, чем на электронного, я попросила соединить меня с гостями из номера 210. Хорошо было бы назвать хоть пару имен, но, по всей видимости, я имела дело с совсем молодым ночным дежурным, который изнывал от одиночества и не видел никого с часа ночи. Скорее всего, он до сих пор функционировал только благодаря бесконечным кружкам кофе и был рад даже нашему краткому общению.

– Одну секунду, – сказал он, соединяя меня.

– Алло? Сейчас сколько времени? – Голос человека из 210 звучал ожидаемо сонно.

– Здравствуйте! – бойко сказала я, имитируя американский акцент. – Это Аманда со стойки регистрации. Мне та-а-ак жаль, что я потревожила ваш сон. Просто тут экстренная ситуация…

– Что? – Это прозвучало несколько истерично, как будто он ожидал услышать от меня, что на его арендованную машину упало дерево.

– У нас возникли трудности с кредитной картой, которую вы предоставили, когда въезжали.

– Моя Чейз Виза? – В его голосе промелькнуло смущение. Может быть, он думал, что с него собираются взять плату за просмотр фильмов для взрослых?

– Да, сэр. Ваша Чейз Виза. Менеджер, который вас заселял, забыл ввести в компьютер некоторые данные.

– Нужно, чтобы я спустился к стойке?

– О нет, сейчас так рано. Я и так уже вас разбудила, тем более, как я уже сказала, это наша ошибка. Если вы продиктуете мне нужные цифры, я смогу вас зарегистрировать по телефону.

Последовала пауза, и я испугалась, что он меня раскусил. Но выяснилось, что он просто пытался нащупать в темноте свой бумажник. После того как он назвал мне номер карты, дату истечения срока действия, защитный код из трех цифр и полное имя держателя карты – Майкл П. Рондо, – я рассыпалась в благодарностях и снова извинилась.

– Мы хотели бы предоставить вам скидку за причиненные неудобства, – сказала я. – Я вычту сто долларов из вашего счета.

Когда дети проснулись, я включила им их любимую передачу – с дилетантской анимацией и жуткой музыкальной заставкой. Они почти не двигались во время просмотра, пока не началась реклама игрушек, а потом и крики: «Мама! Смотри! А можно мне такую?» И тогда мне пришлось произносить очередную душераздирающую речь про то, что нам надо экономить. Я чувствовала себя виноватой из-за этих ограничений. Мои дети не должны были вырасти избалованными и грубыми, с неоправданным чувством вседозволенности, но в то же время мне не хотелось, чтобы роскошь они видели только на страницах журналов.

– А можно мне мороженого? – спросил Фитц.

Я оторвала взгляд от телефона.

– На завтрак?

– Он еще слишком горячий.

– Ну ладно, – сказала я, роясь в морозилке. – Вот. Возьми и сестре одно.

Когда он ускакал в комнату с двумя порциями кислотно-голубого фруктового льда, я вернулась к изучению возможностей своего нового приложения для изменения голоса (Эффект: Человек, Мужчина; Звонок из: Офиса). Затем я набрала номер.

Голос ответил:

– Доброе утро. «Оделл Резорт энд Спа».

– Доброе утро, – сказала я, но звук шел совершенно не тот.

– Алло? – проговорил в трубку клерк, пока я переключала настройки. – Вы еще здесь?

Я ответила, используя свой лучший американский акцент:

– Я пытаюсь связаться с Майклом Рондо.

– Одну минуту.

На другом конце линии прозвучал знакомый голос.

– Алло.

– Алло, мистер Рондо? Я звоню из Чейз Виза.

– Что теперь? – В его голосе было больше раздражения, чем час назад, но все же он не стал интересоваться, почему я звоню в отель, а не на мобильный телефон.

– Я вынужден вам сообщить, что по вашей карте наблюдается подозрительная активность. В последнее время вы не совершали крупных покупок в интернете?

– В начале этого месяца…

– Дорогостоящие покупки в последние несколько часов?

– Нет. Нет, не совершал… – я представила, как он нервно вытирает покрывшийся испариной лоб и хлопает глазами, опухшими после ночных походов к мини-бару. – Я дал кому-то номер своей кредитной карты прошлой ночью. Кому-то из отеля.

– Ох, что же. Сейчас такие схемы очень распространены. Значит, я отменяю эти транзакции и возвращаю средства на ваш счет. Также нам нужно будет заблокировать вашу карту. Мы сразу же ее перевыпустим и отправим вам.

– Спасибо. Я такой идиот, даже не подумал.

– Такое происходит очень часто. И это совсем несложно исправить. А теперь, чтобы мы были уверены, что вы действительно Майкл Рондо, не могли бы вы подтвердить номер вашего Социального Страхования? Замечательно. Я ненадолго поставлю вас на удержание.

В ту субботу Рэнди вернулся в Катскилл к моему так называемому тридцать второму дню рождения. Дата была выдуманная, как и возраст. Отвертеться не получилось – Рэнди увидел мои фальшивые документы еще на одном из первых свиданий. Он тогда сказал: «Грейси! Нам нужно шампанское! Тебе ровно столько лет, на сколько ты себя чувствуешь!»

Так что каждый год мне приходилось торжественно задувать на две свечи меньше, чем следовало. На самом деле меня это не сильно волновало. Если бы вранье о своем возрасте считалось преступлением, то половина Голливуда сидела бы за решеткой.

Фитц нарисовал мне открытку, а Китти собрала букет ромашек. Как только Рэнди удалось оторваться от своих каталогов флоридской недвижимости, он начал бегать с детьми по жухлому газону, а я наблюдала за ними со своего приземистого садового лежака.

– Грейси! – крикнул Рэнди. – Ты это слышала? Китти, спой нам про буквы!

Наша дочь улыбнулась своей почти беззубой улыбкой и пропела алфавит, немножко проглотив середину:

– Эйч-ай-джей-кей-ам-ням-ням-пи…

– Рэнди? – Фитц дернул отчима за карман брюк.

– Да, дружок?

– Тебя зовут Рэнди, да? А маму – Грейси?

Время на секунду остановилось. Я не рассказывала Рэнди про Мелани. Я даже не упоминала Оделл. Дети были такими маленькими, всегда действовали импульсивно и не задерживали внимание на чем-то одном подолгу, так что в основном говорили о мультяшных осьминогах или о том, что произошло за последние пятнадцать минут. Никогда не произносили: «А помнишь, как…», ведь были слишком заняты клянченьем печенья.

Рэнди положил руку Фитцу на плечо.

– Все правильно. Полное имя твоей мамы – Грейс.

Я одобрительно кивнула.

Фитц уже снова открыл рот, но Рэнди поднял его, перевернул вверх ногами и издал вопль гладиатора, который развеселил их обоих.

– Я рада, что ты дома, – крикнула я. – Недавно читала исследование о пользе активных игр! Намного лучше телевизора или приставки!

Китти и Фитц уснули к семи вечера, и тогда Рэнди пожарил нам стейки. Мы ужинали в патио, болтая о детях и стараясь заполнить тишину, которая изредка нарушалась шорохом от почесывания комариных укусов.

– Не хочешь открыть подарки? – спросил Рэнди.

– О, не стоило! Мы же должны экономить деньги.

– Там ничего особенного.

Я приняла из его рук коробку с плохо скрываемым восторгом. Рэнди всегда подбирал безупречные подарки. Разорвав упаковочную бумагу, я увидела электронную пилку для ног, но не это было самое худшее. На ней все еще висел ценник из сувенирного магазина какого-то аэропорта.

– Спасибо? – Я задумчиво крутила подарок в руках, а Рэнди начал рассказывать о кубинской еде во Флориде.

– Там есть такая штука. Мохо и рельена. Или рельена и мохо? Короче, это лучше, чем секс, ничего подобного я в жизни не ел!

Я отрезала себе еще кусочек остывшего стейка, когда разговор сошел на нет.

– О, чуть не забыла, – сказала я, доставая из своего кармана номер социального страхования Майкла Рондо. – Вот. Карта еще не пришла, но это моя страховка.

Рэнди почесал гладковыбритую щеку. Флорида сделала его лучше. После обвала рынка недвижимости он прилично набрал в весе. Зато теперь он посвящал время, свободное от жены и детей, пробежкам, отчего его подбородок лишился своего сиамского близнеца.

– Спасибо, Грейси, – сказал он своим «искренним» тоном, который звучал на удивление формально.

– Не за что. А что у тебя по той сделке в Коконат Гроув?

– Все еще уточняем детали.

– Но оно продвигается?

– Кажется, да.

– Ох, слава богу. Когда ты сказал, что мы пропустили ту последнюю выплату…

Он произнес свою обычную речь про то, что не хотел делить шкуру неубитого медведя, потом извинился и ушел якобы в туалет, захватив с собой пустой бокал.

Когда его не было, я старалась не слишком внимательно рассматривать наш дом с подгнившей крышей и водостоками. Когда мы его купили, Рэнди был уверен, что косметический ремонт сможет удвоить его стоимость. Я поверила. Он знал местный рынок. Только в 2008 году, в тот самый момент, когда мы беседовали с генеральными подрядчиками и вели жестокие споры по поводу строительных материалов, кредитный кризис – безудержный пир человеческой глупости, импульсивности и жадности – взорвал мировую экономику. Наш ипотечный кредит растворился в воздухе, и нам пришлось отказаться от реновации кухни и ванной.

После того как дом потерял в цене, банки начали отказывать нам в каких-либо денежных ссудах. Это было неприятно. Но, что гораздо хуже, они перестали выдавать деньги и всем остальным – настоящая катастрофа для бизнеса Рэнди. Его покупатели не могли платить по счетам, а собственники перепугались и поубирали вывески «Продается» со своих лужаек.

Рэнди вернулся, на лбу появилась испарина.

– На чем мы остановились? – спросил он.

– Мы говорили о деньгах, которые ты получишь с той сделки. Мы сможем закрыть просроченную выплату? И отдать деньги за этот месяц?

Он почесал кончик носа.

– Не уверен, что денег хватит на все.

– Ну, тогда та квартира во Флориде, которую ты хочешь снимать, пока подождет. Живи пока в мотеле. Мы не можем позволить себе новые расходы, пока не отдадим долги. Что насчет нашей арендуемой недвижимости? Ты следишь за всеми ежемесячными выплатами?

Рэнди затряс ногой под столешницей.

– Рэнди?

– Я ее заложил, нашу арендуемую недвижимость.

– Что? Когда? Господи, Рэнди, – сказала я, яростно сминая салфетку. – Когда речь идет о наших деньгах, ты постоянно увиливаешь!

– Я просто не хотел сбивать тебя с толку. Обсуждать каждую мелочь – не лучшая стратегия принятия правильных решений.

– Как и держать все в секрете! Полагаю, теперь это чертовски очевидно. И что мы будем делать? Мы не можем потерять это место.

– Почему нет? – Вопрос показался мне настолько идиотским, что я решила даже на него не отвечать.

– Почему не лишить наших детей права на имущество?

Он все еще отбивал ногой мелкую дробь и смотрел как-то встревоженно.

– Это называется банкротство.

– Как ни называй полную катастрофу, менее дерьмовой она от этого не станет.

Я бросила салфетку в тарелку и начала отодвигать стул, когда Рэнди схватил меня за руку.

– Посмотри на это как на изменение условий ипотеки, которое сводит наши выплаты к нулю. Конфискация – это долгий процесс. Люди, бывает, годами живут в своих домах, причем без ежемесячных ипотечных платежей.

– Это не обсуждается.

– Но подумай о деньгах, которые мы сэкономим! Черт, да мы уедем отсюда с неплохой заначкой в кармане! Сможем вложиться в дом во Флориде поприличнее. Там куча предложений.

– Ты действительно считаешь, что кто-то даст нам кредит после такого? Наши счета окажутся во всех черных списках.

– Мои – да. Но не твой, – он мягко погладил рукой карман рубашки, где лежал номер страховки Майкла Рондо.

– А что насчет ценностей? Как мы будем учить детей выполнять обязанности?

– У нас есть полное моральное право не платить. Кредитор соглашается на определенные риски, когда предоставляет ипотеку.

– Что за бред…

– Оглянись, Грейси. Компании объявляют себя банкротами каждый день. «Кмарт»[9]. «Юнайтед»[10]. Иногда это единственное разумное решение для бизнеса.

– Мы не «Юнайтед»! Никому нет дела до того, что мы облажались.

– Тогда просто не будем говорить детям об этом.

– Блестящий план. А если в один прекрасный день мы придем к опечатанной двери? Что тогда? Как ты им это объяснишь? Пусть лучше конфискуют арендуемую недвижимость. Этот дом нам нужно сохранить.

– Этот дом был залогом для арендованных.

– Господи, Рэнди! Ты не думал хотя бы поговорить со мной, прежде чем заложить место, где мы живем?

Он сжал челюсть.

– Слушай, ты же никогда на самом деле не хотела знать, что происходит. Тебе подавай безделушки и деньги на расходы. Ты как ребенок!

Чуть позже, после того как мы разошлись по разным углам, я мыла посуду. Рэнди подошел, развернул меня и поцеловал – этого, как он считал, достаточно, чтобы сгладить конфликт. В этот момент я успела заметить маленькую белую каплю, свисающую с его носа.

– Не хочешь немного эхинацеи, милый? – спросила я, отстраняясь от него. – У тебя, кажется, началась хроническая простуда.

– Да ладно, Грейси. У тебя день рождения. Не будь такой.

– Какой?

– Мы не одни такие. Половина ипотек в стране не выплачивается.

– А я вот одна, если уж зашла об этом речь. Ведь пока я сижу здесь как на иголках, ты уезжаешь во Флориду. Если дела правда так плохи, мы должны поехать с тобой.

– Нет. Нет, вам лучше остаться здесь и начать собираться. Знаешь, обрубить все концы.

– А ты что будешь делать?

– Ну, зарабатывать нам на жизнь для начала.

– На жизнь? Ха! Так ты это называешь?

– То есть ты хочешь сказать, что я там чем-то другим занимаюсь?

– Вообще-то это был намек на то, что ты зарабатываешь мало, но теперь у меня появились сомнения. Есть что-то, о чем ты хочешь мне рассказать?

– Тьфу ты. Просто признай это, Грейси! Признай, что ты считаешь каждую грязную пеленку, чтобы потом попрекнуть меня ею. Большинство женщин сказало бы: «Ой, Рэнди, наверное, так скучает по детям! Ему должно быть так одиноко!» Но ты думаешь просто: «Рэнди – самовлюбленная сволочь».

– Мама? – раздался голос с лестницы.

Когда я обернулась, увидела слезы в глазах Фитца. В руках он держал пустой стакан.

– Вы ругаетесь. Опять! Вы обещали, что не будете, но снова ругаетесь!

– Мы просто разговариваем, – соврал Рэнди. – Я говорю твоей маме, что из-за некоторых вещей не стоит ссориться. Нужно просто отпустить.

Глава четыре

Любовь к сцене я унаследовала не от матери.

Это совсем не означает, что у нее не было сценического таланта. Моя мама могла захватить внимание аудитории одним своим видом. У нее были скулы, как у Одри Хепберн, белоснежная кожа и голубые глаза настоящей ирландки, и чем дольше ты в них смотрел, тем глубже они казались. Если бы я унаследовала ее внешность, не пришлось бы учиться умасливать людей с помощью слов.

Как и все бесспорные красавицы, моя мама хотела, чтобы ее ценили за другое. Будучи девочкой, она жутко обижалась, что никто не считал ее умной. Став женщиной, она злилась, когда другие матери воспевали ее изящную фигуру. Она хотела, чтобы ее уважали как порядочную протестантку.

Умела ли она смеяться? Когда-то точно умела, иначе она не вышла бы замуж за паяца вроде моего отца. Но к тому времени, как я пошла в школу, она явно устала от его шутовского обаяния. Ей перестало нравиться, как он вынимал катушку из ее швейной машинки и лез целоваться. Она закатывала глаза, когда он изображал Чарли Чаплина, размахивая ее скалкой и расхаживая вокруг нее в своих огромных рабочих ботинках.

Может, отец пытался удержать маму, изображая ребячливость, искренность и спонтанность, а когда в семье действительно появился ребенок, она все поняла? Хотя, возможно, ей просто не хватало энергии, чтобы обучать хорошим манерам нас обоих. И только мне доставался «кнут».

«Вам обязательно лежать бревнами в постели?» – спрашивала она, или: «Кто из вас двоих включил отопление?»

Мама на всем пыталась экономить, и ее прагматические идеалы передалась мне. Я храню упаковки от масла и собираю резинки для денег. Пью слабый черный чай, потому что до сих пор помню бесконечные ссоры родителей из-за сахара. Появление сладостей в доме вообще было дурным знамением.

По поводу сахара они ругались каждую субботу. Это входило в расписание недели – на них я могла рассчитывать так же, как на воскресный просмотр мультиков или на свежую школьную форму в понедельник. И они всегда начинались с того, что моя мама говорила об ограничении потребления сахара, а папа сыпал в свой чай столько, что в нем ложка стояла.

Спустя столько лет я все еще помнила те «сахарные споры» слово в слово. Я могла рассказывать их наизусть с той же безупречной точностью, с какой пела свои детские дорожные песенки: «День за днем, милый Иисус…» и «Мы все поедем в Дублин, где зелено…».

– Ты добавил три ложки сахара? – спрашивала моя мама.

– Я хочу, чтобы мой чай был таким же сладким, как ты, – отвечал папа.

– Это у тебя уже будет не чай. Это сироп.

Но отец был невосприимчив к маминым присказкам: «Береженая вещь два века живет» или «Бережливость лучше богатства».

Он думал, что может рассчитывать хотя бы на крохи роскоши за то, что отказался от творческой работы в пользу тяжелого, но более доходного физического труда. Когда они с мамой познакомились, он писал стихи, ходил в летнюю школу Йейтса в Слайго и местный профессор сравнивал его с Полом Дюрканом[11]. А теперь он рыл тоннели с работягами, едва умевшими писать собственные имена, и все из-за мамы. Папа всегда говорил, что без своих приятелей и честно заработанной вкусной еды он бы просто гулял по полю с ослами, изнывая от скуки.

– Мы могли бы обходиться и меньшими тратами. Просто не нужно сорить деньгами. Мелочи имеют значение. – А потом она поворачивалась ко мне. – Тебя это тоже касается. Теперь доедай все, что у тебя в тарелке. Если бы ты жила в стране Третьего мира, ты была бы благодарна.

В этот момент папа обычно совал мне в руку несколько банкнот, а мама бледнела и почти что с ужасом ожидала моей реакции.

– Нам еще надо заплатить за воду…

Но папа продолжал гнуть свою линию:

– Беги и купи себе новую книжку, мое сокровище. Да что уж там, купи себе платье, как у принцессы Дианы!

Настоящим облегчением был побег оттуда – вниз по дороге, через стадо овец и прямо к Фрэнку Клири, соседскому мальчишке, единственным занятием которого была игра в мяч с каменной стенкой.

Последняя ссора из-за сахара произошла после того, как мы с Клири поцеловались на спор в школе. Он избегал моего взгляда: либо волновался, что я захочу повторить, либо застенчиво опасался, что не захочу.

– Идешь в город? – Он остановил мяч ногой, резко повернулся ко мне, и по его футболке с эмблемой ГАА[12] пошли длинные складки.

– Ага.

Мяч ударился о стену.

– Снова из-за денег?

Я кивнула.

– И кто виноват?

Клири тоже был единственным ребенком, и мы одинаково судили родителей. В деревне наши семьи были исключением – к остальным аист прилетал по четыре или пять раз.

Я пожала плечами, не зная, что сказать. Без отца не было бы веселья. Без мамы – стабильности.

– Можешь взять, – сказал он, доставая плеер из своего кармана. – Тут для ссор предков специальное колесико – выкручиваешь громкость на максимум.

– Спасибо. Пойду дальше, – сказала я, разматывая шнур.

– Удачи.

Я надела наушники, нажала кнопку воспроизведения и пошла вниз по улице под песни Джоан Арматрейдинг[13]. Но, несмотря на ее хриплый громкий голос и пульсирующие ударные, я все еще слышала в голове голос отца: «Ты же сама постоянно жалуешься, что мы живем как нищие!»

Но я также чувствовала и мамин праведный гнев: «Мне не нужен муж с состоянием, мне нужен муж с принципами! Нам еще жить в этой деревне! Забытый долг – не значит выплаченный. Ты задолжал этим людям! А что будет, если все они однажды захотят получить свое?!»

– Я сматываю удочки, – сказал мне отец.

Это было 7 июня 1986 года. За две недели до того, как Гэльская Трудовая Партия собралась выдвинуть на обсуждение вопрос о запрете разводов в Ирландии. Мы были в парке развлечений, со всех сторон виднелись ларьки с мороженым в рожках и семейные автомобили. Тут и там вились очереди на аттракционы. Дети стреляли в тире за жетоны и милые безделушки.

Моя голова гудела из-за шума автоматов, а желудок все еще крутило после того, как я повисела вверх ногами на одной из горок.

– Я ухожу, – повторил он. – Если ты не поедешь со мной, то больше никогда меня не увидишь.

Видимо, слово, которое я не смогла из себя выдавить, было написано на моем лице: Почему?

– Ой, да брось. Ты же понимаешь, почему. Ты умная девочка. Газеты ты уж точно видела

В моем взгляде остался знак вопроса. Отец всегда общался со мной, как с другом, – то есть как с равной, – но это иногда приводило к недопониманию. Например, он ошибочно предполагал, что десятилетние девочки читают новости.

– Будет референдум по разводам и голосование. Если этот закон пройдет, то твоя мать сразу же запустит процесс. Вряд ли мы сможем договориться на разумных основаниях…

Мама. Сейчас она была дома, выглаживала папины рубашки с оголтелым упорством.

Он продолжал, но я перестала его слушать. Я вспоминала «сахарные споры» и думала: «Бог ты мой и ангелы небесные. Неужели это все из-за идиотского сахара?»

– Но она не может. Неважно – ты мой отец…

– Она ясно дала понять, что будет делать все, что захочет.

Мне стало настолько тошно, что я даже не смогла доесть свой пломбир. Я возненавидела мать так, что это было почти невыносимо. Я возненавидела ее упертость и бережливость. Была сыта по горло бесконечными дешевыми аналогами, ее «заменами» в оригинальных рецептах: маргарин вместо масла, субпродукты вместо говядины. Мама вместо папы. Да как она может вычеркнуть отца из моей жизни?

Когда папа получил ответ, он сел в свою бежевую «Тойоту» и направился на север, прямиком в Белфаст. Кажется, мы полдня ехали по бескрайним зеленым лугам, от которых меня страшно мутило. Я рассматривала тени от облаков. Я считала радуги.

Повзрослев, я с шоком осознала, что та поездка не могла занять больше часа.

Я часто вспоминала об этом, пытаясь воспроизвести события. Как это так получилось: вот мы с папой на ярмарке, мое платье все еще испачкано шоколадным соусом от мороженого, а в следующую минуту я уже изучаю потрепанную карту в его машине? Когда папа слушал трансляцию ирландского чемпионата по гольфу, я держала руль.

Он один раз потерял самообладание из-за другого водителя, и я сочувственно покачала головой.

– Твою мать, ты едешь или паркуешься?

Я улыбнулась, и он извинился за ругань.

– Ничего страшного, – сказала я.

– Ничего ведь, правда? Ты же не какой-то безмозглый попугай, который все повторяет. Тебе нужно изучать язык во всем его разнообразии. Ругань помогает выпустить пар. И успокоиться.

Даже когда мы садились на паром, который должен был проплыть через пористое бетонное сооружение, которое в середине 80-х служило границей между Ирландией и британским островом Мэн, меня не оставляло странное ощущение забытья, оставшееся после ярмарки. Метафорически выражаясь, ноги уже зафиксированы металлическим креплением, вагонетка тронулась. Теперь мне оставалось либо поднять руки и кричать от восторга, либо блевать. В любом случае, отступать было поздно.

Все это казалось абсолютно спонтанным. У меня и мысли не было, что дело обстоит несколько иначе, пока папа не передал наши паспорта сотруднику иммиграционной службы. Тот не поставил штамп, а отдал обратно, хитро улыбнувшись и подмигнув.

Мы оказались на острове только ночью. Отец припарковал машину на обочине и повел меня пешком по узкой извилистой тропинке к скалам, где обычно сидели рыбаки. В тенистой роще стоял коттедж, и его окна почти полностью скрывал разросшийся папоротник. Вдалеке мы увидели лучик света, а потом и фигуру, держащую фонарик.

– Это, должно быть, хозяйка, – сказал отец.

Опустив голову, я заметила, что он держит в руках две дорожные сумки. Не такая уж и внезапная поездка, как оказалось. Отец все спланировал. Он собирался. Но где-то глубоко внутри я понимала, что нужно дальше играть свою роль.

Я вошла в дом и отправилась искать пижамы для нас с папой, пока они с хозяйкой договаривались об условиях аренды в соседней комнате. В сумке пижам не оказалось – только несколько старых свитеров, уже не подходящих по размеру. Папа перепутал мои вещи с одеждой, которую мама отложила на благотворительность.

Так что я легла в постель в своем платье с пятном от мороженого и стала всматриваться в темное полотно незнакомого пейзажа. Я скучала по своему ночнику. Мне не хватало беспокойного вечернего блеянья наших овец. Я потянулась в карман своего пальто за плеером Клири и включила кассету, которую он сам записал. Голос Джулиана Леннона[14] полился мне в уши. «Слишком поздно прощаться»[15].

«Мы были вместе так давно,

Мы начали друг другу врать».

Я быстро перемотала вперед на Talking heads, «И была она»[16].

«Она была довольна… Это точно».

Даже через толстые стены дома я чувствовала порывы ветра – это странное дыхание сельской местности. Все вокруг продолжало жить, а я парила в воздухе. Я оказалась в мире исчезнувших детей, и уже не было времени на мысли о том, что без мамы мы совершенно не сможем существовать на острове Мэн.

Когда я вспоминаю те первые недели, то понимаю, что чувствовала не обездоленность или растерянность, а трепет.

Отец меня избаловал, поскольку ему больше не надо было отчитываться перед мамой. В торговом центре он купил мне штаны с подтяжками, которые мама отвергла бы как очередную причуду. Еще он разрешил мне проколоть уши, и даже пошутил, сказав: «А проколи себе еще что-нибудь». Он не ограничивал просмотр телевизора (что было большой удачей, потому что телевизор у нас в коттедже в Куайн Хилл только «нагревался» двадцать минут). А в газетных киосках он всегда покупал мне «ерундовины» – конвертики с сюрпризами, содержание которых я быстро разгадывала. Почти в каждом был жалкий набор алюминиевых колечек, дешевых конфет и миниатюрных деревянных чашечек – кукол у меня не было, так что и чашечки были ни к чему.

Но, видимо, деньги, с которыми мы приехали из Ирландии, скоро кончились, потому что папа начал пропадать целыми днями в поисках работы, оставляя меня совсем одну.

Я пялилась в потолок.

Я думала о Клири, расчесывая воспалившиеся мочки ушей.

Я обещала папе не выходить из дома. Он говорил, что остров совсем не похож на Ирландию – здесь было больше похитителей и извращенцев. Даже почтальона впускать нельзя.

Однажды я решилась с ним это обсудить:

– Пап, я все знаю. Если незнакомец попытается меня куда-то увести, нужно кричать во все горло и звать полицейских.

– Боже, кто тебе это сказал?

– Мама.

Но разговоры о маме все еще не приветствовались.

– Не надо так делать, – сказал папа. – Если с тобой заговорит незнакомец, просто скажи мне.

Но не только чрезмерная отцовская опека была причиной моего уединения. Я ведь была приезжей, поэтому все равно не знала, где собираются местные дети. На острове ходил рейсовый автобус, но его расписание, кажется, менялось как раз в тот момент, когда я начинала в нем разбираться.

В итоге большую часть времени я просто сидела на диване, переключая каналы или слушая музыку, и старалась игнорировать урчание живота под дорогими шмотками.

Изнывая от одиночества, я стала в красках фантазировать о маминой солонине и сэндвичах с беконом. Потом в своих мечтах я переходила к английскому завтраку – скрэмблу на поджаренных тостах из содового хлеба. Я, как ни странно, вспоминала даже ее рагу со свининой и почками, хотя раньше от одного вида крутило живот.

Приливная тоска по дому уносила меня от мыслей о еде к воспоминаниям о маминых ежедневных домашних ритуалах: как по утрам она ставила чайник, спрашивала, сколько я буду сосисок, и включала «большой свет» на потолочном вентиляторе. Я почти что надеялась, что сейчас поверну голову, и она будет стоять в самом темном углу и скажет что-нибудь, вроде: «Иди поиграй с Клири, пока я мою полы» или «Ты будешь мороженое так или с вафлей?» или «У тебя чашка стоит слишком близко к краю».

Я скучала даже по тому, как она на меня ругалась. Как только остров потерял все очарование новизны, меня начало раздражать, что папа совсем не делает мне замечаний, когда я разношу грязь с улицы по всему дому или выскакиваю под ледяной дождь без плаща. Хоть бы раз что-нибудь сказал, и мне сразу полегчало бы! Что-нибудь в духе маминых причитаний: «Ты себе почки отморозишь, если так пойдешь на улицу». Или спросил бы: «И сколько ты еще собираешься смотреть телевизор?» Или потрепал бы за плечо, одновременно нежно и осуждающе: «Ты такая непутевая. В могилу меня сведешь».

Всякий раз, когда желание вернуться к маме достигало пика, папа приходил домой и разговаривал со мной в той неподражаемой взрослой манере, которая заставляла меня самой себе дивиться: что я, с ума сошла – скучать по маминым покровительственным проповедям о третьем мире?

– Ты когда-нибудь замечала, что девяносто процентов людей поливают грязью тех, с кем работают? – спрашивал он.

– Замечала, – врала я.

– Ну конечно. Все постоянно жалуются: «Не могу поверить, что ее повысили» или «Такой-то такой-то из моего отдела с самого начала меня невзлюбил». Неудивительно, что экономика в заднице. Никто не работает, все собачатся с коллегами!

Я сочувственно цокала языком, потому что понимала: это способ сказать, что он снова просидел весь вечер в пабе и никуда не устроился. Потом я обязательно делала комплимент его «костюму для собеседований»: деловой рубашке с засученными рукавами, как у политика во время кризиса.

– Спасибо, – говорил мне папа, становясь одновременно серьезным и нежным. – Только навсегда запомни: встречают по одежке, а провожают по уму. Будь начеку, никогда не упускай возможности и оставайся энергичной! – Он потянулся за пустым пакетом чипсов. – Давай представим, что я провожу собеседование на должность Главы Отдела Поедателей Чипсов.

– Там ничего нет, – произнесла я скорбно, потому что таким образом уже я признавалась, что вылизала упаковку, когда его не было дома.

Папины глаза светились.

– Неважно! Давай, убеди меня, что ты создана для этой работы.

– Ну…

– Давай! Я видел уже кучу кандидатов. Тебе нужно вбить мне в голову мысль, что ты лучше всех.

– У меня большой опыт поедания чипсов.

– Нет, не то. Когда ты прямо говоришь о своих достоинствах, ты навязываешься. Надо помягче. Относись к каждому человеку так, будто он – это отдельная страна со своей культурой. Нельзя ко всем применять одну и ту же методику.

Когда папе в очередной раз не удалось устроиться на работу, мы переехали к нашей хозяйке, Маргейд, и ее бесхвостым котам, чтобы сэкономить на арендной плате.

С тех пор как мы покинули дом, я ни разу не плакала из-за мамы, но я ревела белугой, когда папа сообщил: «Уже некоторое время мы с Маргейд состоим в определенного рода „отношениях“. И теперь, как выразился бы Филип Ларкин[17], „пора пустить лодку нашей любви по волнам сурового быта“». Несколько дней подряд я ходила с опухшими от слез глазами и вся в соплях.

Даже будучи ребенком, я понимала, что это просто мера по сокращению расходов, которая никак не связана с романтикой. Мой отец на самом деле не любил Маргейд. Она была морщинистой вдовой, пахнущей мокрой шерстью и копченой рыбой. Ее покойный муж был бухгалтером и зарабатывал на жизнь тем, что помогал многочисленным островитянам, уклоняющимся от налогов. С тех пор как он умер, она в основном пила джин, вышивала на гобеленах мэнские пословицы. Самый устрашающий висел в гостевой комнате, где я спала: «Nee yn irrynys ta cummal ayndiu, soilshean magh ayns nyn mea». Это означало: «Свет правды внутри тебя озаряет всю твою жизнь».

Несмотря ни на что, меня все еще волновало, что из-за этой папиной измены нам будет сложнее вернуться в Ирландию. Что, если мама не сможет простить ему интрижку с другой женщиной? До появления Маргейд я по-детски надеялась, что расставание разожжет в их сердцах новую любовь. Я представляла, как мы втроем воссоединимся в канун Рождества. Фантазии были яркими и детализированными: я почти что видела перед собой рождественский пудинг под взбитыми сливками. Но Маргейд посмела покуситься на святое.

Обычная десятилетняя девочка исчезла, когда мы переехали к Мардж.

В первую очередь я стала выглядеть совсем по-другому. Отец попросил Маргейд подстричь мне волосы. Наблюдая за приземлением моих кудряшек на кухонный линолеум, я готовилась к радикальным изменениям. Когда она подняла зеркальце, я встретилась лицом к лицу с кучерявой Жанной д’Арк. В тот момент я подумала, как же хорошо, что мы не собирались сразу возвращаться в Ирландию. Я ни за что на свете не решилась бы предстать перед мамой со стрижкой «под горшок».

Но это была только первая трансформация.

Накануне переезда мы с папой решили пройтись по ближайшим магазинам и выбрать подарки для фей[18]. Тогда он сказал, что собрался постоянно использовать американский акцент.

– Зачем? – спросила я, когда мы остались в овощной лавке одни.

– Я снял коттедж на выходные, прикинувшись американцем, – сказал отец.

Тогда я поняла, что и раньше это замечала, но не обращала внимания: с Маргейд отец иногда разговаривал как карикатурный Роберт де Ниро.

– Зачем? – повторила я так нелепо, будто пыталась вывернуть себе локти.

– Слишком рискованно быть ирландцем.

– Потому что мама может приехать нас искать? И засадить тебя в тюрьму за похищение ребенка?

Прямолинейность его обескуражила. Мы практически никогда не разговаривали о том, как именно он увез меня из дома. Три месяца мы прикидывались, что «развлекаемся», будто это были просто веселые каникулы, полностью санкционированные мамой.

– Да.

– Но тебе придется разговаривать гораздо больше, если мы будем жить с Маргейд. Думаешь, она не поймет, что ты не американец?

Папа с сомнением покачал головой.

– Люди типа Мардж, которые не ездили никуда дальше «Теско»[19], не смогут отличить парня из Дублина в Ирландии от парня из Дублина в Огайо. Ирландский акцент звучит как британский для американцев и как американский для англичан.

Я на секунду задумалась. Мардж говорила на двух языках: англо-мэнском, потомке средневекового ливерпульского, и мэнском гэльском, который она использовала только со своими галдящими стареющими подружками, когда я могла услышать. Другие диалекты, казалось, ее утомляли.

– Хорошо, а что насчет меня? – спросила я, чувствуя, как во мне поднимается паника. Было похоже на то, что папа спрятался в укрытии, а меня оставил на линии огня.

Он потер кончик носа и задумался.

– Ну, у тебя два варианта. Первый: ты начинаешь работать над своим американским акцентом. И второй: помалкиваешь.

Я посмотрела на него с таким ужасом, будто уже онемела.

– Только не начинай. Детям постоянно говорят, чтоб были тише воды, ниже травы. Можешь книжки читать. Книга – лучшая маска, проверено. Спрячься за ней, и никто даже предположить не сможет, что ты из себя представляешь. Попробуй «Удивительный волшебник из страны Оз». Она американская.

Не считая пабов, самой любимой вещью моего отца, оставшейся в Ирландии, был старинный справочник под названием «Универсальный самоучитель», пожелтевший от сигаретного дыма. Папа курил беспрерывно, когда читал. Наполовину энциклопедия, наполовину руководство по этикету, этот фолиант содержал краткую информацию практически обо всем: основы юриспруденции, история современных государств, известные театральные деятели. В нем были инструкции по наложению гипса на сломанную ногу, чистке винтовки, найму архитектора и работе с ним («большинство архитекторов ставят перед собой задачи либо слишком творческие, либо слишком утилитарные…»). Отец всегда говорил, что человек может быстро стать экспертом в чем угодно, нужно только выбрать что-то непопулярное или сложно доказуемое.

– У Маргейд дома только кулинарные книги, – сказала я.

– Я попробую добыть тебе абонемент в библиотеку.

Подул холодный ветер, – если бы у меня были длинные волосы, он бы их взъерошил, – и я впервые осознала, что было уже позднее лето, почти осень. Я не заглядывала в календарь с нашего отъезда из Ирландии.

Я почувствовала внезапный приступ беспокойства при мысли о том, что могла пропустить первый день в школе. До этого я хорошо училась, и совсем не хотелось остаться на второй год, когда Клири перейдет в следующий класс.

– Референдум по разводам, – сказала я.

– Что с ним?

– Закон прошел?

– Нет. Большинство проголосовало против.

– И?

Папа сделал злое лицо.

– У меня перед глазами твоя мать встает, когда ты так на меня смотришь!

По крайней мере папа сдержал свое слово по поводу библиотеки. Он убедил не особо обремененную интеллектом Маргейд завести читательский билет. А потом, пофлиртовав с главной библиотекаршей с помощью томных взглядов и стихов елизаветинских времен, уговорил ее позволить мне брать книги домой по билету Мардж.

Неделями напролет я читала, лежа в кровати под лоскутным одеялом, сшитым из одежды покойного мужа Маргейд, и старалась развиваться в двух направлениях. В первую очередь я внимательно изучала то, что обычно интересует десятилеток – путешествия во времени, верховая езда и тому подобное, так что, если бы мне довелось снова увидеться с матерью, она не заподозрила бы отца в том, что он забивает мне голову всякими непотребствами. А помимо этого, я старалась запоминать выражения и пословицы, которые, как мне казалось, были американскими:

«Извините, я не хотела» (Дороти, «Удивительный волшебник из страны Оз», стр. 122)

«Ух ты! Ну и улов!» (Фрэнк, «Братья Харди и Башня сокровищ»[20], стр. 52)

«Как пить дать» (Дядя Рэндольф, «Школа прерий»[21], стр. 79)

«Зима будет – первый класс!» (Даррелл, «Школа прерий», стр. 87)

«Батюшки светы!.. Чтобы мне провалиться на этом месте!» (Даррелл, «Школа прерий», стр. 170)

Но самой полезной для меня оказалась «Элоиза»[22].

Сначала я отмахнулась от нее, решив, что это будет слишком простое чтение, ведь Элоиза из книжки была на целых четыре года младше меня. Но после книг о прериях я постоянно видела кошмары, в которых меня похищали «краснокожие», а сама тема «слишком быстро повзрослевших детей» затрагивала душевные струны: как будто, покинув Ирландию, я потеряла часть своей невинности.

В Элоизе меня сразу подкупило то, что без матери ей было вполне неплохо. А еще ее сила: она превратила заточение в свободу, забрав то, что ей полагалось по праву. Она прерывала чужие телефонные разговоры. Вскрывала чужие посылки. Расстраивала свадьбы. Элоиза научила меня, что надо говорить на одном дыхании, чтобы звучать по-американски: фразы должны литься рекой, пунктуацией можно пренебречь. Помимо этого, она заставила меня на всю оставшуюся жизнь полюбить Нью-Йорк и отели. Они стали казаться мне свободными от моральных условностей площадками для игр, где обычная вежливость и рассудительность уже не работали.

Но самое главное, я позаимствовала у Элоизы кредо, которое помогало мне справляться со всеми проблемами на свете: «Вот что я люблю делать: притворяться».

Глава пять

Несмотря на все разговоры о мистических совпадениях и новых друзьях, я не собиралась продолжать общение с Мелани Эшворт после того дня в бассейне. Не потому, что у нас не было ничего общего. И уж точно не потому, что ко мне выстроилась очередь знакомых из Катскилла. На горизонте маячила угроза конфискации жилья и переезда во Флориду, и последнее, что мне было нужно, – еще одно прощание. Особенно с женщиной, которой я представилась вымышленным именем ради бесплатного обеда.

Но когда она попросила в «Оделле» мой номер, я поступила порядочно и продиктовала ей правильные цифры, не проронив ни слова, когда она забивала в свой телефон неверное «Т-Р-Е-Й…».

Тем же вечером я получила от нее первое сообщение. Я рылась в ванном шкафчике Рэнди после того, как он отправился обратно во Флориду бюджетным рейсом. За средствами для волос от Kiehl’s[23], которые Рэнди покупал за бешеные деньги и никогда не использовал, я нашла пустую жестянку от мятных конфет. Я провела влажным пальцем по стенкам, собирая жалкие остатки белого порошка и пытаясь понять, была это крошка от леденцов или следы наркотиков.

Первое ее сообщение я проигнорировала: «Привет, Трейси! Я загуглила „джин как средство от насекомых“, и ты оказалась права!»

Но когда спустя двадцать минут пришло второе, мне пришлось оторваться от своих дел: «Я искала тебя в Фейсбуке, но не смогла найти. Ты в Сети? Хочу кинуть тебе ссылку на кантри-вечеринку, которую организовывает местный худсовет».

Я, как незаконный иммигрант, не особо-то пользовалась соцсетями.

«Извини! – ответила я. – Удалила свой аккаунт в прошлом году».

«Ух ты! Нонконформистка! Так держать!»

Я опустила глаза на картонную коробку, наполовину заполненную вещами для переезда, и она напомнила мне обо всех ужасах, поджидающих во Флориде. Рэнди будет глазеть на девиц в белых джинсах. Фитц обязательно захочет посетить нелегальный зоопарк с аллигаторами. В прошлом каждый шаг приближал меня к вершине. А в тот момент я шла даже не по прямой. Что могла предложить мне Флорида, кроме картин с пеликанами и солнечных ожогов?

Я открыла браузер на компьютере и начала создавать новый почтовый ящик. Адрес БьюллерТрейси был еще не занят.

«Не совсем! – написала я Мелани. – Просто я стала немного одержима. Вот моя почта. Скинешь ссылку туда?»

Назначать личную встречу – это дело ответственное и деликатное. Почти как превращаться из друзей в любовников – и Мелани явно не терпелось «прыгнуть ко мне в постель». Она прислала мне онлайн-приглашение на фестиваль капкейков (#нямнямням #нездоровоепитание) через несколько минут.

Через три дня мы уже были там. Я устроила целое представление, организовав ее дочери бесплатную прогулку на пони, пока Мелани, стоя вдалеке и разговаривая с мужем по телефону, улыбалась, как Чеширский кот, и повторяла: «Я по тебе скучаю». После этого разговора она была настолько благодарна, что купила на всех две дюжины капкейков по четыре доллара каждый, чтобы мы могли попробовать все вкусы. Мы так хорошо провели время, что я пренебрегла рациональностью и пригласила их с дочкой в Катскилл поиграть на нашей площадке с ржавыми качелями.

Пригласить Мелани было оправданным риском. Перед ее приходом я спрятала каждую мелочь, которая могла бы выстрелить в нее именем «Грейс» как заряженное ружье: от наклеек на конверты с обратным адресом до настенного календаря с ярко выделенными напоминаниями («Грейси: ярмарка с выпечкой!»).

Как оказалось, не только я нервничала.

«Осторожнее, Габриэлла…» – не переставала повторять Мелани после того, как они пришли. Это было что-то вроде материнского нервного тика. Осторожнее, муравьи кусаются. Осторожнее, не подверни лодыжку в этих сандалиях. Осторожно, не порань Фитца, ты большая девочка, ты намного тяжелее. И, в конце концов: «Осторожнее, не кидай грязь Китти в глаза…»

Габриэлла всего лишь играла с экскаватором Фитца с гаражной распродажи, пытаясь собрать раскрошенный бетон в кучку.

Ничто так не помогает посмотреть на свой дом свежим взглядом, как новый друг, пришедший в гости. Сидя в своем складном стуле, я увидела, насколько все запущено. Взгляд остановился на оконной раме с черной плесенью. Как бы я хотела, чтобы у нас была настоящая песочница или хотя бы несколько неискалеченных кукол – с обеими руками и ногами и с различимыми лицами.

Если бы Мел была кем-то другим, я могла бы сказать, что мы приобрели очень большой участок, и из-за новых неподъемных налогов на землю все так убого и неказисто. Но потом я подумала, что Мелани будет приятно иметь ручную нищую подружку, обитающую за пределами пузыря благополучия, – ведь можно сравнивать жизни и чувствовать себя #счастливицей.

– Все нормально, – сказала я в защиту Габриэллы. – Ты просто роешь землю, да? Закладываешь фундамент? Ты хочешь построить мамочке новый дом, по соседству с моим?

Габриэлла улыбнулась.

– Мама, я строю тебе дом!

Мелани отмахнулась от стаи мошкары у своего лица.

– Ка-а-ак бы я хотела новый дом. Мы рассматривали этот вариант, но…

– Ты хотела построить дом?

Она кивнула.

– Это всегда была моя мечта. Но Виктор на целый год уехал в Лондон. Это слишком серьезный проект. Вместо этого сделаем пристройку к нашему дому здесь. Я очень хочу большую гостиную с видом. Что-нибудь посовременнее. Все экологичное, разумеется. Здесь это серьезно влияет на цену.

– Твой муж переехал в Лондон? – Тот факт, что она ни разу не упоминала об этом, был свидетельством не такой уж и близкой дружбы.

– Уехал в понедельник.

У меня отвисла челюсть. А где же новости об этом в соцсетях?

– Он ездил туда и обратно месяцами. Так проще. Это же временно… – Фразы звучали монотонно, и у меня возникло впечатление, что она повторяла их уже много раз.

Я посмотрела на нее с теплотой:

– Ну, значит, совсем ненадолго.

– Только если ты считаешь, что год – это не долго. Но что здесь можно сказать? У него там работа.

– Он занимается финансами?

Она кивнула.

– Он работал в управлении ОДО…

– ОДО? – Тут мне даже не пришлось прикидываться дурочкой.

– Не спрашивай. Не уверена, что до конца понимаю, что это вообще такое. Как бы там ни было, это перестало быть актуально, когда экономика накрылась. Он поехал в Лондон работать в дочерней фирме своей компании.

Словно плохой танцор в попытках попасть в ритм, Мелани постоянно пожимала плечами. Она сделала глоток шорле[24].

– Значит, мы в одной лодке.

– Ах да. Я помню, что ты недавно что-то упоминала, но я подумала, что Рэнди уехал только на неделю. Вы теперь тоже живете врозь?

– Он риелтор. В этих краях стало сложно хоть что-то заработать после краха субстандартных кредитов. Он приезжает на выходные, когда может. А сейчас это означает раз в месяц – авиаперелеты чудовищно дорогие.

– Он уехал обратно в Великобританию?

Боже! Я чуть не расхохоталась. Мелани подумала, что Рэнди был англичанином. Рэнди – в стране, где его имя обозначало «озабоченный»[25].

Но уже второй раз я не стала разубеждать ее.

– Да, так и есть.

И – вот оно: улыбка и вздох облегчения. Глаза Мелани засияли, и взгляд зацвел.

– Оба наших мужа за границей! Что за безумное совпадение!

– Не то слово.

– Просто я обожаю совпадения. А ты?

– Я тоже.

Секунду мы смотрели на лица друг друга, блестящие от пота, и даже не мигали, ошарашенные этой ситуацией.

А потом Мелани сказала:

– Когда случаются совпадения, у меня появляется чувство, что… Даже не знаю… Что я на правильном пути? Это как судьба. Так, значит, твой муж скоро возвращается? Или вы с детьми переедете к нему в Великобританию?

– Мы скоро поедем к нему. – Я понизила голос, чтобы Фитц и Китти не услышали меня из-за скрипа качелей с лошадками. – Этот дом должны конфисковать, что сильно все усложняет.

Ее глаза округлялись все сильнее, пока я расписывала ей, насколько Рэнди, привыкший к невероятному темпу продаж, был потрясен, когда банки начали отказывать в кредитовании.

– Я даже представить себе не могу, что это был за стресс. И что вы сделали?

– Ну, что все делают. Затянули пояса – во всяком случае, я – и отдали свои сбережения.

Мелани ахнула.

– Все сбережения?

– Испарились, – сказала я, изобразив жест фокусника. – Но тяжелее всего было справляться с тем эмоциональным грузом, что упал на Рэнди. Ему не хватало драйва. Знаешь, того возбуждения, когда ведешь борьбу за очередной дом. Переговоров каждый день. Без всего этого он стал как депрессивный подросток.

– О, Трейси. Сколько у вас осталось времени?

– На самом деле уведомление о выселении может появиться в любой момент.

Тогда мой голос надломился из-за искренних чувств. Было больно вспоминать, с какой дотошностью я выбирала обои в этот дом всего два года назад. Я еще покупала яркие толстые журналы с дизайнами интерьера и думала, как бы «добавить перчинки» и «придать характер» своему «пространству».

– Как Рэнди справляется?

Легкий, тихий смешок.

– О, он не справляется. Это делаю я. Поэтому обычно по вечерам я занимаюсь тем, что заворачиваю хрупкие предметы в газеты.

Каждое утро Фитц приходит ко мне с новыми вопросами: «Мама, а где зеркало?», «Мама, что случилось с книгами?». Это как рождественское утро, только наоборот.

– Пожалуйста, не говори никому, – добавила я. Старая фраза, сама слетевшая с моего языка. – Это так стыдно…

– Да уж, хорошего мало. Ох, Трейси. Я понимаю, что ты чувствуешь. – Мелани всматривалась в мое лицо, и из-за жалобного выражения на ее лбу появилась складка.

– Спасибо, – сказала я. – Я рада, что хоть кто-то понимает. Потому что в последнее время я сама как будто оцепенела.

Мелани уронила свой стакан в грязь, даже не обратив внимания, когда ей на ноги просыпались кубики льда, и подалась вперед, чтобы обнять меня. Она была такой худой, будто на ней не было защитного слоя. Прижавшись к ней, я отчетливо ощутила, что она не носит лифчик.

Когда она отстранилась, ее лицо горело от вина, а глаза были на мокром месте. С начала разговора о Лондоне они все наполнялись слезами.

– О, ну ничего, я уверена, что с нами все будет в порядке! – От ее взгляда «Ну ты и жалкая!» хотелось ножовкой отпилить себе голову, как и от настойчивости в желании узнать все непрезентабельные подробности.

Хорошо скрываемая ярость разгоралась и начинала подогревать безрассудное желание пойти на авантюру. Я была на грани, почти готова себя закопать, и даже не переживала по этому поводу. Отец научил меня, что искусно вызванная жалость не должна пропадать зря. Плюс за годы работы с Озом я выучила свой сценарий наизусть.

– На самом деле я думала, что этим летом смогу наконец найти время для самой себя. Когда нет Рэнди, мне особо не на что отвлекаться. Может, тебе стоит сделать то же самое. Найди для себя какой-нибудь проект. Например, что-то типа твоей пристройки.

– О нет, я никогда не смогла бы сделать что-то настолько масштабное одна.

– Я могу давать тебе советы. Я работала архитектором в Британии. До Фитца и Китти.

– Правда? Ты шутишь! Какая же я была идиотка, решив, что мы обе просто домашние курицы-наседки. Ха-ха. А ведь у тебя была карьера!

Напускной скромностью я старалась показать, как мало значила эта «разница» между нами.

– Была карьера. Уже много времени прошло. С тех пор как у Рэнди начались проблемы с работой, я пытаюсь вернуться в профессию. Несколько раз работала с пристройками к жилым домам.

– Не может быть!

– Мне сразу вспомнился загородный дом в Уорикшире. Было похоже на то, о чем ты говорила. Я потом пришлю тебе свой сайт. Можешь посмотреть фотографии. Вдруг тебя что-нибудь вдохновит.

– Ой, конечно! Пожалуйста, присылай, я так хочу посмотреть!

Я взяла в руки телефон и увидела, что Рэнди не ответил ни на одно мое сообщение. С искренним раздражением я солгала:

– Черт, интернет не работает весь день. Я пришлю потом. Обещаю.

– Хорошо, ну расскажи мне, каково это – быть архитектором? Ты работала в Лондоне, не иначе.

– Все как в браке. Тратишь много времени. И эмоций. Когда проект идет хорошо, ты в восторге. А когда нет, начинаешь злиться и чувствовать, что попала в ловушку.

– Ты работала в большой компании?

– Не, это была маленькая частная фирма. Преимущественно занималась дизайном гостевых домиков за границей.

– Где?

– На побережье в Турции, которое еще называют Турецкой Ривьерой. Знаешь это место?

– Нет, но звучит очень элитно! Должно быть, ты была хороша в своем деле.

– Ну, этого я не знаю. Все архитекторы настроены либо слишком творчески, либо слишком практически. Я пыталась занять срединную позицию. Моей настоящей слабостью были технические дисциплины. У меня никогда не было особого таланта к созданию моделей.

– О, я тебя умоляю! – воскликнула Мелани так, будто я напрашивалась на комплименты. – Наверняка ты все делала замечательно. Только посмотри на это место! И, могу поспорить, бюджет у тебя был ограничен.

Я заставила себя улыбнуться в ответ на этот неоднозначный комплимент.

– Да, – сказала я, – я могу многого достичь малыми средствами. В этом смысле я весьма изобретательна.

После ухода Эшвортов дети были без сил. Фитц отрубился к семи, заснув над своим блокнотом с кучей каракулей. Китти долго возилась с подушкой, у которой, по ее убеждению, была сторона для плохих снов и сторона для хороших – перевернешь, и кошмар сменится сладкой грезой, – но в итоге уснула лицом вниз.

Выходя на цыпочках из их комнаты, я заглянула в телефон. Рэнди все еще не написал. Так что я решила позвонить.

Сев у реки с телефоном в руке, я в темноте прислушивалась к течению. Здесь легче вспоминалось, как мы с Рэнди часами болтали, опустив ноги в воду, и смеялись, будто парящие над нами чайки.

Я соблазнила Рэнди сознательно, почти так же, как я сейчас очаровывала Мелани: просто определяя и удовлетворяя его скрытые потребности. Он рос без отца, а его мать умерла от рака в год нашего знакомства, так что я выпячивала свой материнский инстинкт, используя как козырь уже готового однолетку. У него также была определенная склонность к самокритичности, так что я помогала ему стать более уверенным в себе, чрезмерно восхищаясь и интересуясь всем американским. «Почему американцы кладут яйца в холодильник?» – спрашивала я. Или: «А кто такая Хелен Келлер? Что в ней такого особенного?» Тогда Рэнди раздувал грудь и начинал с умным видом и чувством собственного превосходства распинаться о сальмонелле или триумфальной силе духа Келлер перед лицом недуга.

– Алло? – прозвучал голос Рэнди поверх разговоров и гула басов.

– Привет, дорогой. У тебя все в порядке?

– О, Грейси. Привет. Да. Просто я сейчас работаю со своим онлайн-курсом по лицензированию.

– Интересная тема? – Я стиснула зубы.

За этим вопросом последовала пауза. Я прямо-таки видела перед глазами, как он пробирается к выходу через толпу, пришедшую на «счастливый час». В трубке стал слышен ветер, когда он добрался до двери.

– А… да, в общем-то. Я изучаю жалобы о незаконном задержании имущества – как можно выселить коммерческих арендаторов.

Ага, а я набиваю пухом одеяла для сирот.

Но наш брак бы не удался, если бы мы были более строги в отношении подобных вещей. У нас было молчаливое соглашение: я притворяюсь, что похмелья Рэнди – это простые пищевые отравления, а он соглашается, что «проще» хранить наши налоговые декларации отдельно и «более безопасно» держать наше свидетельство о браке в банковской ячейке, которую он никогда не видел.

– Звучит занудно.

– Так и есть, – подтвердил он, перекрикивая женский смех.

– Я писала тебе весь день. Нашу карту «АмЭкс»[26] не приняли, когда я попыталась расплатиться ею в супермаркете. Я им позвонила, и мне сказали, что баланс на ней достиг критической суммы в четыре тысячи…

– Да, я знаю. Я просто жду чека по тому кондоминиуму на Южном Бискейне, чтобы завтра им заплатить. Извини, Грейс, у меня тут появилась возможность посмотреть на угловой особняк на Фишер Айленде…

– Поняла. Хорошо. Иди. Лови волну.

– В буквальном смысле! Ты бы видела яхту этого парня.

Мы распрощались. Чашка чая восстановила мои силы, и я уселась за компьютер. Пароль от аккаунта Рэнди в Фейсбуке я знала всегда, но не совалась туда уже сто лет, потому что меня настолько утомили его рассказы о Флориде, что даже под пытками я не стала бы рассматривать фото с мохито и пальмами еще и онлайн.

Но во время своего последнего визита Рэнди сам постирал свою одежду – впервые за всю историю наблюдений. Не придав этому особого значения, я предположила, что таким образом он просто оказал мне услугу в день рождения. Но в свете сегодняшнего разговора я начала предполагать что-то пострашнее. Что-то с участием девочек в мини-юбках из Майами.

В аккаунте Рэнди я не нашла сообщений в папках «Входящие» и «Исходящие» – что-то новенькое. С каких это пор и почему, интересно, он начал их удалять?

Я проверила заархивированные сообщения. Среди бесконечных переписок Рэнди с его флоридским товарищем по работе – то-се, «беда с жилищным фондом», пятое-десятое, «цены ползут вверх семимильными шагами» – я нашла ветку сообщений, где участвовал сам Рэнди и женщина по имени Ванесса.

Прежде чем сердце остановилось, я успокоила себя мыслью, что Ванесса может быть клиенткой.

Я нажала на ее профиль: младший агент в фирме недвижимости, где Рэнди оплачивал себе рабочее место нашими последними деньгами. Не замужем. Только исполнилось тридцать. На три размера стройнее меня, с сиськами навыкат и насквозь фальшивая. Фотографии – сплошь с похожими на паучьи лапки ресницами и чудовищным слоем тональника, который соскрести можно только наждачкой.

Одна из картинок на ее странице – с надписью «Я с Кубы, сучечки» – заставила меня вспомнить ужин в день моего рождения.

Как тогда Рэнди сказал? «Там есть такая штука. Мохо и рельена… Это лучше, чем секс! Ничего подобного в жизни не ел!»

Я вернулась к переписке.

Она: «Спасибо за все. Мне теперь гораздо лучше».

Он: «Да, мне тоже. Мы могли бы встретиться в среду, чтобы продолжить, если это поможет».

Она: «А что я еще могу для тебя сделать?»

Он, с подмигивающим смайликом: «Я уверен, что-нибудь найдется».

Она: «Как твои ноги с коленями?»

Он: «Ну, следов от ковра не осталось! А ты как? Мы тут о тебе вспоминаем»

«Мы» – это Рэнди и его член? А ободранные коленки были последствием перепиха на ковре?

Где-то во вселенной раздался крик Вильгельма[27].

Я понимала, почему Рэнди мог на это решиться: возраст, проблемы с деньгами, неприятности на работе. Но Оз хотя бы предложил разъехаться, прежде чем спать с другой женщиной.

Рэнди понадобилось расстояние в половину Восточного побережья и работа в придачу, чтобы оправдать возникшую между нами эмоциональную пропасть. Он действовал исподтишка, полагая, что я слишком занята детьми, чтобы беспокоиться об этом или просто заметить.

Мне пришло в голову, что я могла бы позвонить Рэнди сразу и спросить его в лоб: «Кто такая Ванесса?» Начала бы угрожать, что, если он соврет, я уйду от него и добьюсь полной опеки над Кит.

Но в конце концов это был бы блеф. У меня были, мягко выражаясь, «проблемы с подтверждением личности». Плюс просроченная виза. Если бы я пожелала встретиться с Рэнди у адвоката, высока вероятность, что я потеряла бы обоих детей и попала в американскую тюрьму. Остаток своего детства Фитц и Китти видели бы меня только в оранжевой форме, а я бы коротала свой срок за мошенничество с личными данными, поедая булочки с майонезом, которые американцы называют «печенье с подливой».

Я сжала губы. У меня были дела. Я переключилась на Систему Библиотеки Мид-Хастон и заказала с аккаунта Рэнди несколько книг, в том числе «Путеводитель по американским домам».

У меня уже был готовый скелет сайта архитектурного агентства, который я создала много лет назад, когда помогала Озу с несуществующими гостевыми домами, и я даже помнила многие свои реплики:

«Гостиные должны быть размещены в скошенных углах».

«Я все-таки виню Пьера Шаро за эту чертову придумку со стеклянными стенами».

Помимо всего прочего, мне нужно было купить домен АрхитектураБьюллер. ком. Потом дело дошло до вырезания и вставки картинок, которые должны были сделать сайт более актуальным. Последний раз, когда я использовала эту штуку, Фитц был в утробе, размером не больше гусеницы, а колонны еще считались модными.

Самым презентабельным из стандартных шрифтов я напечатала: «Моя цель – внести свежесть в образы моих зданий и пристроек. Я гарантирую своим клиентам добросовестное отношение к выбору дизайна и полное соблюдение его целостности…»

Пришло время воспользоваться страховкой.

Глава шесть

«Я в восторге от твоего сайта!» – написала мне Мелани.

Очередной невыносимо жаркий день. Я стояла в почтовом отделении, чтобы купить марки и написать Озу в тюрьму.

Всю корреспонденцию я высылала через мою подругу-британку Симу, которая заняла муниципальную квартиру в Лондоне, где раньше жили мы с Фитцем. В то время она была единственным человеком, который знал, что я переехала в Штаты. Сохранять мое местонахождение в секрете было превентивной мерой. Таким образом Оз не смог бы меня сдать, чтоб ему скостили срок, как бы сильно он ни страшился местных преступных группировок и ледяного душа.

Само письмо было коротенькое. В основном я делилась небольшими новостями о Фитце: «У него начал шататься первый зуб. Он произносит „сосновые шишки“ как „сосновые сиськи“. Ему очень нравятся география и Гарри Поттер. Мы тут недавно выяснили, что на гугл-картах дом 10 по Даунинг Стрит выглядит размытым, поэтому, по заверениям Фитца, невидим для магглов».

«Ты где?» – снова написала Мелани, не получив мгновенный ответ.

Я попыталась ответить, но Китти стала дергать меня за брюки, а автозамена на телефоне раз за разом исправляла «архитектура» на «архипелаг». Помимо всего прочего, я не могла выкинуть из головы образ, как Ванесса «курит кубинскую сигару» Рэнди, – от этого к горлу подступала желчь.

Работник почты посмотрел на меня с неодобрением.

– Я хочу квадратик! – крикнула Китти. А потом завыла, как сирена: – Квадра-а-атик!

До меня дошло, что она имеет в виду конверт для Симы, и я подняла ее вверх, чтобы она могла сунуть письмо в прорезь.

Потом я дала ей ключ от своего почтового ящика и позволила забрать стопку конвертов. Среди различных предложений по реструктуризации долга я нашла новое письмо по поводу конфискации – на тот момент наиболее устрашающее.

У ВАС ИМЕЕТСЯ ДВАДЦАТЬ КАЛЕНДАРНЫХ ДНЕЙ, ЧТОБЫ ПРИСЛАТЬ ПИСЬМЕННЫЙ ОТВЕТ НА ЖАЛОБУ, ИЗЛОЖЕННУЮ В ТЕКСТЕ ПРИЛОЖЕНИЯ. ТЕЛЕФОННЫЙ ЗВОНОК В КАЧЕСТВЕ ОТВЕТА ПРИНЯТ НЕ БУДЕТ. ЕСЛИ ВЫ НЕ ПРИШЛЕТЕ ОТВЕТ ВОВРЕМЯ, ВАША ЗАРАБОТНАЯ ПЛАТА, ВСЕ ДЕНЕЖНЫЕ СРЕДСТВА И СОБСТВЕННОСТЬ МОГУТ БЫТЬ НЕЗАМЕДЛИТЕЛЬНО ИЗЪЯТЫ БЕЗ ПОВТОРНЫХ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЙ СО СТОРОНЫ СУДА.

Заголовок: «БАНК АМЕРИКИ, Истец (истцы), РЭНДАЛЛ МЮЛЛЕР, Ответчик» заставил почувствовать запах конского волоса, пропитавший все британские суды.

Я пихнула конверт под мышку. Злоба разгоралась с новой силой. Неудивительно, что Рэнди не особо паниковал по поводу конфискации. У него был мяч-антистресс. Даже два – оба в татуировках, где-то в районе груди Ванессы.

Яростно стуча пальцами по экрану, я написала Мелани: «Ты слишком добра! Сайт сейчас на реконструкции. Это просто чтобы ты получила представление».

Сразу после просроченного счета за кабельное телевидение мне в руки попал конверт с перевыпущенной кредиткой Майкла Рондо.

Бодрый сотрудник отдела по работе с клиентами сразу помог, когда я позвонила. Используя приложение по изменению голоса, я сильно понизила тембр, стараясь дышать через диафрагму, и чисто «по-мужски» повозмущалась слишком долгим ожиданием ответа. Потом я сообщила об «утере карты» и изменила свой платежный адрес.

Прямо на почте я оторвала карточку от конверта, сняла липкую клеевую каплю и прочувствовала всю триумфальность момента.

Зазвонил телефон. Мелани.

Я ответила.

– Мел, подружка!

Использование слова на букву «П» было стратегическим ходом. Дни напролет я бомбардировала Мелани «подружкой». А потом внезапно переставала. Подсознательно это должно было напоминать ей, что мое расположение – вещь непостоянная.

– Привет, Трейси! Извини, что звоню. Сейчас неудобно говорить?

– Очень удобно.

– Я в полном восторге от твоего сайта. Вот только некоторые ссылки не открываются.

– Правда? Какие?

– Дай посмотреть… Сайт главного подрядчика по пристройке в Кокадилли. О, и еще по проекту «Сад Хейнса».

Значит, она заметила. Я планировала сделать сайты липовых подрядчиков позже.

– Проклятье. Видимо, битые ссылки. Я начинаю терять веру в женщину, которая переделывает мой сайт. Попробуй вбить в поиске Грин-Оак-Аркитектс-Точка-Ко-точка-Юкей. Я работала у них, прежде чем начать собственное дело.

Я представила, как она склоняется над клавиатурой и нажимает на клавиши своими худющими старческими пальцами.

– Нажми на реновацию особняка, – сказала я. – Это одна из моих работ.

– Вау, Трейси! Так красиво! Серьезно! Я бы не стала это просто так говорить. Мне нравится, что тут два яруса. Столько окон! Что у тебя сегодня? Не хочешь с детьми зайти на ланч, поговорить про встроенные элементы? Я тут думала над цветовой схемой…

– Звучит замечательно. Просто мы сейчас на почте. Я не знаю, когда приходит следующий автобус в Вудсток.

– Не говори ерунды! Мы заедем за вами.

– У меня нет с собой детских кресел.

– Я возьму запасное из машины Виктора. Фитц может сесть в кресло Габи.

– А Габи?

– Один раз она может обойтись.

* * *

– Так почему ты не водишь? – спросила Мелани, когда мы усадили детей в ее плюшевые кресла. Она водила внедорожник «Мерседес», который выглядел почти как бронированный «Лэнд Ровер». В океане «Субару» и пикапов космический корабль смотрелся бы неприметнее.

– Я знаю: человек, который не водит машину… – я выдавила смешок. – В Америке кажется дикостью, да?

Обернувшись через плечо, я увидела, что Фитц смотрит на меня очень внимательно. Он ничего не говорил по поводу моего имени с последнего визита Рэнди, но каждый раз, когда Мелани называла меня Трейси, он смаргивал.

– У мамы нет прав, – сказал он.

– Да, – засмеялась я. – И это тоже, конечно.

«Селестинские пророчества» торчали из встроенного между нашими креслами подстаканника. Самодовольно заметила, что закладка почти в начале. То, что она бросила ее – по всей видимости, вместе с попытками подружиться с прожженными жителями Вудстока, – означало, что она делала большую ставку на нашу новую дружбу.

– Правда? – сказала Мелани. – У тебя нет прав?

– Еще нет. Американские дороги… – Я убедительно содрогнулась.

– Они тебя пугают? Правда?

Я кивнула и рассказала о том, как меня пугает отсутствие кругового движения: «Боюсь, что привычка возьмет верх и я поверну налево».

– Это дурацкое оправдание, да? – сказала я самоуничижительным тоном. – Звучит так по-детски.

– Да ладно тебе, – Мелани махнула рукой.

– Рэнди всегда так говорил.

Вспомнила тогда его лицемерие: говорил, что я «слишком сильно от него завишу», с самодовольным видом листая спортивные каналы и посматривая, как я складываю его трусы.

Не обращая внимания на писк индикатора, Мелани спросила:

– Как вы с ним встретились?

Через лобовое стекло я увидела изящный бронзовый почтовый ящик с надписью «Эшворт» большими буквами под адресом. За ним виднелся результат тяжелой работы ландшафтного дизайнера – превращенная в вельветовый лоскут следами от газонокосилки лужайка. Мы проехали через ворота – вся территория была огорожена высоким забором – и завернули на подъездную дорогу, с которой открывался вид на горы – за такое обычно приходится серьезно переплатить. Сквозь зеленые насаждения проглядывал большой и невыразительный дом.

Она думала, что Рэнди британец, поэтому я не могла сказать ей правду: что мы познакомились на сайте для интернациональных знакомств.

– Вообще мы познакомились на побережье Испании.

– О-о-о, а ты видела этот сериал с Гвинет Пелтроу и Марио Батали?

Я задумалась, поладили бы мы с Рэнди так же быстро, если бы встретились в реальной жизни. Почему-то я в этом сомневалась. Интернет – место, где мужчины остаются мужчинами, женщины становятся мужчинами, а маленькие девочки оказываются агентами ФБР – был идеальной площадкой для нашей легкомысленной игры в правду.

Меня раздражало, что каждые «отношения» в интернете воспринимались как транзакция: большинство мужчин не искали что-то длительное, вне зависимости от их описаний в профиле. По иронии судьбы я зашла на тот сайт, чтобы удалить аккаунт, когда увидела сообщение от Рэнди. В отличие от остальных онлайн-ухажеров, он не пользовался идиотским сленгом и тем более не присылал фотографии своего одноглазого дружка. Более того, у его фирмы по недвижимости было отделение на Манхэттене, а это место манило меня с самого детства.

В качестве дополнительного бонуса Рэнди был по-своему милый с этим его аляповатым стилем: при выборе рубашки он каждый раз шел на авантюру. Его подержанный «Ягуар» намекал на свободу и приключения. Плюс довольно несложно было понять, что я действительно произвела на него впечатление: «Я был на яхте миллионера из Форбс прошлым вечером и без конца всем рассказывал о бесподобной женщине, которую встретил онлайн…» Его американская откровенность хорошо сочеталась с моей британской загадочностью.

– Удивительно, но мы с Фитцем тем вечером должны были улетать из Испании, но у него начался насморк, и я решила отложить вылет. Интересно, что бы случилось, если бы мы тогда не изменили наши планы? Теперь мы уже никогда этого не узнаем. Женщины еще не научились путешествовать во времени – только в книжках про наглых шотландцев.

– О-о-о, если бы ты улетела, ты бы не влюбилась!

– Да, но еще я никогда бы не получила вот это.

Я потянулась за сумкой и вытащила оттуда письмо о конфискации имущества. Это было рискованно, но зато неожиданно. Правильный градус радикальности, который должен был удержать Мелани на крючке. Как будто бы пряча от нее текст письма, я начала читать глухим шепотом: «БАНК АМЕРИКИ, Истец, дает РЭНДАЛЛУ МЮЛЛЕРУ, Ответчику, двадцать календарных дней на то, чтобы прислать письменный ответ на жалобу, изложенную в тексте приложения…»

– О, Трейси, – произнесла она срывающимся голосом. – Дай мне взглянуть.

Я обернулась на Фитца и запихнула письмо обратно в сумку.

– Извини. Я не должна была доставать его при сама-знаешь-ком.

– Что доставать? – спросил, как по команде, Фитц.

На девственно-белой кухне Мелани наблюдала, как их домохозяйка, Джаниса, подает детям безглютеновые равиоли и пюре из капусты кейл, гордо названное смузи. Китти и Фитц, давно пристрастившиеся к магазинным полуфабрикатам, смотрели с немым вопросом: это нужно съесть или можно кинуть обратно в компостную кучу?

Я сыграла роль благодарной гостьи, вымыв детские тарелки. Проверяя поочередно все ящики, чтобы куда-то поставить посуду, нашла десяток штопоров, а потом Джаниса выгнала меня с кухни.

Несколько пристыженная, я вошла в идеально обставленную гостиную, где Мелани вставляла в видеопроигрыватель диск с китайским детским фильмом под названием «Мэй Мэй».

– Звучит как психоз, знаю, – сказала она, – но я даю Габи смотреть телевизор только на китайском или испанском.

На восьмидесятидюймовом экране появилась панда в комбинезоне и начала заразительно хлопать в ладоши.

– Хочешь экскурсию? – спросила Мелани, когда дети расселись.

– Безусловно.

Следующую четверть часа я восхищалась мебелью из искусственной кожи и истертыми конопляными коврами. Стиль был не выдержан, а некоторые комнаты смотрелись просто ужасно. Ее дом – дикая мешанина из классической американской мечты и позолоченного индийского ширпотреба, обожаемого местными хиппи. Но я была искренне впечатлена абсолютной новизной всего, что было вокруг. У Габи в комнате была плюшевая лошадь размером с настоящую и массивная фреска на стене с цитатой Майи Энджелоу[28]: «Будь радугой среди туч». Спальня Мелани была заставлена коробками из онлайн-магазинов, а под потолком висел гамак для йоги, который наверняка выполнял и функцию секс-качелей.

– Ты была в Индии? – спросила я, увидев секретер – этнический акцент в эклектичном стиле Мелани. Прекрасная старинная вещь, расписанная изображениями Кришны и Радхи.

– Нет, – она явно не понимала, с чего я решила спросить.

– О, тебе нужно съездить. Тебе понравится.

– А ты была?

– Да, лет в восемнадцать-девятнадцать. С рюкзаком и томиком «Сиддхартхи». Очередная юношеская попытка отыскать истину.

Эта книга до сих пор была для меня важной и значительной – особенно момент про ненадежность языка: то, что произнесено вслух, неизбежно становится ложью.

Вернувшись в гостиную, я осмотрела южную стену. Медленно ходила взад и вперед, делая вид, что не замечаю, как Мелани наблюдает за мной, крепко сжав губы. Со знающим видом покачала головой, постучала по стенке костяшками пальцев.

В конце концов, когда Мелани, казалось, готова была силой вытряхивать из меня хоть какие-то комментарии, я объявила, что стена не несущая. И сказала – да, конечно, с моей профессиональной точки зрения, стену можно «выносить» и расширить дом в сторону сада.

Она чуть ли не скакала на месте с девичьим задором.

– Ты уже думала о том, куда будут падать прямые солнечные лучи? – спросила я. – Нужно какое-то место для накапливания тепла, откуда вечером оно будет распространяться по всему дому.

– Что-то типа террасы? Да уж, стоило бы знать, как это называется…

– Мне не кажется, что нужно делать отдельное помещение. Представляются какие-нибудь большие окна со специальными стеклами, – я вставила несколько терминов, вроде «теплопотеря» и «зимнее время», которые вселяли ужас в сердца даже прожженных домовладельцев.

– Да. Конечно. Гармония с природой, – пробормотала она, но, кажется, ее голова уже была занята выбором «того самого» оттенка краски для стен.

* * *

– Пошли, – сказала мне Мелани, когда мы с детьми снова пришли в гости, – ребята с Эйр-би-эн-би[29] только уехали. Хочу показать тебе гостевой домик.

Она провела нас по засаженному деревьями склону. Дорожка была тенистой от лапистых елей и синеватой чемерицы.

– Здесь как в Понивилле![30] – восторженно воскликнула Китти, когда мы подошли к домику.

Открыв дверь толчком, Мелани провела нас внутрь. Интерьер времен Маргарет Тэтчер немного выбил меня из колеи. Тот же цветочный узор на стенах был и у Маргейд дома. Зеленые лампы были один в один.

– Та-да!

Я почувствовала аромат «Шалимар» – но не от Мелани – и подумала, не пользовалась ли таким парфюмом ее покойная мать.

– Это была одна из причин, почему мы купили дом, – проговорила Мелани, когда дети вскарабкались по деревянной лестнице на чердак. – Моя мама в то время была уже совсем плоха. Нам не везло с домами престарелых. Теперь ее уже нет.

– Мне очень жаль.

– Совсем плоха, – повторила Мелани, как будто это в корне меняло дело. – Здесь все еще полно ее вещей. Тут только одна спальня. Но на втором этаже есть диван.

– Ты и здесь хочешь сделать пристройку?

Мелани покачала головой. Она взяла кухонный стул, и ножка неприятно скрипнула по половой плитке.

– Нет, здесь не надо ничего делать. Он не очень современный, я знаю… Но зато удобный. И я подумала, вы с детьми могли бы пожить здесь, пока Рэнди ищет подходящее место в Англии, – и она начала тараторить со страшной скоростью, фонтанируя планами и идеями. Она сказала, что мы могли бы помогать друг другу с детьми, если бы я осталась (хотя без проблем могла позволить себе няню, но не доверяла местным). Плюс я могла бы присматривать за домом в Катскилле, и мне не пришлось бы переживать, что, вернувшись однажды, дети наткнутся на уведомление о выселении.

И все-таки одно дело – представиться человеку другим именем, но совсем другое – переезжать к нему в дом, прикинувшись безработным архитектором с мужем за океаном.

– О, Мелани. Ты такой замечательный друг. И твое предложение очень щедрое. Я же понимаю, что все это тебе далось не просто так.

– Ерунда! Все уже было устроено за меня.

Дети скатились по перилам вниз.

– А можно мы сегодня пойдем поплаваем? – спросил Фитц.

– Конечно! – сказала Мелани, оставив свой стул и сев на корточки перед моим сыном. – На самом деле сейчас я уговариваю вашу маму остаться жить в этом домике. И тогда вы сможете ходить купаться на реку каждый день! Было бы здорово, правда?

Фитц просиял.

– Да! Мама, можно? Пожалуйста!

– Я подумаю об этом. Но сейчас нам надо возвращаться домой и готовить ужин. Почему бы вам не сходить по своим делам, пока мы не ушли? Туалет прямо здесь, за вами.

Когда он закрыл дверь, Мелани задержала на мне свой взгляд.

– Трейси, просто подумай, разве так не проще будет подготовить детей к переезду из Катскилла в Лондон? Чтобы перемена была не такой резкой?

В ее идеально прорисованных острых бровях читалась настойчивость.

– Я бы с удовольствием приняла твое предложение, – сказала я. – Но мы становимся уж совсем как нахлебники. Плюс я никак не смогу тебе за это отплатить.

– Но ты отплатишь!

Кажется, я ее слишком очаровала.

– Не представляю, как.

– Пойдем за мной, – она отвела меня наверх, где под витражным окном стоял огромный рабочий стол. – Ну? Что думаешь?

– Это для меня?

Массивный дубовый стол так и кричал мне: «не упускай возможность!» Совершенно точно Мелани купила его после того, как мы с ней познакомились, вероятно в одном из антикварных магазинов в Хадсоне, где ценники заставляют надеяться, что оплату принимают в иенах.

– О, Мелани, – звонко воскликнула я, подыгрывая ей, – я как будто снова в университете! Все эти дурацкие конфликты в общежитиях… А если станет похоже на приживальничество? Ведь тебе может надоесть – почувствуешь, что я тебя использую, и сразу захочешь меня вышвырнуть.

– Не захочу, – сказала она с наивной убежденностью и острым страхом одиночества. – Кроме того, это будет ваше личное пространство. Джаниса будет здесь убираться, но в остальном можете делать все, что угодно. Ты можешь оставаться совершенно бесплатно и работать над чертежами пристройки.

Об этом действительно стоило подумать. Последние пару недель я прикидывалась архитектором в надежде заработать хотя бы пару тысяч на жизнь после расставания с Рэнди. Но переезд к Мелани позволил бы бросить его даже раньше. Чувствовала я себя так, словно все это время копала тоннель для побега пластиковой ложкой, а Мелани протянула мне кирку.

– А что насчет школы? Фитц должен был пойти в детский сад этой осенью.

– А что? Мы можем устроить его в общеобразовательную школу Вудстока. Я была бы рада, если бы он ходил туда с Габриэллой. Но, скорее всего, я пока оставлю ее в частной школе.

– Нет, – сказала я. – Категорическое нет. Ты слишком спокойна по поводу всего. Приглашать людей жить в собственный дом – это серьезно!

Она расправила плечи и откинула волосы, явно наслаждаясь восхищением в моем взгляде и новоприобретенным статусом «Богини-матери».

– Не вижу в этом ничего такого. Если у меня что-то есть – я это отдаю, вот и все.

– Ты обещаешь, что мы сразу проговорим все вопросы? Конфликты будем обсуждать открыто.

– Обещаю, – быстро сказала она, пожав плечами. – Абсолютная честность. Если что-то неприятное всплывет, будем разбираться.

Я выдержала театральную паузу, а потом радостно воскликнула:

– Ладно! Давай сделаем это! Будем соседями!

– Ура! – Она захлопала в ладоши. – Хочешь сегодня съездить к себе, захватить какие-то коробки?

– Нам нужно всего несколько мелочей, – сказала я. – Ночные рубашки. Зубные щетки. Ты оставайся дома с Габи. Я возьму такси.

– Можешь взять машину Виктора, – сказала она на автомате. Она действовала импульсивно, без размышлений. Только через пару секунд сообразила: – Ой, извини, пожалуйста… У меня совершенно вылетело из головы… у тебя же нет прав.

– Тут недалеко. Глупо, конечно, что мне смелости не хватает.

– Но тебя же так это пугает…

Не уверена, что она сама осознавала, что качает головой, соглашаясь со мной.

Я пообещала, что все получится. Если буду слишком волноваться, то приторможу.

Неловко сжав мои руки, почти обняв их своими, она смотрела на меня, как на перепуганного птенчика.

– Ты со всем справишься… ты и Рэнди. Я знаю это.

Я стоически кивнула головой.

– Я принесу ключи Виктора. Сейчас на дорогах полиции быть не должно.

В Катскилле я собрала ванные принадлежности, подгузники, детские одеяльца, компьютер – который был предметом первой необходимости для меня – и все содержимое забитой до предела корзины для грязного белья. То ли моя игра в архитектора заставила меня начисто забыть о стирке, то ли одежда сама размножалась по ночам.

У меня во рту не было ни капли алкоголя за весь день, что редко для наших встреч с Мелани, но мне все равно понадобился отрезвляющий стакан воды. Я слонялась без дела и пыталась понять, это безумие – переехать в дом, который пахнет чужой мертвой матерью, или скорее классический женский побег к родителям от трещащего по швам брака?

В помятый пакет из супермаркета я сложила перекусы для Китти: пакетики с соком, печенье с цветной посыпкой и химозную фруктовую пастилу – все то, что никогда не оказалось бы в списке покупок Мелани, где не было ограничений ни по цене, ни по качеству.

Я изорвала в клочки все счета, адресованные Грейси Мюллер.

Размышляла над уничтожением семейных фотографий. Если бы я привезла их все в дом Эшвортов, Мелани смогла бы подметить несоответствия в истории. А если бы оставила – потеряла бы навсегда после конфискации дома.

Я стала просматривать снимки: Фитц с картиной Джексона Поллока[31] из томатного соуса на лице; восьминедельная Китти свернулась как многоножка на подушке для кормления грудью. Бросить их в камин было так же больно, как броситься туда самой. Так что я упаковала их в коробку от ботинок «Гуччи», оставшуюся от Рэнди, кинула ее в багажник и понадеялась, что в коттедже Эшвортов найдется какой-нибудь надежный тайник.

Заполнив несколько сумок всем необходимым, я активировала новую кредитную карту Майкла Рондо, зашла в приложение, изменяющее голос, и связалась с несколькими своими банками.

– Здравствуйте, это Хадсон Сэйвинг Банк! Чем я могу вам помочь?

– Здравствуйте, – сказала я суровым мужским голосом. – Мое имя Рэндалл Мюллер. Я звоню уже второй или третий раз. Фамилия моей жены в данных о совместном счете указана неверно. Правильно не Мюллер, а Мюллен. М-Ю-Л-Л-Е-Н.

По этой же схеме я сработала еще с несколькими кредитными компаниями, где никто не требовал от меня номера социального страхования, чтобы разделить с Рэнди его космические долги. Единственное, что я не могла делать, – вносить изменения в личные данные, так как я не была основным владельцем карты. «Фамилия моей жены – Маллиган».

При работе с карточками я всегда пользовалась фальшивым адресом – приют для женщин, подвергшихся насилию. Даже в случае со скидочной картой местного супермаркета. Об этой хитрости отец узнал из дешевых детективных романов, которые читал пачками, и прибегал к ней часто – чтобы обманутые арендодатели не пытались выбить задолженность. «Когда на бумаге числится приют или что еще, – говорил он, – у детектива появляется повод с подозрением смотреть на заявление».

Глава семь

Во вранье, как и в сексе, излишняя самонадеянность может привести к катастрофе. Если что-то и может угрожать разоблачением бессовестному лжецу, так это избыток самоуверенности – и именно это случилось со мной на Острове Мэн.

Внимательно изучив каждый американский роман, я чувствовала спокойствие по поводу словарного запаса и интонаций. Конечно, мой акцент даже близко не был таким безупречным, как у отца (его примерами для подражания были персонажи из «МЭШ»[32] и «Убрать Картера»[33]), но все же мой говор звучал вполне аутентично. Казалось. По крайней мере, до того момента, пока я как-то не присоединилась к папе и Маргейд в местном пабе, где бармен представил нас паре американских туристов.

Они сидели прямо рядом с нами за стойкой, жалуясь на дым и требуя «холодного» пива.

Мой отец оттянул пальцем свой воротник. Впервые со времен отъезда из Ирландии мы встретили настоящих янки в штанах цвета хаки, которые искренне не понимали, что же такое «восемнадцать часов».

– Здарова, ребята. Хорошая поездочка? – спросил он.

– Черт бы меня побрал, да! – ответила женщина, неестественно широко улыбнувшись и тряхнув копной волос. Конечно, ее акцент не мог быть таким нарочито американским. Но, по моим воспоминаниям, она говорила, как Кэтрин Бах из «Придурков из Хаззарда»[34].

– Очень приятно познакомиться, – сказал ее муж. – И откуда же вы будете?

– Калифорния, – обычной папиной разговорчивости и след простыл.

– Далеко же вы забрались! – сказала американская женщина. – Сами мы из Теннесси. О, посмотрите-ка, какая у вас очаровательная дочурка!

Отец сидел неподвижно, словно сфинкс.

Женщина наклонилась ко мне. Вокруг рта у нее были розовые пятна, как будто из-за болтовни у нее размазалась помада.

– Скажи мне, родная, скучаешь по дому?

Папа кивнул – давай, отвечай. Он всегда пытался убедить меня в том, что я «притягиваю людей». Говаривал, что все дети по природе очаровательны из-за непропорционально больших голов.

Я запаниковала так, что меня чуть не стошнило. С пустым взглядом и мыслями об «Элоизе» я выдавила из себя что-то о том, как «Мы с папочкой» скучаем по «Хауди-Дуди»[35] и вращающимся дверям отеля, где мы жили. Но в моем вязком акценте не было совершенно ничего калифорнийского.

Американец удивленно замотал головой, разлив при этом свое пиво.

– Но «Хауди-Дуди» не крутили по телевизору уже лет двадцать пять!

– Оставь девочку в покое, Фил, – сказала его жена. – Наверное, они у нее на кассете записаны.

Я пыталась сказать «да», потому что так оно и было. Но произнесла я это то ли как американская набожная старушка, то ли как ирландская деревенщина. Глаза налились слезами.

– О, несчастный ребенок, – сказала женщина.

Ее муж что-то пробормотал про бармена, который над ними «потешается». Они застегнули свои поясные сумки и ушли.

Мой отец попытался исправить ситуацию, рассыпавшись в ругательствах, – как же он ненавидел встречаться с американцами за пределами Штатов. Если люди их не понимали, те просто начинали орать во всю глотку. Зная, что весь остальной мир их терпеть не мог, они лепили себе на рюкзаки кленовый листок в попытках сойти за канадцев.

Но Маргейд сидела молча, сложив руки на груди. Когда бармен отдал нам счет за выпивку, она впервые за все время заставила отца расплатиться.

Мы прожили у Маргейд еще несколько недель после происшествия в пабе. Но теперь вместо того, чтобы затаскивать друг друга в спальню за пряжки ремней, вечерами они сидели на кухне, обсуждая цены на газ, счета за телевизор, налоги и тому подобное.

Самозванцем отца она не называла, но встреча с американцами как будто заронила зерно сомнения. Став жестче, Маргейд поняла, что папа злоупотребляет своим положением любовника.

Немая от чувства вины, я целыми днями просиживала в библиотеке.

– Пойдем, – сказал он мне как-то, отыскав меня среди стеллажей. – Нам надо убираться, пока Маргейд навещает свою сестру в Порт-Сент-Мэри.

«Наконец-то», – подумала я. Папа все-таки устал от рыбного душка Маргейд и от острова в целом. Он готов поменять Мэн на «Мам».

Я со всех ног бежала за отцом, пытаясь не отставать на пути к дому Маргейд. Там он начал шарить по ее шкафам и полкам.

– Что ты делаешь? – спросила я, пока он разглядывал ее тусклое обручальное кольцо.

Папа пожал плечами.

– Это я ей подарил. Теперь, когда мы расходимся, надо забрать.

Почуяв ложь, не подала виду – было уже все равно. Я застилала наши постели и упаковывала вещи, дрожа от волнения.

Хотелось верить, что по приезде домой мама сварит яйца всмятку и приготовит хрустящие палочки, чтобы макать в желток. Хотелось верить, что у Клири еще не было подружки. Хотелось верить, что мои друзья все так же играют во дворе в мяч или пинают консервную банку. И еще хотелось верить, что никто из них не будет издеваться над моей короткой стрижкой.

Перед уходом я как следует прибралась в доме, понадеявшись, что свежие простыни умилостивят Маргейд и она не начнет сразу звонить в полицию. Теперь, когда возвращение домой маячило на горизонте, последнее, чего я хотела, – чтобы все испортили копы.

Пил – рыболовецкий портовый городок на западной стороне острова. Там мы заселились в скромный отель. Мой отец любил их за недорогие ужины, в которые всегда входила бутылка вина. Я ненавидела их за то, что вода в душе всегда была либо обжигающей, либо ледяной.

– Выглядишь уставшей, – сказал мне отец.

– Правда?

Я наконец-то возвращалась домой, и внутри было ощущение, как перед Рождеством, – странный маниакальный трепет.

– Ага. Тебя как будто пыльным мешком по голове ударили. Маргейд у нас знатно крови попила, да?

И вдруг, из ниоткуда, появилась жуткая усталость. Возможно, это была сила внушения. Или, может, папа лучше меня знал, как я себя чувствую. Я повозилась со шнурками, заползла в кровать прямо в своей помятой одежде и проспала добрую половину следующих суток.

Во сне я попала в какие-то бесконечные каникулы – сидела под бумажными листьями пальмы. Проснувшись, я ожидала увидеть навесы, отбрасывающие полосатые тени, и почувствовать запах морской воды, но вместо этого был папа. Он прикладывал к моему лбу влажное полотенце.

– Что ты делаешь? – подпрыгнула я.

Отец нахмурился.

– Ты вся горела. Я решил, что должен сделать хоть что-то. Еще я принес тебе лимонад без газиков. Твоя мама тебе ведь его давала, верно?

Я взяла бутылку и выпила чуть ли не все целиком.

– Когда мы поедем в Дуглас? – Не хотелось откладывать путешествие ни на минуту, даже из-за болезни. Я не могла дождаться, когда уже оставлю позади эти ужасные флаги с трискелионом[36], похожим на свастику.

– В эту дыру? Зачем, ради всего святого, нам туда возвращаться?

– Чтобы сесть на паром.

Он посмотрел на меня исподлобья.

– В Белфаст, – уточнила я.

– О… Ну, иди ко мне. Смотри, какое дело. Маргейд могла заявить на нас в полицию из-за долгов по аренде. Да из-за чего угодно, на самом деле…

Я пыталась настоять, что это еще одна причина поскорее убираться отсюда, но болезнь не давала сосредоточиться, и речь выходила бессвязной.

Отец начал нервничать. Ходил туда-сюда по комнате и ужасно шумел, перебирая счета и то и дело спотыкаясь о свою обувь.

Во рту пересохло, язык – будто подошва. Я хотела извиниться за то, что упомянула Ирландию, но, прежде чем я успела что-то сказать, отец вылетел из комнаты.

Его не было всю ночь. Температура не спадала, а еще я начала волноваться, что папа ушел насовсем. Утром мне стало гораздо лучше, и я решила заняться самообразованием.

Я села так близко к крошечному телевизору, что мои короткие волосы встали дыбом от статического электричества. Пока позднее утро медленно перетекало в полдень, я посмотрела «Время вопросов» и «Охоту за антиквариатом»[37]. Старая-добрая катодно-лучевая трубка придавала мне уверенность в том, что я не зря трачу время. В смысл не вникала: не смотрела телевизор настолько внимательно, чтобы он меня действительно заинтересовал, а просто позволяла устойчивым выражениям и повторяющимся интонациям заполнять пустоту в голове. Я привыка-а-ла растягивать гласные и училась произносить «дом» с громкой и отрывистой «о» – «до-м-м».

Когда я, кажется, в сотый раз повторила слово «смех», до предела укорачивая «е» – «смх» – папа наконец-таки вернулся.

– Прости меня, – сказала я. – За то, что я вспомнила… Ну, за то, что я не поняла, в чем план. Еще я серьезно подумала над своим акцентом. Может, я смогу сойти за англичанку?

– Давай послушаем, – сказал он.

Я начала изображать ведущего из «Голубого Питера»[38]:

– «А теперь займемся кое-чем другим. Попроси у своего учителя или родителей клейкий картон и ножницы с закругленными кончиками».

Он внимательно посмотрел на меня, а потом сунул два пальца в рот и громко свистнул.

– Красота!

– Правда? Хорошо получилось?

– Как никогда! Вот, пообедай.

Он принес с собой огромное количество коробок с едой навынос и начал их открывать. Были и бургеры с говядиной, и чипсы, и бобовое пюре, а еще куча лотков с коричневым и другими соусами. Это был пир, разложенный на отдельные составляющие. Даже у булочек для бургеров были свои маленькие гробики из пенопласта.

– Откуда у тебя на это деньги? – Как только я произнесла эти слова, я сразу зажала рот руками, потому что побоялась, что говорю, как мама.

Но на этот раз папа не испугался финансового вопроса.

– Сложные заказы, – сказал он, открывая бутылку вина с откручивающейся крышкой. – Проверяешь в спешке за стойкой, и потом просишь кухню пересобрать. Когда ты отдаешь им деньги, они уже слишком измучены, чтобы все пересчитывать. Уже готовы сами тебе заплатить, лишь бы ты взял свою еду и убрался. Озадачь человека как следует – разбей простую вещь на мелкие составляющие и заставь упаковать их по второму кругу – и никто никогда не заподозрит, что ты ограбил его средь бела дня.

Так мы жили несколько недель. У отца было не много способов раздобыть наличные. Самый любимый – воровать ведерки с макрелью у рыбаков-любителей и перепродавать их рыботорговцам. Кажется, никому на острове не было дела до этого мошенничества, во всяком случае пока его жертвами становились только приезжие с Большой земли.

В пабах отец изображал из себя Гудини, развлекая туристов на мотоциклах, которые взамен угощали его выпивкой. Он умел делать трюк со скачущей зубочисткой. Или он спорил с кем-нибудь, что прикончит три пинты пива быстрее, чем оппонент – три рюмки. Больше всего впечатляло его умение дымить пальцами – секрет заключался в том, что он сжигал боковину спичечного коробка и втирал остатки в большой палец.

Для магазинов у нас с папой была выработана целая схема грабежа. Он заполнял рюкзак продуктами и оставлял его где-то в дальнем безлюдном проходе. Потом в магазине появлялась я, подбирала рюкзак и через главный вход давала стрекача до самого отеля, где мы встречались после того, как папа пропустит пару стаканчиков.

В Пиле не было плохо – лучшие закаты на острове и самое вкусное мороженое. Здесь был форт под уморительным названием «Магнус Бэрфут»[39]. Отец захотел посмотреть на водопад в Глен Мэй, так что мы помочили руки в его мощном потоке. Отец захотел сходить в музей Мананнана[40], так что мы узнали миф о волшебной чаше этого морского божества, которая раскалывалась каждый раз, когда кто-то три раза произносил над ней ложь.

– Ну все, нам крышка! – пошутил папа.

Я хитро прищурилась и улыбнулась. Чем дольше отец держал меня вдали от других детей, тем сильнее я путалась, где кончаются его преступления и начинаются мои. По-воровски пробираясь по улицам, с тоской смотрела на школьниц в форме и на девчонок с велосипедами, которые вставляли игральные карты в спицы.

– Давай, попросись к ним, – сказал мне отец, заметив, как я разглядываю группу детей. Они разрисовывали репу, готовясь к чему-то под названием Hop tu naa (только в двенадцать лет, когда я уже год жила на острове, до меня наконец дошло, что так они называли Хэллоуин).

Щеки вспыхнули от неловкости. Я покачала головой – безнадежна.

– Что не так?

– Я не такая, как они.

– Почему?

Можно было выделить три причины, не отдавая ни одной особого приоритета:

1. Ни денег.

2. Ни школы.

3. Ни мамы.

Эта триада сводила меня с ума. Мои мысли носились по бесконечному кругу: деньги-школа-мама.

– Давай, рассказывай, – настаивал папа. Он был навеселе и пах послеполуденным пивом, так что поведать ему о печалях можно было без опасений.

– И это все? – он рассмеялся. – Да мы на раз-два с этим разберемся, как думаешь?

Я кивнула и просияла, подумав, что мы наконец вернемся обратно в Ирландию.

– Так чего же мы ждем? – спросил он, доставая пачку сигарет. – Приступим!

Замечтавшись о вексфордской клубнике, виклоуском ягненке и указателях на ирландском языке, я даже не заметила, как мы вошли в здание Гленмейской Начальной Школы. Папа облокотился на стойку регистрации и выразительно продекламировал свой любимый монолог: что он «американец» по происхождению; что я англичанка (как и моя «покойная» мать) и что мы переехали на остров из-за налогов (он полагал, что так мы кажемся «солиднее»).

– Мне только понадобится свидетельство о рождении, – сказала секретарь.

– Мы отправили его почтой на прошлой неделе, – сказал мой отец, глазом не моргнув.

– Боже, – пропыхтела женщина, перерыв все ящики с файлами. – Я прошу прощения. Я совсем недавно здесь сижу. Оно найдется, я уверена. – Она передала моему отцу лист бумаги. – Вот адрес местного магазина, где продается школьная форма. Вам нужно взять зеленый килт, не синий! Потому что вы в начальной школе.

– Голубой килт. Понял.

Она расхохоталась так, что ее грудь затряслась. Протянув руку и «неформальным» жестом коснувшись руки отца, она повторила:

– Я сказала зеленый.

– Точно. Прошу прощения. Мы, отцы-одиночки, просто безнадежны. Не могли бы вы, пожалуйста, написать ваш телефон на обратной стороне? Просто на тот случай, если я решу купить ей бронзовый кардиган.

В моей памяти все девочки из Гленмейской Начальной Школы слились в одну составную мэнскую школьницу. Она была блондинкой в зеленом кардигане с пухлыми щеками от маминых ужинов и аккуратной прической, потому что заплетал ее кто-то трезвый.

Мои одноклассницы считали меня «чудилой», и не только из-за моего «английского» акцента (хотя вместо того, чтобы стать Генри Хиггинсом, я так и осталась Элизой Дулитл[41]). Я стала общепризнанным изгоем, потому что мы с папой начали ходить в Кафедральный собор Пила, а католиков на острове было примерно столько же, сколько и солнечных дней.

После опыта с Маргейд мой отец осознал, что женщин, склонных к самопожертвованию, лучше искать там, где на стене висит изображение Мессии. Как и большинство идей папы, это сработало. Католические мессы – источник массы женщин, изголодавшихся по вере хоть во что-нибудь. Можно даже сказать, что именно религия приводила их к отцу: ведь в ней вера всегда главенствует над разумом. Как только мы начали посещать службы, проблемы с провизией и перемещением по городу исчезли. Женщины из церкви обеспечивали нас домашней едой и возили отца по городу, словно он Герцог Эдинбургский. Они даже организовали приходской вечер одиноких сердец специально для папы, где он встретил женщину по имени Ниниан (за глаза папа называл ее «Нюней»).

Они сходили на несколько свиданий – сначала одни, а потом со мной на буксире. Как-то мы пошли в паб, я пила колу, а папа обхаживал Нюню, делая вид, что уже все про нее знает.

– Могу поспорить, тебе нравятся детишки, – сказал он.

– Конечно! Особенно твоя девочка, – Нюня повернулась ко мне. – Я так рада, что ты смогла к нам сегодня присоединиться. – Потом снова обратилась к отцу: – Она такая взрослая. Прямо настоящая маленькая леди.

Я жевала свои чипсы и искоса поглядывала на нее.

– Могу поспорить, тебе нравится пить красное вино на пляже, – сказал папа.

Нюня рассмеялась и поправила его:

– Вообще-то белое.

– И еще я могу поспорить, что тебе нравятся симпатичные голубоглазые американцы. Уж здесь я точно не ошибаюсь!

– Ха-ха. Ты прав!

– Что же, кажется, у нас есть план. Пляж, белое вино и игры в угадайку с голубоглазым американцем и его прелестной дочерью.

А потом, когда мы вместе сидели у моря, папа обнял Нюню за талию:

– Если мы хотим стать чем-то особенным друг для друга, ты должна знать… Есть одно правило.

– Какое?

– Вернее, два правила.

– Ну, какие же? – воскликнула Нюня с девичьей непосредственностью, для которой у нее было слишком много лишнего веса и мимических морщин. Она была «симпатичной» женщиной, что в моем понимании почти всегда приравнивалось к «высокой». Ее ноги напоминали немецкую архитектуру – так говорил папа.

– Правило первое – поцелуев будет столько, сколько только возможно.

Нюня сразу подчинилась, подавшись вперед, чтобы коснуться губами его уха.

Я стояла неподалеку, швыряла камни в воду и притворялась, что не слушаю.

– Во-вторых, мы не можем съехаться… Но вторым правилом можно поступиться, если для тебя это важно.

Реверсивная психология сработала идеально, и в мгновение ока мы уже переехали в Нюнин недешевый коттедж в деревушке под весьма ироничным названием Портаун[42].

Ироничным, очевидно, потому, что бедной Нюня не была. Развод и последовавшие за ним выплаты алиментов позволили ей наполнить свой дом шиком восьмидесятых. У нее было несколько телефонов, клюшки для гольфа и современная мебель с белоснежными пластиковыми панелями. Даже была микроволновка – немыслимая роскошь – и каждое утро она ею пользовалась, чтобы мгновенно подогреть запеченный картофель, завернуть в фольгу и уложить в мой ланчбокс. Казалось, что я предала мамины сэндвичи с ветчиной и сливочным маслом, так что каждый день я запихивала картошку в школьную парту и оставляла гнить.

Как я теперь вспоминаю, характеристики из школы сообщали по большей части о моем «нежелании» вписываться и адаптироваться. Думаю, доля правды в этом была. Отъезд из Ирландии вселил в меня чувство обособленности, скрывать которое я не умела. Вместо того чтобы все-таки попытаться, я начала строить из себя отщепенку, жутковатую рыжую девчонку, которая на всех странно пялится и предпочитает одиночество. Я вела себя эксцентрично: например, демонстративно читала книги с папиными стихами или поджигала пластиковые спинки сидений в школьном автобусе. У меня всегда были сальные волосы, а кардиган так лип к ребрам, что всем было понятно, что я не ем целыми днями.

Еда ассоциировалась у меня с домом и заставляла сильнее всего скучать по маме, поэтому я выживала на жвачках и воздухе. Чем голоднее я становилась, тем больше забывала – и тем яростнее мой недокормленный мозг пожирал себя. Я не могла вспомнить звук маминого голоса или ее подарок на последний день рождения. Из-за всего этого казалось, что как-нибудь я проснусь и не вспомню, как с ней связаться, если вдруг решусь.

Так что однажды я подняла крышку своей школьной парты и циркулем нацарапала свой старый телефонный номер, и как только все цифры обрели понятные очертания на школьной собственности, я почувствовала себя лучше. Моя история больше не была лунным бликом на воде. У нее была своя сила и форма.

Тем вечером телефон прозвонил как-то иначе. Рационально я понимала, что такого быть не могло, но, клянусь богом, будучи в каком-то кристально-чистом всеведенье, я поняла: это звонит учитель.

При общении с власть имущими мой отец пользовался гримасой изумления. Точно такая у него была на случай, когда кто-то убирает за своей собакой на пляже. Казалось, рассказ учителя о моем нарушении его больше развлек, нежели разозлил. По крайней мере, так было, пока он не спросил:

– Просто любопытно, а что это был за номер? Который она нацарапала на своем столе, полном мусора?

Последовала долгая тишина – вероятно, учитель зачитывал цифры вслух – и он уже с выражением беспокойства опустил глаза на мой табель. Почти сразу он бросил трубку и позвал меня наверх, подальше от обеспокоенного лица Нюни, которое так и просило кирпича.

Когда дверь за мной закрылась, я ожидала, что отец меня выпорет. Вместо этого он сел на кровать и оперся локтем на одно колено. Вся злость куда-то испарилась, и он бережно – очень бережно – со мной заговорил.

– Ты была такой хорошей девочкой с тех пор, как мы уехали от Мардж. Я знаю, этот год был непростым. – Он притянул меня к себе, чтобы я могла устроиться у него под боком.

Его внешность сильно поменялась после того, как мы приехали на остров: лицо потускнело и стало более одутловатым. Но, положив голову ему на грудь, я почувствовала, что в нем самом только кожа да кости. Тогда во мне зародился новый страх: а что, если я тоже теперь выгляжу иначе? В тот момент я твердо решила оставаться настолько собой, насколько это возможно, чтобы мама смогла меня узнать.

– Ты превратилась в английскую девочку прямо у меня на глазах, – продолжил папа. – Ты вложила в это всю душу. Ты заставила меня тобой гордиться. И я не хотел все портить разговорами о маме. Но теперь ничего другого не остается из-за этого «акта вандализма», как выразился твой учитель.

Я хотела что-то сказать, но слова застряли у меня в горле.

– Ты не сможешь ей позвонить, – сказал он. – Ее нет.

Первая мысль: «А где она?» Я не могла придумать ни единого способа найти маму, если она переехала. Хотя можно было попробовать поискать на острове ирландский телефонный справочник…

Я не понимала, сколько мы молчим – время будто перематывали, как кассету. Меня охватил страх. Лицо отца казалось чужим.

– Ты меня понимаешь? – он помахал рукой у меня перед глазами. – Твоя мать мертва.

Затошнило. Под тонкой тканью кардигана выступил пот.

– Как? – сумела я произнести.

Он выглядел потерянным, его тоже захлестнули эмоции.

– Она покончила с собой. Утопилась. Понимаешь?

– Где? Когда?

Он помолчал, зная, что эти детали сделают мне только хуже.

– Уотерфорд. Несколько недель назад.

Напоминало чувство вины: мы часто выбирались туда на каникулы всей семьей. Неожиданно мне захотелось, чтобы у Нюни было пианино. Я извлекла бы из него такую мелодию, которая обратила бы все остальное в белый шум.

– Как ты узнал? – спросила я, дрожа всем телом.

– Ты помнишь Джеймса? Мы поддерживали связь.

Я помнила Джеймса. Самый толстый, самый противный отцовский приятель со стройки. Мама презирала его. Отец же относился к нему с антропологической привязанностью – как Джейн Гудолл[43] любила своих шимпанзе, но никогда не считала себя одной из них. Если бы мама узнала, что новость о ее смерти сообщил Джеймс, она бы еще раз умерла.

– Нам нужно вернуться на ее похороны.

– Они уже были.

– Нет.

– Да. Мне очень жаль, малышка. Они были в прошлую субботу. Джеймс сказал, что все было так, как она сама бы хотела. Везде стояли вазы с желтым зеленчуком, священник спел псалом, который ей нравился. Помнишь, тот, который начинается с «Рассуди меня, Господи»?

Я вынырнула из-под папиной руки и спряталась под одеяло. Закрыв глаза, я надеялась, что шок и тошнота уйдут. Не спала, а пребывала скорее в вегетативном, обморочном состоянии: глаза были закрыты, а мир вокруг шумел и бил тяжелыми волнами.

Сон не смог выжечь сидящее глубоко ощущение, что виновата я. На следующее утро, проснувшись в той же позе, в какой уснула, я нашла на подушке подарок от Нюни. Молитвенная карточка. На картинке была изображена святая в голубой накидке с удивленным, растерянным лицом ребенка: Мариана, святая покровительница потерянных родителей.

Все стало понятно.

Я таращилась на святую сироту и осознавала, что было слишком поздно каяться в своих грехах. День ярмарки – не единственный раз, когда я бросила маму. Каждый раз, когда видела полицейского и не обращалась к нему, каждый раз, когда преклоняла колени на исповеди и говорила, что мой самый тяжкий грех – помянуть имя Господа всуе, я отказывалась от своей матери. Ее смерть – наказание мне, и приговор соответствовал преступлению. Покинув маму, я заслужила ее потерять.

Трейси Бьюллер

Есть места горние,

Куда нас не зовут,

Склоны горные, лица

Суровые, целые

Стороны, чьи имена

Нам не узнать…

Кей Райан, Без имен

Глава восемь

В прежние времена, в нашем доме в Катскилле, дети во сне вечно пускали слюни, а в их общей спальне постоянно стоял спертый запах пота и влажных подгузников. Но в гостевом коттедже Мелани, где главный кондиционер беспрерывно гонял по комнате охлажденный воздух, они выглядели как барочные херувимы на пуховом облаке.

И не только дети чувствовали себя лучше у Эшвортов. Не считая необходимости отвечать на звонки Рэнди (перекидывать их на Фитца не получалось, потому что он обычно был слишком взвинчен, чтобы говорить долго, а Рэнди слишком занят, чтобы действительно его слушать), я была освобождена почти ото всех ежедневных обязанностей. Мне не нужно было убираться, потому что это делала Джаниса, или готовить, потому что Мелани почти каждый день приглашала присоединиться к ним с Габи за пиццей с салатом кейл или «пастой» из киноа. В Вудстоке я снова начала смеяться, шутить и, что важнее всего, по-настоящему общаться с детьми. Вместе мы исследовали территорию, скакали по грязи за лягушками, собирали нагретую солнцем чернику. Мы играли с чужими игрушками, читали книги Эшвортов, нежились в их органических пенах для ванн и смотрели их телевизор с двумястами каналами в высоком разрешении.

При этом нельзя сказать, что Мелани составляла мне плохую компанию. В моменты обострения сарказма она потешалась над своими соседями – «хиппи на полставки» – с ней даже можно было неплохо повеселиться. Меня поражала ее энергия, особенно когда она занималась на заднем дворе йогой, для которой была явно слишком взбалмошной и нервной. Будто американская чирлидерша, она сгибалась и разгибалась в позе воина. Аплодисментов была достойна и ее дерзкая гламурность: она тратила больше часа на уход за волосами, пока местные женщины высшего класса отказывались от эпиляции и пахли маслом гхи.

Почти весь июль я активно принимала участие в ее вечерних заплывах в личной купальне. Когда дети уже были в кроватях, мы отправлялись оттуда вброд по реке Соу Килл, держа бокалы с вином над головой.

Мелани была не самым ловким пловцом и часто жаловалась на сильное течение, ведь сама она выросла в спокойном христианском пригороде, где в каждом водоеме были ограждения, похожие на жемчужные нити, и спасатели под боком.

Теперь ей нравилось плескаться голышом недалеко от берега, где вода была спокойнее. Потом она забиралась на матрас из пенки и прятала свой «бюст» в бюстгальтер, пока я скромно отворачивалась, слушая ее щебетание. Внимала ее описаниям лета на побережье в Джерси в детстве. Я схватилась за сердце, когда она шепотом призналась, что двадцатилетний парень ее изнасиловал, хотя она говорила, что не была готова к сексу. Она все рассказывала. Все. Об опустошении после смерти матери. Обо всем, что считала «зазорным» рассказывать в трезвом состоянии.

«Я люблю-ю-ю тебя», – говорила она в конце каждой исповеди, всегда одинаково растягивая слова и как будто бы в нос. От этой манеры у меня сводило зубы.

Я пыталась отвечать ей взаимностью изо всех сил. В конце концов, тщательное изучение всего, связанного с ней, и было своего рода любовью. Когда она закончила очередной номер «О Мэгэзин», я незаметно его стянула и почитала о неустанной борьбе за «лучшую версию себя». Я прослушала плейлисты Мелани, рассматривая их как ключ к ее подсознанию. Немного пугающим было то, что в подборке воодушевляющих гимнов для девичника нашлись песни о предательстве: Кэти Перри, падающая в темноту с разбитым сердцем[44], и Тэйлор Свифт с ее щебетанием – «Как странно, что я совсем тебя не знала»[45].

– Моя свадьба – это просто чума, – выпалила она как-то во время нашего очередного похода через реку, закрывая собой пушистое облако, розовое от заката.

– Чума?! – спросила я, будто знала единственное значение этого слова – «инфекционное заболевание». Как и Рэнди, Мелани любила объяснять мне американские идиомы. Это утверждало ее в мысли, что я была бестолковой иммигранткой без намерения обвести ее вокруг пальца.

– Ну, то есть это лучшая свадьба, на которой я когда-либо бывала. Я знаю, это звучит ужасно. Очень самонадеянно и ограниченно. Но в том году еще три мои подруги выходили замуж, и, смотря на их фуршет и цветочные композиции, я все думала: «У меня было лучше».

Беседы с Мелани всегда крутились вокруг «вещей». Она стала описывать декоративные аквариумы и свое платье за четырнадцать тысяч долларов, навевая на меня такую скуку, что я уже начала рассматривать скалу из песчаника на другом берегу.

– Что же, свадьбы надолго впечатываются в память, – сказала я, – человеку нужно думать о чем-то.

Она стояла по пояс в воде, стараясь приспособить доску для плавания Габи под поднос для коктейлей.

– А какая у тебя была свадьба? Я во время своей была как на иголках и постоянно ждала, что что-то пойдет не так. Виктор был таким хорошим, что и поверить было сложно.

– Это почему? – спросила я.

– Ну, Вик был даже слишком внимателен, понимаешь? И эти его бесконечные широкие жесты… Но чего уж говорить, это было до того, как он бросил меня как дурную привычку и уехал в Лондон. Что, в некотором смысле, тоже можно назвать широким жестом. Ха! Ты была так же безумно счастлива в день своей свадьбы?

– У нас была замечательная свадьба, – сказала я, все еще не отрывая глаз от каменного массива.

На самом деле я обливалась холодным потом весь «день своей свадьбы», преодолевая этап за этапом этой скромной церемонии, ведь так и не сказала Рэнди, что все еще была замужем за сидевшим в тюрьме Озом. Рэнди, борясь со страхом, доверил все юридические аспекты мне. Каждую минуту я ждала, что он повернется и начнет задавать более серьезные вопросы по поводу брачных документов, которые я попросила его заполнить, но в итоге так никому и не отдала.

– Мы провели церемонию на Дорожке Поэтов в Райнбеке. Свидетелем был коллега Рэнди. Кольца нес Фитц.

Я все еще помнила, как Рэнди, сбиваясь от волнения, произносил: «Грейси, ты подарила мне семью, когда я нуждался в ней больше всего. Твое обаяние очаровывает меня, твой ум заставляет меня расти, а твоя искренность меня восхищает». Ха-ха.

К моему великому облегчению, после обмена кольцами Рэнди был настолько поражен своим великим свершением, что влил в себя галлон шампанского и протанцевал всю ночь в «Траттории Гиги», которую мы сняли для приема гостей.

– Твоя мать была там? – спросила Мелани. – А отец передал тебя жениху?

– Ты когда-нибудь оттуда прыгала? – спросила я, указывая рукой на скалу.

– Прыгала в воду? Ты с ума сошла?

– А там высоко? Футов двадцать, как думаешь? Может, двадцать пять?

– Наверняка.

– Я хочу попробовать прыгнуть.

Папа превратил меня в адреналиновую наркоманку. Свои лучшие отцовские качества он проявлял на ярмарках и в аквапарках – в тех местах, где пульс зашкаливает от волнения и страха.

Оз тоже любил опасные развлечения. Наверное, поэтому мы так быстро поладили. После свадьбы мы занялись сквоттингом – жили в пустых лондонских квартирах. Когда у нас появились деньги, мы прыгнули с тросами с Лондонского моста. Мы даже взяли с собой пару бесстрашных «клиентов» прыгнуть с нами с парашютами в Стамбуле.

– Не-е-е-е, – завизжала Мелани, которой все это явно нравилось. – Слишком высоко!

– Высота не ускоряет падение. На самом деле на больших высотах притяжение слабее.

– Правда?

– А ты не изучала физику в университете?

Она покачала головой. Она только два года отучилась в Ратгерсе.

– Расслабься, – сказала я и отшутилась: – Я не собирась подавать на тебя в суд, если сломаю ребро.

Она показала язык.

– Там уже все равно не моя территория. Границы собственности проходят по середине реки.

– Ну, твоих соседей я тоже не засужу. Сначала удостоверюсь, что там безопасно.

Я сказала ей, что ныряла с гораздо более высоких скал на Лазурном побережье, и это было правдой.

Хоть река и была глубокой, я занырнула на самое дно, чтобы удостовериться – не хотелось сломать шею при прыжке. Расстояния должно было хватить, так что я уцепилась за ближайший выступ и по крутому подъему полезла наверх, отчего заныли лодыжки.

С высоты вода казалась тише, изредка беспокоясь волновой рябью. На противоположном берегу стояла Мелани и мелодраматично прикрывала глаза рукой.

– Я не могу на это смотреть! Ой, Трейси! Не надо!

Но я уже сделала шаг навстречу беспечному полету: прямые ноги, носки вытянуты. Приближаясь к поверхности воды, я открыла глаза – ошибка новичка. От удара голову откинуло назад, и я на секунду ослепла. Погружение казалось очень долгим, и как только я обрела контроль над телом, стремительно вынырнула, опьяненная и напуганная.

– Боже мой! Боже мой! Ты в порядке? – кричала мне Мелани.

– Это было восхитительно! – ответила я ей. – Ты должна попробовать!

Я плыла к берегу, чтобы прыгнуть еще раз, но наткнулась на огромный камень, скрытый водяной гладью. Он был всего в нескольких футах от места, где я вошла в воду. От мысли о том, что я могла в него врезаться, адреналин подскочил. Тогда бы я попала в больницу, где лечить бы меня не стали, если бы получилось спрятать свое удостоверение личности. В противном же случае Мелани узнала бы мое настоящее имя.

От этого в голове зазвенело, и на секунду на меня напала паранойя.

– Ты знала, что тут камень? – крикнула я.

Но уже изрядно подвыпившая Мелани меня не слышала. Плескаясь на мелководье, она кричала:

– Боже мой! Я бы никогда так не смогла! Мне даже смотреть на тебя было страшно!

Я поплыла к ней, но когда оказалась рядом, не смогла вставить ни слова – она все повторяла по кругу:

– Ты такая храбрая! Ты бы себя видела!

Решила молчать, и так запыхавшись от плавания и прыжка. Незачем было рассказывать о том, как меня трясло. Гораздо лучше, если в ее глазах Трейси Бьюллер осталась бы сильной женщиной, которая делает все с уверенностью и легкостью.

– Ты будто левитировала! – продолжала Мелани в приступе восторга. – Или занималась йогой! Поза горы! Это было так грациозно!

– Ой, ну конечно, – произнесла я, источая сарказм, пока завязывала волосы. – Мисс Грация[46], ага? Да, это точно я.

Вечерние заплывы были одной из самых приятных повинностей в качестве гостьи Мелани. Были другие, просто ужасные, – например, подача заявления в Программу для Иностранных Архитекторов Широкого Профиля. Предполагалось, что после ее окончания меня сертифицируют как архитектора в Штатах, основываясь на моей «зарубежной квалификации».

– Все говорят, что это легко, – твердила мне Мелани, пытаясь придать беззаботность своему глубокому, тяжелому взгляду. – Никакого давления, разумеется. Если НСРКА[47] не примет твою заявку, я просто найду инженера, чтобы он получил разрешение на строительство.

Впрочем, кроме назойливых просьб присоединиться к архитекторской программе, ничего больше не указывало на то, что у Мелани есть какие-то сомнения по поводу моего резюме или портфолио. Даже наоборот, она настаивала, что эти квалификационные требования сослужат мне добрую службу в дальнейшей работе:

– А если после нашего проекта ты по-настоящему заболеешь дизайном? И с американским сертификатом будешь полностью готова к работе!

Она даже предложила оплатить пошлину в пять тысяч долларов за обзор моих работ. Тот же приступ щедрости, что и в случае с переездом:

– Пожалуйста, Трейси. Позволь мне сделать это для тебя. Это не благотворительность. Я просто женщина, которая помогает другой преодолеть – как ты это назвала? – декретную смерть карьеры? И не ты ли сейчас говорила, что вам с Рэнди лучше обоим приносить деньги в семью?

Это правда, я действительно опустилась до такого рода признаний. Надеялась, что она подкинет наличных к моим накоплениям, только и всего.

Я подумывала попросить перевести сумму пошлины за подачу заявки напрямую мне, но решила, что это слишком рискованно. Тем более на тот момент я уже готовилась принять аванс в пять тысяч за пристройку, и взять еще пять сверху – опасно. Оз никогда не брал большие суммы денег, если не собирался сбегать из города на следующий же день.

Так что вместо этого я неторопливо заполняла документы для заявки каждое утро, прямо за обеденным столом. Когда Мелани была в особенно сочувственном настроении, я сообщила, что я не подпадаю под программу.

– О господи, Мел! Как я могла не заметить?! Я не соответствую требованиям. Просто не верится.

– Какому именно? – спросила она, заглянув мне через плечо и уставившись на пункт, где говорилось, что у меня должна быть «положительная характеристика от прошлых работодателей».

– Вот этому. Здесь. Тут написано, что я должна иметь как минимум восемь лет стажа, а у меня только шесть.

– О нет! Ну, ты только не расстраивайся из-за этого слишком сильно. Должен быть другой способ. Ты профессионал. У тебя есть опыт, – сказала она, но в ее оптимистичной фразе прозвучали нотки сомнения.

– Просто жаль, что я потратила столько времени. Вместо этого могла бы собрать информацию для нашего проекта.

Мелани выглядела совсем подавленно. Она все перечитывала и перечитывала одни те же строки в документах на заявку.

– Это все моя вина…

– Нет… – произнесла я намеренно неубедительно.

Глава девять

Мы покинули остров, когда мне было двенадцать. Папа так никогда и не сказал, почему. Вероятно, накопилось слишком много проблем с церковью, или с Нюней, или с моей школой.

Или, может быть, Мэн был для него слишком добропорядочным и провинциальным. Маловато безбашенных собутыльников, не хватало продавщиц, помешанных на всем американском. Привычка моего отца раздавать пустые обещания магическим образом сжимала бескрайние просторы до размеров передвижного туалета. С каждым днем нам приходилось избегать все больше и больше людей и мест, так что в конечном счете мы были вынуждены стирать белье в ванной, потому что могли встретить кого-нибудь из папиных бывших по пути в прачечную.

В течение следующих пяти лет нас кидало из одной промышленной части страны в другую. Менялись города, а тусклые индустриальные пейзажи оставались.

Живописную Англию, которую обычно изображают на картинах, я увидела только повзрослев. А до того – никаких тенистых деревень с коробок шоколадных конфет. Никаких упитанных буколических овечек. В стране проселочных дорог мне достались окраины Манчестера, Хаддерсфилда и Лидса. Моя Британия пахла тухлыми яйцами и шумела парившими по улицам мусорными мешками. Вид из окна – граффити и мокрый цемент, а по соседству – шестнадцатилетние мамаши, менявшие пеленки на капотах автомобилей, пьяницы (и иногда мой отец), подпиравшие стены и певшие «Унеси меня на Луну»[48] через дорожные конусы.

На севере мое образцовое британское произношение, которому я с таким трудом научилась, вызывало подозрения. Мои одноклассники издевались надо мной, называя Леди Понсонби[49].

Поскольку имитировать местный говор с его размытыми гласными у меня никак не получалось, мне снова пришлось на время онеметь (иногда в качестве превентивной меры я сжевывала себе язык до такой степени, что переставала его чувствовать). Эти приступы немоты серьезно беспокоили моих учителей. В Траффорде меня даже послали к школьному психологу, который попросил взять куклу и показать, где меня трогали.

Но вообще я меняла школы примерно раз в полгода – именно за это время учителя успевали определить меня как альтернативно одаренную. И тогда же директора школ начинали задавать вопросы об отсутствующих у меня документах – при поступлении папа каждый раз говорил, что как раз в процессе их восстановления после пожара.

Однажды вечером в Ливерпуле отец познакомился с одним человеком во время викторины в пабе. Они оба настаивали (и правильно), что самым большим графством в Англии был Северный Йоркшир, и вступили в яростное противостояние с несогласными товарищами по команде. В итоге на бланке оказался неверный ответ (Йоркшир), и весь остаток вечера мой отец и его новый друг изрыгали ругательства и саботировали игру. А еще они с удивлением обнаружили, что у них очень много общего. Обоих бесило, как пресса выставляла каждого погибшего ребенка каким-то святым вундеркиндом. Оба думали, что Тони Блэр – самодовольный кретин. И никто из них не жил в стране легально.

Постоянно сплевывая на пол, папин новый знакомый упомянул, что знал кое-кого, кто продавал поддельные свидетельства о рождении и паспорта, и что он был бы рад «организовать» встречу.

Если мне не изменяет память, эти первоклассные документы стоили две тысячи фунтов и не предполагали посещений аэропортов или путешествий с багажом. Посредник, который продал нам документы, также озадачил нас своей потрясающей гарантией: «Если не повезет и вас остановят с ними на границе, то мы сделаем еще один комплект бесплатно».

Новые паспорта, естественно, означали и новые имена.

– Не надо на меня так смотреть, – сказал мне тогда отец. – Как говорил Уильям Клод Филдс: «Неважно, как тебя зовут, важно, на что ты отзываешься». Ты думаешь, я забираю у тебя имя, которое тебе подарила мать? Так ты считаешь? Но этот паспорт – вот настоящий подарок. Он дает тебе свободу путешествовать далеко за границы тех мест, откуда ты родом. Вместо того чтобы вести себя как упрямый ослик, могла бы сказать спасибо…

Отцовская речь о свободе была, разумеется, пустой болтовней. Он не рискнул бы подвергать наши паспорта такой проверке, как путешествие за границу. Но мы переехали на юг, потому что у отца появились документы, которые позволяли претендовать на более приличное съемное жилье. Плюс он сказал, что «все деньги стекаются в Лондон», что подразумевало и увеличение «заработка» – под этим он, конечно, подразумевал жертв поэлитнее.

Мы приехали в столицу в тот самый год, когда Ник Лисон довел банк «Бэрингз» до банкротства[50]. В тот же год Молодые Британские Художники, демонстрирующие в музеях кишки и члены, поехали в Америку с выставкой «Brilliant!», а Королева написала письмо Принцу и Принцессе Уэльским, рекомендуя им скорейший развод[51]. Необычное стало повседневным, и мощеные улицы вздымались от агрессивной витальности. «Блур» играли свою «Юниверсал» на крыше над чадящей Оксфорд-стрит[52]. Озлобленный подросток зарезал своего учителя за Школой Св. Георга[53]. И волей-неволей я начала рассматривать свои жизненные неурядицы с совершенно другой точки зрения.

Семнадцатилетняя, без матери и имени, которое мне дали при рождении.

Я вспоминаю, как сидела в нашей едва ли пригодной для жизни комнатке и читала самую первую колонку Бриджет Джонс в «Индепендент»: «Видимо, ненавижу я себя с тем же упоением, с каким сейчас выкурила сорок сигарет». И думала: «Как, наверное, приятно писать такое в глянцевом журнале, не опасаясь уголовного преследования. Какая же это привилегия – использовать слово „я“, чувствуя на это полное право». И, кем бы я ни была, я должна была добиться для себя успеха. Не желая больше оставаться бестелесным призраком, гремящим цепями на чердаке жизни, я решила встать в полный рост и пройти сквозь стены.

Мне начало нравиться, что папа всегда действовал «немножко незаконно». Зато быстро и эффективно. Он любил повторять, что ложь сложнее проглотить, чем правду, зато точно проще переварить. Жизнь – сложная штука. Обман делает ее проще.

В то время как большинство тинейджеров посылали своих родителей на хрен и укатывали за город на поиски самого дикого рейва, я делала с точностью до наоборот – держалась поближе к отцу и изучала все его приемы «пропащего парня».

Для отца внешность не была решающим фактором. Он решительно и почти что грубо отвергал женщин с упругой, как пляжный мячик, грудью, которые хороши со всех ракурсов. Отец мог увлечь любую, но особенно внимательно относился к сутуловатым и скромным, которые опускали глаза и нервно поправляли юбку под столом.

Короче говоря, его интересовали: женщины, которые нелестно о себе отзываются; женщины, которые не принимают комплиментов и ухаживаний; и женщины слишком вежливые для отказа от выпивки. А если он находил еще и такую, для которой единственным способом поднять себе самооценку была внешность – и было видно, что она добрый час мучила свои волосы и подбирала лак, подходивший к свитеру, – тогда все, уже через неделю наши вещи гарантированно переезжали в ее квартиру, а папа начинал играть ее ручного кавалера.

Он всегда работал по стандартному сценарию, но каждый раз это было захватывающе.

Сначала он брал какой-то один элемент из ее жизни и использовал его, чтобы установить связь. Если она была разведена – он тоже. Если ей пришлось бороться с лимфомой – ему тоже. А если она окончила престижный юридический вуз – значит, он учился в конкурирующем, но бросил.

«Какое совпадение!» – поражалась она. Они все поражались.

Потом в своей невероятно убедительной манере он делился какой-нибудь «личной», «сокровенной» информацией. Чем-то, что он не рассказывает всем подряд, а только тем, кого ценит и кому доверяет. Иногда это было небольшое признание: что он был усыновлен или опустошен после смерти моей матери; что он сыт по горло выдуманной офисной работой, за которую ему платят тридцать пять фунтов в час. И, пока она все еще находилась под впечатлением от его эмоциональной «искренности», он требовал от нее клятвы никому ничего не рассказывать.

Сам по себе постыдный секрет ничего не значил. Но если женщина соглашалась его хранить, она попадала в ловушку.

Первый раз я решилась испробовать метод своего отца исключительно из-за одиночества. Клири был моим последним настоящим другом. Я держалась особняком, потому что папин страх разоблачения был заразителен. Чем ближе люди становились, тем скорее, казалось, они догадаются обо всех преступлениях, соучастницей которых я была.

Не то чтобы надо мной издевались в школе или как-то унижали: самые популярные девочки не брезговали поболтать со мной в очереди в столовой, меня никогда не выбирали последней в спортивных соревнованиях (даже если капитан команды с трудом мог вспомнить мое имя). Как мне кажется, проблема была в следующем: я настолько привыкла мимикрировать под людей вокруг, что сама стала абсолютно незаметной. Несмотря на свои маленькие социальные триумфы, я все равно ходила по коридорам в мантии-невидимке своей анонимности и «Нигдеширского» акцента.

Решив, что мне необходима подруга, я остановилась на Симе из-за застывшей на лице кукольной печали и скрюченной позы, которая так привлекала моего папу.

К тому же соперников у меня не было. Единственным другом Симы был толстый учебник «КьюБейсик в примерах», который она изучала так же внимательно, как другие девчонки – журналы типа «Скай» и «Фейс»[54].

Обойдя все магазины в Южном Лондоне, я нашла «КьюБейсик в примерах» в «Фойлз» и стянула его. Магазинные кражи на самом деле не были моей специализацией. Я старалась избегать нарушений, из-за которых кого-нибудь могли заинтересовать мои документы. Но я не нашла эту книгу в библиотеке, а у отца деньги никогда не задерживались достаточно долго, чтобы он мог мне одолжить.

– Можешь помочь? – спросила я Симу во время обеда на следующий день. – Не пугайся! Я не прошу тебя отдать мне свою почку. Просто хочу спросить тебя кое-что по программированию.

– Ладно, – ее глаза за фиолетовыми очками округлились до невероятных размеров.

Я присела и выдала речь, которую репетировала все утро.

– Ну, я тут разобралась, как плюс осуществляет конкатенацию строк, и предположила, что минус вырезает подстроку…

– Ты знаешь Бейсик? – спросила она со скепсисом, которого я даже не ожидала.

– «Знаю» – это сильно сказано. Так, дурака валяю.

– Я тоже так думала, когда начинала, – казалось, она немного смягчилась при мысли о том, что нас объединяет один и тот же необычный интерес. – Но чтобы вырезать, нужно использовать специальную функцию для строк…

Воздух будто бы задрожал от моего предвкушения. Интересно, это был тот же триумф, который испытывал мой отец, когда очередная женщина давала ему свой номер?

За разговором я выяснила, что КьюБейсику Симу обучил отец. Вместе они даже написали игру для MS-DOS 3. А потом, уже сама, Сима модифицировала две игры – «Ниблз» и «Горилла» – и по ходу сама научилась более продвинутому программированию.

Когда она все это рассказывала, мне даже не пришлось изображать заинтересованность. Человеческие существа стали для меня чужой, странной расой за все те годы, что я пыталась отделиться от них, страшась пускать в свой дом или позволять рыться в своем прошлом. Сидя напротив Симы в столовой, я начала понимать подростковое мировоззрение намного лучше. Изо рта у нее пахло печеной фасолью, а по лицу рассыпались созвездия прыщей. Я чувствовала, насколько мучительно далека от нее и всего того, что она собой воплощает, будто бы я актриса, методично исполняющая свою роль.

И когда боль от этого осознания достигла своего пика, я наклонилась к ней и сказала:

– Сима, если я расскажу тебе кое-что, ты обещаешь не болтать?

Весь следующий год я училась программировать – с Симой и саму Симу.

Она была любимицей семьи – поздний ребенок, долгожданная девочка. Двое ее братьев уже давно выросли и женились. Ее седеющая мать терпела наши околокомпьютерные разговоры с плохо скрываемым недовольством. Она приносила нам в комнату индийский хлеб с лицом, явно выражавшим желание, чтобы ее дочь вместо всего этого посмотрела последний фильм с Амиром Кханом.

В квартире Симы пахло розовыми лепестками и «Маджма 96 Аттар[55]» ее отца. Ее мертвая бабушка смотрела на меня с фотографии, украшенной пластиковой гирляндой. После выполнения всех домашних обязанностей мы летели на огонек монитора, и моя умная подруга строго и очень спокойно объясняла мне функции.

– Ты можешь заменить LEFT$ и RIGHT$ вызовом MID$, – говорила она, заглядывая мне через плечо.

Мой интерес к программированию даже рядом не стоял со слепым рвением Симы. Других дел у нее почти не было. О свиданиях с мальчиками до свадьбы не могло быть и речи, и родители не отпускали ее одну даже до газетного киоска. Если бы не школа, она бы сидела днями и ночами напролет, разрабатывая код для своей новой игры, пока ее мускулы и социальные навыки не атрофировались бы.

Я лично не понимала привлекательности программирования, пока она не объяснила – причем так, что и пятилетний ребенок смог бы понять – одну простую вещь: компьютер ничего не может сделать сам.

– Ему нужен человек, – сказала Сима, – чтобы давать ему команды.

– Починись, – пошутила я, ткнув пальцем в монитор.

Мы сидели за компьютером до злобного отупения. Я постоянно ныла, как это все занудно и противно и как мне хочется швырнуть ее драгоценную машину в Темзу.

– Это просто логика, – говорила она. – Мы только спрашиваем себя, истинно нечто или нет. Если истинно, следующий вопрос – как мы можем использовать это знание для того, чтобы все сработало согласно нашим желаниям.

И тогда меня как молнией ударило – это было в точности то же, что я делала с самой Симой. Я слегка подражала отцу в своих попытках оказать на нее какое-то влияние. Понимая, что меня ожидает очередной пятничный вечер в компании файлов объектного кода, я пыталась просчитать, скорее ли она согласится пойти на танцы, если я сделаю ей комплимент («Ты будешь так классно выглядеть в этом платье!»), или если поддразню («Мы можем вернуться на наши почетные места заслуженных ботанов завтра»).

Но не столько я программировала Симу, сколько она меня. Каждый раз, когда она на что-нибудь остро или заинтересованно реагировала, я записывала это в свой код и использовала при следующей встрече.

У Симы были ярко выраженные болевые точки. Она не переносила, когда я становилась к ней слишком близко. Была готова практически на все, о чем я попрошу, лишь бы избежать моего приступа ярости или обвинений в эгоизме.

Но, как и большинство людей, после слезливой истории она превратилась бы в пластилин в моих руках.

И тогда я выдумала для себя страшное признание. Осознавая всю иронию ситуации, – изобретение секрета, когда у меня полно настоящих, – я сказала Симе, что в депрессии и иногда даже подумываю о суициде из-за неудачных отношений. Это был учитель математики в моей прошлой школе, который исправлял оценки за определенные «услуги» – о таком даже в «Дейли Мэйл» стыдно было бы написать.

История про учителя, трахающего ученицу, была вполне правдоподобной. К тому же такая архетипическая юношеская фантазия дала Симе нечто, что ей больше неоткуда было получить, особенно учитывая, что ее мама, которая была вруньей похлеще меня, смогла внушить, что Сима может забеременеть через «перекрестное опыление», просто встретившись взглядом с мальчиком в автобусе.

Эротическая составляющая моей истории не смогла бы убедить никого хотя бы с минимальным опытом.

Мне и самой еле хватило материала. Я потеряла девственность в пятнадцать с сыном тогдашнего арендодателя в местном пабе – физически болезненный опыт, который чуть было совсем не отвратил меня от секса. Мне только предстояло найти друга мужского пола, которому бы я доверяла хотя бы вполовину так же, как Клири. Я испытывала почти что отвращение к тому, как большинство парней переходили от туповатой скованности к неуклюжей развязности, причем исключительно с помощью большого количества алкоголя.

Тогда интернет еще не был так развит, поэтому искать какую-то информацию там было невозможно. Так что мне оставалось только сочинять крайне сомнительные истории про «духовную, магическую, почти что электрическую связь», которая существовала между мной и этим выдуманным учителем. Я выдавала какие-то чудовищные описания «сплетенных языков», «трепета возбуждения и ожидания». Рассказывала: «Он взял мою руку в свою, нежную и бледную, и положил ее туда, вниз…»; «„Сначала все это немного сложно, правда?“ – сказал он мне…»; «Жар его дыхания сводил меня с ума…»; «Сладостная агония…»; «Часы неистовства в копировальной комнате…». Сима слушала с широко открытым ртом, держась руками за подбородок, а ее глаза расширялись от ужаса, когда она улавливала звон ключей своей мамы в дверях.

Симе нравились эти эротические монологи с оттенком мелодраматичности. Она привыкла к болливудским фильмам, где вечно страдают невинные. Про горе утраты рассказать было гораздо проще. Я сказала ей, что мой учитель мечты остался со своей «женой» и обещал завалить меня, если я сообщу кому-то о нашей связи.

Было непросто составить расписание для депрессивных эпизодов. Обычно я выбирала время, когда мама Симы уходила по магазинам, – тогда я запиралась в ванной, крича, что держу в руках опасную бритву ее отца.

На самом деле я усаживалась на пушистый ковер в туалете и прочитывала страниц пятьдесят «Сиддхартхи», и не выходила, пока Сима, сидящая с другой стороны двери, не выльет на меня весь репертуар штампов работника горячей линии для самоубийц: Тебе скоро станет лучше; если не можешь жить для себя, живи для тех, кого любишь; твои чувства пройдут, а смерть – это навсегда.

Кстати, я действительно начинала чувствовать себя лучше. Играя на эмоциях Симы, я чувствовала, что имею больше власти над своими собственными.

Однажды Сима, опершись лицом о косяк, предложила убедить моего отца купить собаку:

– Многие одинокие люди заводят питомцев…

– Ты не понимаешь, – сказала я, распахнув дверь и позволив Симе заключить меня в жизнеутверждающие объятия, – я больше не могу сосредотачиваться на математике. Все, что мы делаем, заставляет меня думать о нем. Наши оценки в этом семестре зависят от трех экзаменов, и один я уже провалила.

Сима обнадеживающе напомнила мне:

– Еще два осталось.

– Подожди-ка, – сказала я, как будто бы внезапно встрепенувшись. – У нас же есть эти графические калькуляторы… – притворилась я, будто только что случайно о них вспомнила. – Перед каждым экзаменом мой учитель проверяет, нет ли там сохраненных формул.

– Да, и у нас то же самое, – сказала она, все еще не понимая, к чему я клоню.

– Ну, тогда, скажи-ка мне… Калькуляторы же работают на самом простом варианте Бейсика?

Она кивнула и пожала плечами. А потом, когда понимание ударило током, перепугалась чуть ли не до смерти. Я видела это выражение лица только один раз – когда она увидела, как грузовик сбил велосипедиста.

– Так что, – сказала я, – давай напишем программу, имитирующую функцию стирания памяти калькулятора. Только на самом деле стирать она ничего не будет.

Глава десять

– Теперь это официально! – сказала Мелани вечером, когда я подготавливала ягненка для карри (у Джанисы в тот день был выходной). – Виктор только что забронировал билеты, чтобы приехать домой на День труда!

Я улыбнулась, будто встретив лицом теплый ветер, и подумала, какими путями Виктор станет возвращать себе роль хозяина дома.

– Ой, слушай. Прости. Мне не надо было хвастаться. Что насчет Рэнди? Он скоро сможет приехать? – Она собиралась на встречу родительского комитета, надев при этом узкие джинсы и нанеся на лицо килограмм штукатурки.

Если бы я по-настоящему владела ситуацией, то я бы, конечно, почаще упоминала Рэнди: держала бы Мелани в курсе несуществующих новостей, пересказывала бы «его» смешные истории о тяготах жизни в Британии и делала бы вид, что изо всех сил пытаюсь придумать способ, как бы их познакомить. Но я была не в лучшей форме. Меня отвлекало изучение материалов по архитектуре и определение хотя бы примерного порядка выплат за мою работу над «проектом расширения».

– Все сложно. Сделки в Британии срываются чаще, чем здесь. Все это дурацкая цепная реакция[56]. Если он возьмет отпуск сейчас, то четыре или пять продаж просто улетят в трубу.

К счастью, мне удалось уговорить Рэнди отложить его ежемесячный визит в августе. Я перевезла большую часть наших вещей в дом Эшвортов, а остальное сдала в ломбард в Кенсингтоне, на котором гордо висела табличка «Мы покупаем оружие». Так что теперь дом в Катскилле даже отдаленно не походил на жилой. К тому же я беспокоилась о том, что кто-то из детей может проговориться о нашем местонахождении. Фитц говорил Рэнди по телефону что-то насчет «ночевок», но мне удалось выставить это как единичные случаи: всего несколько пятниц в компании друзей и мамы одного из мальчиков, которая приносила им попкорн.

Мы немного поговорили о том, на каком этапе находится процесс конфискации – банк зафиксировал, что дело Рэнди должно рассматриваться именно в местном суде, откуда он уже получил множество вызовов и предупреждений. А потом я заговорила с ним о его романе – разумеется, метафорами, заменяя женщин на штаты. Я сказала, что не виню его за то, что он полюбил «Флориду». «Флорида» красивая и классная. Флорида дарила ему ту радость, которую «Нью-Йорк» уже не мог. Я дала ему полную свободу оставаться там до сентября, пренебрегая своими обязательствами по отношению к «дому».

Дрожь в его голосе подсказывала, что мой намек попал прямо в цель.

– Спасибо, Грейси. Я чувствую себя таким эгоистичным и безответственным. Как будто я делаю что-то очень плохое. У меня сейчас столько всего происходит…

– Приезжать сейчас в Катскилл было бы эгоистично. Билет на самолет – это большая трата, а нам сейчас надо экономить деньги. К тому же если тебе не будет здесь комфортно, то детям тоже. А ты явно более счастлив и продуктивен во «Флориде» («Во „Флориде“ по самые яйца», – мысленно добавила я про себя).

Мелани спросила:

– А он не может попросить кого-нибудь другого поработать с его клиентами, пока он в отъезде? Ассистента или кого-нибудь в этом духе?

– Дело не только в этом, мы же сейчас на мели. Мы пришли к выводу, что сейчас не можем себе позволить перелет.

Она задумчиво постучала ключами по столешнице.

– Ну, скоро я переведу тебе первый платеж по нашему проекту. На самом деле Виктор думает, что сначала нам стоит заключить договор.

– Я буду рада подписать письмо о намерениях[57]. Я говорила об этом с самого начала.

– Виктор считает, что это должен быть настоящий контракт.

Мое сердце ушло в пятки.

– Письмо о намерениях – и есть настоящий контракт. В нем все прописано. Предоставляемые услуги. Условия и сроки.

– Виктор сказал, что это похоже на задокументированное рукопожатие.

– Прошу прощения, что? «Задокументированное рукопожатие»? Но это же нелогично.

– Он говорит, что письмо о намерениях не дает достаточного правового обеспечения.

Достаточное «правовое обеспечение» означало бы возможность меня засудить.

Я продолжала разделывать ягненка с излишней ожесточенностью.

– Ты уверена, что Виктор четко понимает, как это работает?

– Может, вам двоим стоит поговорить напрямую? По видеосвязи?

– Нет, ладно. Я представлю тебе контракт. Только будь готова, что из-за этого процесс затянется, вот и все. Я сейчас по уши в работе и детях. Мы тут с детишками как раз ходили в муниципалитет – поболтать про разрешение на строительство с судебным приставом, поэтому я припозднилась с ужином.

– Я не просила тебя сидеть сегодня с детьми, Трейси. Ты сама предложила.

«Жесткая Мелани» в ее исполнении была не особо убедительна.

– Отлично, Мел. Городские власти считают, что даже существующее здание, возможно, возведено с нарушением норм. Теперь ты рада? Ты хотела, чтобы я это тебе сказала? Черт возьми, я пыталась оградить тебя от этой чертовой головной боли, потому что в девяти случаях из десяти это оказывается чепухой, которая просто высасывает из тебя силы. А в итоге выясняется, что все нормально. Но если тебе не хватает стресса – пожалуйста. Посмотрим, как ты справишься.

Уголок ее рта скривился, но отступать она не собиралась.

– К слову о том, из-за чего у меня стресс… Мы с Виктором все обсудили и пришли к выводу, что тебе больше не стоит водить машину. Это глупый и неоправданный риск – водить без прав. Я думаю, тебе это тоже не особо нравится.

А вот с этим я была полностью согласна. В мою прошлую поездку на «Лексусе» меня чуть удар не хватил, когда работник супермаркета сказал, что у меня выключены передние фары. Всю дорогу обратно до Вудстока мне мерещилась полицейская машина в зеркале заднего вида.

В этот момент в комнату ворвались девочки. Габи была вся в слезах и держала в руках безглютеновый крекер. Китти повисла на ней, словно краб, вцепившись в то же печенье.

Мелани их растащила.

– Китти, послушай меня. Стоп! Всем дали по одному печенью. Это – печенье Габи. В этом доме мы не отнимаем чужие вещи.

Китти побежала к кухонному шкафу с воем:

– Я хочу свой дом! И я хочу печенье! – А потом она начала отчаянно колотить в дверь буфета: – Пече-е-е-енье! – Она кричала все оглушительнее и оглушительнее с каждой секундой.

Я уже готова была сдаться, но Мелани была непреклонна.

– Ты уже одно съела. Нечестно, если ты получишь больше, чем все остальные.

Мелани, рассуждающая о справедливом распределении благ, – забавно.

Китти прилипла к дверце.

– Папа всегда давал мне печенье!

Я попыталась поднять ее, но она сопротивлялась и извивалась, распластавшись на полу.

Мелани проигнорировала эту вспышку гнева и кинула на меня недовольный взгляд.

– Виктор говорит, что тебе в любом случае нужно было получить права уже сто лет назад. Если у тебя есть вид на жительство, по закону положено обратиться за социальной страховкой и, в течение тридцати дней после приезда, за водительскими правами, которые выдает штат.

Я повернулась к Кит:

– Хочешь колотого льда?

Для Китти лед был где-то недалеко от мороженого.

– Ладно, – она выдохнула и уселась на пол, согласившись на сделку.

Когда Китти успокоилась и девочки убежали обратно в гостиную, Мелани снова обратилась ко мне. Она не дала бы разговору о машине повиснуть в воздухе.

– Я не хочу никому сделать плохо. Просто пытаюсь установить некоторые границы.

Вытерев руки о фартук Мелани с надписью «Я целуюсь лучше, чем готовлю», я вытащила из-за стола кухонный стул. А потом заглянула прямо ей в глаза в ожидании увидеть то, что мои преподаватели по актерскому мастерству называли «живым откликом». Мне нужно было наладить настоящую связь, удостовериться, что она действительно меня слушает.

– Что такое? – спросила наконец она. Протянув руку, дотронулась до моего запястья, стараясь не запачкаться в жуткой смеси изо льда и крови ягненка на столешнице.

– Все кончено.

– Что кончено?

– Мой брак. – Честность редко укрепляет дружбу, но мне нужно было как-то пробить ее оборону. – Вот почему я отстаю по нашему проекту. И по этой же причине я избегаю Рэнди. Я не ходила в автоинспекцию, потому что даже не знаю, какую фамилию указывать в правах – свою девичью или все-таки «Бьюллер».

– О боже, Трейси! – Ее тело все еще было напряжено, но агрессивные нотки (она бы наверняка сказала «вовсе-не-агрессивные» нотки) исчезли. Она даже не заметила, что я использую ту же технику отвлечения внимания, что и минуту назад, со льдом и Китти.

– Я не знаю, почему до сих пор тебе не рассказала.

На глаза навернулись настоящие слезы, и мне на секунду показалось, что я выхожу из роли.

– Ты уверена? – прошептала Мелани, чтобы дети не услышали.

– Я прочитала его сообщения, – ответила я, падая в ее объятия.

У нее на лице возникла паника – как и всегда, когда ей приходилось утешать меня, а не наоборот.

– Кто она?

– Какая-то дешевка, которую он трахает, а потом посылает игривые сообщения в соцсетях. Я сама виновата.

– Не вини себя. С появлением интернета верность стало хранить еще сложнее. Не то чтобы я его оправдываю…

– Если бы я только уделяла ему побольше внимания, интересовалась его делами! Я не хотела думать, что расстояние будет для нас испытанием…

– Покажи суку.

– В смысле? Мел, мне сейчас слишком больно, чтобы устраивать Рэнди скандалы.

– Черт, извини, я про ту девицу – ты же нашла ее профиль?

– Нет, нет – не могу на нее смотреть. – Я убрала телефон подальше.

– А были какие-то еще признаки? – спросила Мелани. – Ты подозревала?

– Ну, он всегда был как будто приклеен к своему мобильному. Впрочем, для риелтора это нормально.

– Ох, милая, – замурчала она. – Трейси, я же понятия не имела. Если бы я знала, я бы не стала так наседать на тебя с этой машиной.

Тогда я решила сменить вектор:

– Виктор, наверное, ненавидит меня. Наверняка. Он, вероятно, постоянно спрашивает: «Кто эта полоумная, которую ты притащила с улицы?»

– Ничего такого он не спрашивает. Совсем нет. И он думает, что это хорошая идея – платить тебе большие суммы на определенных этапах строительства.

Это была не моя идея. Таков был порядок выплат, когда мы с Озом занимались продажей чужих квартир. У нас был установлен депозит в пятнадцать тысяч лир. Потом – тридцать процентов после подписания турецкого договора (английский «переводчик», которого мы рекомендовали, тоже работал на нас). Клиент платил еще тридцать процентов после «закладки фундамента» и дополнительные тридцать – когда «возводилась крыша». Я высылала им ссылки на видео в реальном времени с сайтов других строительных компаний. Пока дело не доходило до выдачи ключей, никто не мог и предположить, что мы даже не владели теми жилыми комплексами, которые якобы представляли.

– А, хорошо, – сказала я, шмыгнув носом. – Значит, ты даешь десять процентов, когда мы подписываем контракт. И еще пятнадцать, когда у нас будут эскизы.

От разговоров об эскизах мне становилось не по себе. Я не утруждала себя чертежами, когда последний раз играла архитектора.

В Лондоне Оз снабжал меня планами этажей с метражом и всеми деталями. Их он получал на встречах с планировщиками, которых впоследствии должен был изображать. А в этом случае мне совершенно нечего было дать Мелани. Я планировала получить первую выплату и уехать из города еще до того, как «проект» перейдет в «следующую» стадию.

– Виктора очень впечатлила твоя скидка, – сказала Мел.

Сделав ставку на жадность Эшвортов, я дала им скидку в двадцать тысяч фунтов от самой низкой цены, предлагаемой конкурентами.

Я молча вытирала слезы. Позволив себе заплакать, я и не думала, что остановиться будет так сложно.

Мелани это заметила и потянулась за салфеткой, чтобы промокнуть мне щеки.

– Ты очень долго анализировала наши запросы, разбиралась с техническими требованиями и разрешениями. Я это знаю. Я вовсе не хотела сказать, что ты отлыниваешь.

– Спасибо, – я потянулась за полотенцем, когда увидела на столе древний телефон-раскладушку. Когда я взяла его в руки, Мелани сказала:

– А, это я купила для Габи, чтобы она осенью смогла взять его в школу.

– Отлично, – сказала я. – Теперь Фитц тоже захочет.

– Как ты могла работать над проектом, когда происходило все это? Ты когда-нибудь сможешь его простить?

Я покачала головой.

– Никогда.

Мелани поспешно отвернулась, у нее на глаза навернулись слезы.

– Да. Понимаю, ведь после этого доверять будет уже невозможно. У Виктора есть присказка на этот счет. Он постоянно говорит Габи: «Никогда не доверяй тому, кто врет, и никогда не ври тому, кто доверяет».

Глава одиннадцать

Драмы, связанные с детьми, обнажают самые мощные человеческие чувства: злость, алчность, беспомощность, страх. И я испытала их все, когда с Кейп-Кода вернулась Эбигейл Уиллер.

Одним утром мы с детьми пришли в дом, где на кухне нас ждали Мелани с Эбигейл. Они только что закинули своих девочек в дневной лагерь, слишком дорогой для моих детей – тот лагерь кормил частную школу, которая была кратчайшим путем в нужные университеты.

Мелани стояла, облокотившись на столешницу, и разговаривала в приглушенном, заговорщицком тоне с высокой женщиной в шортах цвета хаки и резиновых спортивных сандалиях.

– Доброе утро! – жизнерадостно сказала я, отодвигая прозрачную кухонную дверь.

Обе женщины слегка вздрогнули. Эбигейл повернулась ко мне, и на ее лице осталось неодобрительное выражение – видимо, связанное с тем, что они только что обсуждали.

– О, привет! – сказала Мелани, будто я не отрывала их от какого-то серьезного разговора. – Эбигейл, это Трейси – та самая подруга, которая пока живет у меня.

Эбигейл отрывисто меня поприветствовала, а потом завела совершенно непонятный для меня разговор, из-за которого я почувствовала себя третьей лишней в компании старых школьных друзей.

– Я тебе говорила, что они ищут дизайнера, чтобы обновить сайт родительского комитета?

– Давно пора, – сказала Мелани и начала жаловаться, как трудно там найти список сотрудников.

Слишком поздно я поняла, что Фитц уловил знакомое слово. Его лицо засветилось энтузиазмом.

– Мама! Ты! Ты же делаешь сайты!

Он весь сиял, радуясь тому, что смог поучаствовать во взрослом разговоре.

Я с трудом удержалась от взгляда «из-за тебя мы вляпались». Вместо этого я заключила его в умильные материнские объятия, для которых он уже был слишком взрослым.

– Ты мой маленький, – сказала я, – ты имеешь в виду, что у мамы есть сайт. Я заплатила другому человеку, чтобы он его сделал.

Фитц нахмурился, выражая несогласие, но поцелуй принял.

Как можно быстрее я увела их с Китти в игровую комнату, где у Эшвортов был целый набор магнитных кубиков. Несколько минут я просидела с ними, сыпля архитектурными терминами: «Это называется колонна. Китти, можешь передать мне еще одну колонну, чтобы мы поставили на нее арку?»

– Несколько детсадовских мамочек организовали игровую группу, – рассказывала Эбигейл, когда я вернулась. Она была «симпатичной» женщиной со слегка мужеподобными манерами. Последние несколько недель я ждала появления стильной женщины – такой, которая одним своим присутствием могла заставить хозяйку дома почувствовать себя более гламурной. Теперь я поняла, что Эбигейл привносит что-то иное в образ Мелани – нужно было только понять, что.

– Нет! – ахнула Мелани. – Игровую группу? Мне никто не сказал!

– Уж поверь, – сказал Эбигейл. – Мне пока тоже не прислали приглашение. И там существуют вот эти правила, понимаешь? Тебе нужно приходить играть с детьми два раза в неделю минимум для «установления тесной связи», или тебя выгоняют из группы.

– Какой-то фашизм, вам не кажется? – пошутила я, прощупывая почву на предмет умения Эбигейл подстроиться под коллектив или посмеяться. – Как думаете, а посреди ночи они тоже могут ворваться?

Мелани хихикнула, а Эбигейл одарила меня невыразительной улыбкой.

– Они еще устраивают пробные собрания, чтобы проверить, подходишь ли ты им.

Руки Мелани потянулись к телефону.

– Они есть на Фейсбуке? Мне поставить им «лайк»?

– Ни в коем случае! – сказала Эбигейл. – Я скорее сама организую чертову игровую группу. Единственное требование: вино.

Мелани снова издала очень тихий смешок – как будто душили кошку – но вид у нее был несколько потерянный.

– Какое-то безумие, правда? – сказала я. – То, насколько для людей могут быть важны формальности. Господи, это игровая группа, а не загородный клуб! Не удивлюсь, если вам придется предоставить им портфолио собственных детей!

Эбигейл все еще ни разу не посмотрела прямо на меня.

– Без проблем составлю для них резюме Изабеллы. В нем огромным жирным шрифтом будет написано четыре слова: «Я, мать вашу, трехлетка!»

Я молча уставилась на нее, слегка пораженная грубостью и легкостью в обращении с ругательствами – будто это были знаки препинания.

Наконец я начала понимать силу своей соперницы. Эбигейл устраивала для Мелани настоящую встряску, и той нравилось. Было глупо с моей стороны делать Трейси такой мягкой и спокойной.

– Мам?

Я обернулась и увидела, что Фитц снова здесь.

– Можно мне сока? – спросил он.

– Конечно, – ответила я, поспешив занять его, прежде чем он снова заговорит о веб-дизайне.

Когда я открывала холодильник, Эбигейл повернулась к Мелани и спросила:

– Ты видела те картинки в интернете, где в пакетах из-под сока находят кучу спор? Это происходит постоянно. Только туда попадет хоть немного воздуха – и все начинает бродить.

– Что значит «бродить»? – спросил Фитц с округлившимися от ужаса глазами.

– Превращаться в алкоголь, – сказала я, протягивая ему пакетик с соком. А потом снова пошутила: – Неплохая новость для вашей игровой группы. Даже вино не понадобится.

Эбигейл без особого энтузиазма улыбнулась.

– А с тобой весело, Трейси.

Вставив трубочку между зубами, Фитц сказал:

– Грейси.

Я погладила его по голове.

– Да, Эбигейл так и сказала – Трейси.

– Она сказала Трейси, но твое имя Грейси. Мелани постоянно произносит его неправильно.

Эбигейл приподняла бровь. Мелани в недоумении сжала губы.

Фитц, должно быть, смутно понял, что что-то не так, потому что в следующую секунду сок выпал у него из рук и забрызгал дорогой ламинат.

– Да, – сказала я несколько сдавленным голосом, нагибаясь за ним: – Я Трейси.

Фитц покрутил головой.

– Грейси.

Тишина оглушала все больше и больше.

Оторвав несколько плотных кухонных салфеток от рулона, я сказала:

– Да, я Трейси. Через «т». Как «танец» или «тост». Слушай, иди подожди в гостиной, я принесу тебе новый сок через минуту.

Как только в комнате остались только мы, взрослые, я произнесла заготовленную речь: Фитц путает «г» и «т»; один знакомый логопед говорит, что это просто этап, и обычно мы стараемся это игнорировать.

Только Эбигейл, кажется, не прониклась сочувствием. Она сложила руки на груди и спросила:

– Значит, вы недавно в нашей школе?

– Нет, – вмешалась Мелани. – Сын Трейси, Фитц, осенью пойдет в общеобразовательную школу.

– Тогда как же вы познакомились? – спросила Эбигейл.

– Вообще-то мы познакомились в «Оделл», представляешь! – сказала Мелани.

Эбигейл бросила ключи от машины на столешницу с нескрываемым раздражением.

– Боже, «Оделл»… Меня они в последнее время ужасно бесят. Они хотели недодать нам гостевых карточек. Вчера я привела туда племянниц, и они сказали, что пропуска кончились. Я говорю: «Ладно, дайте мне подробный список с именами и датами. Кого я приводила и когда».

Мое сердце забилось в два раза быстрее. Когда я назвалась перед служащей именем Трейси Бьюллер, я и представить себе не могла, что я останусь ею надолго.

– Это нехорошо, – сказала Мелани. – И они дали тебе список?

У меня перехватило дыхание. Эбигейл закатила глаза.

– Они работают над этим.

Потом мне в голову пришла внезапная идея.

– Так вы с мужем живете в Вудстоке? – спросила я как будто между делом.

Эбигейл кивнула, глядя на меня так, будто это было очевидно.

Я продолжила, пытаясь выудить у нее имя:

– И чем же он – твой муж – занимается?

Тогда влезла Мелани, уводя беседу из нужного русла:

– Муж Трейси, Рэнди, тоже работает в Великобритании. Безумное совпадение, правда?!

– Да, – сказала Эбигейл, – безумное. Мой муж владеет компанией, которая устраивает зиплайн-туры.

– Ой, правда? Мне кажется, я слышала о ней. А как его имя – твоего мужа?

– Стив.

«Стив Уиллер», – проговорила про себя я, сохраняя это в своей памяти.

– Мы как-нибудь должны привести туда своих старших, – сказала Мелани. – В Катскилльских горах проходит зиплайн-маршрут в одиннадцать миль!

– С подвесными мостами, – добавила Эбигейл.

– Со страхованием там полный порядок!

– К слову, о юридических делах, – сказала Эбигейл, – что там с твоим иском?

Мелани прочистила горло.

– Только подали.

– Подали что? – спросила я.

– Мелани судится с общеобразовательной школой, – сказала Эбигейл. – Они не сразу заметили у Габи нарушение аудиального восприятия, что серьезно повлияло на ее развитие.

– Что это значит? Нарушение…

– Аудиального восприятия. Это сложно объяснить, – сказала Мелани. – Важно то, что они были уверены, что это речевое расстройство.

– Из-за этого она сильно отстала по чтению и математике, – сказала Эбигейл.

– Это в общеобразовательной школе Вудстока? В которую ты предлагала мне отдать Фитца?

– То, что нам там не повезло, еще не значит, что с вами случится то же самое. – Мелани обернулась к Эбигейл за поддержкой.

– Да, – Эбигейл немного поменяла позу. – Это хорошая школа.

Хорошая для людей другого сорта.

Неловкость достигла предела, и я вышла с извинениями, притворившись совершенно равнодушной к классовым различиям, из-за которых быстрый путь к успеху был перекрыт для моих детей.

Я пыталась протащить пылесос через стеклянные раздвижные двери, когда Мелани сказала мне:

– Брось это, Трейси. Джаниса пропылесосит гостевой домик, когда доберется. К слову об этом – я попросила ее полностью освободить чулан от всего маминого. Она начала на днях, но потом решила, что лучше не будет трогать ваши вещи.

Отсутствие эскизов серьезнее всего угрожало моему спокойному существованию в Вудстоке, но Джаниса не сильно отставала.

Уже дважды, зайдя на чердак, я обнаруживала ее рыскающей там как вор-домушник. Я предположила, что она может искать доказательства моей «работы». Так что я создала на своем рабочем месте эдакий творческий беспорядок, который, на мой взгляд, выглядел довольно убедительно.

Воспользовавшись простаивающим без дела принтером Мелани, я распечатала сотни страниц инженерных кодов. Составила длинный список поставщиков и каждый день оттуда кого-нибудь вычеркивала, оставляя по краям заметки настолько корявым почерком, что сама не могла прочитать. В скором времени я рассчитывала создать липовые сайты для тех, кого я собиралась порекомендовать Эшвортам, и сделать ноги до того, как Мелани их пригласит.

В нашем коттедже я исследовала все кладовки в поисках нового места для своей стопки наличных. Мелани я сказала, что положила ее чек в банк. Для успокоения я снова пересчитала: пять тысяч долларов гладкими, почти свежими двадцатками.

Получить их на руки было той еще задачей. Начать с того, что подпись «Трейси Бьюллер» на чеке Эшвортов надо было переделать на «Грейси Мюллер». Потом в кассе, где выдавали наличные, служащий должен был проверить мою фальшивую грин-карту. Сразу после этого я пошла в торговый центр и начала долгий, подозрительный процесс распределения денег по предоплаченным кредиткам, которые я приобрела с помощью визы Майкла Рондо.

Смотреть на оставшиеся наличные было больно. Мне на минуту показалось, что надо просто хватать вещи и убегать куда глаза глядят, пока Фитц снова меня не раскрыл.

Я взяла в руки телефон и набрала в поисковике: «Сколько нужно денег, чтобы уйти от мужа?»

Авторы почти всех статей сходились на сумме в десять-пятнадцать тысяч долларов. Один маленький сайт даже предлагал такие жалкие способы экономить:

1. Собирайте банки и сдавайте их за наличные.

2. Начните онлайн-сбор средств.

3. Продайте вещи через интернет.

4. Поспрашивайте соседей, не нужна ли им помощь по дому – прополка, мытье окон и т. д.

5. Собирайте купоны на бесплатные шампуни, зубную пасту и мыло и складывайте их в коробку дома у друзей, чтобы, когда вы уйдете, вам не пришлось тратиться на туалетные принадлежности.

У Мел я стащила уже кучу тюбиков и баночек с органическими гелями и кремами. Также я завела привычку прикарманивать себе лишнюю десятку каждый раз, когда она посылала меня в магазин за продуктами. Но всего этого даже близко не хватило бы на новую жизнь без стабильного дохода и поддержки.

Если бы я могла хотя бы набросать несколько симпатичных эскизов, тогда получила бы и вторую выплату от Мелани.

Решив, что стоит сделать ставку на технологии, я включила компьютер, взяла кредитную карту и отдала сто долларов за месячную подписку на компьютерную программу для архитекторов. Но уже через несколько минут я поняла, что обучение работе с этим программным обеспечением станет для меня нескончаемым кошмаром. Больше часа я разбиралась, только как перевести чертеж из режима «Модель» в режим «Бумага», и еще дольше просто пыталась вернуться на командную строку, когда окно перестало отвечать. Так что я решила сделать перерыв и вспомнила о проблеме гостевых пропусков Эбигейл Уиллер. Я включила приложение по изменению голоса и набрала номер.

– Добрый день. «Оделл Резорт энд Спа».

Я поздоровалась голосом серьезного мужчины и попросила связать меня с отделом по работе с постоянными клиентами.

– Одну минуту.

– Алло?

– Да, здравствуйте. Меня зовут Стив Уиллер. Я звоню по поводу гостевых пропусков. Нужно решить одну проблему. Вопрос деликатный.

– Без проблем, мистер Уиллер, – последовала короткая пауза. – Компьютер говорит, что у вас нет гостевых пропусков. Хотели бы вы увеличить их количество по своей членской карте?

– Да. Но я хотел бы сделать это, не ставя свою жену в известность, если это возможно, – я прочистила горло, показав смущение. – Последний человеком, проходившим по гостевому пропуску, была подруга, Трейси Бьюллер. Мне не хотелось бы, чтобы моя жена беспокоилась по этому поводу.

Глава двенадцать

В надежде получить приличные эскизы к середине августа, я продолжала работать с программой для архитекторов как безумная. «Приличными» можно было считать настолько строгие и схематичные изображения, чтобы за них можно было заплатить.

Я выбрала эти даты, потому что именно тогда Мел планировала увезти Габриэллу в Ньюпорт, на Род-Айленд, чтобы навестить бабушку. В их отсутствие было бы проще собрать все вещи и исчезнуть.

Но инструменты по созданию эскизов в этой программе были вовсе не такими понятными, как я рассчитывала. Интерфейс был неудобный, а режимы просмотра путаными. Наверное, самым проблемным было мое отсутствие опыта в создании цифровых чертежей, и поэтому я разбиралась со всеми функциями вдвое дольше, чем специалист. Ты не можешь заставить программу сделать что-то, пока сам не знаешь, о чем попросить. Я подумывала над тем, чтобы взять человека со стороны, – нанять настоящего архитектора, чтобы скопировать его работу, – но я не могла позволить себе такие траты, потому что сама же неприлично скинула цену для Эшвортов, чтобы получить эту работу.

А Мелани тем временем находила все больше и больше поводов прийти ко мне в коттедж. Она думала, что я не откажусь от эспрессо. Она хотела отдать Китти платья от Стеллы Маккартни, из которых Габи уже выросла. Самый смехотворный повод: она пришла, чтобы извиниться за шумные игры детей во дворе – то есть она отрывала меня от работы, чтобы попросить прощения за то, что «отрывает».

– Ну-у-у-у… – каждый раз говорила она, прежде чем перейти к тому, о чем на самом деле хотела поговорить.

Иногда она была робкой: «Как ты думаешь, скоро я уже смогу взглянуть?»

Иногда изображала шутливую «сердитость»:

– И что там у нас с этими эскизами, а? Я хочу, чтобы ты закончила до начала учебного года, тогда мы сможем поехать с девочками отдохнуть на Кейп-Мей.

– Я тебя слышу, Мел, ты хочешь, чтобы все происходило быстро. Я тебя понимаю. Мне самой меньше всего хочется, чтобы процесс продлился дольше, чем это необходимо. Но любому проекту нужно время для развития. Я продумываю свои постройки до мельчайших деталей. Бессознательно я уже как бы живу в них. Я думала, что достигла совершенства, когда вчера вечером легла спать, но сегодня я проснулась и поняла: что-то не так – этот угол должен быть не таким. Это не медлительность. Это творческий процесс. Так я работаю, и мне нужен клиент, который это понимает.

– Тогда покажи мне, в чем проблема. На старых эскизах.

– Они никуда не годились. Я их порвала.

– Трейси, – взвыла она, – перестань быть такой перфекционисткой!

– Это не перфекционизм. Это метод. Я стараюсь работать методично.

– Ну, когда в следующий раз возникнет какая-то загвоздка, позови меня. Мы сможем решить проблему вместе.

– Лучшее решение – это готовое здание.

Осталось меньше двух недель до окончания моей подписки на программное обеспечение, а я могла нарисовать максимум кирпич.

Каждый день я принимала решение прекратить эту рискованную игру и уехать из Вудстока с тем небольшим выигрышем, что у меня был. Но что-то не давало этого сделать – наверное, неопределенность. Вот я пересчитываю деньги и утрамбовываю в чемоданы гостевые полотенца Мелани, а в следующую секунду уже сижу в интернете и заказываю кальку в надежде, что нарисую все от руки.

В конце концов я пропустила дедлайн, но мне в голову пришла светлая идея, связанная со старым добрым воровством.

Мелани собрала вещи, загрузила Габи в свой «Мерседес» и уехала на Род-Айленд. Я провела целый день в доме Эшвортов, роясь в шкатулках с драгоценностями, пока Китти и Фитц скакали на кровати. К своему разочарованию, я поняла, что настоящие драгоценности, по всей видимости, хранятся где-то в надежной банковской ячейке. В доме было несколько ценных произведений искусства – какие-то уродливые экспрессионистские штуки, но сбыть их было бы слишком сложно: галеристы захотели бы узнать об их происхождении.

В ее комоде я обнаружила блокнот с несколькими странными фразами, которые она, должно быть, нацарапала во время разговора с юристом: «Доказательства: личное знакомство со свидетелем, фото, видео…»

Я убедила себя, что ко мне это не имело никакого отношения. Это наверняка касалось того иска, который она подала против старой школы Габи. Несмотря на это, я плохо спала той ночью. Крутилась в кровати несколько часов, в своих мыслях возвращаясь в здание суда.

На следующий день Мелани вернулась домой без Габи. Она казалась очень грустной и вялой и щурилась от солнца, как малолетний мумбайский беспризорник.

Без своей любимицы с щенячьими глазами она, как я думала, должна была с еще большим рвением взяться за меня. Но, к моему удивлению и даже некоторому беспокойству, этого не произошло.

На самом деле я заметила, что она забросила все свои занятия. Ее коврик для йоги стал простым пылесборником. Она больше не посылала мне фотографии потолочных вентиляторов, которые находила в своем приложении с товарами для дома.

Я точно поняла, что с ней творится неладное, когда однажды в полдень увидела, как она загорает на террасе. Без шляпы. Рискуя получить настоящий загар, а не тот, которым ее опрыскивали за бешеные деньги. А что было самое тревожное – ее телефона нигде не было видно.

– Все хорошо? – спросила я.

Дежурное британское приветствие обычно работало на Мелани как сыворотка правды. Она воспринимала его как приглашение поделиться с собеседником абсолютно всеми мыслями, которые были у нее в голове.

– Я в порядке.

О боже. Я подошла ближе и увидела, что она читает давно забытые «Селестинские пророчества».

– Снова пытаешься наладить связь с Божественным?

Я сказала это по-дружески язвительно, пытаясь использовать грубую психологию, которая так хорошо срабатывала у Эбигейл.

Ничего. Мелани перевернула страницу и, как школьница, уперла кулак в щеку.

– Как идет процесс в суде?

На долю секунды ее лицо выразило удивление. Мы никогда не говорили об этом процессе.

– Мы выиграли, – сказала она безо всякого выражения.

– Что? – Я потеряла дар речи. – Но ты даже не упоминала об этом! Когда был суд?

– Мы уладили все без суда.

У меня было столько вопросов, в том числе самый для меня интересный: уладили на какую сумму? Но я не решалась его задать из-за подавленного выражения ее лица. В нем не было и следа триумфа.

– Виктор, должно быть, очень рад. Вы уже начали что-то планировать на время его визита?

Мелани положила книгу обложкой вверх.

– Еще нет, – она отвернулась от меня, легла на живот и расстегнула застежку на своем леопардовом купальнике.

– Ну, если что, дай мне знать, – произнесла я совсем уж сахарным голосом. – Если что, мы с детьми можем на время исчезнуть. Останетесь только вы. Пусть он проведет время в кругу семьи.

– Вы и правда можете исчезнуть, – повторила Мелани с ехидной усмешкой.

– Да, полагаю, что так и будет, – сказала я, не обращая внимания на эту пассивную агрессию. Я не собиралась демонстрировать свою слабость. – Ну, я пойду готовить ужин. Жареный цыпленок. Органический, разумеется. Как думаешь, Эбигейл захочет присоединиться к нам сегодня?

– Давай сегодня побудем вдвоем, – сказала она, пряча от меня глаза, глядя на кучу пляжных полотенец перед собой. – Если ты не против. Я люблю Эбигейл. Ты это знаешь. Просто я устала отдавать всю себя другим. Особенно если не получаю ничего взамен. Извини.

И вот тогда я поняла, в какие большие неприятности я попала. Потому что когда Мелани говорила «извини», она всегда имела в виду «гори в аду».

* * *

Тем вечером Мелани пыталась заменить всю жидкость в теле на алкоголь, а я с помощью ножа, половника и лопатки сражалась со скромным набором рецептов Найджелы Лоусон[58].

Учитывая ее паршивое настроение и особую тягу к алкоголю в тот вечер, я решила использовать возможность и познакомить ее с коктейлем «Королева Мать». Я смешала двойную порцию, взболтала в пузатом графине и поставила его на стол, чтобы она сама могла подливать себе сколько хочет, со своим фирменным энтузиазмом.

Когда я принесла салат с нутом, Мелани уже покачивало, и она смотрела на свои сведенные коленки с тупым изумлением.

– Почему он называется «Королева как ее там…»? – спросила она, ковыряясь пальцами в миске с оливками.

Я подала ей тарелку.

– Говорят, что она была большой поклонницей джина. И Дюбонне. Я не слишком крепкий сделала?

Следовать сценарию было принципиально важно. Импровизация могла пробудить чувства, а чувства отвлекают. Я решила оставаться невозмутимой, говорить только заготовленными фразами и внимательно следить за знаками, которые могла подать Мелани. Ее реакция подсказала бы, какую роль мне надо играть.

– Думаю, нам нужен еще лед. Ха-а-а-а-ха. – Она ударилась бедром о стол, когда вставала.

Я бросила щипцы для салата и опустила руку ей на плечо.

– Ты и так много сделала. Я принесу.

Я не собиралась ее никуда отпускать. Не раньше, чем она напьется настолько, что выплеснет на меня все свои проблемы – какими бы они ни были – вместе с потоком ругательств или даже рвоты. Она была в ярости, я это видела, и чем дольше она пыталась это скрывать, тем выше был риск сорваться.

– Наверное. Вернее… Я знаю. Я очень щедрая. Виктор всегда говорит об этом, как о чем-то плохом… Вроде как, когда ты пытаешься помочь, люди чувствуют свою никчемность. Боже, что со мной творится. Половина того, что я делаю, – это полное безумие, – она хотела покрутить пальцем у своего виска, но чуть не ткнула себя в глаз.

Я медленно выпрямила спину, плечи напряглись.

– Ага…

Например, пригласить женщину, которую ты встретила у бассейна, к себе домой.

– Я бы никогда не решилась ни на что подобное дома, в Нью-Джерси. Просто я никого тут больше не знала. Виктор уехал. Мне было так одиноко… И я стала наивной.

Все во мне так и взвилось от гнева. Но становиться на дыбы сейчас было худшим решением. Гораздо лучше было строить из себя дурочку.

– На что именно ты отчаялась?

Ее глаза были полны слез и в расфокусе из-за алкоголя. Она выглядела такой невинной и беззащитной, что для меня стало почти шоком, когда она начала кричать. Звук ее голоса был таким же невыносимым, как летняя жара, сгоняющая колибри с цветущих кустов.

– Я думала, мы собираемся что-то построить! И я была счастлива! Как будто я нашла в себе нечто неизведанное, новое! Какая же я была идиотка! Я подвергла риску свою семью! Кто впускает людей в свою жизнь, совсем ничего не зная о них?!

Все внутри меня сжалось. Я поставила графин на стол, боясь уронить.

– Успокойся, Мел. Не сомневайся в себе. Ты прекрасно разбираешься в людях.

– Вообще-то нет.

– Да, разбираешься. – Как будто мы говорим о ком-то другом, я невнятно добавила: – Ты раскусила меня.

В ее слабой улыбке читалось отвращение.

Боже, ее нежелание выходить на открытый конфликт не делало ситуацию проще. Мне было не по себе оттого, что я должна указывать на очевидное. Почему, ну почему я сама вынуждена себя разоблачать?

Подвинув стул, я села перед ней и посмотрела прямо в глаза.

– Я поняла. Все случилось слишком быстро. И ты неправильно поняла некоторые сигналы…

– Неправильно поняла? По-моему, мне просто пустили пыль в глаза!

Было хуже, чем я ожидала. Я задавалась вопросом, как это вообще произошло. Я боялась, что она сходила к местному участковому. Тогда он наверняка сказал ей, что по Бердклифф Драйв, 16 никто не зарегистрирован.

– Хорошо. Если ты это так видишь – ладно. Но мне кажется, что в тебе сейчас говорят эмоции, а не логика. Может, тебе кажется, что ты не заслуживаешь искренних дружеских отношений, и поэтому ты убедила себя, что любой, кто пытается с тобой сблизиться, имеет какие-то корыстные мотивы. Это проблема доверия. Распространенное явление.

Ее веки блестели от влаги и от мерцающего макияжа. Она не переставая щурилась и сужала глаза так, будто хотела посмотреть сквозь меня.

– Единственная моя проблема с доверием – это что я стала слишком доверчива! Я поверила во все это дерьмо!

Я с трудом поборола желание поднести палец к губам, чтобы она вела себя потише. Она говорила удивительно громко, даже по американским стандартам. Джаниса ушла домой несколько часов назад, но я не исключала возможности, что нас может услышать кто-то еще. Сосед. Или марафонец на ночной пробежке. Я взяла радионяню со стола и приложила ее к уху. Слава богу, тишина. Мелани вопила так, будто специально хотела разбудить моих детей.

– Кажется, ты уже выпила достаточно, – сказала я, парадоксальным образом подливая ей еще. – Давай начнем сначала, ладно? Это имеет какое-то отношение к Виктору?

– Ну конечно! Он в ярости! Он уже звонит адвокатам!

Последовала долгая пауза. Я не могла говорить из-за охватившей меня паники. Наконец я поборола паралич легких и произнесла:

– Мелани. Посмотри на меня. Что конкретно он знает?

– Да все! Ну, почти все. Я не называла имен. Хотя должна была.

А потом меня осенило: Мелани пыталась найти в интернете что-нибудь по поводу конфискации. Она знала, что дом был зарегистрирован на Рэндалла Мюллера, а не «Бьюллера».

– Ох, Мел, ты вообще спала? Я знаю, ты расстроена, что Виктора нет рядом, а теперь и Габи. Но ты как будто не в себе. У тебя паранойя.

Она рыдала и все больше расходилась от злости и от алкоголя.

– Нет, у меня все было прямо перед глазами с самого начала! Все доказательства, что ничего не будет! Мне просто нужно было оправдание, чтобы делать то, что хочется. И вот, я заплатила эту огромную цену, и ничего, ничего не получила. И никогда не получу. Да, мною воспользовались. Это унизительно, понятно? Мне стыдно, и я… Да, я в ярости!

Я погладила ее по спине, очень робко, и она, казалось, была не против, как будто еще оставался шанс, что я смогу ее как-то утешить.

– Ну, ну, – сказала я ей. – Мы со всем разберемся. Любая ситуация таит в себе намного больше, чем кажется на первый взгляд. Так, давай для начала я уберу эти тарелки. А потом мы пройдемся и попробуем все обсудить. Наверное, лучше у реки, там мы не разбудим детей.

Как говорил мой отец, свежий воздух помогает разрешить любой спор.

Мелани шла по дорожке передо мной, и ее походка была быстрее и свободнее, чем обычно, – отчасти из-за гнева, отчасти из-за высокого содержания алкоголя в крови. На каждом повороте она затаптывала папоротник или чуть не заваливалась в бальзамин.

Было восемь часов вечера. Солнце почти село, и вдоль неба пролегла ярко-оранжевая полоса. При других обстоятельствах я бы наслаждалась красотой. Но все мои кости гудели от напряжения, и я просто ждала, когда последняя лента заката сгорит дотла.

Мы дошли до берега реки, и Мелани подозвала меня ближе. Сейчас она была в стадии заевшей пластинки и то и дело повторяла пьяным голосом:

– А сейчас мы можем поговорить, Трейси? Я готова поговорить.

– За этим мы сюда и пришли.

Подойдя, я почувствовала, как сильно от нее пахнет джином и потом. Она прошла еще несколько шагов, хотя мне приказала остановиться.

– У тебя есть сомнения по поводу меня, Мелани. Я поняла. Даже жаль, что ты не решилась поговорить со мной раньше. Я могла бы помочь тебе высказать все, что ты хочешь. Мы могли бы все обсудить до того, как это разрушило нашу дружбу. – Я позволила этому упреку повиснуть в воздухе, выскользнула из туфель и вошла в воду по щиколотку.

Она резко нагнулась, чтобы снять обувь.

– Ты – последняя, с кем бы я хотела об этом разговаривать!

– Почему?

– Ты знаешь почему.

Проигнорировав эту фразу, я подвернула брюки и зашла еще глубже в речной поток.

– М-м-м, вода такая приятная. – Вода, прохладная, как в Корнуолле, обволакивала мои голени, отчего начинало болезненно покалывать. – Иди сюда, присоединяйся.

– Я не хочу плавать. Я не могу даже смотреть на тебя, – она отвернулась. – Мы никогда не сможем быть подругами после всего этого.

– Мел, вернись. Выслушай меня, – я вышла из воды, побежала за ней и аккуратно взяла ее за тощий локоть. – Ты хороший человек, ты это понимаешь? И наша дружба – это нечто особенное. Давай не будем все портить. Договорились?

Она кивнула, уже простив меня за все. В ее глазах стояли пьяные слезы.

– Так в чем, конкретно, проблема? Что мне нужно сказать или сделать, чтобы ты больше не беспокоилась?

– Я знаю, что тебе тяжело об этом говорить, – сказала она заплетающимся языком. – Но просто представь на минуту, что Рэнди узнает о лжи, которую ты так долго выдумывала. Что, как ты думаешь, он сделает? Конечно, он разведется с тобой к чертовой матери! И возьмет полную опеку над детьми! И будет прав! Кто бы тут встал на твою сторону, когда ты была такой эгоисткой?!

– Минуточку, Мелани. Я хочу кое-что прояснить. В твоем маленьком сценарии это я плохая мать, потому что решила, что не хочу больше бояться за завтрашний день? Я врала, да. И давала обещания, которые не могла сдержать. Но я умирала в этом браке, Мелани. Так что я решила порвать с этим раз и навсегда. Я сделала то, что должна была, чтобы вырваться.

– Ну, я могу представить способы и получше. Мне кажется, нужно сохранять хоть какое-то самоуважение.

– Понятно. Ну, ты просто идеальная, значит. Что ты хочешь? Хочешь обратно свой аванс?

– Аванс? Нет. Оставь его себе. Я даже не начинала волноваться о деньгах…

– Да, поняла. Это вопрос принципа.

Мелани все продолжала что-то плести про мораль и этику, и твердила, как неправильно с моей стороны было использовать ее просто потому, что мне нужно было сочувствие, и поддержка, и забота. Говорила, что мне надо было сначала как следует разобраться со старой жизнью, прежде чем начать новую. Но я ее остановила.

– Слушай, я правда не думаю, что кто-то здесь кого-то использовал. И я считаю, что то, что ты хочешь, – это вполне достижимо, только это займет немного больше времени. Реальная проблема, на мой взгляд, заключается в том, что ты слишком практична. И я тебе об этом говорила всю дорогу. Чтобы браться за такие вещи, надо быть отчаянным человеком. Нужно иметь свое видение и стальные нервы.

– Ты думаешь, я недостаточно смелая? Я смелая.

– Возможно, в каких-то отношениях. Я просто думаю, что в данном конкретном случае ты возводишь вокруг себя слишком много стен. В буквальном и переносном смысле. Тебя слишком просто испугать. И это не очень-то полезно для продуктивного сотрудничества.

– Ты такой эксперт во всем, что касается меня! Все такие эксперты в отношении меня. «Какая» я. В чем мои «недостатки». Я не обязана быть такой, как ты… Мне не нужно сбегать из родной страны или прыгать со скалы, чтобы почувствовать себя храброй и открытой для жизни. – Совершенно неожиданно она стянула зубами резинку со своего запястья и начала завязывать волосы в высокий пучок.

– Ты в порядке?

Она кивнула, приняв воинственный вид.

– Я хочу прыгнуть с той скалы. С той же самой, что и ты.

– Это глупо.

– Теперь я глупая? Глупое ссыкло?

– Я никогда не использовала это слово. Мне не нравится это слово.

Но она не слушала. Она уже сняла свой топ и зашагала в реку, которая поднялась из-за дождей. Она погрузилась по плечи и намочила волосы, а потом пригладила их, будто надевая плавательную шапочку.

– Вернись, Мел. Уже поздно. Тебе сейчас надо быть в кровати, а не прыгать с чертовой скалы. Давай просто вернемся в дом, а продолжим завтра утром.

Она была на середине реки и плыла каким-то пенсионерским брассом. А когда добралась до противоположного берега, кое-как вскарабкалась по откосу, отбив себе все локти и коленки.

Я почесала щиколотки. Комары тем вечером буйствовали.

– Слушай, если тебе обязательно надо это сделать, то как следует разбегись и прыгни как минимум на два фута вперед. Там камень, подумай об этом.

Я видела ее тоненькую фигуру – вдали, в темноте. Она согнулась, положив руки на колени, и попыталась вдохнуть как можно глубже, будто вместе с воздухом она наполняла легкие смелостью.

– Перестань кудахтать, как наседка!

– Ладно! Просто не забудь про камень справа!

Или он был слева?

Ее силуэт с согнутыми в коленях ногами накренился вперед. Она подняла одну руку. Из-за того, что другой она зажала нос, она полетела немного криво.

Она ударилась о воду с громким, неаккуратным всплеском. Я ждала, когда она всплывет на поверхность с гордым видом триумфатора. Но стояла полная тишина, как будто столкновение выбило из нее весь дух.

Пара неразлучных стрекоз закружили около меня, и я их отогнала.

– Мел?

В тихом непрекращающемся шуме воды я услышала скуление.

Я сняла одежду и поплыла на него. Это был жалобный плач. В свете неполной луны я увидела ее совсем недалеко от меня. Она была рядом с берегом, в небольшой заводи со стоячей водой. Она с трудом держалась на плаву.

– Мел? – закричала я. – Ты не ранена?

– Я… У меня…

Я пыталась встать, но было все еще слишком глубоко. Вода затекла мне в ноздри, и, слегка захлебнувшись, я продолжила барахтаться в воде с поднятым подбородком.

– Хорошо, слушай меня. Нам нужно понять, что ты повредила, – эти слова должны были вселить в нее уверенность, но мой голос дрожал.

– Хорошо, – она хлебнула воды и закашлялась.

– Давай-ка, – я слегка подтолкнула ее к ближайшему камню. – Ты сможешь за него держаться?

– Не… Не думаю.

Я подняла ее руку, чтобы помочь, и она издала короткий, резкий звук. Я попробовала еще раз и поняла, что из ее предплечья жутко торчит кость где-то совершенно не в том месте. Ее рука неестественно выгнулась на сорок пять градусов.

– Твою мать, – я цеплялась за скалу левой рукой, поддерживая Мелани ногами.

– Что?

Видимо, из-за шока она не чувствовала боли.

– Ну, она не должна быть выгнута, как лебединая шея. Ты ее сломала. – «В нескольких местах», – чуть было не добавила я. Ну, хотя бы перелом закрытый. Почти нет риска инфекции.

Мне хотелось кричать оттого, что я закопала себя еще глубже. Виктор мог натравить на меня юриста, специализирующегося на членовредительстве, и они бы вменили мне, что я позволила Мелани нырять пьяной. Он бы в пух и прах разнес мою фальшивую идентичность с одной стороны, а юрист Рэнди по разводам – с другой. Хуже всего, что я могла потерять опеку над детьми, любовью всей моей жизни, к которым я никогда не испытывала ни обиды, ни отвращения.

Как бы я хотела вообще не знакомиться с ней – не оказаться тогда в «Оделл Резорт энд Спа».

В приступе паранойи мне показалось, что я услышала хруст веток. Олень, – успокоила себя я. Или волк. Или медведь. Я отвернулась от деревьев к Мелани, создав этим движением небольшую волну, которая ударилась о ее лицо.

– Нет, – отрывисто закашляла она, – нога.

– Вот эта? – спросила я, протягиваясь к ней.

– Другая.

Я зафиксировала ее тело между собой и скалой и нащупала ее скользкое бедро ладонью. Всю дорогу до колена все шло гладко. Но, двинувшись вниз, моя рука наткнулась на острый обломок какой-то палки. Мелани издала высокий, воющий крик.

У меня проскользнула глупая мысль: «Не повезло же, напоролась на ветку». Но в следующую секунду я с ужасом осознала, что на самом деле я схватилась за обломок ее малой (или, может быть, большой) берцовой кости. Пытаясь подавить рвотный позыв, я подняла над поверхностью воды ее голень, чтобы рассмотреть ее получше. То, что я увидела, было открытым переломом с сильной деформацией – это напоминало скорее не ногу, а макет для студента-ортопеда. Из ран лилась вода, кровь и грязь. Моя рука стала скользкой и темной от крови. От этого зрелища у меня зазвенело в ушах.

Тело целиком покрылось мурашками.

– Трейси? – вопросительно произнесла Мелани, обезумевшая от страха. В лунном свете я видела, как она изо всех сил пытается вытолкнуть себя из воды.

Я не могла ничего ответить. Мою челюсть заклинило, я не могла отличить свое лицо от его отражения в воде.

Мелани хотела протянуть мне здоровую руку, но не смогла. Резкий всплеск меня испугал. Я не могла больше держать ее. Я не могла на нее смотреть.

Мне надо было найти доску для плавания. Или лечь на берег и вытащить ее с помощью тех плавучих палок, с которыми дети играли в бассейне. Но когда я очнулась от своего оцепенения и посмотрела назад, она уже перевернулась на живот. Волны подхватили обмякшее тело, унося ее дальше, вниз по течению, головой вперед – с таким потоком она не смогла бы справиться. Тело, словно распятое, с раскинутыми руками, бросало из стороны в сторону. Вода сомкнулась над головой Мелани и, вероятно, заполнила ее изнутри.

В голове крутился давний разговор с Озом, как строчка из песни.

Он мертв.

Не шути.

Я утопил его… В реке…

Пока я преодолевала последние несколько ярдов до берега, меня охватило леденящее душу чувство, будто дух Мелани стряхнул с себя кости и наблюдал за мной из леса. Конечно же, это была идиотская фантазия. Я никогда даже не думала о внеземном.

Но, как только я вылезла из воды и заковыляла по гальке, я услышала кашель и детский певучий голос, звавший: «Мама-а-а».

– Китти? – спросила я громким голосом. – Ты здесь?

Еще кашель. Я поняла, громко выдохнув от облегчения, что звук шел из радионяни, которая валялась среди разбросанной одежды.

– Иду, – пробормотала я по извечной материнской привычке. Я уже влезала ногами в туфли, когда она повторила это снова:

«Мама?»

Только этот статус я действительно боялась потерять.

Глава тринадцать

Я вытерлась одеждой и побежала через лес прямо в мокрых трусах, практически не замечая мелких камушков и иголок, которые приставали к моим ногам.

Снова и снова радио в моих руках жалобно мяукало: «Мама?»

Захлопнув за собой дверь коттеджа, неосознанно создала жуткий шум. Когда я повернула за угол, я увидела сонную Китти, сидящую на ступеньках в мастерскую.

У нее все еще слипались глаза.

– Привет.

Я ответила не сразу, загипнотизированная мерным капаньем воды с моих мокрых волос. «Кап-кап-кап» – этот звук вызвал у меня тошноту.

– Тебе приснился плохой сон? – спросила я, оборачивая влажный топ вокруг головы.

– Я хочу пить.

– Пить, – повторила я, глядя на свои сморщившиеся пальцы.

Взяв у нее стакан, я рассеянно подставила его под кран. Звук текущей воды заставил высохшие волосы у меня на шее встать дыбом.

Я смотрела, как она пила, издавая жадные сосущие звуки, а потом сказала:

– Давай. Пошли в кровать, – как будто ночных ритуалов было достаточно, чтобы привести жизнь в порядок.

Кит поплелась в сторону спальни, я следовала прямо за ней, раздумывая, не стоит ли мне разбудить Фитца и уйти отсюда прямо сейчас.

У меня даже промелькнула мысль позвонить в полицию Вудстока. Было бы гораздо проще заявить о несчастном случае на воде, чем вычищать дом от всех следов ДНК и создавать липовые переписки на компьютере, которые бы подтвердили, что мы с детьми съехали несколько недель назад. Но если я сообщу о гибели Мелани, то мне придется показывать представителям правопорядка свою фальшивую грин-карту. С ее помощью можно было одурачить Рэнди, но у полицейских нет той же эмоциональной слепой зоны. Они заметили бы кривую печать и очевидные ошибки за милю.

Фитц глубоко спал. Хотела поцеловать его в щеку, но инстинктивно отпрянула, когда мокрые волосы упали на одеяло.

Китти рухнула лицом вниз на подушку, и я гладила ее по спине, пока не удостоверилась, что она заснула.

В первую очередь я нашла и надела свои часы. Как соучастник Оза в убийстве, я знала, какую важную роль играет время. Все будет иметь значение: когда мы покинем Вудсток, сколько тело будет находиться под водой, какие временные отметки будут на любых входящих сообщениях на телефоне Мелани. Вообще, телефон Мелани был самым важным предметом в этой ситуации. Даже несмотря на то, что она им не пользовалась, он был постоянно подключен к сети через ближайшую телефонную вышку, так что полиция обязательно воспользуется им, чтобы отследить ее последние передвижения.

У меня не было специальной экранирующей сумки, но я слышала, что пустая банка из-под краски может поглощать беспроводной сигнал. Так что я порылась в сарае у коттеджа, нашла старую жестянку «Бенджамин Мур»[59] и отмыла ее, как могла, с помощью садового шланга.

Все еще дрожа, я перемахнула через холм и пошла к хозяйскому дому. Телефон Мелани лежал на столе в патио, прямо рядом с ее пустым бокалом. Прежде чем закинуть телефон в банку, я подумала, что просто могу положить сверху горсть камней и закинуть все это в реку. Но если в телефонах стоит что-то типа компьютерных жестких дисков, то любой специалист по восстановлению без проблем его просушит. Если полиция к такому обратится, то все равно обнаружит все данные на телефоне Мелани: ее приложения и все, что было на сим-карте, включая фотографии, на которых отчетливо видно меня, Фитца и Китти. Я закрыла банку крышкой в отчаянной надежде, что Сима сможет помочь.

В рабочем кабинете в доме Эшвортов я уселась в рабочее кресло Виктора и открыла браузер на ноутбуке Мелани.

История.

Показать всю историю.

Сегодня.

Ее поисковая история как минимум внушала подозрения:

Убийцы репутации: Обманщики, Самозванцы, Социо паты

«Тревожные сигналы» нездоровых отношений – Self.com

Маленькая милая девочка: Вот почему тебя постоянно обманывают

Я чувствовала, как покрывалась холодным потом. Я могла стереть всю поисковую историю Мелани, но любой мало-мальски приличный компьютерный мастер сумел бы ее восстановить.

«Ладно, – подумала я. – Думай».

Во рту все еще оставался вкус речной воды. Я снова посмотрела на часы. Мой мозг кипел, и чем больше проходило времени, тем выше была вероятность, что я допущу серьезную ошибку.

В конце концов я поменяла пароль к почте и всем социальным сетям Мелани, заменив его на длинную последовательность чисел и специальных символов, которую мы с Симой вывели много лет назад, когда соревновались друг с другом, кто сможет придумать самый сильный пароль.

Маловероятно, но все-таки это могло стать небольшой проблемой для полицейских шифровальщиков, которые попытаются подобрать пароль Мел, руководствуясь днями рождения или именами питомцев, и, когда у них это не получится, попробуют использовать почтовый сервис.

Ноутбук я взяла с собой. Я прекрасно понимала, что его исчезновение сделает гибель Мелани более подозрительной, но, раз уж этого нельзя было избежать, – пусть и наша будет такой же.

Нью-Йорк был только временным пристанищем. Так я говорила себе, когда сажала детей в автобус до Порт-Аторити следующим утром. Мы собирались остаться там максимум на месяц, чтобы я скопила достаточно денег для переезда в Денвер или Лос-Анджелес, куда-нибудь как можно западнее Эшвортов. Британия даже не рассматривалась, как и остальной Евросоюз, потому что все еще оставался риск, что мое имя фигурирует в списке особо разыскиваемых преступников Национального Криминального Агентства.

Большую часть поездки я была напряжена и сосредоточена, исполняя роль суперзанятой работающей мамочки, на тот случай, если кто-то в автобусе окажется особо бдительным гражданином, следящим за всеми последними происшествиями, и решит набрать горячую линию полиции. Я даже надела деловой брючный костюм, который Грейси/Трейси носила редко. Любой, кто увидел бы меня с телефоном в руках, решил бы, что я «читаю отчеты» или «связываюсь с клиентом». На самом же деле я листала объявления о краткосрочной аренде жилья.

На первое время мы с детьми поселились в квартирке для «внезапных ночных свиданий» за двадцать долларов в сутки, рекламу которой я нашла на Крейгслист[60]. Она была расположена в Бруклине на цокольном этаже дешевого маникюрного салона под названием «Довольные пальчики», которое скорее подошло бы для паршивого массажного кабинета. Там было неудобно и грязно. Дети спали в больших креслах для педикюра, а я – на застеленном массажном столе с видом на китайскую рекламу «Кока-Колы» с одной стороны и торчащие из потолка оголенные провода – с другой. На следующее утро я остригла волосы Китти до подбородка, а свои покрасила басмой, чтобы они были почти как у Фитца.

– Фу! Что это такое? – поморщилась Китти, увидев, что голова у меня вымазана грязью и завернута в пищевую пленку.

– Это краска. Называется басма. Как хна.

Ее запах тут же перенес меня в другой, не самый приятный период моей жизни.

– Хана? – Китти выронила свой карандаш. Она рисовала в меню мексиканского ресторана вместо альбома.

Я сразу поняла, почему она вспомнила это словечко.

– Нет, нет, это хна для волос. Делается из овощей. Как гуашь, чтобы красить голову.

– Ой, – она захихикала, прижав ко рту ладошки. От этого жеста я всегда таяла, даже здесь, в полной антисанитарии подвала низкобюджетного салона красоты.

– Можно я поиграю на твоем телефоне? – спросил Фитц.

– Нет, родной. Не сейчас. Извини.

Мне ужасно хотелось включить свой телефон – как и телефон Мелани, чтобы узнать, что конкретно она сказала Виктору по поводу нашей строительной сделки. Но если бы я это сделала, полиция сразу бы нас отследила. Так что я хранила оба телефона в банке из-под краски.

Наша первая неделя в бегах прошла быстро. По вечерам мы ели в ресторане с золотой драпировкой на стенах, где можно было заказать димсам[61]. В течение дня мы оккупировали фастфудные забегаловки. Кит и Фитц ели дешевые вонючие бутерброды из «Меню летних каникул», а я пила черный кофе и пользовалась бесплатным вай-фаем, чтобы осуществить вторую фазу «плана Рэнди».

Мне потребовалось меньше недели, чтобы изучить вопрос, как именно свидетельства о смерти попадают в электронную систему регистрации. Когда я во всем разобралась, меня чуть не довел до когнитивного диссонанса один-единственный факт: здесь не существовало никакой системы верификации.

Это был абсолютный шок: и доктора, и хозяева похоронных агентств должны были сами, вручную заносить данные на онлайн-портал, а найти номера их лицензий в любых базах было проще простого. Сима с ума бы сошла, если бы узнала. Это самое крупное нарушение хранения данных в истории интернета: любой человек с минимальными компьютерными навыками может войти в базу как врач или коронер и сообщить о чьей-нибудь смерти.

Я оторвалась от экрана своего ноутбука, чтобы взглянуть на детей, которые бегали по игровой зоне. Фитц изображал руками пистолет, чего я миллион раз просила его не делать.

– Пиу! Пиу! Ты мертва, – смеялся он.

Китти издала неповторимый девчачий визг, от которого, казалось, со стен обсыпались последние куски красной краски.

Я их утихомирила и вернулась к своим открытым в браузере вкладкам. Прошло четыре дня, но в новостных лентах до сих пор не появилось ничего о Мелани. Может, ее тело все еще не нашли. А может, эта трагедия сошла за самоубийство, и Виктор пока работал над ее некрологом. Но я не могла исключать вероятность того, что в то же время полиция опрашивала свидетелей о некой Трейси Бьюллер и искала ее следы. В таком случае нашей семье лучше лишний раз не демонстрировать свою кровожадность.

– Ты мертва! – снова истошно закричал Фитц. – Я тебя убил!

– Это уже чересчур, – сказала я. – «Убить» – это значит, что из-за тебя кто-то умер. И это нехорошо. Очень грустно, когда люди умирают. Вы же понимаете это, правда?

У меня задергался глаз.

Дети как будто бы слушали меня с особым вниманием.

Я снова взглянула на экран и задумалась, действительно ли я была готова совершить это цифровое детоубийство – навсегда избавить своих детей от их имен: Катрин Мюллер и Фитц Джабур. Я перевела взгляд на стремительно взрослеющего Фитца. Я посмотрела на длинные ресницы Китти, которые отливали рыжим под флуоресцентными лампами. Украв у них имена, я рисковала украсть и их личности, заставить их забыть о собственной важности. В конце концов, называть по имени – значит любить.

Я сделала глубокий вдох.

«Стать доктором» у меня заняло пять минут. Еще за десять я превратила себя в похоронного агента, и уже очень скоро у меня было три готовых свидетельства о нашей смерти. Я использовала врачебный жаргон, который позаимствовала из других документов, найденных онлайн, и ввела свой ни к чему не привязанный адрес электронной почты и номер одноразового телефона рядом с именем Доктора Марвина Кутсоса из Катскиллла, Нью-Йорк. Во всех трех случаях я указала следующую причину смерти:

Автомобильная авария. Смерть произошла в такси, на частной непроезжей дороге.

Удар головой, вызвавший повреждение черепа и мозга.

Множественные порезы на руках и нижних конечностях.

Цифровая смерть была не концом игры, а просто очередной дезинформацией, которая усложнит и без того путаный бумажный след. Через какое-то время полиция все равно свяжет Трейси с Грейси. Настоящий доктор Кутсос скажет, что никогда не обследовал нас. И, конечно, копы свяжутся с Рэнди во Флориде, и он сразу признается, что даже не видел наших останков.

Но у меня было кое-что припрятано в рукаве, что, я надеялась, поможет нам в последнем пункте. На меня была оформлена страховка в пятьсот тысяч долларов в случае моей смерти. Ежемесячные платежи по ней я всегда держала в приоритете, потому что угроза конфискации дома и нестабильный заработок Рэнди все больше убеждали меня в том, что с большой вероятностью один из нас убьет другого или просто подохнет от стресса.

Мы были на мели уже очень долго, а лишние полмиллиона долларов сильно помогли бы как минимум расплатиться с долгами. Если бы Рэнди использовал их, чтобы закрыть кредиты по картам и предотвратить конфискацию, ему было бы тяжело позвонить поисковикам в надежде найти нас живыми.

Следующий день я посвятила поискам документов хорошего качества, которые не могла позволить себе раньше, живя с Рэнди.

У Виктора Эшворта была подписка на «Бизнес Уик», и по дороге на Бердклифф Драйв я прочла, что крупные банки начали продавать биткоины – цифровую валюту, которая не контролируется ни одним из банков или государств, спровоцировавшая коллапс субстандартных кредитов. Так что я направилась в тот самый банк, который хотел лишить нас дома – очень иронично, – и перевела наличные, накопленные в Вудстоке, в цифровую валюту.

Потом мы с детьми сделали фотографии на паспорт, а потом пошли в Бруклинскую публичную библиотеку, очередную точку с бесплатным вай-фаем. Пока Китти и Фитц в детском отделе слушали сказку, я зашла на платный сайт, где можно было перевести свои биткоины в любую валюту так, чтобы эту транзакцию нельзя было отследить.

Когда я превратила свои биткоины в деньги, наконец-то начался шопинг. После двух лет воздержания тратить крупные суммы оказалось гораздо приятнее, чем я ожидала. Я скачала браузер, дающий доступ в даркнет[62], и зашла на сайт популярного черного рынка. Он был известен прежде всего огромным ассортиментом наркотиков, но и в остальном выбор был богат. Я промотала несколько категорий – Оружие, Компьютерное оборудование, Кредитные карты, Эротика – пока не дошла до Подделки документов.

Продавец с самым высоким рейтингом предлагал настоящий, идеально подделанный американский паспорт за 203 703 биткоина, то есть примерно за 1100 долларов каждый. Но покупать фальшивые документы онлайн было даже более рискованно, чем наркотики или оружие, – тут требовались фотографии, и покупатель сразу раскрывал себя, если продавец оказывался представителем правоохранительных органов.

Но отзывы клиентов были обнадеживающими и по большей части грамотными:

«Через десять рабочих дней получил в Мексике. Все бы продавцы были такие».

«Я волновался, когда купил. Но все нормально. Ваша (sic![63]) в хороших руках»

Биометрия осталась от прежних владельцев, так что если бы мы захотели пересечь границу, нас бы сразу задержали. Но я подумала, что и дома они сослужат нам хорошую службу.

Когда я послала зашифрованное сообщение продавцу (удостоверившись, что он и только он сможет его прочитать), он прислал мне имена, которые показались мне предначертанными самой судьбой – Марианна, Катарина и Джованни Де Феличе. Марианна была моей святой покровительницей в детстве. Катарину можно было сократить до Кэт, а это почти что Кит. Больше всего не повезло Фитцу. Имя Джованни ассоциировалось у меня со смазливым футболистом, но я была уверена, что мы сможем придумать для него какое-нибудь прозвище.

Я расплатилась за фальшивые паспорта и использовала библиотечный сканер, чтобы послать продавцу изображения настоящих, так он мог использовать старые фотографии. После этого я создала для своих биткоинов специальный счет.

Когда дети вернулись после чтения, у меня осталось 1 229 629 биткоинов (примерно 6 640 долларов). Казалось, что это много, пока я не подумала о дополнительных расходах, вроде поддельных свидетельств о рождении и социальной страховки – без них я не смогла бы получить медицинскую помощь, снять квартиру или отправить детей в школу. Я не могла позволить себе и то и другое: и купить новые документы, и съехать из «Довольных пальчиков». Но после того как я месяц вдыхала ацетон, новая квартира была для меня приоритетом. Пыль, оседающая на пилках для ногтей, действовала на Фитца как сезонный аллерген. От постоянно разрывающегося телефона у меня болела голова, как и от женщины, которая каждый раз повторяла одно и то же: «Его сейчас здесь нет». Так что я буквально разорилась и потратила свои оставшиеся биткоины на 340 украденных номеров кредитных карт на том же самом черном рынке.

Сразу после того, как я получила сообщение от продавца (он прислал мне номера карт, даты окончания действия, имена и адреса), я последний раз проверила новостной сайт и прочла там, что полиция обнаружила труп женщины «в глухой местности в водах реки Соу Килл»:

Следователи опознали в утонувшей женщине 39-летнюю жительницу Вудстока, об исчезновении которой было заявлено в четверг. Тело было направлено криминалистам округа Ольстер на аутопсию, для выявления возможных свидетельств злого умысла, но, как нам сообщила полиция: «Мы не думаем, что общественности или отдельным лицам что-то угрожает, но мы будем рассматривать эту местность как место преступления до дальнейшего прояснения обстоятельств».

Ждать, пока полиция сообщит прессе новые факты о ходе расследования, было таким же упражнением в терпении, как и попытки использовать чужие кредитные карты.

Весь следующий день я обгрызала кутикулы и глотала антациды[64], как конфеты. Я пыталась следить за детьми в парке, но постоянно отвлекалась и реагировала на разбитые коленки или просьбы Китти покачать ее с десятисекундным опозданием. Я не могла перестать думать о том, почему полиция нашла тело Мелани только через неделю и почему не сразу заявили о пропаже. Я обновляла страницу новостного сайта снова и снова, выдумывая причины, по которым так долго может не появляться никаких новостей. Но я убедила себя, что полиция решила сначала дождаться, пока Виктор прилетит из Лондона и опознает тело, прежде чем выпускать пресс-релиз, где я буду указана в качестве подозреваемой.

Что касается кредитных карт, я подробно изучила вопрос. Я была осторожна. Можно даже сказать, что я относилась к ним с материнской нежностью.

Вот как это работало. Я выкладывала в интернет объявления о продаже вещей, которых у меня не было. Моими фаворитами были дорогие игрушки: скутеры, электрические мотоциклы для мотокросса и прочее. Будучи матерью, я знала, сколько это все стоит. И продавались они очень быстро, потому что я выкладывала их по заниженной цене. Когда покупатель завершал покупку (допустим, переводил двести долларов на мой счет, который я зарегистрировала на зарубежный адрес), я использовала свою украденную кредитку, чтобы приобрести идентичный предмет у официального продавца по полной рыночной цене (двести восемьдесят долларов), а потом заказывала доставку на адрес моего покупателя. Он получал игрушку. Для него сделка была закрыта. А в это время кредитная компания возвращала на карту деньги после мошеннической операции. Подобные бескровные и относительно безобидные преступления приносили мне по двести долларов за каждые вложенные двадцать.

К тому времени, как наши паспорта прибыли в центр доставки, где я арендовала почтовый ящик (никакие документы для этого нужны не были), 1 229 629 биткоинов превратились в 7 266 481, иными словами, 6 640 долларов – в 39 239. А на новостном сайте разместили статью, в которой, из уважения к родственникам, имя Мелани ни разу не упоминалось.

Капитан полиции Вудстока Ноа Харриот сообщает, что женщина, найденная в реке Соу Килл в эту пятницу, вероятно, совершила самоубийство.

О пропаже 39-летней женщины сообщила ее домохозяйка после того, как она не вернулась из поездки в Род-Айленд, где проживали ее родственники, которые не видели ее с прошлой недели. Детективы подозревают, что смерть произошла в результате самоубийства или случайного утопления.

«У нее был кризис, – сообщила полиции ее подруга Эбигейл Уиллер. – Она была из тех, кто верит в лучшее в людях. К сожалению, из-за этого она также была склонна винить себя в их непорядочном поведении».

Кажется, это были просто отличные новости. Полиция не считала, что Мелани убили, и даже если Трейси Бьюллер и интересовала следствие, то ее имени они не упомянули. Но, испытывая бессознательную неприязнь к Эбигейл, я все-таки беспокоилась о том, что она могла рассказать полиции по поводу моего «непорядочного поведения».

Стараясь полностью обезопасить себя, я купила три американских свидетельства о рождении (132 388 биткоинов), три карточки социального страхования (145 488 биткоинов) и поддельную грин-карту высочайшего качества (277 777 биткоинов). Ценник приближался к трем тысячам долларов, но у меня все еще оставались деньги на новый смартфон, необходимый для завершения подготовки к тому, чтобы начать все с чистого листа.

Когда через две недели пришли все документы, я отвела детей наверх в «Довольные пальчики» и оставила их с тринадцатилетней дочерью владельца по имени Ниу, которая соглашалась сидеть с детьми за чудовищно низкую плату в пять долларов в час, и уже преуспела в обучении Фитца китайскому больше, чем «Мэй Мэй» Эшвортов. Даже Кит подцепила выражение bu yao («не хочу»), из-за которого ее детские истерики стали выглядеть культурнее и даже немного очаровательнее.

Потом я пошла в офис ближайшего мобильного оператора. Мой британский акцент помог мне сделать вид, что я только что прилетела из Англии и никогда в жизни не пользовалась сотовой связью в Америке. Но и без этого двадцатилетний клерк был настолько наивным или обкуренным (или и то и другое), что почти не задавал вопросов.

Я ввела номер социальной страховки Марианны Де Феличе на электронной клавиатуре дрожащей рукой, но машина спокойно приняла его. Заплатив четыреста долларов депозита, который возмещал наличие у меня хоть какой-то кредитной истории, я ушла оттуда с шикарным статусным телефоном.

Чтобы справиться с последним испытанием, которое готовил для меня этот день, я вернулась в «Довольные пальчики» и сунула Ниу еще пять долларов в надежде, что она посидит с детьми чуть-чуть подольше.

– Без проблем, – сказала она.

Дети, судя по радостным крикам, прекрасно проводили время, клея ватные шарики на пилочки для ногтей.

Поблагодарив ее, я пошла вниз, надеясь, что сигнал там достаточно сильный, чтобы я смогла скачать свое любимое приложение, изменяющее голос. Для завершения дела мне требовалась скорбная тишина. Улицы Сансет Парка с трубящими горнами и развевающимися флагами совсем не подходили, как и магазины с вечно орущими детьми.

* * *

– Рэндольф Мюллер, – ответил Рэнди в своем псевдоофициальном тоне для неизвестных номеров. Я так много раз наблюдала за его манерой брать трубку, что живо представила себе, как он тянется за ноутбуком, чтобы открыть файл с текущими сделками по недвижимости.

– Мистер Мюллер? – повторила я.

– Да. – Стук клавиш на ноутбуке. – Это мистер Моралес?

– Нет. Моя фамилия Такер. – Из-за приложения мой голос звучал как у персонажа второсортного боевика.

– Мистер Такер, – повторил Рэнди. По голосу я определила, что у него похмелье – обычное состояние, если он не был зол, пьян или под кайфом. – О, ясно, это по поводу ранчо на Чаттахучи-стрит? Вы готовы сделать предложение?

– Пол Такер, – сказала я. – Я начальник Отделения полиции округа Ольстер.

– Вы из Нью-Йорка? Какие-то проблемы с взысканием?

– Нет, сэр, – я говорила вкрадчиво и серьезно. – Я звоню вам сегодня с глубочайшим сожалением. Мой печальный долг сообщить вам о смерти вашей жены, Грейси Мюллер, и детей, Катрин и Фитцпатрика.

Я ожидала слез и ругани, но вместо этого он просто выдохнул:

– О.

– Это было дорожное происшествие. Как сообщается, ваши жена и дети погибли на месте…

– Грейси не водит.

– Они были в такси. Водитель также умер от столкновения.

После долгой паузы Рэнди спросил:

– Куда они ехали?

– Как сообщил диспетчер, такси направлялось в «Колони Центр».

– Что это?

– Это торговый центр, сэр.

Повисла долгая тишина, а потом на том конце провода послышался шум от какого-то движения. Он будто начал открывать и закрывать шкафы, искать что-то.

– У нас были проблемы с деньгами.

Я начала говорить, что это была обычная авария – никаких упоминаний о «Грейси» и ее сложной ситуации. Но посреди моей утешительной речи я услышала громкий стук, как будто Рэнди бросил телефон на стол.

Откуда-то издалека я услышала, как он пробормотал что-то, но разобрать не смогла. Я отчетливо услышала, как женский голос произнес: «О боже».

Было почти шесть вечера. Вполне возможно, что он до сих пор был в офисе.

– Извините, – сказал Рэнди, поднимая телефон. – Я просто… Это… – мямлил он, и на заднем фоне я услышала звук измельчителя.

– Послушайте, шок – это нормальная реакция. Как полицейский, я обязан в течение двадцати четырех часов оказывать вам поддержку…

Телефон снова упал. Послышались всхлипывания.

– Мне нужно вернуться в Нью-Йорк? – сказал он слишком громко. – Они сейчас там? В морге? Мне нужно… идентифицировать их? Я не знаю, как это делается.

– Друг семьи уже это сделал. Чуть позже я свяжу вас с похоронной конторой и сообщу, как вам получить свидетельства о смерти. Но сейчас я просто должен убедиться, что у вас есть поддержка и о вас есть кому позаботиться.

Он громко вздохнул и, собравшись, сказал:

– Со мной друг.

На фоне зазвучал женский голос. В нем было столько же ласковой игривости, сколько и утешения. Я напрягла слух и расслышала: «Мы с этим справимся».

«Конечно, мы с этим справимся», – подумала я. Мои дети и я. Пусть они с Рэнди ненасытно занимаются сексом с ночи до утра. Я хочу посвятить себя чему-то более серьезному, чем сосиска меж булок.

– Не могу поверить, – сказал он в какой-то жуткой эйфории, противоречившей его словам: – Я даже не мог попрощаться.

– Я глубоко сочувствую, что вы потеряли детей.

В каком-то смысле это было действительно так.

Глава четырнадцать

Давление из-за поступления в университет привело меня в болезненные объятия трудоустройства. Примерно с шестнадцати все ученики с волнением думали о своем будущем, постоянно взвешивая в голове достоинства и недостатки таких учебных заведений, как Сейнт-Эндрюс и Уорвик. Но я не была уверена, что смогу вообще куда-то поступить. В надежде заработать достаточно хотя бы для того, чтобы закрыть некоторые долги, я направилась искать работу в «Ройял Чемсуорт» – старый, но прекрасно отреставрированный четырехзвездочный отель, куда, бывало, вламывался мой отец во время скидок в баре.

– Вы честный человек? – спросил меня потенциальный начальник.

– Да, – ответила я с трясущимися от страха поджилками.

– У вас есть молодой человек?

Я понятия не имела, какой ответ сделает меня более привлекательной кандидаткой, и соврала:

– Да.

– Хорошо, – удовлетворенно произнес он. – Здесь нам именно такие и нужны. Честные, порядочные девушки.

Он выдал мне серую форму горничной и провел небольшой инструктаж: я должна была стучать в дверь три раза, прежде чем войти; я должна была относить любые забытые постояльцами вещи на ресепшен; я могла принимать чаевые, но не деньги, предлагаемые «за услуги» (под которыми, как я предположила, он имел в виду секс).

Я кивнула и отправилась в туалет, чтобы переодеться в свою неудобную и при этом удивительно порнографическую форму. Она застегивалась на молнию, которая шла от горла и до подола, так что бегунок болтался между колен. Только когда я ехала в лифте на верхний этаж, я осознала, что наконец-то оказалась на страницах «Элоизы».

Не то чтобы мне нравилось убираться в гостиничных номерах. Но сама идеология процесса многому меня научила.

– Все дело в иллюзии чистоты, – говорила мне, поедая шоколад с подушки, Рейна – горничная-наставница, которая чрезвычайно любила ругательства.

В первую смену я увидела, что Рейна протирает стаканы для воды той же губкой, что и ванную. От нее я узнала, что одеяла не стирают «черт возьми, никогда», кроме тех случаев, когда на них «чертова кровь». Еще она сказала, что, несмотря на мою прыгучесть, после сорока постелей и оттирания всяческих органических выделений на жуткой скорости моя спина обязательно даст о себе знать.

Зарплата была маленькая, но регулярная. Каждую неделю я получала чек на сто фунтов и относила его в страшненький чековый центр, где клерк, сделав вид, что очень тщательно изучает мой паспорт, обменивал его на наличные за плату в двадцать фунтов. А потом я возвращалась в квартиру и прятала оставшиеся деньги между страниц «Элоизы». Когда в ней перестало хватать места, я стала использовать книги Джеки Коллинз, из которых черпала эротические рассказы для Симы. Отец был слишком большим снобом, чтобы прикасаться к подобной литературе, а его тогдашняя подружка, сиделка по имени Шардоне, почти не умела читать.

К слову, о моем отце, наши отношения изменились после моего выхода на работу. Когда я каждый вечер возвращалась домой в своей форме горничной, он одаривал меня одним из тех неодобрительных взглядов, которые другие отцы обычно приберегают для засосов и колец в носу. Я до сих пор не понимаю, не устраивала ли его конкретно работа горничной или идея законного заработка в принципе.

– Сколько ты сегодня получила чаевых? – спросил он как-то раз с пьяной ухмылкой.

Я сидела на кухне, уплетала недоеденный сэндвич из одного из номеров и читала украденную из магазина книгу про то, как готовиться к собеседованию в университет. Любимейшим «полезным советом» автора было: «Будь собой». «Отлично, – думала я. – Если бы только была такая возможность».

– Не было чаевых, – просто ответила я. – Это не совсем обслуживающая позиция. Гости отеля обычно не встречаются с нами и никак не взаимодействуют.

Единственными моими «чаевыми» были лужи блевотины, которые пьяные гости оставляли на ковре. У меня была одна замечательная смена, в которую я обнаружила, что жильца стошнило в ведерко для льда; при этом он выкрутил кондиционер до 27 °C, и жара в комнате буквально «запекла» эту вонючую массу.

Я постоянно наблюдала социальное неравенство, и меня не могла не зачаровывать обеспеченность клиентов – казалось, деньги у них не кончались. Был конец марта, и мне начали приходить письма из университетов. Меня приняли в Сейнт-Эндрюс и Эдинбург, но наличных катастрофически не хватало даже на первый год.

Так что я начала работать упорнее и быстрее, натирая ванные с удвоенной скоростью, чтобы скоротать себе пять лишних минут и поискать какие-нибудь ценности. Я находила маленькие предметы роскоши. Пробники французских духов. Пару замшевых бежевых туфель, лежащих, словно очаровательные близнецы, под пергаментной бумагой коробки от Джимми Чу. Однажды я нашла записную книжку агента и переписала оттуда номер Джона Клиза[65] – просто ради чистого удовольствия понимать, что я могу позвонить ему, если осмелюсь. Но во время этих моих обысков я ни разу не находила ничего, что можно было бы перепродать за приличную сумму.

Как-то в апреле я прибиралась в комнате гостя, где все было в общем как обычно. Буклеты художественных выставок, мокнущие под стаканами воды на ночных столиках. Чемодан, будто кричащий об одиночестве владельца – твидовые пиджаки, клетчатые тапочки, практичное нижнее белье и блокнот, полный плохих портретов. Каково же было мое удивление, когда я, отодвинув в сторону дорогущую расческу, обнаружила тисненое приглашение от Ее Величества.

Я подняла за краешек плотную карточку цвета слоновой кости и пораженно смотрела на сообщение о формате мероприятия (обед) и желаемую форму одежды (дневное платье или легкий костюм). Имя адресата было – Альбина Пенн-Кокс.

Хотела бы я сказать, что была равнодушна ко всему этому, что была не из тех, кто все свободное время с упоением изучает жизнь аристократии. Но на самом деле я с удовольствием проглатывала эти статьи про личных перчаточников королевы и про возможное существование «пукательного этикета». Перечитывая каждую заметку десятки раз, я мысленно вырисовывала в подробностях все текстуры и формы. Как будто бы благодаря этому ужасная мысль: «Моя жизнь была бы лучше, если бы у меня была мама» заменилась более приемлемой, унаследованной от отца: «Моя жизнь была бы лучше, если бы у меня были деньги».

– Что это? – спросила Рейна, подняв голову, чтобы проверить, как у меня дела.

– Это упало с кровати, когда я меняла простыни.

– Напыщенная дура, – сказала она, читая через мое плечо.

– Она здесь часто останавливается?

– Кто, королева?

– Альбина Пенн-Кокс. – Не увидев в ее комнате никаких признаков мужского присутствия, я подумала, что она могла бы стать отличной мишенью – гораздо более выгодной, чем Шардоне («Чарли», как называл ее папа), с которой мы начали жить после папиного расставания с одной пиарщицей из-за подозрительных транзакций по кредитной карте.

– О да, почти всегда, когда она не в Клашердоне.

– Клашердон? – Мои познания в области элитного общества оказались не такими энциклопедическими, как я думала.

– Ее поместье в Шотландии. Ну, или ее мужа, до того, как он помер в болотах. Сердечный приступ во время охоты на фазанов.

– А где именно в Шотландии?

В моем мозгу промелькнула безумная мысль. Может быть – просто может быть – если я смогу свести Альбину с папой, то избавлюсь от расходов на аренду, заняв комнату в ее шикарном особняке. Вместо того чтобы четыре года подряд есть лапшу быстрого приготовления, я могла бы приходить на обед, поданный в фарфоровых тарелках. А самую дешевую квартиру могли бы сменить дизайнерские ковры из натуральной шерсти, картины маслом и живописные сады со скульптурами.

– Не знаю. На юге. Разве не все поместья в Шотландии на юге?

– А сколько Альбине лет, как ты думаешь?

Взгляд Рейны сообщил мне, что лучше бы мне заткнуться и начать вытряхивать мусор из корзин.

– Ты ее видела. Барышня без ресниц. Пьет чай в ресторане каждый день.

Я нахмурилась и покачала головой.

Рейна начала выходить из себя – такое случалось однажды, когда я начала собирать для стирки белье, которое выглядело свежим.

– Да знаешь ты ее. Все время в платке. Не уверена, что она умеет причесываться.

Я была совершенно уверена, что не встречала Альбину Пенн-Кокс.

И прямо во время следующей смены я увидела, как она идет по коридору: щуплая женщина с плоской задницей, казавшаяся слегка безумной в бесформенном шерстяном пальто, похожем на домашний халат. Рейна была права насчет ее волос: из-под платка с китайским орнаментом, обрамлявшего ее лицо, светлые кудри с проседью выбивались в каком-то застывшем хаосе. Увидев ее воочию, я испугалась, не была ли она слишком стара для отца. Но Джеки Коллинз убедила меня, что в сексе женщины бывают вдвое более долгоиграющими, чем мужчины.

Она приближалась все ближе и ближе, шаркая ногами и гордо приподняв подбородок.

По правилам, я должна была пожелать ей доброго утра, как и любому другому гостю, но у меня были другие планы. Так что я завернула за угол и спряталась за своей тележкой, делая вид, что перебираю на нижней полке бутылочки шампуня, которые отец так упорно убеждал меня красть и продавать на Кэмден Хай Стрит: «Чертовы студенты с Кэмден-Хай-стрит. Не мешало бы им помыться».

– Взять тебе пинту, пап? – спросила я, вернувшись тем вечером с работы домой.

Он сидел в гостиной квартиры в цокольном этаже, которую мы делили с Чарли. «Он был влюблен в нее», потому что благодаря ее 64-часовой рабочей неделе свободного времени у него было предостаточно для распития вина, поедания домашней еды и испытывания себя на прочность с более выгодными пассиями.

– Конечно, – сказал он, настолько по-американски, насколько можно.

* * *

Я уже не помню название паба, в который тогда ходил папа. «Стаб Инн». Или «Фокс энд Хаунд». Но я хорошо помню пронзительную мрачность этого места – темные панели на стенах, занавешенные окна и дезориентирующие двери-обманки.

Внутри было невозможно понять, пасмурно на улице или солнечно, день там или ночь. Это не то место, где можно поболтать после работы или даже задуматься о том, чтобы пойти в туалет. Мужчины там были грязные и грубые – они могли измордовать любого, кто был в цветах другой футбольной команды. Женская же клиентура была по преимуществу с сиськами наружу, целлюлитом и намертво зафиксированными 48-часовым лаком волосами.

Я ждала, пока папа здоровался с приятелями.

– Так чему же я обязан такой честью? – спросил он, когда мы пробрались к свободному столу.

– Получила чаевые, – солгала я, слегка покашливая от тяжелого запаха жареных сосисок, сигарет и недопитого виски. – Так что я решила купить тебе выпить и вот это…

Я протянула ему книгу Джона Сингера Сарджента.

Он взял книгу и начал перелистывать портреты.

– Спасибо. – Он кинул на меня недоверчивой взгляд.

– У нас в отеле есть гостья, – сказала я. – Вдова. Может быть, не тот тип, кто ухаживает за волосами или даже чистит уши, но у нее есть титул и, насколько я поняла, куча деньжищ. Ей нравится Сарджент.

– Откуда ты знаешь?

– Она ходила на выставку в Национальную галерею на этой неделе. Я видела буклет в ее комнате.

– Но откуда ты знаешь, что ей понравилось?

– Она тоже художница. Я нашла ее блокнот, и там полно подобного дерьма. Французские традиционалисты девятнадцатого века и вот это, – я постучала пальцем по обложке книги. – Я подумала, ты можешь прочитать и тоже стать фанатом.

– Ха! – сказал мой отец, проводя рукой по волосам. – Ты играешь в сваху? Очень в духе Джейн Остин, нет?

– Да ладно, пап. Если кто-то и сможет это разыграть, так это ты. Тем более много светских дам западают на американцев. Легче сойтись с иностранцем, чем найти мужчину из своего круга.

– И что тебе со всего это будет? – спросил папа, опершись локтем о стул.

– Вознаграждение нашедшему.

Он рассмеялся еще громче. Блеснули его желтеющие зубы.

– И какое же?

Казалось, он искренне веселится. Как ни странно, то же можно было сказать и обо мне. Я чувствовала, что мы близки, прямо как в те первые несколько дней на острове, когда преступление казалось не грузом, а скорее нашим общим выбором.

– У нее поместье рядом с Сейнт-Эндрюсом. Это замок на самом деле. Я хочу жить там, пока учусь. – Это требование я высказала шепотом, но мои глаза говорили о том, что я серьезно.

Очередной взрыв хохота.

– Это абсолютная глупость.

– Почему? Неужели это так уж сильно отличается от того, как мы жили последние десять лет?

– Я устал, и мне хорошо там, где я сейчас. Может, я просто не хочу бросать это все к чертям ради полоумной схемы, которую ты даже не потрудилась как следует продумать. И вообще, почему ты так волнуешься насчет жилья? Ты зарабатываешь.

– Недостаточно.

– Тогда подай на грант.

– Я не могу. Без номера социального страхования.

Одно дело было взять номер Симы, чтобы пойти на низкооплачиваемую работу, а совсем другое – подавать по нему заявку на стипендию. Особенно когда отец Симы дал ей разрешение пойти на курсы программирования.

Он закурил сигарету и выдохнул.

– Слушай, ну просто получается, ты привела меня сюда, чтобы рассказать про лакомый кусочек, но откуда ты знаешь наверняка, что она настолько богата, насколько ты думаешь? Потому что у нее аристократический акцент? Акцент можно подделать. Тебе это должно быть известно лучше, чем кому бы то ни было.

– Альбина Пенн-Кокс – представительница древнего шотландского рода, наследница железного магната, с родословной и всем таким, – сказала я, отодвигая стул и снимая рюкзак. – Я провела собственное исследование. На бумаге она стоит миллионы фунтов, и я предлагаю тебе кусочек от этого пирога только потому, что мне тебя жаль. Живешь с Чарли. Ешь с подноса, а не со стола. Ну не волнуйся, я могу сделать это самостоятельно.

– Как? Грандиозный план по превращению твоей вдовы в престарелую лесбиянку? Надеешься, что у нее слабость к веснушкам?

– Иди на хрен, – сказала я, собравшись уходить.

– Я вижу, что ты делаешь. И твоя игра не так уж плоха для новичка. Ты понимаешь ценность того, что предлагаешь, и это хорошо. Но нужно меньше эмоций и больше терпения. Не требуй от оппонента слепой веры, просто попроси его для начала сделать что-нибудь. Помни, переговоры – это просто попытка двух людей получить друг от друга выгоду. Ты хочешь обосноваться в Шотландии. Хорошо. Я помогу. Но тебе нужно успокоиться, присесть и рассказать мне об этой женщине что-то, что я действительно смогу использовать.

Мой папа заявил, что ему нужна комната в отеле, чтобы отработать «схему» (под которой он подразумевал секс с Альбиной) как следует. У него вряд ли получилось бы привести ее в квартиру Чарли. И не стоило рассчитывать, что Альбина, с ее воспитанием и взращенным школой для девочек этикетом, пригласит его в свой номер.

– А почему же ты думаешь, что она согласится пойти в твой номер? Если она такая леди?

На что мой папа ответил:

– Так это работает, золотце. Первобытные двойные стандарты.

Так что в свою следующую смену в Чемсуорте я внимательно просмотрела схему уборок в поиске незанятых комнат. Изучая расписание смен в комнате отдыха, я заметила свободный одноместный номер на полупустом верхнем этаже. Огромные ванные. Кровати с балдахином. Я могла бы убраться там сама, когда мой папа закончит.

И доступ тоже не был проблемой. Я могла одолжить папе свой универсальный ключ для горничных – тот, который отпирал все номера в отеле, – и взять отгул под предлогом выдуманного недомогания.

* * *

Двое суток я лежала без сна в тусклой гостиной Чарли. Дважды я увидела, как солнце заходит и восходит, освещая кирпичную стену напротив. Как пророк, сам творящий свое пророчество, я действительно почувствовала себя больной. Сжатые челюсти сводило. Время сошло со своей оси. Раз за разом я представляла себе, как Рейна и менеджер отеля открывают дверь и видят моего отца, спящего (в лучшем случае) в номере, ночь в котором стоит больше, чем недельная аренда Чарли.

Дадут ли они ему возможность объясниться, прежде чем позвать охрану?

Я сказала ему не показывать и не давать никому мою ключ-карту ни при каких обстоятельствах. Но в стельку пьяным, ему трудно было запоминать информацию. Вполне возможно, что он мог забыть карточку на прикроватном столике. Арестуют ли его, если все обнаружится? А меня? И смогут ли наши фальшивые документы пройти хоть какую-то проверку?

Я уже собиралась идти в Чемсуорт – разузнать, что его так задержало, когда я услышала шум у входа.

– Папа? – крикнула я.

Но это была всего лишь Чарли, вернувшаяся с ночной смены.

– Ты хочешь сказать, что его до сих пор нет дома? – спросила она.

Я соврала и сказала, что он просто выскочил за хлебом.

– Понятно, – она задержала на мне взгляд секунд на десять дольше обычного. Давала понять – намного более реалистично прозвучало бы, если бы я сказала, что он ушел в пьяный загул.

Когда Шардоне ушла принять ванну, прихватив с собой свою тезку, я вышла на улицу под ледяной дождь, чтобы подождать папу на остановке.

Была почти полночь, когда я увидела его в окне приближающегося автобуса.

Первой моей мыслью было: «Что за колдовство?» Папе сделали полную вошь-эктомию. Я не видела его настолько гладко выбритым со времен наших походов в церковь на острове. Он был одет в клетчатый пиджак и темно-красные брюки, которых не было раньше в его гардеробе. И, как бы невероятно это ни было, он выглядел подтянутым. Ему бы еще ремень и как следует отоспаться, и он мог бы произвести впечатление человека, который ест яичные белки и проплывает сто дистанций в день. Он болтал с двумя пассажирками – одна из них выглядела так, будто сейчас его задушит, а другая – будто она с радостью родила бы ему детей.

Он сошел с автобуса, смеясь, как непоседливый школьник. С облегчением я пробормотала приветствие.

– Ты просто чудо! – сказал он. – Все было как по нотам!

Я не могла сдержать улыбку.

– Мой ключ у тебя?

– Да вот он, здесь. Пошли. Нам нужно это отпраздновать. На этот раз выпивка с меня.

Я думала, что мы, как всегда, пойдем в его обычное место. Но вместо этого я сидела напротив отца в шикарном джентльменском пабе, который никогда раньше не замечала. Посетителями были красивые, хорошо одетые пары.

Папа поставил передо мной бокал сидра. Он весь искрился.

– Столько всего произошло.

– Начинай сначала, – сказала я в нетерпении.

– Хорошо. Чай. – Он отпил из своего стакана и оперся на одну ручку стула. – Я пожаловался на свой стол и попросил дать мне тот, что был рядом с Альбиной Пенн-Кокс. И она была так близко, что я почти чувствовал запах ее Эрл Грея, а из-за пара от ее чайника у меня практически запотевали очки. Я заказал всего один бокал шампанского, и тут очень чопорный голос говорит: «Я так полагаю, вы были на выставке в Национальной галерее?» Она заметила ту книгу, которую ты мне дала.

Я кивнула, довольная собой.

Папа положил ногу на ногу.

– А я говорю: «Я так полагаю, вы тоже. И как вам понравилось?» Потому что помни – всегда давай этим людям высказать мнение. А затем сдержанно соглашайся с ними, чтобы они почувствовали себя понятыми. Или сыграй дурочку, чтобы они почувствовали себя особенными. Хотя лучше всего, конечно, и то и другое одновременно.

Я поразилась тому, что мы будто учимся друг у друга. Быть отмеченной собственным отцом было приятнее, чем обычно. Мы как будто стали равными.

– И что она сказала?

– Она сказала, что ей нравится, как Сарджент пишет руки – и очень долго распространялась о том, как они невероятно прекрасны и выразительны. Она художница. Твоя Альбина Пенн-Кокс.

– Я тебе это говорила.

– Ну, было важно, чтобы она сама мне это сказала.

– Ты пригласил ее за свой стол?

– Она, в конце концов, современная женщина, твоя Альбина. Она попросила меня присоединиться к ней. И вот я уже ем ее булочки с маслом, а она жалуется, что ее собственные акварели слишком слащавые. И я подстраиваюсь под язык ее тела – приглаживаю салфетку так же, как она, наклоняю голову, когда она наклоняет свою. Говорю: «О, вы просто слишком скромны. Я бы с удовольствием посмотрел на них». А она начинает шутить: «Ну, я бы показала вам, но они в моей студии в Шотландии, а я только сбежала оттуда».

– Дай-ка угадаю, ты сказал, что тоже художник?

– Да я забор не могу нарисовать. Но я сказал, что тоже беглец – покинул Америку, чтобы не заниматься семейным бизнесом.

Уголки моих губ опустились.

– Значит, она не собирается возвращаться в Клашердон? Как ты думаешь, может, через какое-то время она все равно позволит мне там остаться?

– Может, очень даже скоро. Кто знает? Она на шесть месяцев уезжает во Францию, а потом еще на четыре в Испанию. Потом она поедет домой. Главное, что я теперь ее муза. Я позировал для нее прошлым вечером, – в его глазах пробежала знакомая грязная искорка. – И она попросила меня поехать с ней за границу.

У меня во рту пересохло. На меня накатила тошнота.

– Ты уедешь из Англии?

– А разве это не то, на что ты надеялась?

– Ха, – это был скорее не смех, а сдавленный выдох. – То есть тебя совсем не беспокоит твой паспорт?

– Никогда не узнаешь, насколько он хорош, пока не попробуешь.

Я смотрела на остатки своего сидра.

– А что насчет меня? Шардоне не оставит меня в качестве соседки. Может, мне стоит пораньше переехать на север? Альбина одолжит тебе сколько-нибудь денег? Чтобы покрыть аренду комнаты в общежитии?

Он неопределенно покачал головой.

– Над этим мне еще нужно поработать. Хотя бы для начала я должен показать ей, что способен платить за себя сам.

Я потерялась в собственных мыслях, размышляя о том, как глупо было с моей стороны оставлять место для себя в фантазиях отца.

– Почему бы тебе не остаться у этой твоей подруги?

– Симы?

Мама Симы запрещала ночевки. Она смотрела на меня так, будто я была живым воплощением всего, что она считала неподобающим (уроки танцев, бикини, стирка женских и мужских вещей вместе в общественной прачечной). Проще было бы ночевать на работе, в кладовке, где мы хранили запасные подушки.

– Ты просто как следует ее не зацепила. Тебе нужно показать, что ты независима, но…

Имя Симы все еще висело в воздухе, и я приняла решение.

– Индия, – сказала я.

Замешательство отца казалось искренним.

– Ты спрашиваешь, поеду ли я в Индию вместе с Альбиной?

– Нет. Если ты будешь путешествовать по Европе, тогда я поеду в Индию. Отложу поступление и возьму год передышки. У меня хватит сбережений.

– Невозможно.

– Я поеду по дешевке. Как это ни иронично, путешествия по Азии гораздо более доступны, чем студенческое жилье. Удивительно, что кто-то вообще идет в университет.

– Я не это имел в виду, – он сделал непринужденный жест сигаретой. – Мне пришлось залезть в Банк Сбережений и Кредитов Джеки Коллинз. Для начала, одежда. Мне нужно было выглядеть, как…

Его брюки неожиданно приобрели цвет кровавого преступления.

– Ты взял мои деньги?

– Мне нужны были наличные на мелкие расходы, билеты на самолет…

Я с ужасом взглянула на бокал сидра, которым отец «угостил» меня, расплатившись моей же собственной двадцатифунтовой купюрой.

– Ты обокрал меня! – сказала я настолько громко, что снобы за соседним столиком обернулись.

Хотя чему я так удивлялась? Он был мошенником. Но он также был и моим отцом, и до этого момента два этих факта вполне мирно сосуществовали в моей голове.

Отец наклонился вперед. Наполовину (или даже на четверть) искренне он произнес:

– Взял в долг. А лучше – твоя инвестиция. Когда мы поедем путешествовать, я скажу Альбине, что у меня проблемы с деньгами. Или что моей пожилой маме нужна срочная помощь. Я все тебе верну, обещаю. А теперь я расскажу тебе, как я представляю себе план возврата денег…

Глава пятнадцать

Сначала я много читала, пытаясь выяснить, как лучше всего сообщить о разводе детям. К сожалению, когда я однажды попыталась вытащить книгу «Правда о разводе» с полки в библиотеке, Фитц, который быстро учился читать, подловил меня на этом и начал декламировать вслух:

– «Правда о р…»

– «Правда о Розе…»

– «Правда о резне?»

Пожилой джентльмен опустил газету, чтобы посмотреть на нас.

– Неважно, – сказала я. – Пойдем поищем «В ожидании магии».

Согласно рецензиям в интернете, эта книга должна была научить детей верить в «любовь и магию», чтобы справиться с новостью, о которой они уже наверняка подозревали – что мы оказались с плохой стороны статистики по разводам.

– Нет, – сказал Фитц, и его глаза потемнели от недовольства. – Мне нравится только магия из «Гарри Поттера».

Учитывая то, что дети совсем не спешили задавать мне вопрос, почему мы с Рэнди живем отдельно, я решила сначала спланировать наш переезд в Нью-Йорк, а только потом обрушить на них новость о так называемом «разводе».

Кроме того, наш город мечты должен был находиться как можно дальше от Флориды и Вудстока, где, как я прочла в некрологе, найденном в интернете, произошло прощание с Мелани.

Мелани Эшворт, молодая мать из Вудстока, безвременно скончалась у себя дома на прошлой неделе. Ее друзья в Нью-Джерси и Вудстоке будут вспоминать ее как жизнерадостную и целеустремленную женщину, которая жила ради своей дочери.

«Она всегда говорила, что ее дочь помогла ей найти цель в жизни, – рассказывает кузина Мелани, Шейна Урсула из города Матаван, Нью-Джерси. – Ей нравилось быть мамой, и у нее хорошо это получалось».

Мелани также запомнится всем своей преданностью делу образования и справедливости. «Мелани взяла шефство над работой с нарушениями обучаемости, – говорит ее муж, Виктор. – Ее труд в этой области был трагически прерван, но она заложила основы для детей в этом сообществе. Ее сила и уверенность вдохновляют их твердо встать перед лицом несправедливости и делать то, что они действительно хотят». Все сообщество в целом скорбит о потере Мелани, особенно дневной лагерь «Хадсон Вэлли», где ее ценили как волонтера.

Служба по Мелани пройдет в Вудстокской реформаторской церкви в субботу, в 12:30.

Старый добрый эвфемизм для самоубийства – «безвременно скончалась» – вселил в меня надежду. Но потом я перечитала некролог, и уверенности у меня поубавилось. Слово «безвременно» не автоматически вычеркивало убийство. Плюс слова Виктора – «трагически прерван» – предполагали элемент насилия.

С помощью «Бизнес Уик» я составила список потенциальных новых городов, подальше от Эшвортов с их скорбью.

Даллас

Чеви Чейз, Мэриленд

Пригороды Чикаго: Кенилуорт, Гленко, Виннетка

Калифорния: Хиллсборо, Вудсайд, Лос Алтос Хиллс

Колорадо: Касл Пайнс, Черри Хиллс Вилладж

Доехать до большинства из этих городов без машины было примерно как долететь до открытого космоса без ракеты, так что я остановилась на Чикаго из-за развитого общественного транспорта. Я сказала себе, что дети будут играть в лакросс. А я постараюсь занять высокую социальную позицию, заявив, что имею близкие связи с Обамой.

В ту неделю, когда я решила объявить о разводе, я позвонила в отель «Плаза» и пообещала им отдельную статью и бесплатную рекламную полосу в обмен на абонемент в «Номер Элоизы».

Официально я была журналисткой, которая «собирала материал» для сайта о путешествиях под выдуманным названием «Иди сюда».

Неофициально, я собиралась использовать роскошные, созданные для детей апартаменты, чтобы подсластить новость о нашем с Рэнди разводе.

Проживание в номере само по себе стоило две тысячи долларов за ночь, но отель не остановился на одной бесплатной ночи. Фитц еще сходил на дополнительное занятие по этикету в чайной комнате. Менеджер дал Китти реплику халата Элоизы с монограммой.

Когда я звонила в обслуживание номеров, ко мне в дверь постучался кто-то из пиар-отдела.

– О, здравствуйте, – проговорила я неуверенно, ожидая, что она обнаружила, какие дерьмовые рейтинги у сайта «Иди сюда».

Но, к моему облегчению, она пришла, просто чтобы предложить мне бесплатное шампанское и трюфели, а еще ярко-розовую папку, полную пресс-релизов. Я отблагодарила ее вопросами про Бетси Джонсон, которая разработала ковер с принтом зебры и конфетные обои.

– А как тебя зовут? – спросила женщина, нагнувшись и обращаясь к Китти.

– Китти! – радостно ответила моя девочка, потому что я до сих пор не нашла в себе смелости сообщить ей, что теперь она Катарина.

– Такое же было прозвище у Кэй Томпсон, – сказала девушка из пиара, – автора «Элоизы»!

Я запихнула трюфель в рот Китти, пока она не успела сказать еще чего-нибудь, и уверила девушку из пиара, что свяжусь с ней для финального утверждения, прежде чем «статья» выйдет в свет.

Несмотря на то что все висело на волоске, проще было чувствовать себя оптимистично в роскошной обстановке. Все утро мы с детьми валялись на египетском хлопке и смотрели платное телевидение, откинувшись на ярко-розовое кожаное изголовье кровати. Мы дремали, ели руками. В какой-то момент мы перестали чувствовать запах роз, которые украшали все поверхности.

На закате, распахнув шерстяные шторы, я увидела, как городские огни отражаются в пруду, и предложила погулять по Центральному парку.

Но страх сцены настиг меня, и я с трудом выдавливала из себя слова. Сначала провалилась моя попытка произнести слово «развод» после короткой игры под лунным светом на детской площадке. Я снова испугалась, когда мы ели мороженое в кафе.

В качестве последней попытки я согласилась на прогулку в карете с кучером, слегка похожим на молодого Оза.

Мы проезжали мимо Тайм-Уорнер-Центр[66], когда я подняла глаза на высокие стеклянные башни.

– А они всегда так выглядят? – спросила я у водителя. – Ни на одном этаже никого нет.

– Ага, – подтвердил он, оторвавшись от пришедшего ему сообщения (минут десять он ехал, держа телефон в одной руке, а вожжи – в другой). – Они принадлежали… Как вы это называете, базовые корпорации?

– Газовые корпорации?

– Да, точно. Газовики. Греки и русские, наверное. Китайцы еще. Но никто здесь не живет. Владельцев арестовали.

– За что?

– Военные преступления, думаю. И, может, мошенничество?

В тот момент я поняла, что Манхэттен сам стал одной большой «Плазой»: культовое место с таким уровнем роскоши, какой могут себе позволить только иностранцы. Огромные количества иностранной валюты свободно текли сквозь этот город, и никто не знал и не задавался вопросом, откуда они взялись. Меня должны были испугать слова «арестованы» и «мошенничество», но я почувствовала только уверенность.

Марианна и Грейси/Трейси тоже в каком-то смысле были газовыми корпорациями. Они оставляли после себя прерывающийся, сложный бумажный след, все это время защищая мою настоящую личность от судебных тяжб. Теперь, когда Грейси Мюллер мертва, у разнообразных следопытов вечность уйдет, чтобы проследить ее путь до моего имени, данного при рождении. Им придется просматривать деловые бумаги и судебные документы в трех странах, что даст мне достаточно времени и тревожных звоночков для побега.

Фитц смотрел на яркие огни здания 15 по Централ Парк Уэст.

Китти, одетая в ярко-зеленую кофту, уютно устроилась у меня под боком.

Зачем уезжать? Вот о чем я подумала. Если Нью-Йорку и не хватало расстояния от Вудстока, то оно полностью компенсировалось анонимностью. На Манхэттене Кит будет лишь очередным ребенком в коляске, которую нужно обойти. А я буду еще одной женщиной средних лет, невидимой ни для кого, кроме мужчин из низшего класса, свистящих вслед с криками: «Эй, Мама!» или: «Хотелось бы мне попробовать эту сладкую белую киску».

На следующее утро, когда мы прямо в кровати ели французские тосты с яблочным конфитюром, я напрямую спросила детей, знают ли они, зачем мы поехали в Нью-Йорк.

– Мы приехали на отдых, – сказал Фитц.

– Да, но это не все. Еще мы здесь потому, что мы с Рэнди решили больше не быть женатыми. Это не ваша вина. Мы будем любить вас больше прежнего, живя в разных домах. Если вам грустно или вы злитесь – это нормально. Я просто хочу, чтобы вы знали, что вас никто не винит.

Фитц посмотрел на меня. Это был глубокий, проникающий в самую душу взгляд. Но потом он продолжил ковыряться вилкой в кленовом сиропе у себя на тарелке.

– Всегда будет кто-то, кто будет любить вас и заботиться о вас, если вы заболеете. Но сейчас – и теперь довольно надолго, на самом деле – это буду я. И вашей мамой, и вашим папой, пока Рэнди решает разные взрослые проблемы. Не беспокойтесь о нем. С ним все хорошо. Ему есть с кем пообщаться, если будет скучно. Нужно просто немного времени, чтобы он понял, как заботиться о самом себе, чтобы стать даже лучшим папой.

– Значит, мы останемся здесь? – спросил Фитц.

– В городе? Да.

Китти начала прыгать на кровати, и поднос с завтраком опасно заколыхался.

– Я рада, что тебе нравится. Но пока сядь. Произойдут еще кое-какие изменения.

– Это какие, например? – бесстрастно спросил Фитц.

– Например, ваши имена.

Сама эта идея была настолько дикой, что темные глаза моего сына расширились и он комично раскрыл рот.

– Нет.

– Да.

– Мне нужно будет выбрать?

Я хлебнула холодного чая из чашки.

– Хотелось бы. Но это не так работает. – Я повернулась к Китти. – С этого момента твое имя Кэт.

Она засияла так, будто я дала ей разрешение отрастить усы.

– Ты же любишь кошек[67], правда?

– Да! – сказала она, снова вскакивая на ноги.

– Прекрасно. Значит, с этого момента тебя зовут Кэт. Понимаешь?

– Да! – сказала она, скача на кровати. – Я буду кошкой, которую зовут Китти!

Фитц конвульсивно захохотал.

– Или – ты можешь быть котенком, которого зовут Кэт. Фитц, милый, а тебя теперь будут звать Джио Де Феличе.

– Нет, – сказал он с такой твердостью, которой я раньше в его голосе не слышала.

– Да. Ты Джио. Ты должен им быть.

– Ни за что.

– Ну, может, ты будешь Джио большую часть времени, как Супермен бывает Кларком Кентом…

– Фитц, – односложно отрезал он.

Я ожидала, что сначала какое-то сопротивление будет. Но я в свое время настолько спокойно отреагировала, когда папа переименовывал меня, что я и не думала получить от Фитца и Китти отказ.

– Что, если я скажу тебе, что тебе надо быть Джио, чтобы пойти в школу?

Фитцу нравился детский сад, но, очевидно, для него школа пока не была той эмоциональной потребностью, какой она была для меня.

– Я Фитц! – Его темные глаза сверкнули, придавая его гневу оттенок удовольствия. Как будто он только сейчас понял, что имя – это его суверенная территория.

Я поставила чашку и обняла его.

– С этим не поспоришь. Но на самом деле у тебя четыре имени. Они так делают в Индии, где я встретила вашего папу.

– Оза? – спросил он, напряженно держа руки прижатыми к телу и немного извиваясь в моих объятиях.

– Да. Твоего папу, Оза. Нам понравилась индийская церемония именования – намакарана – мы провели такую и для тебя, через одиннадцать дней после твоего рождения. Мы накрыли левое ушко листом бетеля и прошептали имя, Фитцпатрик, трижды в твое правое ушко.

– Правда? А что такое лист отеля?

– Лист перца. – На самом деле мы использовали дубовый лист. Культурная апроприация – все всегда все делают неправильно. – Мы дали тебе целых четыре имени: твое первое имя, второе, фамилию, плюс имя созвездия, которое мы храним в секрете.

– Правда? – Он улыбался. Все любят секреты.

– Ага. И ты знаешь, какое было секретное имя? – Я сделала эффектную паузу. – Джио.

– Ладно, – сказал он.

– Правда? Ты будешь Джио?

Я не поверила такой перемене. Слишком она была внезапная.

– Да. Ладно. Если это мое имя соцветия.

– Имя созвездия, – поправила я.

Я посмотрела в окно, на город, полный теней и рассеянного серого света. До того, как стать Манхэттеном, это был Нью-Амстердам. До этого – Нувель Ангулем. Перед этим – Маннахатта. Нью-Йорк всегда был синонимом ребрендинга.

Глава шестнадцать

Пока папа и Альбина Пенн-Кокс разъезжали по виноградникам и биеннале современного искусства, попивая французское игристое и рассуждая о портретистах эпохи барокко, я отправилась в свое путешествие по Юго-Восточной Азии с тысячью фунтов, которые папе не удалось отыскать в моей «Элоизе».

Путешествуя в одиночестве, я испробовала на себе все, что бедовые юнцы считают «трансцендентным опытом»: забегаловки и хостелы, мопеды, тук-туки[68] и сонгтхэу[69], омлеты с галлюциногенными грибами и десять видов диареи. Я ела красные бананы, утиные яйца с зародышами и острые супы с потрохами. Пила шоты по бату[70], имодиум и свежевыжатый сок из сахарного тростника. Мыла слонов и гонялась за обезьянами, укравшими мои очки. Я подружилась с другими такими же будущими студентами, которые взяли год отдыха: они носили дреды, индийские шаровары, без конца фотографировали и использовали слово «кайф» в качестве описания. В Луангпхабанге[71] монахи застали меня купающейся в водопаде и подняли на смех. Как-то в храме Ват Фант Тао я увидела объявление на английском языке: «ОПАСАЙТЕСЬ МОШЕННИКА В ЭТОМ ХРАМЕ. ЭТО ТАЙСКИЙ ДЖЕНТЛЬМЕН, ХОРОШО ОДЕТЫЙ» – и в этот момент неожиданно почувствовала, что скучаю по отцу.

Большую часть времени я находилась в поиске банкоматов, потому что постоянно балансировала на грани абсолютной бедности. Отец обещал вернуть взятые у меня деньги, делая регулярные зачисления на банковский счет, который специально открыл для этих целей. В Камбодже я снимала со счета риели[72] на рынке Пномпень, среди запахов дуриана и жареных тарантулов. В Бангкоке я прибилась к группе ребят с рюкзаками, ходила с ними по липким полам баров «Нана Плаза» и снимала баты, пока они наблюдали, как тайская женщина стреляет мячиками для пинг-понга из вагины. На Пхангане[73] работающий банкомат порадовал меня больше, чем ежемесячная вечеринка для укурков и прочих идиотов на пляже Хаад Рин.

Каждый раз нервничала, когда собиралась снять деньги. Я не знала, каким образом мой отец добывает наличные – просто берет их у Альбины или как-то крадет. И поскольку у меня никогда не было уверенности насчет состояния своего счета – по пути в Лаос через Чианг Май и Чианг Рай запасы только сокращались – было невозможно планировать бюджет. Я постоянно сомневалась, хватит ли мне в следующий раз даже на самое необходимое – спрей от комаров, двойную визу, дополнительную прививку от гепатита в местном Красном Кресте.

Я почувствовала себя вымогательницей, когда во Вьентьяне отыскала, должно быть, единственное интернет-кафе во всем Лаосе, и написала папе на почту, которую сама же ему и заводила:

Дорогой папа!

Расплатишься чеком или наличными?

Шучу. Я пишу, чтобы поблагодарить вас с Альбиной за последнее финансовое вливание, без которого я, наверное, до сих пор была бы в Бангкоке и искала бы должность девочки на барной стойке.

Как ты и просил, я записываю все свои расходы, даже самые мелкие. К этому моменту я израсходовала четыреста восемьдесят шесть (четыреста восемьдесят семь, если считать это интернет-кафе) фунтов. Больше всего денег у меня ушло на нелегальные наркотики и вход на ночные вечеринки, на которых иностранцы блюют и срут на пляже. Снова шучу. Я трачу примерно девять фунтов в день на еду, пять на жилье, три на транспорт и по меньшей мере десять тысяч на имодиум.

К слову об этом, я встретила милого немецкого парня, когда путешествовала на мопеде по горам Фо. А потом я поела сырых овощей. При расставании он сказал: «Все могло бы быть очень романтично, если бы ты контролировала свой кишечник».

Говоря о романтике, я надеюсь, что у вас с Альбиной все хорошо. Мне не терпится узнать побольше о вашей поездке, но я пойму, если вы слишком заняты, чтобы ответить. Представляю, как вы кормите друг друга стейком, смотря в глаза. Или, может быть, попиваете аперитив посреди тех самых гор с картин Сезана, которые ей так нравятся.

В Лаосе замечательно. Очень милые люди. Острая, но просто потрясающая еда. Единственная проблема – это транспорт. Местность тут гористая, поэтому я немного ограничена в передвижениях.

Так что если бы вы смогли выслать деньги согласно нашим договоренностям, то у меня появилась бы возможность сесть на автобус до Луангпхабанга вместо того, чтобы возлагать надежды на свой тайско-лаосский словарь для путешествий автостопом. Машины проезжают по главной дороге (грязь с кусками асфальта) каждые шесть минут, и мне совсем не хотелось бы ехать по ней в кузове грузовика.

Абсолютно искренне ваша,

Верная и преданная дочь

Но ответа не последовало. Ни в «Компута Кафе» на Каосан Роуд в Бангкоке, ни в «Кабинке электронной почты» в подвале в районе Пахаргандж в Дели, куда я простояла часовую очередь. И, оказавшись в Варанаси, в Индии, я обнаружила, что больше зачислений не было. На моем счете осталось всего две тысячи рупий, то есть примерно тридцать фунтов.

Как будто это было вчера: я стояла в Банке Бароды[74] перед банкоматом, украшенным жизнерадостными пластиковыми гирляндами, беспомощно пялясь на жалкие цифры на заляпанном экране.

– Американка? – раздался голос у меня за спиной.

– Британка, – сказала я, наклонившись, чтобы достать удручающе маленькую стопку банкнот.

– Хорошо, – сказал он и улыбнулся, слегка приподняв бровь.

– Разве? – спросила я, выпрямляясь. Я сунула наличные в свою поясную сумку, натянула сверху футболку и повернулась, чтобы взглянуть на него.

Несмотря на его внешность, я совсем не была готова к очередной порции мужского внимания. На самом деле я и так большую часть времени в Индии слышала перешептывания у себя за спиной.

– Да, – сказал он, улыбаясь шире. – Это значит, что я смогу рассказать тебе шутку про американского туриста в Индии.

Он был одним из тех счастливчиков, которые могут смешаться с местными в этой части света. Его темные, бархатистые волосы служили паспортом гражданина мира. Так же, как и его глаза, отражавшие свет как черный лед.

– Американский турист в Индии спрашивает: «А я могу увидеть слона на улице?» Угадай, что отвечает консьерж. Реальная история.

Я невольно улыбнулась.

– Не знаю. Что отвечает консьерж?

– «Это зависит от того, сколько вы выпьете, сэр».

Я рассмеялась, находясь в каком-то угаре от отчаяния, и он начал рассказывать еще один анекдот.

– Американский турист спрашивает: «Вы не могли бы рассказать мне что-нибудь про гиппопотамьи бега?» И консьерж отвечает: «Африка – это большой континент треугольной формы на юге от Европы. Индия – это большой треугольник между Тихим и Индийским океанами, и здесь нет… А, забудьте. Конечно, гиппопотамьи бега проходят каждый четверг вечером на Ганге. Приходите голым».

Я снова рассмеялась.

– Смешно, – и у меня как-то странно скрутило живот; подобного не происходило со времен того немецкого парня.

– Ты имеешь в виду, «смешно, Оз».

За его спиной простирался лабиринт улочек старого города. Оттуда слышалось битье барабанов, пение, визг обезьян, громыхание металлических тарелочек паломников и голоса людей, локтями пробивавших себе путь к храму Вишванатх, куда они несли воду из священной реки Ганг. Подбирались сумерки, всегда пугавшие меня в моем одиноком путешествии. Каждый день закат опускался как приговор. Он приближал мой неизбежный конец.

Он, Оз, все еще смотрел на меня. Уголки его губ медленно опускались. Его глаза слезились из-за дымящего ладана и запахов человеческой мочи и коровьего навоза.

Он потянулся и поднял мою безжизненно висящую руку.

– А в этой части разговора ты должна сказать мне свое имя…

* * *

Я позволила Озу отвести себя в ресторан на крыше, прилегающий к гостевому домику, который он мне посоветовал.

В любых других обстоятельствах я бы вряд ли доверилась незнакомцу только из-за его накачанного пресса, мечтательных глаз и заверений, что он знает, где подают лучший палак панир[75] в городе. Но мало того, что у меня не было ни гроша в кармане, так я еще и совсем не ориентировалась в Варанаси, потому что приехала недавно.

В нескольких метрах от нашего стола мужчина играл на ситаре, наполняя все вокруг сладкой гудящей вибрацией.

Грязные воды реки под нами потихоньку успокаивались. Здесь, в тусклом свете, ее святость проявлялась как-то особенно, что даже я могла понять. На базарах зажигали огни, женщины раскладывали свои товары в приглушенном мерцании. За маленькими окнами семьи присаживались на пол, чтобы поужинать, разогревая чай на углях.

– Ты уже разобралась? – спросил Оз.

Я поправила шаль, которую накинула из скромности.

– Ты имеешь в виду, почему я сижу здесь с тобой?

Он рассмеялся, оценив мою прямолинейность.

– Я имею в виду, к тебе уже пришло прозрение?

В моем взгляде читалось «ты совсем свихнулся?» – обычно я берегла его для парней, пытавшихся соблазнить меня «веселыми коктейлями» из «волшебных» грибов.

– Даршан, – сказал он. – Это божественное озарение, которые происходит у многих людей в Варанаси.

– Хм-м-м, – произнесла я. В других обстоятельствах я бы отшутилась и увела разговор подальше от таких откровений. Но под кроваво-красным небом с золотыми отблесками, пропитанная сандаловыми благовониями, я хотела пойти на риск – быть искренней, а не саркастичной.

– Что это значит «хм-м-м»?

– Это просто значит, что все это имеет смысл здесь. – Я опустила глаза на темную толпу, которая мылась и молилась в водах реки. – Дома всякого рода прозрения кажутся мракобесием.

– Мракобесием. А, – он вытер свой рот. – Понял. Твои родители богатые придурки, и ты приехала в Варанаси, чтобы сбежать от них. Молодец.

– Ха, – рассмеялась я, радуясь, что смогла скрыть свое жалкое положение.

– Что?

– Ничего. Просто мой папа говорит, что обвинения – это признания.

– Ты думаешь, я бегу от чего-то?

Я взялась за подбородок, как будто готовясь к дискуссии. С улыбкой, конечно же.

По его виду можно было предположить, что от него залетела какая-то богатенькая девочка, и ее отец-политик вышвырнул его из города.

Так что меня несколько обескуражил его рассказ о чудовищных ужасах насилия в семье. Это было что-то между «Джейн Эйр» и «Матильдой»[76]. Его мать погибла в аварии («У нее был удар головой, вызвавший повреждение черепа и мозга. Поверь, ты не хочешь знать, что это значит»). Совершенно не умея обращаться с детьми, его отец отправил его к тете, которая жила в регионе Восточная Анатолия в Турции и запирала его в собачьей будке, потому что он «вел себя как собака и должен был жить с собаками».

– Я каждую секунду своей жизни думал только о побеге и ушел из дома сразу же, как мне исполнилось шестнадцать.

– Ты все еще не разговариваешь с ними? Со своей семьей?

– С чего бы? В этой жизни мы обязаны только самим себе. Что? Ты осуждаешь.

– Нет. Наоборот. Я никогда даже не думала разорвать отношения со своим отцом. Ты как будто дал мне сейчас разрешение.

– Ты собираешься наподдать старому ублюдку?

– Нет…

– Почему нет?

– С ним весело, когда он не ведет себя по-ублюдски.

Он состроил гримасу.

– И ты всегда будешь рядом со своей семьей.

– О нет, я и раньше уходила от семьи.

Эти слова вырвались бессознательно. Когда Оз стал расспрашивать, я продолжила и рассказала ему, как именно мы с папой покинули Ирландию. Я была так далеко от дома, что риски казались незначительными. Кроме того, что-то во мне хотело показать Озу, что я так же устала от жизни, как и он. Я путешествовала не так уж много в географическом смысле, поэтому надо было доказать, что мне все равно пришлось повидать немало несчастья.

Оз покачал головой.

– Кажется, он просто так коптит небо. Я к тому, что… Ты живешь в Лондоне? А он клянчит мелочь у разведенок? Нет числа схемам, которые он мог бы проворачивать: махинации с доставкой, мошенничества с инвестициями. То есть если уж хочешь мошенничать – делай это нормально. Преступная деятельность не отменяет профессиональную этику.

– Ну, сейчас с ним весьма обеспеченная пожилая женщина. Шотландская аристократка. Что, впрочем, не помогает ему вернуть деньги, которые он мне должен.

– Это разбивает мне сердце, – сказал он, а его рука по-паучьи продвигалась к моей по розовой скатерти.

Я покраснела, когда он коснулся большим пальцем моего запястья.

– «Разбивает сердце» – по-моему, слишком сильно сказано. Скорее вызывает трудности.

– Да уж, трудностей полно. Я думал, ты заплатишь за ужин.

Мы были пьяны от водки и духа путешествий. Я чуть не упала от смеха, и с меня окончательно сползла шаль.

– А я вот надеялась, что еда будет за твой счет. Я потратила последние рупии на этот жуткий отель.

В конце концов Оз договорился с владельцем ресторана, расплатившись гашишем – той же самой темной липкой штукой, которую мы потом курили из трубки на берегу реки.

Я слушала и тупо кивала в наркотическом дурмане, а он говорил.

– Оз – это распространенное имя в Турции?

Он кивнул.

– Сокращенное от Озгур.

– Что самое лучшее в Варанаси?

– Погребальные костры. Мне нравится мысль, что у нас был миллион сущностей до этой и будет еще миллион после. И что такого особенного в этом конкретном теле? Какой смысл класть его в землю, как делают христиане?

– А худшее?

– На рассвете, во время речной прогулки по Гангу, на поверхность всплыл крохотный трупик. Индийцы не кремируют детей.

Дрожь пробрала меня до костей, и я почувствовала, как по щеке катится слеза.

Он улыбнулся, промокнув мое лицо бахромой от шали.

– Я хочу тебя поцеловать, – сказал он, но вспомнил, как в Индии относятся к публичным проявлениям чувств. – Сейчас начнется церемония Ганга Аарти[77]. Пройдем ее вместе?

Мы протиснулись через толпу, туда, где пять индуистских священников пели в океане цветов, размахивая масляными лампами в виде кобр. Все это время Оз стоял позади меня. Его голос мягко щекотал мне ухо, когда он шептал: «Это подношения божествам… Цветок для нерушимости… Вода и платок для текучести… Пламя, потому что свет уничтожает тьму незнания…»

Мы переплетали пальцы над светильником аарти и подносили руки ко лбу. Посреди шумной толпы Оз пел «Om Jai Shiv Omkara», а потом убрал локон с моей ключицы, наклонился и – быстро, просто – дотронулся до нее губами.

После церемонии мы с Озом снова покурили гашиш, разделив свой кайф с двумя садху[78], которые звенели колокольчиками, приколотыми к их телу под набедренными повязками. И я подумала, обкурившись окончательно, как хорошо я их понимаю: их глаза будто застыли, они рассчитывают только на щедрость других, умоляя о еде и гашише, они, как и многие другие, были брошены, а потом стали блуждать, не надеясь на жизнь и не ища смерти.

– Пойдем туда, – неожиданно сказал Оз, отламывая небольшой кусочек гашиша для садху. Он взял меня за руку и повел через толпу, которая начала собираться рядом с Асси Гхатом[79].

– Что происходит? – спросила я.

По ступеням вниз к берегу несли пожилого мужчину.

– Он умирает, – сказал Оз. – Но он это принял. Он проводит небольшую церемонию в кругу семьи. Когда человек умирает в Варанаси, все его грехи исчезают. Даже те, что накопились за тысячи предыдущих жизней.

С верхних ступенек мы видели, как мужчина упал, и священник начал поглаживать его по спине, а Оз меня приобнял. Земля словно дрожала, и ноги подкашивались от второй дозы гашиша.

Мое полуопущенное лицо было мокрым от слез.

Голос Оза, стоявшего за моей спиной, прозвучал откуда-то очень-очень издалека.

– Тебе грустно за него?

Я покачала головой. Я была рада, что человек умирает безвинным – чистым.

– Просто думаю о своих прошлых жизнях, – сказала я.

Они переложили труп на носилки и удостоверились, что человек действительно мертв. Семья плакала. Наконец мужчина перенес тело к кострищу и уложил туда хворост. Голова и ноги старика все еще были видны.

Сын умершего ходил вокруг погребального огня и поджигал его со всех сторон горящей соломой. Как только дерево зашлось, над нами понеслись клубы дыма. Сын наполнил глиняный горшок водой из реки, плеснул ее в огонь, а потом разбил так резко, что я вздрогнула.

Мне показалось, что в моей груди задвигались тектонические плиты.

Оз сказал:

– Он разбил горшок в знак окончания отношений.

В этом было столько смысла. Даже для моего затуманенного сознания. Кто-то умер, и ты испытал это, задействовав все пять органов чувств. Ты почувствовал удар. Ты услышал гул огня. Ты уловил плотный, густой запах пепла. Ты увидел, как тот, кто так много значил для тебя, снова обращается в ничто прямо перед твоими глазами.

Лицо мертвеца утратило человеческие очертания – это был просто сереющий черный уголь. Но огонь продолжал гореть.

И в моем сознании возникла одна мысль: пылающий силуэт, дрожащий посреди бушующего огня, напомнил мне о матери – женщине, к которой я так никогда и не потрудилась вернуться, даже после ее смерти. Я внезапно осознала, что этим предала ее даже больше, чем когда покинула Ирландию. Хорошая дочь так бы не поступила. Она бы нашла некролог, собрала бы оставшиеся от нее вещи, пришла бы на могилу. Почему я этого не сделала?

Отучившись от эмоций так же, как от ирландского акцента, я впервые поняла, что, возможно, совсем не преданность отцу останавливала меня от поисков мамы. Может быть, я была зла на нее. Может быть, все эти годы какой-то упрямый маленький голосок у меня в голове вопрошал: «Почему? Почему я должна охотиться за ней, если она сама даже не пыталась меня найти?»

– Что такое? – спросил Оз, разволновавшись, когда я прижала ладони к лицу.

И все, что я смогла сказать, было:

– Кажется, ко мне пришло мое прозрение.

Марианна де Феличе

(Пять лет спустя)

Единственный, кого актер может играть, – это он сам. Он сам в тысяче и одном варианте, продиктованном тысячью и одной ролью.

Чарльз Маровитц, Станиславский и метод

Глава семнадцать

Жить в большом городе – это как растить детей, в том смысле, что дни длинны, а годы быстры. Пять недель становятся пятью месяцами, а те перерастают в пять лет.

Подслушанный в маникюрном салоне разговор помог мне напасть на субаренду в Ред-Хуке, где мы и жили в студии на цокольном этаже, пока я не решила перебраться на Манхэттен – неважно, какой ценой.

Переезд оказался гораздо более сложным делом, чем я ожидала. На фоне риелторов с Манхэттена Рэнди выглядел честным парнем. Я невероятно внимательно перечитала все рекламные объявления и готова была выбрать что угодно, лишь бы оно соответствовало бы нашему крошечному бюджету. Но каждый раз, когда я приходила на «просмотр», квартира почему-то оказывалась агентской конторой. Внутри я обнаруживала кучу людей с бейджиками, толпящихся, словно коровы в хлеву.

– Вы по поводу какой квартиры? – спрашивали они, вращая глазами.

– Двухкомнатная, во Флэтайроне.

– О, – отвечали они, а потом начинали неуклюже объяснять, что «двухкомнатная квартира на Манхэттене», которую они рекламировали, на самом деле студия в Квинсе с «прекрасной транспортной доступностью» и разрешением от хозяина ставить дополнительную стенку.

После двух недель нескончаемого вешанья лапши на уши я просто взвыла. Вся эта схема «заманить и подменить» явно была создана для того, чтобы я наняла агента за непомерную плату, а я не собиралась делать им такой подарок.

Тогда я решила связаться с самым скользким агентом по недвижимости, которого только встречала, – он предложил показать мне студию, за которую не взималась комиссия, а по приезде, через полчаса, сказал, что ее сняли, и предложил показать «другую» прямо вниз по улице, по которой дополнительная плата составляла уже полторы тысячи долларов.

Я отправила ему заявку по электронной почте – а вместе с ней кейлогер[80] и программку для просмотра происходящего на мониторе. После того как он открыл мое письмо, я видела все, что он делает на своем компьютере – его пароль, его сообщения, странное порно с ниндзя, которое он смотрел, когда босс не видел. Среди его писем я обнаружила одно от арендодателя, который предлагал ему плату за то, чтобы он привел потенциальных жильцов в студию на углу Семьдесят Второй и Второй. Я послала свою заявку арендодателю напрямую, и в тот же день мы въехали.

Я изменила свою бизнес-модель, когда дети пошли в школу и у меня освободилось больше времени для «работы». За следующие четыре года я создала несколько веб-сайтов несуществующих компаний, оказывающих SEO-услуги, где предлагалась «особая скидка» для малых бизнесов: покупая пакет услуг за 499 долларов в год, они якобы увеличивали посещаемость своих сайтов и вероятность оказаться в верхних строчках поисковиков. Я принимала электронный перевод и вела липовый сайт еще месяц, рассылая клиентам длинные информационные письма. Потом я закрывала сайт и банковский счет, делала перерыв в пару дней и начинала весь процесс заново. Это был не самый надежный способ зарабатывать себе на жизнь, но годы актерства научили меня жить в режиме «то пусто, то густо».

Работа – это, безусловно, удовольствие, доступное только взрослому человеку, и в какой-то момент я стала понимать, что мне этого не хватает. В Мидтауне я смотрела снизу вверх на высокие офисные здания и чувствовала жгучую зависть к мужчинам и женщинам, которые с помощью работы переосмысляли жизнь и собственную личность, а не только получали холодные, надежные наличные. Но даже с новым номером социального страхования и фальшивой грин-картой я не осмеливалась претендовать на честный заработок. Вместо этого я использовала материнство как клапан для выпуска пара – изящный и удобный способ избавляться от излишков трудоспособности.

Родители в общеобразовательной школе Джио, которую я в какой-то момент переименовала в своей голове в «ОШ 666», отрабатывали полную 49-часовую неделю, а потом еще находили в себе силы записываться волонтерами в загородные поездки или социальные столовые. Когда какой-нибудь энтузиаст из родительского комитета, перегнувшись через стол на распродаже домашней выпечки, спрашивал меня: «А ты работаешь, Марианна?» – я обычно застенчиво говорила что-то про скромные выплаты, которые я получаю после «развода», и указывала на чьи-нибудь капкейки, утверждая, что это мой вклад.

Положение матери на алиментах удовлетворяло всеобщее любопытство, но порождало во мне что-то типа внутреннего комплекса. И когда Джио исполнилось десять, я поняла, что мое чувство незащищенности передалось и ему.

Он взращивал в себе эту неуверенность, как щенка, которого прячут в коробке. Я пыталась обсудить это с ним. Я спрашивала, не обижают ли его другие дети из-за матери-одиночки или смутного прошлого. Но он просто чесал затылок, качал головой и возвращался к просмотру Ютуба, где его любимые видео всегда заканчивались одним и тем же неразрешимым вопросом: «Где же находится Кармен Сандиего?»[81]

Возможно, он так интересовался географией, потому что многие его одноклассники были билингвами. Джио рассказывал об их отцах – корейских продавцах, индийских водителях такси, сербских водопроводчиках – в деталях, достойных вуайериста. Но друзей у него не было. Дистанцировавшись от других детей, он занял позицию исследователя.

Так было до тех пор, пока он не попал в серьезные неприятности во время поездки с классом в Музей моря, воздуха и космоса «Интрепид».

Меня тогда там не было, что говорило совсем не в мою пользу. Я понимала это, когда спешила на встречу с его учителем и школьным директором. Как «безработная мать» я просто обязана была предложить свою помощь и сопровождать эту экскурсию. Вместо этого все утро я провела за написанием десятков восторженных отзывов о своей очередной фальшивой «SEO-компании», а перед этим разрешала щекотливую ситуацию с «Рото-Рутер», которые требовали невозможного: они хотели, чтобы их название высвечивалось первым при запросе «водопроводчики Квинса» в Гугле.

Директором оказалась женщина приблизительно моего возраста с низким хвостом, который подчеркивал ее огромный круглый лоб и ухоженную кожу, сияющую, как самовар. Она радостно меня поприветствовала, и этот настрой полностью соответствовал ее ослепительно оранжевому платью.

– Миссис Де Феличе, – сказала она, – пожалуйста, присядьте. Я знаю, что это не те новости, которые вам бы хотелось сегодня услышать. Мы только сейчас сидели тут вместе с мисс Ингарта и пытались найти хоть какой-то смысл в том, что произошло.

Я закинула ногу на ногу и заметила в углу аквариум. В нем две серебристые рыбки плавали вокруг керамического затонувшего корабля, иногда стремительно заныривая внутрь.

– В сообщении, которое я получила, говорилось, что Джио чуть не стал причиной происшествия. Но оба ребенка в порядке?

Каждый раз, когда звонили из школы, я паниковала, ведь его свидетельство о рождении было подделкой, и это в любой момент могли обнаружить.

Учительница Джио мисс Ингарта провела рукой по своим коротким, бесцветным волосам.

– «Происшествие» звучит так, как будто что-то произошло само по себе. А это было сделано намеренно.

– Мой сын никого никогда не обидел бы, – сказала я с идеальным североамериканским акцентом, который за последние пять лет мне удалось как следует отточить. При этом я не столько «говорила по-американски», сколько копировала манеру своего отца. Во время нашего первого года в Бруклине Джио постоянно спрашивал: «Мам, а помнишь, как раньше ты называла меня „старина“?» или «Мам, а помнишь, раньше ты говорила что-то типа „сделано на отличненько“?» Каждый раз я отвечала одно: «Я немного жила в Британии, ты же помнишь, Джи? Но теперь я американка, и я хочу звучать как американка. Как говорится на тех дурацких наклейках на бампер: „Добро пожаловать в Америку, говорите по-английски“».

Мисс Ингарта опустила тяжелую ладонь на стол директора.

– Во-первых, Джио игнорировал ограничения. Он перешел через два ограждения, на которых говорилось, что полетная палуба закрыта. Я уже молчу о том, что детям положено держаться в составе группы!

– Значит, в этом проблема? Что мой сын зашел на полетную палубу, хотя этого делать было нельзя? Я не поощряю его поступка, но, я уверена, каждому мальчику захотелось бы посмотреть на самолеты. Не очень понимаю, как это могло подвергнуть его – или чью-нибудь еще – жизнь опасности.

Мисс Ингарта не нашла что ответить.

Директор кинула на нее взгляд, говоривший: «дайте я с этим разберусь».

– Дело в том, что Джио уговорил шедшего с ним в паре мальчика пойти с ним.

– Разве это плохо? Что Джио наконец-то начал заводить друзей? К тому же разве их не специально просят держаться парами?

– В данном случае имело место принуждение.

– Принуждение?

Мисс Ингарта выразительно наклонилась вперед, обращаясь не ко мне, а к директору.

– Когда я подошла, Джио завлекал другого ребенка на парапет! За свою карьеру я повидала многое, но от этого зрелища у меня кровь в жилах застыла. Он делал это специально! Я содрогаюсь при мысли о том, что бы случилось, обнаружь я их на пару минут позже.

– Давайте не будем чересчур драматизировать, – сказала я.

– Драматизировать! Мы говорим о падении в Гудзон с высоты семнадцатого этажа!

Аквариум булькнул.

Сложив руки на груди, я покачала головой.

– Когда вы говорите «завлекал», что именно вы имеете в виду?

– Он говорил: «Нет, отсюда ничего не видно. Залезай наверх, я подсажу».

– Вы так рассказываете, как будто он социопат. Я же слышу, что десятилетний мальчик просто захотел похулиганить с другом.

– У Джио нет друзей, – сказала мисс Ингарта. – Вы и сами это упомянули.

– Есть у него в жизни мужчина, на которого можно равняться? – спросила директор.

– О моем бывшем муже тут речи идти не может. У него некоторые… – я засомневалась на минуту, чтобы произвести должный эффект, – проблемы с зависимостью.

Небольшое расследование показало, что Рэнди может уже и не быть тем цветущим алкоголиком, как раньше, когда я имела исключительное удовольствие быть его «женой». Последний раз, когда я проверяла его «список пожеланий» на сайте одного крупного книжного магазина, я обнаружила там несколько книг по избавлению от зависимостей, в том числе «Двенадцать шагов и Двенадцать традиций», которой пользуются Анонимные Алкоголики.

– Извините, – сказала директор. – Видит бог, каких только семей не бывает. Вы думали о каких-нибудь менторских программах? Или детских лагерях для мальчиков? Регистрация, наверное, уже прошла, но, между нами, я могу подергать за кое-какие ниточки. У меня где-то есть список сайтов, сейчас.

Она нажала на кнопку, попросила своего ассистента захватить буклеты и добавила, глядя на меня:

– Мальчику нужно видеть, что мужчины тоже бывают добрыми.

Я кивнула в знак согласия.

Вместо того чтобы искать свою дочь, Рэнди действительно забрал страховку. И, насколько я поняла, он даже не использовал ее, чтобы спасти дом в Катскилле. Вместо этого он вложил деньги в свою собственную фирму по продаже недвижимости, базирующуюся в Майами. «Мюллер Риэлти». «Все, что вам нужно, чтобы найти недвижимость в Корал-Гейблс и Южной Флориде».

– Я поняла, – сказала директор. – Значит, нам еще предстоит решить, как быть с этой ситуацией. И, думаю, я выскажу общее мнение, что Джио пока не стоит посещать уроки.

– Вы отстраняете его?

– Я предпочитаю термин «внешкольное образование».

После встречи я поехала забирать детей с продленки. Они были в школьном спортзале, где Джио печально сидел на пластиковом стульчике, а более «социально адаптированные» мальчики пытались сорвать друг с друга штаны.

– Извини, мам, – пробормотал он, когда увидел меня.

– Ничего, – сказала я.

– Они тебе рассказали, что случилось?

– Да. Но я лучше послушаю твою версию.

– Я не видел знак.

Я смерила его недоверчивым взглядом.

– Твоя учительница сказала, что там было два знака. И ограждение.

– Мне хотелось забраться повыше, – сказал он своим кедам. Он ковырял большим пальцем место, где подошва начала отходить.

– Ладно, – вздохнула я. – Пошли к киоску, куплю вам обоим по шоколадному батончику.

Когда я была мятежным лондонским подростком, я всегда так и поступала: ходила к газетному киоску, как в кабинет психотерапевта, пила и читала журналы, чтобы отвлечься от собственного никчемного, изматывающего существования. Когда мы пришли, Кэт нашла книжку с играми в слова. Джио стал пролистывать «Нэшнл Джео график». А я с головой погрузилась в «Сан» и оторвалась от подробностей внебрачных романов знаменитостей, только когда заметила, что Кэт уронила свою книжку на пол.

Все еще злясь – ну никак не было возможно, чтобы Джио намеренно хотел утопить одноклассника: он вырезал из журналов статьи про исчезающие виды кондоров, ради всего святого! – я наклонилась и увидела, что журнал открыт на странице с гидом по школам разных стран. В первой же колонке было описание школы «Бульвар».

БУЛЬВАР: нашумевший тренд: все знаменитости здесь; попасть невозможно; самая модная школа в Нью-Йорке (ergo[82], в Штатах?). Что, правда? «Это наиболее плодотворное обучение, какое только можно себе представить», – рассказывает манхэттенская мамочка. Все по последнему слову техники. Бруталистская архитектура. Произведения искусства в духе «Тейт-Модерн». Отличники – хорошо, но креативная жилка и языковые навыки – лучше. Регистрируйтесь еще в родильном отделении. На старт, внимание, взлет! Образование по первому классу.

Глядя на блестящий журнал у себя в руках, я подумала, что мисс Ингарта, может, и права насчет того, что Джио не вписывается. Даже с поддельными документами мы все равно были как бельмо на глазу для системы общего образования. И мне уже до смерти надоело быть аутсайдером – ирландкой в Англии, британкой в Америке, чудачкой в «ОШ 666». Но почти все в «Бульваре» были иностранцами. Это скорее была не школа, а налоговый рай. Как Монте-Карло или Каймановы острова. Я представила, какой там царит фальшивый до мозга костей аристократизм. Нувориш оценивает нувориша. Все настолько заняты вопросом «Ты что, не знаешь, кто я такой?», чтобы остановиться и спросить: «А вот кто ты такой?»

Кроме того, эта школа была прямо-таки собранием легких мишеней. Столько скучающих миллиардеров, лишенных обычной для человека личной группы поддержки, которая оградила бы их от людей вроде меня.

Вот только у нас никогда не будет денег и связей, чтобы попасть туда. Нужно быть богатым наследником, ходить в элитный детский сад или сделать взнос в двадцать миллионов долларов.

Либо так, либо нужно работать над какой-то менее меритократической схемой поступления – трахнуть кого-нибудь из приемной комиссии, например.

Секс обычно не входил в мой перечень техник очаровывания людей. После Рэнди – нет.

Роль была слишком проста. Отчасти в этом было дело. Кто угодно может сыграть сексуальную сирену при наличии данных: взгляд олененка, как у Мэрилин, грудь Брижит Бардо и громкий, вульгарный смех. Ты играешь на визуальных слабостях мужчин и их инстинктах защитника. Хихикаешь с невинностью школьницы, пока тело подает все мыслимые сигналы о сексе. Здесь нет ничего сложного. Следовательно, нет и ничего волнующего.

К тому же такого рода способы озолотиться самые ненадежные. Со временем мужчины начинают хотеть иных удовольствий. И если отец не убедил меня в этом, то это точно сделал Рэнди. Паршиво, когда тебя в тридцать с небольшим променяли на какую-то Ванессу. Не хотелось и в сорок рисковать остаться ни с чем, кроме привычки наносить на ночь крем от морщин.

Но моей целью было поступление, а не полное финансовое обеспечение. К сожалению, маленькое расследование показало, что все члены приемной комиссии были женаты. Был один преподаватель-консультант, не связанный брачными узами: Фрэнсис Блейк.

«Фрэнсис, – подумала я, кликнув на видео с его записанным на камеру уроком писательского мастерства. – Будем молиться, что он податливее папы римского»[83].

В своих блогах Фрэнсис начинал внушительное количество предложений со слов «Хотелось бы надеяться», а это уже само по себе наводило на мысль, что он – хорошая мишень. Тем более он был любителем технологий и вел очень активную социальную жизнь в Сети, считая, что использует интернет в качестве образовательного ресурса. Он твитил преподавательские советы («Возможно, гений в твоем классе – совсем не тот ученик, на которого ты делаешь ставку») и каждый день выкладывал #селфисостудентом, отличившимся на его занятии. «Эта девочка может выразить всю идею в одном предложении» и «Встречайте вашего нового литературного редактора! У Дэвида Ремника[84] нет ничего на этого парня!».

Я без конца листала фото, запоминая его ковбойскую челюсть, добрые ореховые глаза и милую вудиалленовскую привычку носить костюмные брюки с кроссовками.

Еще несколько недель я занималась сталкингом – следила за всеми его аккаунтами.

* * *

Я осуществила «заход» одним сонным майским воскресеньем, когда Фрэнсис разместил в Сети фото рукописи Джейн Остин и отметился в библиотеке Моргана.

Все внутри затрепетало. Если влюбленных обычно изображают в окружении сердечек и поющих птичек, то меня стоило бы нарисовать среди логотипов школы «Бульвар» (маленькая лодка с парусом в виде буквы «Б»).

Оставив детей с няней, я надела самое обтягивающее дневное платье и на максимальной скорости поехала в центр.

Я представляла себе классический профессорский типаж: неуверенный в собственной физической привлекательности, падкий на чистую сексуальность. Уже в библиотеке я решила соблазнительно поправить ремешок на туфле, нагнувшись, но Фрэнсис был слишком занят рассматриванием какой-то инсталляции.

Неужели я ошиблась на его счет? Вживую он выглядел уверенным и немного романтичным. «А вдруг ему не нужна сексуальная сирена?» – подумала я. Вдруг ему нужен кто-то, кто был бы так же чуток и умен – партнер, с которым, как выразилась бы дама за стеклом библиотечной витрины, он мог бы «вести беседу»?

Я не читала «Гордость и предубеждение», только смотрела фильм, и, хоть убей, не могла вспомнить ничего, кроме мокрой рубашки мистера Дарси. У меня была идея забежать в туалет и почитать краткое содержание, но тогда я могла упустить объект.

– Вот было бы здорово организовать пикник на тему Джейн Остин? – сказала я, отбросив все сомнения.

Фрэнсис вежливо взглянул на меня, как будто не был уверен, что я обращаюсь к нему.

– И как же это будет выглядеть? – после секундного размышления сказал он. – Типа, «Сладость и предубеждение»?

Я даже отдаленно не знала, что имела в виду. Просто пыталась подобрать ключик к нему – что-то, что поведет меня дальше.

– Именно так и будет! – сказала я, изображая игривость.

Он сдержанно улыбнулся, но не было похоже, что он еще что-то скажет.

От внезапной атаки он замкнулся. А может, я ему просто не понравилась.

Меня поразило, как глупо с моей стороны было думать, что я могу без проблем подцепить любого мужчину после пяти лет без свиданий. Особенно с мешками под глазами, двумя детьми от двух предыдущих браков, без работы…

– У кого-то такое может вызвать предубеждение.

Я покраснела, услышав его критическое замечание, но, как только мои щеки запылали от стыда, я сфокусировалась на его ореховых глазах. Они были карими с голубыми бликами, как потревоженная вода. И светились смехом.

Как только я поняла, что он имел в виду, засмеялась мягко и тихо, будто это предполагало некоторую интимность между нами.

– И гордость, да? Гордость и предубеждение?

Его легкая улыбка пробудила приятные воспоминания времен студенчества. Он не хотел продемонстрировать свой интеллект – скорее он был счастлив оттого, что помог мне обнаружить мой.

После музея Моргана я пригласила Фрэнсиса выпить кофе в «Мэдисон Бистро».

Я рассчитывала использовать его, чтобы пропихнуть детей в «Бульвар», не более того. Но когда я сидела напротив, прикладывая титанические усилия, чтобы заполнить неловкие паузы, характерные для разговоров на первом свидании, я решила, что пакет его услуг должен включать еще и бесплатное обучение.

Вскользь упомянув Кэт и Джио, решила переходить к делу без дальнейшей болтовни.

– Судя по тому, как вы внимательно меня слушали, у вас тоже есть дети? – спросила я. – Они тоже посещают школу, где вы преподаете?

– Нет. В смысле, – Фрэнсис прочистил горло и сделал глоток чая, – я очень люблю детей, но своих у меня нет. Даже если бы были, наша школа – одна из самых дорогих в городе. Сомневаюсь, что я мог бы это себе позволить. Какая ирония, правда?

У меня все внутри упало, но виду я не подала.

– У вас нет права на бесплатное обучение как у преподавателя?

– Только скидка. Я бы не хотел называть нашего директора торгашом. – Он улыбнулся, изображая игривую дипломатичность. – У него просто… Деловой подход. Он работал в большой корпорации, прежде чем обратиться к сфере образования. В какой школе учатся ваши дети?

Я рассказала ему об «ОШ 666». Описала, как учительница Джио говорила, что он «не вписывается».

Подлинное сочувствие. Фрэнсис слушал со всем вниманием.

– Если вы хотите чему-то научить детей, нужно воспитать в себе хотя бы базовое чувство доброты. Кажется, учителя Джио не особо работали над этим.

– Да, – сказала я, подумав об отце. – Я тоже давно это поняла.

– Вы преподаете? – с удивленной интонацией.

Его глаза стали мягкими, как легкое прикосновение, и я поняла, что он готов открыться.

– Ну, я преподавала. Еще в Британии.

Вибрации между нами были очень приятными, а мой предполагаемый опыт в сфере образования повысил температуру. Фрэнсис выглядел возбужденным, в самом хорошем смысле. Ему нужно, чтобы все было как у Остин: духовное родство, интеллектуальное равенство.

– Какой предмет? – спросил он.

Объекты с живым умом заставляют понервничать. Мой отец любил говорить, что печать интеллекта – опасная печать. При этом у Фрэнсиса было очень много достоинств – таких, о которых я не задумывалась, пока не столкнулась с ними лицом к лицу. Его административное влияние в «Бульваре» было одним из самых весомых. Меня восхищало и его рвение в общем. Видит бог, он сказал слово «педагогика» с такой страстью, что я услышала «оргия».

– Драматическое искусство, – ответила я инстинктивно.

Я увидела, как улыбка сначала появилась в морщинках вокруг глаз. Он взял ложку так нежно, будто в своих мыслях прикасался ко мне. У него были красивые руки, не считая обгрызенных ногтей.

Мы поговорили еще, и я размечталась о том, как Джио понравится в «Бульваре», если Фрэнсис сможет его туда определить. Он возобновит занятия китайским, которые начал в «Довольных пальчиках», подружится с другими долговязыми мальчиками, которые безостановочно крутят глобус на Google Earth.

Фрэнсис заплатил по счету с молчаливой галантностью (это было многообещающе), а я в это время взяла его телефон и вбила новый контакт – «Марианна».

* * *

Пока ехала в метро, думала: насколько тяжело будет играть роль учителя? Это явно улучшило мнение Фрэнсиса обо мне. К тому же в памяти еще сохранились остатки студенческих знаний.

Тем же вечером, дома, я послушала подкасты для учителей о «Подлинном лице преподавателя» и старательно записала те куски, которые могли бы сойти для первоначального сценария. Сегодняшний язык учителей сильно отличался от привычного мне. Педагоги обсуждали что-то под громкими названиями «нацеленность на рост» и «проектное обучение». Они жаловались друг другу на профессиональное выгорание – на то, что они «живут» в роли учителя, а в классе иногда просто выполняют набор функций. Я почти забыла, что они говорили о преподавании. Беседу будто вели актеры, которым нужно любой ценой «зажечь» аудиторию студентов, и это убедило меня, что мое театральное прошлое делает меня идеальным кандидатом для этой работы.

Терминология была основной проблемой. Дисциплина стала «менеджментом учебного процесса». Обсуждение – «активным обучением». Преподаватель не говорил «истина», он говорил – «убеждение», «соглашение», «верификация», «обоснование» и так далее. Я выучила целый список профессиональных словечек. К моему облегчению, легенда укреплялась, и это принесло плоды. Фрэнсис сказал, что восхищается моей готовностью отбросить устаревшие представления о педагогике.

Он служил для меня локомотивом и в других отношениях. Когда он наконец поцеловал меня, то сделал это страстно, прижав к парадной двери моего дома, с жадным желанием мужчины, который вырос не наяривая на отцовский «Плейбой», а зачитываясь маминой «Дельтой Венеры»[85]. В нем несложно было увидеть ботаника – книжный мальчик, который долго не мог расстаться со своей девственностью. Он боялся и почитал женщин. Мы были для него загадкой. Таинством. Может быть, именно поэтому он решил работать в области образования, где традиционно доминируют женщины. Чтобы поклоняться. Разумеется, я обобщаю – все это касалось только начала наших отношений. Вообще он был романтиком: ему очень нравилась идея любви в принципе, а затем – любви ко мне, в частности.

– Ты правда скучаешь по занятиям, да? – спросил меня однажды Фрэнсис у долларового книжного развала за «Стрэнд»[86], где он застал меня листающей книгу «Невежественный учитель»[87], где говорилось, что человеку не нужно предварительное знакомство с предметом, чтобы преподавать.

– Да, – ответила я честно. – Я получила не самое конвенциональное воспитание. Школа всегда была для меня домом, за неимением настоящего. Думаю, в каком-то смысле это до сих пор так.

– Ну, буду держать ухо востро по поводу новых вакансий.

– О, совсем не стоит!

– Почему нет?

– Я просто подумала, что могла бы выбрать другой путь. Начала искать работу несколько месяцев назад и еще не была ни на одном собеседовании. Такое ощущение, что мое резюме превратилось в список того, чем бы я больше никогда не хотела заниматься, – я сделала шаг навстречу ему, освобождая путь группе нью-йоркских студентов, громко делящихся друг с другом мыслями о капитализме.

– Ты же не думаешь так на самом деле?

– Нет, не думаю. Я просто помню, какой я была уставшей.

– Все учителя мечтают поспать, – сказал он. – Это основная причина, почему мои предыдущие отношения не сложились.

Я рассмеялась – это была ошибка, учитывая то, как он нервно смотрел на меня, будто ожидая, что я разоблачу его слабости.

– Вы разошлись, потому что ты всегда слишком уставал для… – я попыталась выбрать эвфемизм из сферы образования, – экспликации?

Он хохотнул.

– Помимо всего прочего. Сложно посвятить жизнь тому, кто засыпает среди стопок бумаг в девять часов вечера или не приходит домой к ужину, потому что у юношеской сборной сегодня волейбольный матч.

– О, значит, вы были обручены?

– Были… был.

Как будто его волновала грамматика.

Я сомневалась, что разрыв действительно произошел из-за его профессии. Это все звучало как речи брошенки, иначе говоря: слишком гладко и чистенько, чтобы быть правдой. Но я все равно согласилась с ним:

– Гражданские этого не понимают. Когда ты выходишь замуж за учителя, школьное сообщество становится семьей.

Морщинки у его глаз стали глубже, когда он произнес:

– Ты сама это сказала.

Не то чтобы я хотела обесценить свое мастерство соблазнительницы, но справедливости ради надо заметить, что время для меня было просто идеальное. Он только расстался, но еще не вышел на голодную охоту. Он не бросался на что попало, но искал любви.

– Что ты об этом думаешь? – спросила я, зачитывая вслух кусок из «Невежественного учителя»: – «Люди хотят быть рядом с педагогом, который работает на границе между чувством и его выражением… Тем, кто пытается озвучить немой диалог души с самой собой; кто ставит все оказанное ему доверие на идею схожести умов».

Он подошел сзади, обнял меня за талию и положил подбородок на плечо.

– Я думаю, мне не верится, что ты это читаешь.

– Это хорошо или плохо?

Он глубоко вздохнул и коснулся губами моего затылка.

– А ты как думаешь?

Его двухкомнатная квартира на углу Тридцать Четвертой и Десятой была Тадж-Махалом по сравнению с нашей, где с трудом помещалась детская двухъярусная кровать и мой диванчик, но все же на ней был виден отпечаток холостяцкой жизни.

Например, у двери с нездоровой аккуратностью были выставлены пять пар кроссовок для бега и еще больше лоферов[88] – замшевые серые, цвета хаки, с кисточками и плетеным мысом, – которые хипстеры обычно носят с подвернутыми джинсами. Это была Организация Объединенных лоферов, и я не могла даже представить, зачем преподавателю в школе может понадобиться столько обуви.

– Могу я предложить тебе что-нибудь выпить? – спросил он и открыл холодильник настолько широко, что я смогла увидеть ужас, творившийся внутри. Контейнеры с едой навынос в фольге, недопитая газировка в маленьких баночках и даже литровая «Кола».

Я покачала головой и приоткрыла занавеску на кухне, за которой красовалась забитая мусором вентиляционная шахта.

– Там особо не на что смотреть, – сказал Фрэнсис.

– Мне нравится. Этот же вид был за окнами всех отелей в Индии.

Он смотрел на меня с осторожным вниманием и сексуальным нетерпением, когда расспрашивал про города, которые я посетила, и правда ли, что Индия – это будто «мир со снятой крышкой».

Проигнорировав вопросы, я притянула его к себе, целуя. После соприкосновения наших языков я почувствовала характерный учительский запах: чернила из ксерокса и мятный чай. Выражаясь терминами из сферы образования, я провела «анализ его вовлеченности», оценив «эмоциональный рост», произошедший в его рабочих хлопковых брюках. Потом я отстранилась и попросила показать спальню.

Как я уже говорила, секс – это не самый эффективный метод соблазнения. Если нужно, чтобы объект раскрыл свой истинный характер, худшее, что можно сделать, – это раздеть его.

Люди не безоружны, когда они трахаются. Совсем наоборот. Они выстраивают стратегию.

Первый секс с новым объектом – это худший секс из возможных, потому что ты никоим образом не можешь сразу определить и удовлетворить эмоциональные потребности партнера. В зависимости от человека «секс» может быть обозначением огромной массы вещей: обязательство, побег, сила, подчинение. Мужчина, который на первый взгляд хочет только «присунуть», способен на нежную, деликатную любовь под порно-музыку, звучащую у него в голове. Возможно, что мужчина, который воспринимает тебя просто как ходячую дырку, будет фантазировать о том, что вы в браке; он может отвернуться и попросить тебя встретиться с его матерью до того, как его мужская секреция высохнет у тебя между ног. Так же верно и обратное. В отличие от соблазнения женщин, в котором я преуспела, с мужчинами секс вовсе не был прямым обменом сигналами и ответами на них.

По крайней мере, спальня Фрэнсиса оказалась аккуратной и удобной. Стены были украшены фотографиями с достопримечательностями Нью-Йорка: Крайслер-билдинг, Гранд Централ в солнечных лучах и все такое прочее – короче, то, что вешают милые, незадачливые люди, когда очень стараются. Подоконник был забит книгами, а цвет одеяла громко заявлял об одиночестве – не совсем синий, не совсем серый. Кондиционер шумно дул и плевался, и, как и в каждой нью-йоркской квартире, температура здесь никак не соотносилась со временем года.

Я с самого начала выбрала роль хищницы: впивалась в него, прижималась лобком к его бедру, притворяясь возбужденной и полагая, что именно этого он хотел – скромный тихоня, который первым коснулся меня за последние пять лет. Усилием воли мне удалось добиться румянца на щеках. Я старалась думать, как хорошо Джио впишется в «Бульвар», и представить умных и влиятельных друзей, которых он заведет, когда Фрэнсис его пристроит.

Сев на него сверху, я изогнула спину и начала двигать бедрами в такт трещащему кондиционеру. В приглушенном свете выражение его лица считать не получалось – оно просто не поддавалось интерпретации. Опустившись на колени, я взяла в рот. Ненадолго – всего на несколько секунд, пока Фрэнсис не остановил меня, притягивая к себе.

– Я хочу, чтобы ты была ближе, – сказал он. – Хорошо?

Он выключил свет, и мы обнялись в душной темноте. Поглаживая меня по волосам, он произнес:

– Дай мне выучить тебя.

Фрэнсис опустился к моей талии, и тело налилось в предвкушении, хотя в голове были только амбиции и стратегии. Я не хотела получать – я хотела давать, чтобы достичь цели.

Тело пробил озноб от его дыхания, когда он наконец коснулся меня губами. Я еще пыталась сконцентрироваться, пока язык приближался к самой важной точке. Издавала нужные звуки. Игнорировала нежность. Нельзя было допускать, чтобы это превратилось в сексуальное забвение или духовную связь. Резко – настолько, что я вернулась в реальность – он поднял мои ноги, прижав к моей груди. Никогда бы не поверила, что в постели он будет таким развязным – этот парень с бейджем «Бульвара» и в галстуке с ласточками.

Попытки выстроить стратегию разбивались о мое учащенное дыхание. Фрэнсис был любопытен и наблюдателен: отмечал причины и следствия, и если следствия соответствовали его ожиданиям, возвращался к причинам. Мои ноги были раскинуты. Пресс болел так, будто я смеялась или корчилась от боли несколько часов. Я была уже не женщиной – аморфным телом, растекшимся и дрожащим по всей поверхности.

Поднявшись, он трахнул меня так, будто читал Теннисона: полностью погрузившись в процесс, словно я была волнующим и сложным литературным шедевром. Тревожило, что он был слишком внимателен и видел меня сквозь пелену собственного удовольствия. Лучше бы он убрал руки от моего лица и перестал смотреть в глаза так глубоко. Такая близость могла подсказать ему, что я представляю из себя на самом деле.

Он сжал мою грудь – а казалось, что сердце. С каждым поцелуем я получала кислород. Это было просто какое-то насилие. Я не соглашалась ни на что, похожее на настоящую любовь. Но я продолжала цепляться за простыни, подчиняясь чувственному давлению под его рваный шепот: «М-м-м, детка, о боже». Все зашло слишком далеко. Я обвила его ногами в желании обладать каждой частицей. Того, за чем я пришла, было недостаточно. Наслаждение ужасало. И это противоречие достигло высшей точки – удовольствие превратилось в боль, а мое липкое дрожащее тело предало меня. От оргазма глаза наполнились слезами. А через минуту я лежала в лужице собственной хрупкости с ощущением, что во мне что-то сломалось. Остыл пот на теле, и я почувствовала себя абсолютно разоблаченной.

Глава восемнадцать

Мы с Озом провели ночь моего даршана в гостевом доме, который он порекомендовал, – точнее, в отделанной плиткой комнате с окнами на патио в шприцах и обезьяньих испражнениях.

В других обстоятельствах домохозяйка во мне была бы возмущена заляпанным кровью выключателем, кофейными кругами на журнальном столике и заржавевшей душевой лейкой. Но было не до того: я дрожала под тяжестью осознания того, что пропустила похороны своей матери, а потом под тяжестью Оза, грубо сорвавшего с меня походную одежду.

Мы занимались сексом всю ночь – невозможные шесть или семь часов, – в перерывах покуривая гашиш и покрывая друг друга поцелуями со сладким наркотическим послевкусием. Жужжание насекомых над ухом. Спертый от пота воздух. Иссиня-черные сумерки. Косяки, которые мы передавали друг другу, иногда приобретали вкус кофе и темного шоколада, и секс переставал казаться проверкой на физическую и духовную выносливость.

– Настройся на мое дыхание, повторяй, – говорил Оз в самом начале. – Ты почувствуешь. Это обмен энергией.

И, словно Шива, садился на кровать, звал к себе и прижимался мокрой от пота грудью к моей: его вдох наполнял мои легкие, мой выдох опустошал его.

Удушливое сбивчивое дыхание у погребального костра сменилось приливными волнами ощущений, которые, казалось, никогда не разбивались – лишь неторопливо и безустанно перекатывались между нами: от груди к животу, от живота к губам с землистым привкусом дыма. Оз покусывал мою верхнюю губу, и это подсказывало мне делать то же с его нижней.

С Озом все было сексом. Поглаживание – секс. Царапанье, шлепки – тоже секс. Ожидание – секс, раздражение – секс. Иногда даже «хорошая», «продуктивная» боль – секс. Откровенно сексуальным не было ничего. И в то же время все сразу: он трахал меня пальцами и костяшками, языком, членом и кулаком – и все было влажным после череды проникновений. Каждый раз, когда я, дрожа, была готова кончить, он успокаивающе клал руку мне на лобок или на сердце и спускал меня с небес на землю. Блаженство сменялось тоской. Тело умоляло. Я опять курила гашиш.

– Тебе так нравится, правда? – спрашивал он и снова погружал меня в блаженную агонию.

На закате Оз, для которого удерживать власть было важнее, чем на самом деле владеть, смотрел мне в глаза со всей своей жизненной силой. Меня настолько переполнило сексуальное исступление, что, клянусь, я кончила без единого прикосновения.

– Это и было мое прозрение? – спросил Оз, рисуя восьмерку у меня на груди. – Чувство такое, что так и есть.

Я взвыла:

– Только не называй меня своей богиней.

– О-о-о, – сказал он, наматывая мои волосы на свою руку. – Разве так плохо, когда тебя боготворят? Быть как Лакшми[89]: чтобы я расставлял по дому горшки и отгонял твоих злобных родственников? – Он хитро улыбнулся и прижал мои ноги к моей груди. Его лицо стало серьезным. – Останься здесь, со мной. Навсегда.

– В Варанаси?

Он кивнул.

– Я. Здесь. Навсегда. Едва ли есть такая возможность, учитывая то, что у меня заканчиваются наличные.

– Ты не можешь уйти. Я не пущу тебя, – сказал он и добавил, как наркоторговец: – Я достану тебе все, что нужно.

– Очень галантно. Но, насколько я могу судить, у тебя самого даже поссать негде.

– Значит, мы добудем денег вместе, – сказал он, касаясь влажными губами моей ключицы.

– Как?

– Я покажу.

Я боялась, что Оз имел в виду проституцию. Представляла свое фото в местной газете: губы красные, подведенные карандашом с сурьмой, чтобы клиенты не лезли целоваться. Уже чувствовала, как стараюсь отделить душу от тела, попивая сладкий пунш в ближайшем баре, пока Оз договаривался бы о цене с очередным извращенцем, который попытался бы расплатиться со мной бусами.

К счастью, мой новый парень не хотел сдавать меня в секс-рабство. Когда это стало понятно, его настоящее предложение показалось не таким уж невероятным. Наоборот, это раскрывало мое второе я.

– Готова? – спросил он на следующий день, когда мы подходили к автобусной остановке.

– Готова, – сказала я, перекрикивая сигналящие машины. Рикши и обшарпанные автомобили поднимали пыль вокруг. Марево плыло в полуденной жаре.

Приближался местный автобус, небесно-голубой и слегка помятый. Такие я знала хорошо: они были как школьные автобусы, только забивались гораздо плотнее – настолько, что люди высовывались из дверей и окон. Иногда пассажирам приходилось спрыгивать перед резкими поворотами, чтобы автобус не опрокинулся.

Двое молодых светловолосых туристов сошли на тротуар и стали пробираться сквозь океан тел, таща на себе спальники, рюкзаки и велозамки, которыми, видимо, приковывали вещи к сиденьям. Лица обоих выражали привычную для бэкпекеров сосредоточенную изможденность. У парня на лбу все еще висел фонарик для чтения в дороге. Девушка смотрела затравленным взглядом – будто она проснулась посреди поездки и обнаружила, что кто-то сидит у нее на коленях.

Водители маршруток сразу же обступили их со всех сторон, размахивая руками и выкрикивая: «Такси! Такси!»

Оз, натянув маску дружелюбия, двинулся к ним, таща меня за руку.

– Было бы неплохо, если бы индийцы научились стоять в очереди, да? – спросил Оз. – Вы шведы?

– Голландцы, – громко сказал парень, перекрикивая толпу. Он пытался рассмотреть карту, глядя через плечо своей девушки.

– Вы знаете, где находится отель «Джиоти»? – спросила меня девушка. У нее были красные глаза и красный нос с хлопьями обгоревшей кожи.

Оз взглянул на ее бумажки с высоты своего роста и ободряюще сжал мою руку. Все внутри перевернулось.

– Этот? – сказала я, тыча пальцем в карту, заляпанную кофе. – Это на…

– Лукса Роуд, – сказал Оз. – Мы чуть было там не остановились. Помнишь, милая? Но потом передумали и поселились в «ОК Интернешнл». Это совсем рядом. Может, доедем на такси вместе?

Их лица расцвели от радостного облегчения. Парень кивнул, а девушка сунула карту в висевший на груди рюкзак.

– Нам нужно снять наличные, – сказала она.

– Тут рядом банкомат, – любезно заметила я и взглянула на Оза. Он смотрел на меня из-под своих черных ресниц с таким восхищением, что мое сердце весело запело.

– Прямо за Лайф Бэйкери, – сказал Оз.

Я протянула руку девушке.

– Давайте рюкзаки, мы вас у такси подождем!

Они быстро обменялись взглядами – сомневались, разумно ли доверять свои вещи абсолютным незнакомцам. Но день был жарким, а сумки тяжелыми. Тем более они были измотаны после ночи в дороге.

Кивнув в знак согласия, они поблагодарили нас и ушли в указанном направлении. И как только уличный балаган из коров, беспризорников и женщин с бинди их поглотил, мы рванули куда подальше, прихватив рюкзаки.

Смеясь, мы бежали через грязные улицы, мимо торговца йогуртом в глиняных горшках, местных цветочников и школ йоги. Все вокруг зачаровывало сильнее, чем раньше, – бахрома каждого сари сверкала, как солнце. Выцветшее изображение Ганеши на розовой стене напомнило о моей детской ирландской комнате. Я неслась по-детски рьяно и невесомо, хохотала беззвучно – так, что живот болел, – пока не закашлялась от пыли, дыма и пепла, от резкого запаха мусора и сточных вод. Ослепленная восторгом, я чуть не налетела на корову.

Но ярче всего сиял Оз: бежал как молния, твердо держа мою руку. Он могущественно затащил меня в магазин сари с розовыми колоннами. Внутри стены были расцвечены шелковыми тканями всех возможных оттенков, манекены стояли в величавых позах, одетые в бенаресскую[90] парчу.

Оз поприветствовал женщину в белом сари и невероятном количестве драгоценностей – казалось, на ней было пятнадцать процентов мировых запасов золота.

– Нафи здесь?

Та махнула рукой в сторону кладовки.

Отодвинув шелковую занавеску, Оз вошел в тесную бетонную коробку и подозвал меня. На полу, распаковывая товар, сидел мужчина.

– Нафи!

– Здравствуй, мой друг, – сказал Нафи, поднимаясь. – Что у тебя для меня есть?

– Вот. – Оз помог мне снять рюкзак девушки из Голландии и опустил на пол свой. – Внутри много хороших вещей.

Нафи ослабил веревки на рюкзаках и достал несколько предметов: походные ботинки, наушники, первоклассную камеру.

– Четыре тысячи, – сказал он с довольным видом.

– Пять.

– Четыре с половиной.

– И баночку хны, – сказал Оз.

Нафи рассмеялся.

– Я попрошу у Латы, – он сделал вид, что только что меня увидел: – У тебя новый друг.

Оз взял протянутую ему пачку денег.

– Моя джигри, – сказал он, как будто мне не нужно было других имен.

– А что, если мы на них наткнемся? – спросила я. Мы вернулись в гостевой дом и пили виски с местной колой в слабо освещенной ванной, наполненной плотным растительным запахом хны.

– На голландскую пару?

Я кивнула. Меня трясло, хоть я и закуталась в заляпанное банное полотенце. Волосы были измазаны натуральной краской для волос, к которой не прилагалась инструкция на английском.

– Мы не спросили, надолго ли они приехали. Вдруг мы пойдем в ресторан, а они сидят там, едят свои вада[91]?

– Будет намного сложнее выцепить тебя из толпы после этого, – он опустил палец в зеленовато-черную жижу в раковине. – И, насколько я могу судить, у нас есть и еда, и выпивка, и деньги. Мы можем спрятаться здесь на пару дней. Если все закончится, я схожу и достану еще. И преподнесу тебе, как богине.

Его глаза светились триумфом. Он опустил на дюйм мое полотенце и испачканным хной пальцем написал на моем сердце свое имя. Когда я повернулась к зеркалу, я увидела перевернутые черные буквы, похожие на клеймо: ЗО.

Перед глазами появились его руки, и я вздрогнула. А потом почувствовала, как застегивается серебряное ожерелье. Это было первое. Дальше, одно за другим, появились золотое и стеклянное. Он снял с меня полотенце и уронил на запачканную плитку. Я стояла в бусах совершенно обнаженная, как усыпанная драгоценностями аспара[92].

– Где ты их взял?

– Нашел во внешнем кармашке рюкзака голландки, пока Нафи был занят.

– Когда ты назвал меня своей джигри… Что это значит?

– Возлюбленная.

– Вроде как девушка?

– Да, вполне как моя девушка.

В горле встал ком.

– Почему ты не обокрал меня? Ты же собирался? Тогда, у банкомата?

– Хотел узнать твой PIN-код, если ты об этом, но потом мы пошли ужинать, и ты сказала, что у тебя нет денег. Лицо у тебя было такое сиротливое. Печальное, но прекрасное.

Я закатила глаза.

– Правда. Твои глаза говорили, что видели нечто недоступное моему пониманию. А я со своей жаждой странствий должен увидеть и понять все. Тебе когда это смывать?

– Не знаю. Наверное, нужно оставить на несколько часов.

Оз нагнулся и схватил меня за бедра.

– Я знаю, как мы можем провести время.

Я позволила ему прижать себя к грязной раковине, сжать горло подаренными ожерельями и властно, в его стиле, овладеть мной. За девятнадцать лет жизни никто и никогда не старался так надо мной доминировать.

Оз был абсолютно предан мне с самого начала. Ему нужен был соучастник в преступлениях, наркотиках, философии, путешествиях и, конечно же, сексе. Он хотел, чтобы от предвкушения я сходила с ума, чтобы, лежа на животе, дрожала и хватала ртом воздух.

Через три часа я наконец смогла принять душ. Мы с Озом выглядели как пресыщенные сексом бродяжки, целиком вымазанные темной краской. Его имя на моей груди превратилось в татуировку. Комната наполнилась послевкусием гашиша, краски и удовлетворения.

Даже после мытья от меня исходил землистый запах хны. Сонная и изможденная, я на ватных ногах подошла к зеркалу. Волосы были слишком темными – смертная беспросветная чернота. С трудом узнавая себя, я почувствовала истинное перерождение.

Почти четыре месяца, включая добрую часть лета 1999 года, мы с Озом проворачивали разные схемы в Варанаси. Иногда мы воровали багаж – как с парой из Голландии. Но преимущество отдавали нижнему белью, кроссовкам и западным средствам гигиены. Риск в таких случаях был сильно выше получаемого вознаграждения – гораздо разумнее было бы просто красть деньги.

– А почему мы не подсматриваем PIN-коды? – спросила я. – Ты же хотел это со мной провернуть.

– Ну, теперь это гораздо сложнее.

– Почему?

Оз нахмурился.

– Потому что мы пара.

Научившись думать как Оз, я поняла без слов: схема подразумевала секс. Узнаешь PIN-код жертвы, идешь в отель, где трахаешь в таких невозможных акробатических позах, что у нее наступает временное помутнение рассудка, берешь бумажник и валишь.

– Есть еще один способ, – сказал он.

– Какой? Тройничок? Вот это да!

– Я не это имел в виду. Скорее я думал о сценарии с походом к доктору.

И вот одним серым утром я пошла к коррумпированному врачу, который время от времени снабжал Оза экстази и метамфетамином. Мы час прождали в приемной, задыхаясь от запахов тел и влажной одежды. И все это время я теребила свои (но все еще чуждые) волосы и мысленно прокручивала заученные реплики, чувствуя нарастающий страх. Когда меня вызвали, я была в шаге от нервного срыва. Даже усилия не нужно было прикладывать, чтобы убедить доктора в своем тревожном расстройстве.

– Да, – сказал он, – я вижу, в каком вы состоянии.

Он отправил нас домой, вручив рецепт на лоразепам.

Оттуда мы направились к одному индийскому аптекарю – тоже сомнительному персонажу. Тот выдал мне неожиданно много маленьких желтых таблеток и постарался изобразить с помощью пантомимы побочные эффекты. А я, не выходя из образа, нервно дергалась, кивала и изображала понимание.

* * *

Вечером того же дня мы с Озом пошли в бар при молодежном хостеле, популярном у туристов из-за европейских туалетных комнат.

Будущих студентов тут было пруд пруди. Они изучали свои путеводители, почесывая свежие татуировки с лотосами, и повторяли единственное выученное слово (bīyara, пиво).

Мы тоже заказали себе два пива. Я медленно его попивала, делая вид, что смотрю на мужчину, жующего бетель и играющего на барабанах, пока Оз крошил лоразепам чайной ложкой.

Под звуки музыки Оз прошептал:

– Найди тут самых пьяных.

Я окинула взглядом толпу. Здесь было два обкуренных на вид канадца. Была большая группа израильтян – видимо, только вернувшихся из армии. И были две американки с рюкзаками, молодые девчонки, которые еще не сменили походные костюмы на яркие платья для вечеринки.

В конце концов я остановилась на австралийцах в паре столиков от нас. У одного на лоб свисали белокурые пряди, у другого к джинсам был пришит лоскут сари. Оба выглядели так, будто пьют с девяти утра, и их прыжок голышом в фонтан на главной площади – это только вопрос времени.

– Наверное, эти. Вон там.

Оз кивнул.

– Хороший вариант.

– А вдруг у них будет передозировка?

– Вряд ли, – сказал он. – На самом деле у нас обратная миссия. Нужно влить в них это за один присест. – И, подозвав официанта, он заказал четыре стакана виски «Амрут» (мы его называли «Ам-рвот»). В два из них он добавил желтый порошок.

– Иди, поговори с ними, – проинструктировал Оз.

– Привет, – сказала я. – Прошу прощения.

– Привет. Ты нам? Как делишки? – сказал светленький. Оба они покосились на Оза, как будто им нужно было его разрешение, чтобы заговорить со мной.

– Не могли бы вы оказать мне огромную услугу и помочь нам выпить этот виски? Официант принес нам слишком много. Мы будем в стельку, если все это выпьем.

– Отпад, – протянул друг блондина с таким видом, как будто только что выиграл в лотерею.

– Да, нам сейчас не помешает, – сказал блондин. – Присоединитесь?

Я присела. Оз тоже пододвинул свой стул. Они перекинулись парой шуток про крикет: для меня они были как пустой звук, но после них эти ребята рассказали ему про свое путешествие, от начала до конца, как на духу. По секрету сообщили, что скопили пятнадцать тысяч на двоих, работая в видеомагазине.

Эффект от таблеток стал очевиден, когда парень с заплатками на джинсах сделал слишком широкий жест рукой рядом с соседской тарелкой и блюдо с пельмешками полетело на пол.

Оз предложил покурить гашиш у них в номере – с самого начала было понятно, что устроились они лучше нас. Мы прошли по плиточному полу мимо ресепшена, автомата с батончиками мюсли, доски объявлений и остановились у опасной винтовой лестницы. В итоге сыграли шерпов[93] и затащили их наверх по очереди – я шла впереди и тянула за запястья, а Оз подталкивал снизу.

Когда мы поднимали парня с сари, две американки, спускавшиеся по лестнице, тревожно воскликнули:

– О боже! С ним все в порядке?

Мое лицо онемело, но Оз выглядел совершенно беззаботно.

– О, он самый счастливый на свете сукин сын.

Девочки неуверенно рассмеялись и обменялись многозначительными взглядами.

Как только мы оказались наверху, блондин вынул из кармана ключ от комнаты и сразу же уронил его на пол. Оз узнал номер по цифре на ключах и зашвырнул ребят в комнату. На полу лежало два матраса. Уже через несколько секунд парень с сари распластался на одном из них, а светленький упал в круглое кресло из ротанга.

Оз развернул сигарету и высыпал содержимое в пустой стакан. Раскрошил табак кончиками пальцев и смешал его с гашишем, а потом аккуратно засыпал в свой массивный чиллум[94]. Обернув дно влажной тряпкой, он передал трубку блондину.

– Иди сюда, подожги, – велел он мне, придерживаясь правила «кто забивает, тот не поджигает».

Взяв зажигалку у Оза, я поднесла ее к трубке. Блондин сделал несколько затяжек, он складывал губы, как хомячок, тянущийся к поилке. Его преображение поражало: из-за лоразепама обгоревшее на солнце лицо стало зеленовато-бледным.

– Бом Шанкар[95], – сумел он произнести, пока комнату заполнял мыльный аромат гашиша.

Свой шарф я сунула в щель между дверью и полом, чтобы запах не выманил остальных бэкпекеров из их нор.

– Брось это, – холодно сказал Оз. – Это не проблема.

Настала очередь парня с сари. После того как ему все-таки удалось найти свой рот, он закашлялся при затяжке, отчего трубка стала дымовой шашкой, а по всему матрасу рассыпались гашиш и горячий пепел.

Оз терпеливо стряхнул искры, снова забил трубку и вставил ее в рот обмякшего туриста. Этот жест был до странности материнским или врачебным, будто он возвращал несчастного к жизни.

Мы сидели молча, казалось, целую вечность, не смотря на часы и ожидая, когда жертвы окончательно погрузятся в сон. Наконец, под рассказы Оза о Брахме, оба парня закрыли глаза. Было похоже на медитацию, но через пять минут стало ясно, что они просто вырубились.

Я плотно задернула шторы, а Оз поразительно тихо убрал бутылки с чемодана и открыл его.

– Проверь их карманы, – скомандовал он шепотом.

Нервно ощупывая штаны парня с сари, я заметила, что он выглядел слишком серым. Помню те мрачные мысли: «Если он мертв, то и его обложат хворостом и подожгут». Ладонью я почувствовала, как тихонько поднимается и опускается его грудь, поэтому успокоилась. Другой рукой нащупала плотный прямоугольный предмет в его кармане.

Я пыталась вытащить кошелек настолько медленно и ловко, насколько это было возможно, но упругая ткань натягивалась каждый раз, когда я брала неправильный угол.

– Э-э-эй, – замычал он, меняя положение.

«Я не могу!» – одними губами сказала я Озу.

Взглядом он дал понять, что я просто недостаточно стараюсь. По всему полу было разбросано содержимое их рюкзаков: путеводители с туристическими маршрутами, фотоаппараты, плееры.

В коридоре послышались шаги.

– Он все время это делает! – раздался плаксивый голос за дверью.

Я метнула взгляд в Оза, который пытался поднять блондина с кресла. Когда наконец это удалось, он согнулся под тяжестью, шаря по карманам.

– Сними одежду, – прошептал он.

– Ты совсем с ума сошел?

– Просто снимай, – сказал Оз. – Все будет хорошо. Я обещаю.

За занавешенной дверью появились силуэты. И снова детский голосок американки:

– Ты не видела его! Он был пьяный в говно!

Меня сковал страх. Я кинула кошелек на пол, сорвала с себя футболку и стянула штаны с такой скоростью, будто там был паук.

В дверь постучали. Сначала вежливо, потом раздражающе настойчиво.

– Снимай остальное и открывай, – прошептал Оз, начиная волноваться.

Сняла трусы. Дрожащей рукой нашла застежку лифчика.

Отперев задвижку, я приоткрыла дверь и увидела две пары густо накрашенных глаз.

– Здравствуйте? – сказала я, мастеря фиговый листочек из своего шарфа.

– О-о-о-й. Извините, – сказала девочка с хвостиком, а ее подруга побежала по коридору в приступе визгливого смеха.

Глава девятнадцать

Родительские комитеты, очевидно, были для плебеев. В школе «Бульвар» это называлось «родительский консультационный совет», что означало четкую социальную стратификацию: Мы родители, а вы исполнители. Удивительно, что администрация еще не заставляла учителей подавать пальто и придерживать места для состоятельных господ, которые выходят позвонить.

Встреча проходила в кафетерии из стекла и стали. Копии стульев Геррита Ритвельда[96], подлинники Кита Харинга[97] на стенах, а в воздухе – стойкий запах лемонграсса и миндального молока. Кухня находилась в подвале и соединялась с залом специальными лифтами, чтобы детишки могли есть свою первоклассную еду и не видеть представителей низших слоев общества, которые ее готовят.

Это была моя первая встреча, но я сразу же оценила просцениум.

Центральная сцена принадлежала трем сопредседателям и директору, Генри Аптону. К ним присоединились и приглашенные звезды: гладенький диетолог из шоу «Сегодня» на случай обсуждений школьных обедов и высокооплачиваемый «советник из Лиги Плюща», который редактировал вступительные эссе школьников за небольшое вознаграждение в восемь тысяч фунтов за один просмотр.

Председательницы комитета сидели за столами с двух краев сцены. Они были главами очень эвфемистических секций: «Развитие» (то есть сбор средств), «Усовершенствование» (экскурсии и прочие увеселения), «Собрания» (иначе говоря, визиты знаменитостей), «Украшение и поддержание» (дизайн интерьеров) и «Общественные мероприятия» (другими словами, организация праздников).

Авансцена – фуршетный стол с изысканными суши-сетами. Шелковистые куски рыбы идеально гармонировали с оттенками бежевого, темно-изумрудного и пудрового, в которые была одета экзотичная публика из даунтауна.

А где-то позади, будто бы оказавшись здесь случайно, столпились жены нефтяников и наследных принцев: они собрались в несколько небольших групп по принципу «подобное – к подобному» и разговаривали между собой на кантонском или арабском.

– Вот, здесь можно присесть, – сказал Фрэнсис. Он, едва касаясь моей спины, проводил меня к свободному стулу.

– Привет, мистер Блейк, – прощебетала мамочка с внешностью Карлы Бруни, убирая со стула свою дизайнерскую сумку.

– Пожалуйста, называйте меня Фрэнсис. Лили, хочу вам представить мою девушку, Марианну Де Феличе. Марианна, это Лили Форман. Она в Комитете Аудита Родительского Консультационного Совета. А ее сын, Марсо, самый многообещающий автор на моих занятиях по писательскому мастерству для шестых классов.

Она рассмеялась, показывая точеные скулы.

– Боже, мы очень на это надеемся. Пол уже готовит место в Йеле.

По взгляду Фрэнсиса я поняла, что у мужа Лили есть определенный вес.

– Сын Марианны, Джио, сейчас в пятом классе. А дочка, Катарина, в третьем.

– Удивлена, что мы не виделись раньше, – рукав пиджака из овечьей шерсти Лили нежно коснулся моей руки. Цветочный аромат ее духов стал праздником для моего обоняния.

Я сказала ей, что нас только зачислили.

– Ух ты, новенькие, – сказала Лили. – Я уж и не думала, что они существуют, когда приоритет отдается братьям и сестрам учащихся.

– Нам повезло. – Я заговорщицки улыбнулась Фрэнсису, который все лето колдовал над поступлением моих детей, чтобы они смогли выйти сразу, в самом начале учебного года. Мы встречались всего четыре месяца, но, казалось, делали все правильно. Мои дети боготворили его за энциклопедические познания в области шуток про пуканье и книг Роальда Даля. Да и мы сами решили, что проще будет объединиться в одну семью, чем жить по отдельности. Говоря об этом, Фрэнсис всегда перефразировал Анаис Нин: «Больнее оставаться тугим бутоном, чем цвести».

Протерев свои очки в широкой темной оправе специальным платочком, Фрэнсис незаметно мне подмигнул.

Он поддерживал меня во всех возможных смыслах этого слова. Выбил и защищал, как тигр, места в «Бульваре» для моих детей и перевез нас всех в свою скромную квартиру. По вечерам после работы играл с Джио в шахматы, на выходных жарил блинчики в виде сердечек для Кэт. В оставшееся свободное время мы ходили вдвоем в ретрокинотеатр, где показывали голливудскую классику, и ели попкорн из одного пакета. Более того, каждый вечер он помогал мне улучшить резюме, подыскивая мне работу с тем же пламенным увлечением, с которым закидывал мои ноги себе на плечи.

– Так, нравится вам школа? – спросила Лили настолько прямо, что мне это показалось грубоватым. Она повернулась ко мне всем телом, и я почувствовала тяжелый оценивающий взгляд, наслаждаясь мыслью о сочных слухах, которые она сможет распустить про новую зверушку учителя.

– Что здесь может не нравиться?

Я действительно так считала. Дети привыкли ассоциировать слово «школа» с лекциями приглашенных астронавтов из НАСА. Когда шел дождь, перемены у них проходили в «зеленой» игровой комнате, где благодаря авторскому дизайну лианы свисали прямо с потолка.

– Я знаю, – сказала Лили. – Тут божественно.

Отец учил меня разговаривать с каждой женщиной так, будто я влюблена в нее, а с каждым мужчиной – будто мне скучно. Было такое ощущение, что Лили получила тот же совет, только вывернутый наоборот. Я подумала, не была ли и она чуть-чуть самозванкой. Преобразившаяся сирена – определила я. Соскучилась по охотничьему азарту. Она заарканила своего миллиардера и с тех пор не чувствовала реальной силы.

Она посмотрела в сторону двери, где расхаживала женщина в кожаных штанах и с небрежным хвостом – актриса с очень громким именем. Постмодернистская Софи Лорен. Ее имя вертелось у меня на языке. В последнее время оно чаще мелькало на желтых страницах, чем в титрах.

Всегда чувствуется, когда окружающим хочется глазеть на кого-то, но делать этого нельзя. Богатенькие мамаши ничего не могли с собой поделать, они слишком старались не смотреть в сторону знаменитости.

Ее имя всплыло в моей голове, как надувшийся цирковой шатер: Энсли Дойл. Или, скорее: ЭНСЛИ ДОЙЛ. Кажущийся равнодушным прием возымел обратный эффект – она как будто высвечивалась на общем фоне. Застыла, словно под прицелом, испуганная и сияющая, вглядываясь в лица за столами и теребя свой гигантский кашемировый шарф. Она быстро уселась за один из столов, где две француженки жаловались друг другу на ограниченный выбор квартир в Нью-Йорке и дискриминацию иностранцев в домашних кооперативах.

Вспомнив про меня, Лили слегка обескуражила меня обычным вопросом городского жителя:

– Так чем вы занимаетесь, Марианна?

– Я была учителем. До того, как завела детей.

– Марианна – высококвалифицированная преподавательница драматического искусства, – сказал Фрэнсис. – Она вела занятия в нескольких самых престижных британских подготовительных школах.

Я улыбнулась. Я была высококвалифицированной создательницей сложных сайтов. Стала по-настоящему стараться после Мелани, тратила на них много времени. Я даже прибегла к помощи Симы. Свое последнее детище я оснастила динамичным контентом и обширной базой данных.

Краеугольным камнем резюме, которое я показывала Фрэнсису, были веб-сайты двух «британских частных школ», где я «преподавала» актерское мастерство как «американский экспат». Каждый из них был забит текстами о «превосходном всестороннем образовании» и фотографиями рыжих учеников в блейзерах с гербами. На обоих были размещены настоящие адреса электронной почты, которые я проверила сама (приходилось как минимум раз в неделю отказывать в зачислении перспективным студентам) и моя фотография эпохи Гилдхолла в разделе с сотрудниками. Я изменила цвет своих волос на черный, для верности.

– Вы уже встречались с Брентом Эснадом? – спросила Лили.

– Наш преподаватель актерского мастерства в младших классах, – сказал Фрэнсис.

– Нет, но я слышала много хорошего.

Лили выскользнула из своего пушистого пальто.

– О, Брент лучший.

Это была пустая болтовня. Все ее внимание было занято изучением помещения с надеждой на то, что она сможет сохранить бесстрастное выражение, когда встретится глазами с Энсли Дойл.

Присутствие Энсли, которое само по себе ничего не значило, ускорило все процессы. Ключевые игроки начали судорожно переключать слайды презентаций. Все остальные склонились над своими телефонами, следуя виртуальному плану встречи. В их ушах сверкали розовые бриллианты, а руки были гладкими и накачанными.

Эта эксклюзивная компания как будто создавала вокруг себя особый климат. За окном – необычайно холодный сентябрь и люди низшего класса, укутанные в пальто и вечно недовольные ценами на хлеб и кофе.

А на встрече – обсуждение финансовых вопросов, которые давали понять, что у Совета на банковском счете достаточно средств, чтобы купить пентхаус в Манхэттене с окнами на юго-восток. Когда счет вместо тысяч пошел на миллионы, внутри меня что-то вспыхнуло – то ли азарт, то ли страх из-за слишком высоких ставок. Они говорили, что этого все еще недостаточно, планировали благотворительные аукционы и концерты по сбору средств, где выступили бы Джастин Тимберлейк и Фаррелл.

– Я знаю, что никто в этой комнате не любит обсуждать повышение платы за обучение, – сказала женщина посмеивающейся аудитории. – Но я также знаю, что у нас есть средства и мы любим нашу школу.

Слово «плата» заставило меня навострить уши. Тревога схватила за горло. По позвоночнику пошли мурашки.

Фрэнсис мог бы организовать для нас обучение со скидкой, но тогда ему бы урезали зарплату, и мы потеряли бы возможность и дальше жить в городе.

Фрэнсис «хотел бы» переехать ради нас – так он говорил. Он был бы «счастлив» перевезти нас всех в Тарритаун. Но я понимала, что в глубине души ему претит эта мысль. Он бы скучал по стремительному темпу и жесткой силе большого города, который очень любил. Фрэнсис вырос на Манхэттене, и его история писалась на каждом перекрестке. Если я буду отпускать его каждое утро на пригородный поезд до Нью-Йорка, я буду знать, что однажды отпущу его навсегда.

Так что я соврала Фрэнсису и сказала, что смогу заплатить за обучение сама. Мне удалось покрыть депозит для «Бульвара» и два месяца обучения с помощью сбережений от махинаций с SEO-компаниями. Когда этого оказалось недостаточно, мне пришлось провернуть несколько дел с онлайн-покупками: я «случайно» посылала жертве чек на сумму, в десять раз превышающую стоимость предполагаемого приобретения. Подробно инструктировала, как вернуть разницу, попутно перекидывая деньги на британский счет, открытый специально для этих целей Озом, который только вышел из тюрьмы. Но мне приходилось расставлять очень широкие сети, потому что три четверти жертв трезво оценивали ситуацию еще на полпути. К тому же львиную долю прибыли получал Оз.

Что было хуже всего для меня и для моих «клиентов» – жертвами мошенничества чаще становились бедные, чем богатые. Так работали все самые отчаянные схемы, которые мне удалось вспомнить. Теоретически я могла бы нацелиться на людей с плохой кредитной историей и принимать депозиты за квартиры, которых у меня никогда не было. Или могла бы давать объявления о поиске перспективных «сотрудников», обещая им удаленную работу и принимая переводы за офисное оборудование, которое никогда к ним не приедет. Но, вопреки расхожему мнению, паразитический образ жизни – это тоже работа, а высасывание последних соков из бедняков – занятие, разрушающее душу.

У нас с Фрэнсисом были отдельные счета. И вот чего он не знал: денег у меня оставалось еще на один месяц обучения. После этого моих детей пинками под зад погонят обратно в «ОШ 666». Если я хотела оставить их в «Бульваре», мне нужно было либо придумать какой-то гениальный способ заработка, либо заставить Аптона взять меня преподавать актерское мастерство.

Но тут возникала проблема Брента Эснада. Блестящего Брента Эснада. Даже за звенящим у меня в голове сигналом тревоги, включившимся при разговоре о деньгах, я услышала его имя ясно и четко.

– Поговори с Брентом, – сказала мамаша из Совета со стаканом зеленого сока в руках. – Я уверена, у него будет время завтра, после мировой театральной ассамблеи.

– Мировая театральная ассамблея? – шепнула я Фрэнсису.

– Это большое мероприятие. Нервотрепка и постоянное давление. Ты знаешь «Бульвар». Не дай бог ты будешь просто стоять за кафедрой и говорить в микрофон. Обязательно должна быть прямая трансляция, и к конференции должен быть подключен балетный режиссер Большого Театра.

Прошел еще один невыносимо длинный час, а завершение не приближалось. Матери-миллиардерши начали масштабные школьно-обеденные дебаты, форсируя покупку чего-то под названием «печь для лепешек альфреско».

Фрэнсис взял мою руку под столом. Его губы щекотали мне ухо.

– Засыпаешь? – спросил он шепотом.

– Что, прости?

– Первая встреча в году всегда самая долгая.

– А, ну да. Я в порядке. – Я проверила телефон, увидела иконку подключенного вай-фая в углу экрана, и мой мозг усиленно заработал. – Можно подняться в твой кабинет на пару минут? Хотела вечером поработать над списком своих преподавательских принципов. А эта встреча, кажется, идет уже вечность.

– Конечно, – шепнул он мне в ответ. – Хочешь, возьми мой ноутбук. Он лежит в нижнем ящике стола.

– Спасибо большое. Не напишешь мне пароль от вайфая?

– Я уже зарегистрирован в Сети. Но напиши мне, если возникнут проблемы.

Поскольку это был «Бульвар», «кабинет» Фрэнсиса мало напоминал обычный. Это была «учительская станция» с видом на Хай-Лайн и фотопортретом Лоретты Люкс[98] на стене за девятнадцать тысяч.

Я нашла компьютер Фрэнсиса и села за мраморный стол для конференц-залов, за которым здесь велись обсуждения с учениками.

Он был залогинен в сети вай-фай и в общей школьной файловой системе. Так что я устроила сетевую атаку посредника между компьютером Брента и роутером. Это была не виртуозная хакерская работа – просто детская забава. Я просмотрела последние посещенные Брентом сайты – главная страница «Бульвара», сайт для видеоконференций, видео про народный театр – и ввела в систему хорошо скрытый файл, который запустил код, открывающий доступ к интерпретатору команд. Едва закрыв файл, я услышала мужские голоса в коридоре. Подняла глаза. Генри Аптон.

Он ободряюще похлопывал Фрэнсиса по плечу. Я не до конца уловила, что именно они обсуждали, но точно расслышала слова «Сан-Паулу» и «начальное финансирование».

Когда они уже собирались расходиться в разные стороны, Фрэнсис сказал:

– Генри, это моя девушка, Марианна Де Феличе.

Мы оба неопределенно кивнули: «Мы виделись раньше, мельком».

Уже стоя в дверях, Фрэнсис добавил:

– Марианна преподает актерское мастерство. Не последний человек в английской образовательной системе.

– Неужели? – вежливо сказал Генри. – С удовольствием бы еще об этом послушал.

Я улыбнулась, но градус моих ожиданий остался на нуле. Ну конечно.

– Ладно, Фрэнсис, – сказал Генри. – Отличная работа. Дай мне знать, если будет что-нибудь слышно от этого репортера из «Нью-Йорка».

Журнал «Нью-Йорк» составлял досье на Генри Аптона. Как и «Нью-Йорк пост». Он выстраивал для себя яркий образ «предпринимателя от образования».

– Обязательно, – ответил Фрэнсис. Когда Генри ушел, он спросил: – Ну, как продвигаются дела с преподавательскими принципами?

– Не очень. Все удалила. Я застряла.

Фрэнсис отодвинул стул.

– Когда я искал работу, меня преследовала одна простейшая мысль. «В конечном счете, я точно такой же, как и все другие учителя, с которыми я конкурирую. У нас более или менее одинаковые подготовка, техника и навыки. Так почему же одних людей нанимают, а другие остаются за бортом – причем те, которые могли бы делать свою работу лучше, ведь они более нацелены на помощь ученикам?»

– Боже, да, Фрэнсис, почему? Меня это просто с ума сводит!

– Ну, «почему» – это на самом деле мистическое слово. Абсолютно любой учитель может рассказать, что он делает – это сто процентов. Некоторые могут объяснить, как они это делают. Но совсем, совсем немногие понимают, почему они это делают.

– Чтобы помочь студентам стать более уверенными в себе, – сказала я. – Или освоить материал.

– Ну да. Только это – результат. Но когда я говорю о вопросе «почему», я имею в виду, что плохо подготовленные учителя не понимают своих собственных мотивов и целей. Так во что же ты веришь?

Я засомневалась, пытаясь думать на три шага вперед. Во что Фрэнсис хотел бы, чтобы я верила? А Генри Аптон?

– Не пытайся обязательно соотнести это со школой, – сказал Фрэнсис. – Это можно сделать потом. Сейчас постарайся подумать о том, во что ты веришь в самом широком смысле. Какова твоя жизненная философия?

– Ну, полагаю, я верю, что надо постоянно менять статус-кво. И еще я верю, что информация бесполезна до тех пор, пока не помогает тебе отделить видимость от действительности.

– Хорошо, – Фрэнсис подошел к своему столу и начал делать заметки в Молескине. – И в чем же заключается твоя игра? Не на сцене, – улыбнулся он, – а в реальной жизни. Как именно ты делаешь то, что делаешь?

– Как я предпочитаю что-то делать? Что угодно?

Он кивнул.

– Ну, прежде всего я предпочитаю действовать быстро. Это создает нужный импульс и добавляет азарта. И я стараюсь строить стратегию. Стратегия лучше всего помогает как при защите, так и при нападении. Еще я верю в оригинальность: если ты отказываешься действовать привычными методами, тебе нужна уникальная сила.

Его ручка дергалась не переставая.

– А что в социальном плане? Какой у тебя подход к людям?

– Отношения – это важно. Действительно важно. Потому что тяжело идти по жизни в одиночестве. Это похоже на слабость?

– Нет, это похоже на готовность к сотрудничеству. – Он переворачивал страницы и строчил как сумасшедший. – А теперь остановись. Взгляни на это. – Он передал мне свой маленький блокнот. Как на твой взгляд?

– «Я не тот преподаватель, который предпочитает пройденные пути, поэтому у меня есть уникальная сила…»

Пока я читала остальное, Фрэнсис смотрел на меня, склонившись над столом в классической учительской позе – рука подпирает подбородок, глаза улыбаются.

– Кое-что тут надо подправить, – сказал он, – но именно это я называю вдохновляющими преподавательскими принципами.

– Спасибо, Фрэнсис. Это идеально. Мне очень нравится.

Если все пойдет по плану, скоро это пригодится.

– Пока ты здесь, – сказал Фрэнсис, – не взглянешь на одну коротенькую заметку?

– Конечно.

Он передал мне ватман, на котором ученица изобразила горящий диван, а под ним написала свою историю в одно предложение.

– «Завыл» – это что-то сленговое? – спросил Фрэнсис. – Я спросил учеников, они сказали, что нет. Но восьмиклассники захихикали, когда я повесил его на доску.

– «Завыл»? Мне кажется, тут просто неразборчиво. Должно быть «забыл».

– Хорошо. Уф. Гора с плеч.

Я засмеялась

– Тут дело в другом.

– В чем?

– «Нетфликс и чилл», – зачитала я вслух. – «Посмотрел и забыл».

Он просто уставился на меня, совершенно не понимая, о чем речь.

– Фрэнсис! «Нетфликс и чилл». Это значит секс!

– Не-е-ет. – Он залился смехом, а когда успокоился, выражение его лица было как у контуженого. – Не могу поверить, что она меня обманула! Соврала прямо в лицо.

Я спросила, что это была за ученица, и он назвал имя дочери одного русского промышленного магната.

– И что собираешься делать? – Мне стало интересно, организует ли он встречу с родителями или напишет отчет об инциденте.

Но он просто молча взял ватман у меня из рук, положил в нижний ящик своего стола и больше никогда об этом не вспоминал.

Глава двадцать

На следующий день после отмененной мировой театральной ассамблеи мы опаздывали.

В квартире, как и на запруженной улице, личное пространство казалось большой привилегией. Джио и Кэт, должно быть, задыхались. Один надевал свою серую с черным форму «Бульвара» в спальне размером с платяной шкаф, пока другая сплевывала пасту на волосы в раковине, оставшиеся после утреннего бритья Фрэнсиса. Мы не могли позволить себе школьные обеды (двадцать пять долларов за одного), но на узкой кухоньке Фрэнсиса невозможно было упаковывать еду одновременно. Тостер нельзя было включать, пока работал фен – сразу же вылетали пробки.

Размер квартиры не был главной проблемой. Джио начал вести себя как подросток, постоянно балансируя между угрюмым молчанием и вежливым хамством. «Зашибись история, бро», – говорил он, если считал что-то скучным. «Бам!» – говорил он каждый раз, когда считал, что одолел меня в словесной дуэли.

– Ты не можешь указывать мне что делать! – заорал он на меня в то утро и заперся в туалете, когда я попросила его отложить свой планшет и одеваться в школу.

В глубине души я считала, что это здоровое и приемлемое поведение. Это было гораздо лучше, чем покорное смирение, с которым я прошла через свое отрочество, пряча ярость и обиду за семью печатями.

– Я не указывала тебе что делать, милый. Я попросила. Даже сказала «пожалуйста». Разве нет?

Кэт закивала в знак поддержки. Она ела клубнику из большого пластикового контейнера.

Может быть, у Джио просто играли гормоны. Это был очередной скачок в его взрослении, и, казалось, скоро он перерастет игрушечные пистолеты и сон с ночником.

Мне хотелось поддержать его в этот непростой период ранней юности, но он то запирался от меня в комнате с криками «Ты мне не босс!», то снова становился маленьким мальчиком и плакал у меня на коленях из-за того, что Кэт его обидела. Я не могла решить, вести ли себя с ним как с ребенком или как с юношей.

На кухне Кэт любовалась своим отражением в стальном ланчбоксе.

– А можно мне мани?

– Няню? Нет. Теперь мама заботится о тебе.

– Не няню. Ма-ма-мани. Мама Нормы водит ее на мани каждую неделю.

– Ни в коем случае. – Они уже были настоящими ньюйоркцами, но я все еще ассоциировала маникюрные салоны с «Довольными пальчиками». – Только короткие, ухоженные ногти с прозрачным лаковым слоем от Шанель.

– Лаковый слой… – произнес Фрэнсис задумчиво. – Странное выражение, правда? Никогда его раньше не слышал.

– Думаю, ты не каждый день обогащаешь свой терминологический аппарат в области косметических процедур, – сказала я, задумавшись, как они называют это в Америке. Лаковое покрытие?

– И то верно. – Он перекинул сумку через плечо и взял со стола термос с зеленым чаем. – Хочешь, я поговорю с Джио? Мне надо почистить зубы.

Меня убивало, что он ничего не говорил про Брента. Джио сказал мне, что мировой театральной ассамблеи не было, но Фрэнсис не обмолвился об этом ни словом. Может быть, он ждал, что Брента уволят.

– Я сама об этом позабочусь, – сказала я и прижалась лбом к двери. – Джио? Я могу войти?

Утвердительное ворчание звучало удивительно низко. Скоро его голос начнет ломаться и трещать, как раскаты грома.

– Спасибо, милый, но тебе надо отпереть дверь.

Дверь открылась, и за ней стоял вылитый Оз. Темные ресницы, обрамляющие умные глаза.

Я наклонилась, чтобы обнять его, но он даже не вынул руки из карманов. Бросив полотенце на мокрый край ванны, я предложила присесть.

– Тебе плохо. Я вижу. Проблема во Фрэнсисе?

Он отрицательно замотал головой.

– В твоей новой школе? Тебя там кто-нибудь задирает? – Я уже выложила за обучение семнадцать тысяч долларов, и мне было больно задавать этот вопрос: – Тебе совсем не нравится «Бульвар»?

Он издал неопределенный звук.

– Просто здесь все по-другому. Я хожу на занятия по японскому и даже не могу правильно сказать слово «да». Каждый раз, когда учитель произносит, это звучит как какое-то странное мычание. Как «М-м-м – мм».

– Японский сложный.

– По крайней мере, я могу сказать «привет». Ши де.

– Это китайский, – сказала я, чувствуя прилив паники.

Иногда мне становилось интересно, помнит ли Джио, как смотрел «Мэй Мэй». Если да, то в его памяти должны были остаться и другие фрагменты из жизни в доме Эшвортов. Когда у меня хватало смелости, я устраивала проверки: спрашивала про черничный джем, который мы когда-то готовили (подтекст: из черники Эшвортов), или говорила что-то в духе: «А помнишь, как у Кэт рука застряла в миксере?» (настоящий вопрос: «Помнишь дорогущую кухонную технику Эшвортов?») Но Джио либо отвечал отрицательно, либо делал вид, что это происходило в катскилльском доме. И я перестала его допрашивать, как только мы переехали к Фрэнсису.

В отчаянии Джио повесил голову, черная челка упала на глаза.

Я была так уверена, что он чувствует себя в «Бульваре» как дома – со всеми этими программами погружения в языковую среду и четырьмя кампусами в форме глобусов. Оказывается, я не заметила огромное слепое пятно.

– Я понимаю, почему тебе может казаться, что ты отличаешься от других мальчиков. У нас с Фрэнсисом нет реактивных самолетов и суперъяхт. Нечестно, что в этой стране работа учителя не оплачивается как нормальная профессия.

Джио поднял голову и нехотя заглянул мне в глаза.

– У Картера будет день рождения.

– Правда? – Картер должен был стать самым многообещающим новым другом Джио.

– Я даже не знал об этом, пока Элайджа не спросил, готов ли у меня костюм.

У меня сердце разрывалось от жалости.

– Давай я поговорю с мамой Картера. Ты знаешь, когда будет праздник?

Он пожал плечами.

– На этих выходных?

– Где?

– Тема – Гарри Поттер.

– В Хогвартсе, значит.

Улыбки не последовало. Назвать Джио «фанатом» было бы преуменьшением. У него была докторская степень по Поттеру.

– Извиняюсь за вторжение. Я всего на минуту, – сказал Фрэнсис, перегнувшись через нас, чтобы достать свою электронную зубную щетку.

– Джио, сходи проверь, готов ли ты к отправке.

Мне нравилось использовать это американское выражение. Готов к отправке. Оно импонировало мне по очевидным причинам.

Как Джио ушел, я повернулась к Фрэнсису.

– Ты слышал что-нибудь о празднике по поводу дня рождения Картера?

Перекрикивая жужжание, сопутствующее строгой гигиене полости рта, Фрэнсис ответил:

– Слышал какие-то разговоры, кажется.

– Ты знаешь, где это? Я потеряла приглашение. Будет очень неудобно звонить его маме.

– Хм-м-м-м. – Фрэнсис даже сплевывал интеллигентно. – Гансевурт? Стэндард? – Он опустил палец в слив и достал оттуда склизкий волосатый комок. – Что это? Голова Барби?

– Ох, Кэт, – вздохнула я. – Опять она это делает. Я же просила ее просто сказать, если она чувствует себя слишком взрослой для кукол, а она все пытается спрятать, чтобы друзья не увидели.

– Есть еще кое-что.

– Еще что-то в сливе?

– Нет. Я сомневался, стоит ли об этом упоминать. Кэт обсуждали в учительской. Я подумал, ты заслуживаешь об этом знать.

– Учителя обсуждают Кэт? – Фрэнсис обычно не вмешивался в вопросы воспитания.

– Она делает другим девочкам прически. Вне зависимости от того, хотят они этого или нет.

– Что? Насильно делает им хвостики? – Я засмеялась. – Будь серьезнее, Фрэнсис. Если девочки не хотят, чтобы Кэт играла с их волосами, они могут прямо об этом сказать. Использовать слова.

– Она может быть крайне настойчива.

– Не будь это Кэт – была бы какая-то другая девочка. Может, вместо неразумной критики моей дочери учителям стоило бы уделить время самооценке других девочек, чтобы те могли давать отпор или что-то в этом духе? – Мы были на пороге серьезной ссоры. – Ладно. Хвостики. Что-то еще?

– Некоторые выдумки Кэт…

– Выдумки?

– Помнишь, у Кэт выпал зуб? Который, как она сказала, упал в раковину?

Я сложила руки на груди.

– Конечно.

– Прошел слух, что Кэт отдала его своей подруге Норе.

– Той, которая получает двести долларов за зуб?

– Судя по всему, Кэт предложила сделку, по которой каждая получала сотню.

Я не смогла сдержать улыбку. Под подушку Кэт я клала максимум пятерку.

– Учителя тоже посмеялись.

– Ну, если с Кэт столько проблем, то почему учителя не говорят со мной напрямую?

Фрэнсис одарил меня взглядом, которым пользовался на встречах с родителями – он приберегал его для мамаш, которые считали, что их дьявольские отродья – это драгоценные снежинки.

– Политика «Бульвара» предполагает, что на некоторые случаи хулиганского поведения можно и закрыть глаза. Школа скорее будет сосредотачиваться на поощрении хорошего поведения. Дело в том, Мари… – Он задумался на минуту. – У родителей есть определенные ожидания. Очень важно сохранять у них впечатление, что в школе очень мало грубости и хулиганства. Я не говорю, что это правильно. Это просто цена успеха в бизнесе – так мы увеличиваем количество заявок на поступление.

– Моя последняя частная школа придерживалась такой же политики.

– Значит, ты понимаешь, как «Бульвар» любит делать примеры из учащихся. Мелкие проделки они еще могут спустить с рук, но в случае крупного инцидента накажут по всей строгости. Школа пожертвует Кэт, чтобы защитить собственные интересы. Поведение, которое можно было бы простить ребенку алмазного магната, не будут терпеть от дочери двух учителей.

– То есть все сводится к классовой принадлежности, верно? Богатых оценивают по другим стандартам? Богатенький ребенок вертит системой в своих целях – и он умный. Бедный ребенок делает то же самое – и он угроза для общества.

– Слушай, по моему опыту, так называемые доминирующие ученики иногда испытывают дефицит доверия. Так что давай составим план. Что скажешь? Выясним, что может дать Кэт психологическую уверенность в том, что она нравится окружающим просто за то, какая она есть?

Он посмотрел на меня этим своим взглядом, «Ты в безо пасности», от которого я была готова встать на колени.

– Хорошо. Я поговорю с ней. Если отвлечься от темы, почему сорвалась вчерашняя мировая театральная ассамблея? Кэт так ее ждала.

Фрэнсис тяжело вздохнул.

– Вчера вечером Брент подготавливал технику со специалистом. Генри Аптон привел инвестора в аудиторию – показать «Бульвар» в лучшем свете. Ну, знаешь, образование без границ, потрясающие новые программы, но…

Чтобы не выдать осведомленность о произошедшем, я закусила губу.

– Вместо видео, которое хотел показать Брент, его компьютер начал проигрывать порнографию.

Ужас на моем лице был достоин BAFTA[99].

– Проигрывать порнографию или показывать ее?

– Показывать. На большом экране. Это кошмар, Мари. Он не мог закрыть это окно. И это были не просто картинки. Видео. Громкое, детализированное видео.

– Конечно же, Генри понял. Разве не все мужчины время от времени позволяют себе немного…

– Гей-порно?

– Неважно. Естественно, все мужчины иногда…

– На сайте упоминались мальчики-школьники. Вот это больше всего усложняет ситуацию. И это ведь могло произойти на глазах у учеников.

Да, это могло произойти на глазах у учеников. Когда я внедряла код, мне было не по себе от этого риска. Но я хорошо знала политику «Бульвара». Фрэнсис рассказывал мне бесконечные истории про маниакальный стиль управления Генри Аптона. Ничего в «Бульваре» не происходило без генеральной репетиции.

– Если ты не хочешь, чтобы я подавала заявление на работу, я пойму, – сказала я плаксивым голосом.

Фрэнсис поджал губы.

– Нет, я буду счастлив, если тебя возьмут. Я просто не уверен, открыта ли вакансия.

Справедливое замечание. Откроется. Когда Фрэнсис и дети ушли в школу, я использовала одноразовый почтовый ящик и написала обо всем, что он мне только что рассказал, на адрес tips@nypost.com.

Новость о скандале с Брентом распространилась быстрее и дальше, чем я рассчитывала. Уже в ближайший понедельник история появилась в «Нью-Йорк пост», а потом распространилась, как культурная Эбола, по новостным лентам и женским сайтам. «Дэйли Бист». «Готэмист». «Гоукер»[100]. К среде новость появилась в онлайн-версиях всех британских газет. Мамочки по всему свету безостановочно смаковали ее. Мало того, что она была связана со знаменитостью (имя дочери Энсли Дойл фигурировало во всех заголовках), так еще и давала выход затаенной зависти более богатым подружкам (это был самый громкий прокол эксклюзивной частной школы с тех пор, как девочку из Школы Хотчкисса во время поездки в Китай укусил энцефалитный клещ).

В четверг той же недели Оз написал на мой учительский аккаунт и сообщил, что он дистанционно пообщался с Генри Аптоном, прикинувшись директором последней школы, в которой я работала. Он слово в слово процитировал характеристики, которые я сама для себя написала: «Марианна Де Феличе умеет увлечь студентов; Марианна Де Феличе творчески подходит к учебному плану; Марианна Де Феличе прекрасная ролевая модель; Я весьма ее рекомендую».

Уже в пятницу я была в офисе Генри Аптона. Сидела в очках с линзами без диоптрий и самом лучшем костюме для собеседований, волосы аккуратно уложены и обработаны сывороткой. Я рассказывала о скрытых возможностях музыкального театра:

– В нашей культуре многое перешло в цифровой формат, и это замечательно. Но идея взаимодействия человека с человеком стала чуждой для многих детей. Театр предполагает живое общение. Драму нельзя построить в одиночестве.

– А почему вы хотите преподавать именно в «Бульваре»?

Публичный образ Генри Аптона был создан немного «под Стива Джобса». Газеты описывали его как «эксцентричного гения» и «харизматика», амбиции и эгоцентризм которого могут стать его ахиллесовой пятой. Но в личных разговорах мамочки из Совета называли его «золотистым ретривером» за песочный цвет волос и щенячье рвение исполнять каждую их просьбу.

– Опуская тот момент, что мои дети здесь учатся, я бы сказала, что мы со школой хорошо подходим друг другу. Я всегда использую кросс-культурный подход в своей работе. Есть причина, почему музыка и театр существуют в любой культуре: через них выстраивается коллективная идентичность.

Аптон выглядел вымотанным от стресса. Он приподнял очки и потер переносицу.

– Да. Брент говорил то же самое.

– Я сделала свою собственную презентацию на тему Ваянг. Это индонезийский кукольный театр. Надеюсь, это не слишком самонадеянно с моей стороны.

– А вы как думаете?

– Ну, это, разумеется, всего лишь набросок. – Я взяла телефон и отправила ему по почте файл, который был полностью готов – я работала над ним с тех пор, как добавила петушков и перчиков в презентацию Брента. – Уверена, что доведу ее до ума после ваших замечаний.

Его телефон зазвенел.

– Вы очень активны. Этим я восхищаюсь.

– Во мне скорее говорит заботливая мать, нежели амбициозный учитель. Кэт и Джио так ждали той презентации, и я подумала, что наши дети заслуживают плавного перехода к новой программе. «Бульвар» не виноват в инциденте с Брентом. Нельзя, чтобы на нас смотрели сквозь эту призму. Школа должна выстоять и продемонстрировать всем – детям, родителям, прессе, – что мы можем вернуться на прежний уровень, и быстро.

Он улыбнулся мне, одновременно устало и благодарно.

С того момента Аптон отпустил ситуацию. Он продолжал задавать вопрос за вопросом, но простота и открытость, с которой он ко мне обращался, дали понять, что теперь любой ответ покажется ему идеальным.

– Расскажите мне о последних трудностях, с которыми вам пришлось столкнуться.

Муж-алкоголик? – подумала я. – Проблемы с визой?

– Какие у вас слабости?

Булочки с кремом и женщины с низкой самооценкой?

– У вас есть какие-нибудь вопросы ко мне?

– Да. Вас что-нибудь беспокоит по поводу меня лично? Есть ли причины сомневаться в моей пригодности?

Он положил один локоть на стол.

– Обычно я не раскрываю все карты вот так. Но мне кажется, что вы очень хорошо подходите. Нужно убедиться, что у Родительского консультационного совета и администрации единое мнение на этот счет. Поэтому вот что я намерен сделать: я дам вам испытательный срок и сделаю вас исполняющим учителем драматического искусства.

Какое подходящее слово.

– Это будет честь для меня, – сказала я.

Он даже произнес небольшую мотивационную речь:

– Зарплата сначала будет не очень большая. Существует высокая вероятность, что потом вы сможете работать на постоянной основе. Но пока такой вариант…

– Позволит родителям узнать меня получше. Это абсолютно справедливо. У меня есть только один организационный вопрос. Повлияет ли моя работа здесь на плату за обучение моих детей?

– Да. Она будет покрыта.

Я взяла детей на карусели на Пирсе Шестьдесят Два. Хотя они были слишком взрослыми для этого, мне нужно было поговорить с ними наедине – то есть, согласно нью-йоркскому парадоксу, в шумной толпе.

Правда, мы пришли к карусели в час пик и вынуждены были отстоять в очереди двадцать минут.

– Сейчас я хочу кое-что донести до вас обоих, – сказала я им, пока мы ждали.

«Донести» – еще одно мое любимое выражение. Как это американцам удается так дистанцироваться от того, что они хотят сказать?

– Что? – скептически спросил Джио, смотря с опаской.

– Мне предложили преподавать актерское мастерство в вашей школе.

– Ура! – воскликнула Кэт, вскинув руки с раскрашенными фломастерами ногтями к небу.

– Но ты не учитель, – сказал Джио с такой глубокой убежденностью, что я даже удивилась, почему он не заявлял об этом перед Фрэнсисом.

Месяцами он наблюдал, как мы ведем разговоры о школьном образовании, и все это время никак этому не препятствовал. Может быть, он молчал из преданности? Или не горел желанием потерять очередного папу?

– Я раньше работала, – выразилась я туманно. – Вы были слишком маленькие, чтобы это помнить. Были времена, когда я была не просто вашей мамой. Директор счел, что я более чем квалифицированна.

– У нас будет двойная перемена! И бесплатный завтрак! – Кэт сделала пируэт в воздухе и задела ногой чью-то коляску, отчего та въехала прямиком в широкий зад одной из нянь.

Мы получили порцию осуждающих взглядов.

– Нет, милая. Все останется примерно так же, как раньше. Но я буду преподавать вам драму раз в неделю.

– Так что же нам за это будет? – озадаченно спросила Кэт.

– Это поможет мне платить за вашу школу.

– Что? – спросила она, почти что сорвавшись на крик. – Ты платишь за то, чтобы мы ходили в школу? Но там та-а-ак скучно!

– И у вас наконец будет мама с индивидуальностью и амбициями. Образец для подражания… – Когда я произнесла это, я отчетливо поняла, что им все равно.

Глядя на Гудзон, Джио ударом карате попытался разрубить ограничительный канат, но тот лишь натянулся и вернулся в прежнее положение на металлических столбиках.

– Что? – спросила я.

– Ничего.

– У тебя такой вид, будто тебе есть что сказать.

– Нет.

Когда мы наконец зашли на карусель, где вместо обычных лошадок были животные штата Нью-Йорк, Джио посмотрел на меня, сузил глаза и понесся прямиком к морскому угрю.

* * *

Всю следующую неделю я сидела в квартире в одиночестве и пыталась подготовиться к работе. Я перечитывала «Мастерство учителя» Фрэнсиса, составляла учебные планы и подбирала наряды для походов в школу. Я изучила фонетическую схему рассадки Брета Эснада (три Петры, и каждое имя произносилось по-своему). Я сидела в интернете и искала имя Марианны Де Феличе (которым озадачивала Гугл уже, наверное, миллионный раз) и надеялась, что настоящая Марианна не осуждена за домогательства несовершеннолетних.

На десятый день в почтовом ящике я нашла конверт из Департамента образования штата Нью-Йорк. Разорвав его, я нашла внутри, помимо всего прочего, лицензию на преподавательскую деятельность.

Глава двадцать один

Наступил понедельник, когда я оказалась в аудитории под официальным названием Театр Исполнительского Искусства Дариуса Б. Монте. Здесь все было пропитано художественностью, как и весь «Бульвар»: девять сотен зрительских мест, продуманная акустика, сводчатые стены, которые создавали впечатление замкнутого мира роскоши и богатства.

На стульчике у пианино я нашла папки из плотной бумаги, одна на каждый класс, планшет, который предоставляла школа, и набор карточек Делэйни[101].

У меня была идея принести красные ручки, чтобы сразу начать вести список учеников, которые творят непотребства, но я решила не брать их с собой, подумав, что в первый день малолетним правонарушителям может быть предоставлена амнистия.

В начале урока я хотела встать за кафедру, но это может быть расценено как защитный жест. Фрэнсис говорил, что язык тела – это 90 % от успешной коммуникации.

Зря я пришла в театр так рано. Страх сцены крепнул с каждой минутой. Я не могла думать ни о чем, кроме толпы учеников, заполняющих проходы между рядами и издалека оценивающих меня – сравнивающих с блестящим Брентом Эснадом.

В итоге я решила встретить детей снаружи и быстро побежала наверх, ко входу. Если жизнь учителя хоть немного походила на жизнь учащегося, то коридор был особо важной общественной площадкой. Я подумала, что именно здесь мне стоит начать ковать свою репутацию.

Дверь открылась, как только я потянулась к ручке.

– Извини, – сказал Фрэнсис, столкнувшись со мной в дверях неожиданно сексуальным образом. – Просто забежал, чтобы поцеловать тебя на удачу.

Его губы коснулись моих в тот самый момент, когда звонок в японском стиле жизнерадостно пропел Вестминстерские четверти.

– Марианна?

– М-м-м? – Мое сердце стучало так же громко и беспорядочно, как детские ноги в коридоре.

– Ты в порядке?

– Просто обычный для первого дня синдром самозванца. Думаю, в глубине души я все еще мечтаю, что сейчас сюда летящей походкой войдет Брент и заберет свой класс обратно.

– Теперь он твой. Поверь в это. Если ты не поверишь, то дети тем более.

– Я не так квалифицированна, как Брент. Мне невыносимо об этом думать.

– «Невыносимо» – это слишком сильное слово. Тем более ты сама всегда говорила: «Преподавание – это не только искусство делиться тем, что знаешь, но и тем, чего не знаешь».

– Я правда так говорила?

– Ш-ш-ш. Тобой должно двигать любопытство и желание научиться чего-нибудь и у них. Настройся на это.

За его спиной в проход просачивались ученики.

– Правильно. Ты все говоришь правильно. Мы будем расти вместе. Что они там говорят в педагогических вузах: «Хороший учитель – это на самом деле просто хороший ученик»?

Лелея надежду на верность этих слов, я взглянула на классного руководителя второго класса, который держал в руках лист бумаги, будто председатель суда, ведущий процесс над неприлично богатыми семилетками.

Клянусь, прошла ровно половина урока, прежде чем мне удалось их усадить. Они пихались, обзывались, напевали себе под нос. Они выковыривали и поедали содержимое своих носов и без конца хлопали театральными сиденьями.

– Привет, – сказала я, выбрав это слово по какой-то совершенно загадочной причине. Я читала книги по педагогике полгода, но все внушительные и грозные фразы просто вылетели у меня из головы.

После первых нескольких неудач я решила использовать собственный подход.

Я стояла посреди коридора и старалась излучать добродушие, пока пятый класс Джио возвращался с перемены. После уличного мороза их щеки были обветрены, а волосы стояли дыбом от статического электричества. Для пущего эффекта я подключила свой ноутбук к звуковой системе в аудитории, надеясь использовать музыку, чтобы подчинить их своей воле. Мне и Клири в их возрасте нравились Wham! так что их я и включила на полную громкость, когда ученики начали заполнять аудиторию.

«Зови меня хорошим, зови меня плохим/Зови меня как хочешь, детка…»[102]

Я как будто продемонстрировала им автомобильную катастрофу. Их воспитывали на Бахе и Шопене, ну и на дурацких песенках на французском и китайском. Синти-поп звучал для них настолько непривычно, что они столпились прямо на сцене, а потом быстро уселись в аккуратный полукруг. Те, у кого на лицах не было заговорщических одобрительных улыбок, выглядели так, будто были готовы расплакаться. Но вниманием я их завладела – это сто процентов.

Я зачитала им правила поведения в театре, количество которых сократила до двух: «будь готов» и «проявляй уважение». А потом спросила, кто хочет быть добровольцем.

– Желательно кто-нибудь смелый, – сказала я. – Кто точно не заплачет.

Вверх взлетели руки. В основном это были мальчишки, которые друг друга подначивали. Я остановилась на ученике в каких-то девчачьих брюках, который принял супергеройскую позу.

– Спасибо. Как твое имя, дорогой?

– Фаддей.

– Фэтти?

– Фадд-е-ей, – повторил он. Потом я узнала, что это русский вариант имени Тадеуш.

– Замечательно, спасибо, Фаддей. – На следующем выдохе я заорала: – Фаддей! Что я тебе говорила по поводу приставаний к другим детям?! Ты хочешь, чтобы я вышла из себя?!

У Фаддея было такое лицо, будто он сейчас описается. Другие дети в ужасе закрыли рты. В момент, когда напряжение стало невыносимым, я стряхнула с себя весь гнев и сказала спокойным голосом, будто констатируя факт:

– Ведь я не хочу выходить из себя.

Самые умные захохотали как гиены, наглотавшиеся гелия. Потом к ним присоединились и остальные, наконец поняв, что это все с начала и до конца была шутка.

– Хорошо, кто может сказать, зачем я только что кричала на Фаддея?

Никто не поднял руку. Благодаря фальшивой гневной тираде я приковала к себе все взгляды, и никто не хотел, чтобы они обратились на него.

– Я кричала на Фаддея, чтобы вы поняли, что я могу быть страшной, если вы меня вынудите. В конце концов, передо мной стоят определенные задачи, и мы с вами обязаны их выполнять. Если кто-то будет мне мешать, то возникнут проблемы. А еще я кричала на Фаддея потому, что злость – это глубоко личная эмоция, а в театральном классе я должна научить вас демонстрировать глубоко личное на публике. Очень скоро вы все овладеете этим умением.

Они смотрели на меня со смесью робости и интереса.

Едва я перешла к сути дела, одна девочка начала плакать.

На жаргоне американских учителей она была «этим самым ребенком» – не застенчивая, не заносчивая, не пытающаяся «вписаться». Просто постоянно ходила с таким лицом, будто умоляла пнуть ее, понимала и делала все настолько неправильно, что любой терял терпение. Несколько ее одноклассников закатили глаза.

У меня не было ни малейшего представления, что с этим делать. Ни в одной моей книге по работе со школьниками не было ничего про детей, которые начинали плакать на пустом месте.

Так что пока я решила занять остальных базовым театральным упражнением:

– Кто здесь знает, что такое игра в отражение?

Никто не ответил. Все они перешептывались между собой, обсуждая плачущую девочку, которая все еще ревела, с осуждением глядя на меня.

– Выберите партнера и имитируйте все, что он говорит и делает. Вы же знаете, как имитировать, правильно? Прекрасно. Найдите себе друга.

Я пригласила плаксу спуститься со мной в оркестровую яму, где мы могли бы поговорить наедине, сидя плечом к плечу на скамеечке у рояля.

– Все хорошо, милая? – спросила я, умоляя небеса, чтобы она перестала пинать инструмент за семьдесят тысяч долларов.

– Нет! – сказала она без дальнейших уточнений.

Я взглянула на сцену и увидела, что пары детей повторяют друг за другом неприличные слова. Одна пара показывала средний палец.

– Ты плохо себя чувствуешь?

Я протянула руку, чтобы потрогать ее лоб, но она с криками запротестовала и изогнулась, отстраняясь от меня.

– Понятно, слушай, дело в том, что так нельзя, милая. Мы тут пытаемся познакомиться, а ты немного нарушаешь спокойствие. Так как насчет того, чтобы сказать мне, что не так?

Но она ответила мне только гордым молчанием.

Я открыла свою папку с карточками Делэйни.

– Как тебя зовут? – По правде сказать, это мне надо было сделать в первую очередь.

– Габи-и-и, – заливисто взвыла она.

– Какая у тебя фамилия, милая?

– Эшворт.

Пелена в глазах.

В ушах шум.

Я сказала себе, что этого не может быть. Прищурившись, я попыталась восстановить в памяти ее черты. Это заняло какое-то время, но я узнала эти закругленные, будто бы удивленно приподнятые брови. Чуть свисающие щеки. И темные щенячьи глаза.

Меня всю трясло, я была чересчур сильно шокирована. У меня в голове Габи Эшворт так же стойко ассоциировалась с Вудстоком, как моя мама – с Ирландией.

– Тебя нет у меня в списке, – страх заставил мой голос звучать несколько агрессивно.

– Это мой первый день.

Я потянулась за телефоном, проверила свою рабочую почту и нашла уведомление о новом ученике, пришедшее из головного офиса, и еще нечто под названием «Индивидуализированная Образовательная Программа».

«Мать твою», – подумала я. Вот и все. Не стоило больше волноваться о том, что между мной и Фрэнсисом все зашло слишком далеко. Больше мне не придется спрашивать себя, пойму ли я, когда надо будет остановиться. Дочь Мелани пришла в «Бульвар», а это значило, что пришло время оставить все (работу мечты, город мечты, мужчину мечты) позади.

Я попыталась сфокусироваться на текущей ситуации: надо было выпроводить Габи из театра до того, как она меня узнала.

– Хорошо, Габи Эшворт. Ты помнишь, как меня зовут? Я миссис Де Феличе. Я понимаю, что мы видимся первый раз и ты не очень хорошо меня знаешь, но я здесь, чтобы помочь тебе. И я хочу, чтобы ты знала, что я все понимаю. Я чувствовала себя так же, как и ты. Время от времени все себя так чувствуют. Ты можешь описать свои эмоции? Злость, может? Это не плохо. Злость помогает нам выживать, преодолевая препятствия. Или страх? Страх помогает нам выживать, избегая опасностей.

Габи прекратила плакать, но ее взгляд был тяжелым.

Обернувшись, я заметила, что двое мальчишек пытаются воткнуть ручку в панель управления аудиосистемой.

– Хорошо, как насчет того, чтобы сходить к школьному доктору?

Для «Бульвара» простой школьной медсестры было недостаточно. У школьного доктора висело пять дипломов на стене и была должность помощника профессора в Школе Медицины Университета Нью-Йорка.

– Джио? – позвала я.

– Да, мам? То есть мисс Де Феличе?

– Неважно.

Я не могла рисковать, ведь его Габи тоже могла узнать.

– Петра? Не могла бы ты отвести Габи в кабинет школьного доктора?

– Я Пей-тра. Да, конечно.

Пять лет назад у меня еще была привычка проверять Виктора и его дочь в интернете ежедневно. Поскольку Манхэттен был всего в ста милях от Вудстока, казалось разумным держать руку на пульсе. Но потом я дала городу убедить себя, причем безапелляционно, что я была не только невидима, но и неуязвима.

Неприятно было это признавать, но я настолько увлеклась своей новой жизнью, что забыла следить за старой. Более того, в этом присутствовал и элемент отрицания. Магическое мышление, что позволяло мне управлять реальностью и играть разные роли, имело обратную сторону, и оно заставило меня пренебречь тем, что воображение всегда ограничивается материей.

Это не было безумием – я не считала, что Эшвортов на самом деле не существует, если я о них не думаю. Просто мне было проще функционировать, не вбивая каждый день их имена в поисковую строку. Я жила на мирном островке где-то между забвением и умалчиванием.

После того, как я столкнулась с Габи, я уже не могла себе это позволить. Той же ночью, когда Фрэнсис и дети пошли спать, я решительно раскрыла свой ноутбук и ввела в поисковик имя Виктора, леденея от страха.

Сердце ушло в пятки. Виктор Эшворт жил на Манхэттене уже по меньшей мере год. Может быть, он отдал Габи в общеобразовательную школу, прежде чем привести ее в «Бульвар». Хотя скорее всего, она перешла сюда из Далтона или Спенса.

Поисковик показал мне фото Виктора на прошлогоднем Весеннем балу организации «Ньюйоркцы – детям». Потом еще одно с кинофестиваля Трайбека. К тому моменту, когда я дошла до фото с мероприятия Hermés (фотограф поймал момент, когда Виктор чем-то насмешил Вигго Мортенсена), мое сердце было уже где-то в районе пищевода.

Но самую страшную для меня фотографию Вика я нашла на сайте «Гость гостя». Она была сделана на ежегодном благотворительном матче по классическому гольфу Проекта Саншайн, и Виктор стоял буквально плечом к плечу с директором «Бульвара» Генри Аптоном. Оба улыбались в камеру, щурясь от слишком яркой вспышки.

Я была в ужасе. Не только потому, что Виктор знал Генри, но потому, что я видела это фото раньше. Слежку за Виктором я забросила, зато тайно изучала своего будущего босса на протяжении нескольких месяцев. Тот факт, что я смотрела прямо на Виктора и не узнала его, подтверждал, что у меня сформировались довольно массивные когнитивные слепые пятна. Я избегала правды. Я добровольно держала себя в неведении.

Виктор присоединился к гиганту частных инвестиций под названием «Спринг Вью Груп» и стал партнером в его подразделении «второго порядка», которое занималось пенсионными и хеджевыми фондами и инвесторами, готовыми покупать доли в частных инвестиционных компаниях. Интересно, сколько долларов в год он получал в качестве премиальных? Как сообщала «Уолл-стрит джорнал», «Спринг Вью» недавно закрыла сделку, которая добавила полтора миллиарда долларов к их капиталу.

Но это было еще не все. Как сообщал раздел «Помолвки» журнала «Таймс», Виктор Эшворт заручился также и особой «социальной страховкой». Шесть месяцев назад он женился на наследнице французской косметической империи – женщине по имени Камилла Дюмон, состояние которой оценивалось миллиардами:

…После того как организация по оказанию финансовых услуг мистера Эшворта перевела его в Манхэттен, он предпочитал скрывать свой статус вдовца. «Это была моя страшная, мрачная тайна, – говорит он. – Я не был даже уверен, что хочу с кем-то встречаться».

К счастью для пары, Мисс Дюмон – высокая, ослепительная женщина – не боится сравнений. Будучи и сама вдовой, она знает, что такое потерять супруга. «До Виктора я встречала множество мужчин, которые просто не понимали, что смерть – это нечто совсем иное, нежели расставание. Они говорили мне: „Я чувствовал себя точно так же после развода“. Нет. Когда хоронишь супруга, в тебе остается вся та любовь, которую ты испытывал, когда он был жив…»

Я ошалело смотрела на заголовок: БУДУЩЕЕ ПОБЕЖДАЕТ ПРОШЛОЕ, ДВА СЕРДЦА ПРОДОЛЖАЮТ ИДТИ ВПЕРЕД.

Детям придется уйти из «Бульвара». Это факт. А еще мне предстоит потерять Фрэнсиса и покинуть Нью-Йорк.

Фрэнсис перестал храпеть. Остановился и размеренный лоу-фай, под который он засыпал. Я быстро закрыла все окна и почистила историю браузера, пока он шагал по коридору.

Он вошел, его сонные глаза казались меньше без очков.

– Извини, – сказала я. – Не даю тебе спать.

– Нет. Даешь. Мне просто захотелось сориентироваться на местности.

Я не знала, что сказать. Меня настолько поразили фотографии Виктора, что я отупела.

Фрэнсис пояснил:

– Хотел узнать, что не дает спать тебе. Назовешь пару пунктов? А то я не уверен, что могу прочесть дорожные знаки.

Фрэнсис блестяще применял майевтику Сократа ко всем моим проблемам. После того как бывшая невеста обвинила его в эмоциональной закрытости, он очень поднаторел в разговорах о чувствах (по крайней мере, чужих). Разбирался даже с моими самыми неистовыми состояниями с терпеливой скрупулезностью. Он цитировал мне меня же. Раскладывал мои чертовы ночные кошмары на ряд принципиальных проблем и основных допущений, а потом врачевал меня с помощью юмора и оптимизма. Можно назвать это «мэнсплейнингом[103]». Это сейчас в моде. Но он никогда не объяснял мне меня. Он просто продирался через мои проблемы, вооружившись своим профессиональным умением слушать, с этими бесконечными «Расскажи мне больше» и «Я хочу тебя послушать», которое всегда заставляло меня почувствовать себя до приятности податливой.

Я сказала ему, что мне просто не дают покоя неудачи первого дня.

– Я разочарована в себе, – сказала я. – Моя внутренняя перфекционистка без конца бьет меня палкой по башке. Кое-что произошло. В самом начале занятия одна пятиклассница начала плакать на пустом месте. Истерично. Мне пришлось послать ее к доктору.

– Значит, с ней, скорее всего, что-нибудь случилось на предыдущем занятии. У кого были пятиклассники до тебя?

– Перед актерским мастерством у них был перерыв.

– Ну вот тебе и объяснение. Другие девочки наверняка отказались с ней играть. Что говорит головной офис?

Мне не пришло в голову зайти в головной офис.

– Мама?

Это был Джио, со слипшимися ото сна глазами и взлохмаченными волосами. Темное пятно на пижамных штанах дало понять, что он опять намочил постель – это была проблема, для которой он был уже слишком взрослым.

– У меня был кошмар, – сказал он.

– О, милый, и у тебя снова неприятность.

– Не волнуйся, – сказал Фрэнсис. – Это происходит и с лучшими, Джи. Пойдем, найдем тебе сухие шорты.

Я поднялась.

– Все нормально. Я все сделаю. Может, мы продолжим этот разговор завтра?

– Хорошо. Давай устроим ночное рандеву.

Фрэнсис был единственным мужчиной, в чьих устах слова «ночное рандеву» звучали приятно и согревали сердце, а не вызывали отвращение. Он ободряюще похлопал Джио по плечу и поцеловал меня в щеку.

– Если тебе снова станет грустно, просто разбуди меня, – прошептал он. Вскоре из спальни опять послышалась его музыка для глубокого сна.

Я начала рыться в «гардеробной», где, как и в любой нью-йоркской квартире, хранились также книги, посуда, бутылки с алкоголем, спортивное снаряжение – и все это было уложено так, словно кто-то виртуозно играл ими в «Тетрис».

Я залезла вверх по лестнице, чтобы перестелить кровать Джио.

– Не хочешь рассказать мне о своем плохом сне? – спросила я.

– Там был такой компьютер. Это трудно объяснить… Он хотел, чтобы я что-то сделал. Я должен был что-то сделать, или ты умрешь.

– Я умру?

– Да, – сказал Джио. – Но я не мог понять, на какие кнопки надо нажимать. Я все время выбирал неправильно. И каждый раз, когда я ошибался, на экране появлялись всякие страшные вещи.

– Какие страшные вещи?

– Я не знаю.

– Ну, этому компьютеру не положено пугать тебя. Если ты вернешься в свой сон, знаешь, что я рекомендую тебе сделать?

– Что? – Волосы на его висках были мокрыми от пота.

– Позови меня. Я приду и выключу этот компьютер, а потом включу его снова. Если хочешь решить проблему – это первый шаг. Нужно перезагрузить. Слушай, а можно я спрошу тебя кое-что про сегодняшнее занятие?

– Конечно.

– Эта девочка, которая плакала…

– Габи?

– Да, Габи. Как она к тебе относится?

– Я не знаю. Она странно себя со мной ведет, кажется.

– Более странно, чем со всеми остальными?

Он закивал головой.

Начался тест:

– Как ты думаешь, ты мог встречаться с ней раньше? Где-нибудь в другом месте?

– Нет.

Он отрицал эту возможность вполне искренне, что обнадеживало. Я читала исследования о детской амнезии. Если Джио не помнит, как жил в доме Эшвортов сейчас, существует большая вероятность, что он вообще никогда этого не вспомнит. К десятилетнему возрасту детские воспоминания кристаллизуются. То немногое, что Джио будет помнить, он для себя зафиксирует и будет ассоциировать себя и свое детство именно с этим. Маловероятно, что он станет рыть глубже.

– Ты что-нибудь знаешь о ее родителях?

– А чего такого в этой Габи Эшворт?

– Я просто хочу знать своих учеников, чтобы быть хорошим учителем.

Он слишком устал, чтобы быть саркастичным. Это было неплохо, для разнообразия.

– Она живет со своей мачехой, мне кажется. Некоторые ребята говорят, что ее настоящая мама умерла. Поэтому она плачет?

– Не знаю. Но ты прав, очень тяжело потерять маму, когда ты такой маленький. Не нам осуждать ее поведение.

Когда я складывала мокрые простыни Джио в корзину для грязного белья, я нашла на дне один из маленьких Молескинов Фрэнсиса и чуть не задохнулась от невыносимого чувства потери. Это может прозвучать сентиментально. Но, приговорив себя к грядущему расставанию, я понимала, что больше никогда не встречу мужчину, который будет шептать «Она идет, сияя красотой[104]» лорда Байрона, глядя, как я перехожу дорогу. И я готова была биться об заклад, что ни один мужчина больше не скажет (как однажды сказал Фрэнсис): «Моя любовь не просто висела в воздухе, ожидая, к кому бы прикрепиться, Мари. Ты помогла создать ее. Во мне не было особенной доброты или внимательности, пока ты не появилась». Я легла в постель рядом с ним и беззвучно заплакала, как Мэрил в «Выборе Софи». Я смотрела, как он спит, и запоминала все движения мускулов на его лице, будто оно было привычкой, которую я собиралась бросить.

Но если подумать, так ли мне обязательно было уезжать из Нью-Йорка? Насколько мне было известно, Виктор Эшворт даже не искал Трейси Бьюллер. А если бы он ее искал, он опирался бы на определенные предпосылки. Ему нужна была коварная самозванка, блестящая эффектная женщина, которая получает огромные деньги, ничего не делая, – а не учительница, зарабатывающая копейки. Что, если вместо того, чтобы уходить от Фрэнсиса, я просто буду избегать тех мест, куда ходят люди побогаче: Музей Естественной Истории, Линкольн-центр, Хай Лайн? Это решение еще надо было обдумать. Вопрос требовал изучения.

Утром понедельника я снова отправилась на работу и присмотрела индивидуальный образовательный план Габриэллы Эшворт. Он интересовал меня не только в силу личных мотивов. Я должна была подписаться под ним в головном офисе. Это был контракт. Юридическое обязательство. Необходимо было как-то нивелировать «отставание» Габи, возникшее в силу ее проблемы с восприятием слуховой информации, – того самого расстройства, из-за которого Мелани засудила общеобразовательную школу в Вудстоке.

По словам специально нанятого «Бульваром» эксперта по обучению, как и консультанта из предыдущей школы Габи, Хорас Манн, у нее все было очень плохо с рабочей памятью. На математике, например, она не могла запомнить больше трех или четырех цифр одновременно. И, когда мы устраивали на занятии представление, мне не разрешалось заставлять ее учить свою роль – вместо этого я должна была позволять ей читать с бумажки.

В образовательном плане Габи также говорилось, что ее функциональность падает при фоновом шуме. Слышала она нормально. Если бы ей предложили тест на слух, она бы прошла его. Но ее врачи были уверены, что она с трудом понимает людей со слишком низким или слишком высоким голосом и – тут мне захотелось ущипнуть себя – с «ярко выраженным» акцентом.

Если консультанты, работавшие с Габи, правы, то она, вероятно, не улавливала и половину из того, что я говорила тем летом в Вудстоке. Проблемы с фоновым шумом? Китти тогда орала, практически не переставая. Трудности с распознаванием акцента и фигур речи? Тогда понятно, почему Габи так смотрела на меня своими большими щенячьими глазами. Должно быть, моя речь звучала для нее, как песни «Битлз», играющие задом наперед.

Я читала все это – диагнозы, симптомы – со сладостным облегчением, усиливавшим мое чувство вины. Я не только забрала маму Габи, но еще и радовалась теперь, что состояние здоровья затуманивало ее память. Я была монстром. Сволочью на 9,5 балла. Я дала себе слово, что, если я поставлю имя Марианны на индивидуальном образовательном плане Габи, я сделаю все, чтобы поддержать ее в школе, не привлекая к себе ненужного внимания и не возбуждая подозрений у Виктора Эшворта. Я не могла вернуть ей мать, но, в качестве небольшого утешения, я могла познакомить ее с искусством и, таким образом, предложить ей интеллектуальное и творческое убежище, где она всегда сможет спрятаться, несмотря ни на что.

Глава двадцать два

Наличные австралийцев жгли мне карман. К моему огромному облегчению, мы смогли спокойно вернуться в наш гостевой дом. Стоя босиком на плитке, я смотрела, как Оз наливает мне выпить.

– Ты все сделала как надо, – сказал он, обнимая меня.

Я опустила глаза.

– Я ничего особенно не сделала.

– О, ты дрожишь. Ты что, жалеешь? Но посмотри на все эти замечательные денежки. – Он раскрыл бумажник блондина и веером выложил разноцветные купюры на расстеленной кровати.

Я чувствовала слабость. В таком количестве деньги казались обесценившимися.

– Я просто думаю, как они теперь поедут в Кашмир.

– Детишки? С ними все будет в порядке. Уверен, они уже оплатили билеты. Положили все на кредитные карты.

Из кошелька парня с сари выпала семейная фотография. Я посмотрела на Оза с осуждением.

– Что? – сказал он. – Это доказывает, что у них есть семья, которой они могут позвонить и обратиться за помощью. А у меня есть? А у тебя?

– Нет.

– Нет, – сказал он утвердительно, садясь рядом со мной на кровать и убирая волосы мне за плечи. – Но мы есть друг у друга. И мы живучие.

Я снова посмотрела на фото. Члены семьи парня с сари были одеты в одинаковые футболки и улыбались. Рука его отца уверенно покоилась на плече его мамы.

Я решила довериться Озу:

– Есть кое-что, что я действительно хочу сделать. Возможно, это прозвучит безумно…

– Хочешь пожениться?

– Ха! – Я смяла несколько банкнот и швырнула в него.

Он кинул несколько в ответ, и вскоре вся комната пестрила разлетающимися цветными бумажками.

– Мне нужно уехать из Индии, – сказала я, когда все деньги оказались на полу. – Я хочу найти, где похоронена моя мать. Не думаю, что смогу простить ее, пока этого не сделаю.

– Простить за что?

– За то, что она никогда меня не искала.

Он задумался, разглядывая хрустящую розовую купюру у себя в руках.

– Ну, значит, мы должны туда вернуться, – сказал он, выпрямившись и взглянув на меня.

– Правда? Ты хочешь поехать в Ирландию?

– Почему нет?

– Для начала нам понадобится больше денег.

– Значит, обчистим еще пару туристов. У нас есть таблетки. У нас будут наличные.

– Нет, – сказала я. – Позволь мне добыть деньги другим способом. По крайней мере, попробовать.

Когда мы завернули в интернет-кафе, на улице лило как из ведра.

Мы шли несколько километров, обходя по дороге женщин в мокрых сари, уворачиваясь от брызг из-под колес автомобилей и прячась вдвоем под зонтиком, который умыкнули с ресепшен.

Внутри оказалось уютно и сухо. Стены украшали наклейки с гекконами, а в воздухе витал запах табака и ароматных пряностей. Мы с Озом попросили дать нам компьютер.

Он в подробностях расписал все наши действия с утра во время завтрака, за стаканом папайевого ласси[105]. Этим днем в наших отношениях по-новому распределились роли: я навсегда стала визионером, который придумывал новые схемы, а Оз – режиссером или, если угодно, хореографом, который управлял реализацией от начала и до конца.

– Значит, легенда такая: мы планируем поездку в Непал, – сказал Оз. – Будем обсуждать это очень громко и возбужденно. Постоянно сравнивать цены. Так сказать, на «американской громкости». Да?

– Да, – эхом откликнулась я.

– Я буду ошиваться рядом с принтером – если на тебя кто-то обратит внимание, я смогу его отвлечь. А ты будешь… Объясни мне еще раз, что именно ты будешь делать?

– Проверять историю браузера и кэш.

– Зачем?

– Чтобы найти электронные адреса. Просмотреть туристические сайты и страницы отелей. – «Трэвелзу» тогда только запустились. «Экспедия»[106] была молодой трехлетней компанией. – Если мне удастся найти адрес, я напишу на него от лица сотрудника отеля или транспортной компании. «Извините, мы потеряли ваше бронирование. Вы не могли бы повторно выслать сведения по вашей кредитной карте?»

– Откуда ты возьмешь адрес, с которого будешь писать?

– У меня в Лондоне есть подруга, Сима. Она научила меня, как использовать Telnet[107], чтобы писать письма с фальшивых адресов. Однажды мы послали имейл ее отцу с адреса tonyblair@gov.uk.

– Неплохо, – сказал Оз. – Ну давай попробуем. Потом я продам эту информацию Нафи.

– А он даст за нее хорошую цену?

– Должен.

В общественном интернет-кафе нам повезло сильнее, чем я ожидала. Последняя девушка, которая пользовалась компьютером, даже не вышла из своей учетной записи, предоставив мне для изучения все свои бронирования, вместе с пассивно-агрессивными электронными письмами своей матери. Задолго до того, как истек оплаченный нами час, я выслала уже дюжину липовых писем.

Признаться, это было ничуть не этичнее методов Оза. Впрочем, кто-то может сказать, что мы обворовывали кредитные компании, у которых всегда есть возможность отменить операцию после сообщения о краже.

Здесь хотя бы можно было сохранить анонимность. Никто из обворованных нами людей не смог нас опознать. Они не курили гашиш с Озом и не видели, насколько странно мои черные волосы смотрятся вместе с веснушками.

Оз никогда в жизни не проходил даже компьютерных курсов и, разумеется, был не в восторге, что вынужден передать всю содержательную часть плана на откуп мне, особенно учитывая его привычку работать «медленно и в одиночку». К тому же он не до конца понимал мои методы.

Он все еще печатал двумя пальцами и не имел представления о том, что к электронным письмам можно прикреплять файлы. Но когда нам удалось украсть несколько номеров кредитных карт, даже он вынужден был признать, что прохлаждаться целыми днями в интернет-кафе гораздо менее утомительно, чем бегать по душным, шумным улицам.

Понадобилась целая куча украденных номеров кредиток, чтобы накопить деньги на два билета до Дублина. Мы проводили так много времени в интернет-кафе, что владельцы начали нас в чем-то подозревать, и Оз стал раз в неделю давать им взятки, передавая деньги через стойку в пачке сигарет. Через какое-то время нам все-таки удалось собрать нужную сумму, отчасти с помощью неожиданного перевода от моего отца.

Оз понимал условия этой поездки. Он должен был поехать в Ирландию, помочь мне найти могилу моей матери, а потом оставить меня в одиночестве, чтобы я могла попрощаться. Но он был счастлив как слон, что увидит совсем другую часть света. Весь полет из Варанаси в Дели – а также из Дели в Абу-Даби – он попивал виски из дьюти-фри и задавал мне вопросы, от которых я ерзала в кресле, как преступник в кандалах, и с нетерпением ожидала, когда же погаснет знак «Пристегните ремни».

– А это правда, что там все говорят «эй-я»?

– «Эй-я» говорят в Северной Ирландии, – раздраженно отрезала я.

С того момента, как эта поездка стала реальностью, все мое внимание полностью сосредоточилось на воспоминаниях о моей матери. Оставаясь в одиночестве, я видела перед глазами, как опускаю голову ей на колени, чтобы она распутала мне волосы, или как мы вместе подвязываем крыжовник. От мысли о банках с маринованными овощами и о самодельных шторах с тяжелой бахромой становилось тепло. Я укуталась в эти воспоминания, как в теплое одеяло, и, как бы я ни любила Оза, его бесконечные вопросы слишком отвлекали меня от ностальгии.

Он достал наушник у меня из уха.

– Какой у ирландцев алкогольный этикет? Есть какая-то очередность?

Я кивнула.

– Обычно кто-то берет тебе выпить. Но следующая порция уже за твой счет.

– Понятно! – радостно сказал он. – Как в финансовой пирамиде.

– Или в системе, построенной на дружбе и доверии.

– Ты слишком нервничаешь! – сказал он, передавая мой поднос стюардессе, которую я даже не заметила. – Попрощаться со своей мамой, после стольких лет! Это же будет замечательно!

– Я просто хочу почтить ее память, – сказала я, борясь со странным головокружением, похожим на что-то вроде ментального обморока.

Мы приземлились в Дублине уже за полночь.

Было слишком поздно ловить попутку или ехать на поезде. Поэтому мы заселились в хостел рядом с автобусной остановкой.

– Сейчас у пауков период размножения, или что? – сказал Оз, заметив труп одного из них, вдавленный в стену.

– Моя мама говорила, что если у тебя водятся пауки, то у тебя нет мышей. Я предпочитаю пауков.

Оз достал маленькую бутылочку алкоголя, которую стянул из тележки стюардессы, и пихнул в свою дорожную сумку.

– У вас в Ирландии есть пауки, которые едят мышей? Ужас какой.

Но было не до смеха. Меня укачало в самолете, живот крутило. После нескольких месяцев в субтропическом климате от сырого холода меня буквально парализовало.

Мы немного посидели на кровати, поужинав мясом с картошкой навынос.

То есть ел только Оз. Я смотрела на него, чувствуя невыносимую усталость.

– Тебе нужно что-то поесть, – сказал он мне. – Попробуй. Это очень вкусно.

От одного взгляда на это коричневое месиво меня чуть не вывернуло наизнанку. Это блюдо заменяло отцу таблетки от похмелья.

– Я слишком замоталась, – простонала я, стягивая с кровати одеяло, которое, как я точно знала, никто никогда не стирал. И поскольку от усталости я уже валилась с ног, с невнятным бормотанием я просто свернулась под хрустящей простыней.

Я спала. Наверное. В ином случае Оз обязательно бы начал тренировать на мне свою тантру. Но по ощущениям на сон это не было похоже совсем. Каждые три секунды я вздрагивала от звука шагов или голосов. От стука в трубах. Шума воды. Ветра. Слишком громкого скрипа кровати в соседнем номере. Еще в Индии я узнала, что свистящее крещендо храпа Оза при определенном уровне недосыпа может звучать как крик. И всю ночь в дыхании своего возлюбленного я слышала тоскливый вой. Когда я начинала засыпать, сразу же оказывалась в ночном кошмаре, где пара других гостей поворачивали не туда по пути в общий туалет и их силуэты в изножье кровати наблюдали за нами.

Когда наступило утро, я была совершенно разбита. Поцелуй Оза на моей шее, холодный и влажный, резко меня разбудил. Сквозь щель между шторами пробивался ослепляющий свет. Я села. Я снова легла.

Прошло больше десяти лет с тех пор, как я покинула родной город. Конечно же, все знали, что я сбежала от своей матери. И, что еще хуже, все слышали, как она покончила с собой из-за этого. А вдруг мы приедем, и окажется, что Клири и его родители ненавидят меня? Вдруг все они считают, что мои руки в крови?

Я провалилась в сон и проснулась, дрожа от холода.

– Ты белая как простыня, – сказал Оз. – И ты всю ночь плакала из-за кошмаров. Нам не стоит никуда ехать.

Я потянулась к своему рюкзаку. Все вещи пахли благовониями и гашишем, который мы запихнули в дисковод моего плеера.

– Все нормально. Мы двинемся сегодня. Но я сперва хочу кое-что сделать.

– Все что угодно. А что ты хочешь? Сходить в аптеку?

– Это кишечный грипп. Прорвемся.

Оз откинул простыню и лег рядом со мной на наши многочисленные сумки, из которых вываливалось грязное белье и монеты всех стран мира.

– Тогда что? – спросил Оз. – Хочешь позавтракать в кафе через дорогу? Мы слишком долго жили в стране священных коров! Хочу поесть ирландской колбасы!

На улице в самом разгаре была гроза. Я слышала, как вода бежит по водосточным трубам и покатым крышам.

– Я не хочу есть. – Я позволила Озу взять меня за бедра и притянуть поближе к себе.

– Так чего же богиня хочет? – Его взгляд выражал напряжение.

– Она хочет пожениться.

– Что? – На его лице появилась насмешливая, но радостная улыбка. – Нет! Ты?! Я не верю в это! Это же ты всегда говорила, что тебя воротит от брака! Убедила меня, что это какое-то извращение – хотеть жену…

Я крепко его поцеловала, будто он был моим третьим легким.

– Ну, ты аморален. Но, в конце концов, я тоже.

Глава двадцать три

Это был какой-то новый уровень абсурда – устраивать день рождения пятиклассника вечером. Впрочем, как и проводить его в Top of the Standard[108]. Мама Картера как будто пыталась запихнуть взрослый магнум шампанского в детскую пиньяту в виде Дементора. Несмотря на это, Джио – кажется, единственный ребенок на Манхэттене, который не получил приглашение, – сильно страдал, так что я решила использовать свои специальные навыки в его интересах.

Мне нужно было создать для него прикрытие. Я обманом нарядила его в костюм Волан-де-Морта, сказав, что все костюмы студентов Гриффиндора распроданы подчистую.

Выяснить подробности про праздник Картера было довольно просто – ведь я знала возможные локации: обзванивала бары и рестораны в поисках помещения «для своего мероприятия» на обеих улицах – Стэндарде и Гансевурте – и только на Стэндарде было что-то забронировано.

Интернет-расследование показало, что в этом месте есть отдельный проход к лифту, который едет прямиком на крышу. Но мне хотелось избежать красного каната на золотых столбиках и фашиста-секьюрити с планшетом, так что я провела Того-Кого-Нельзя-Называть через главные вращающиеся двери отеля.

Более идеального времени, чтобы проскользнуть, нельзя было и представить. Зона ресепшен была загромождена багажом и забита туристами из Европы, ожидающими заселения. Некоторые хохотнули, глядя на нас, будто говоря: «Эти американцы просто сумасшедшие!» Мы быстро завернули за угол к лестнице, черный плащ Джио развевался за его спиной.

– А мы не можем поехать на лифте? – спросил Джио, приглушенно шипя из-за резиновой маски.

– Он сломан. Ты не видел табличку? – пыхтя, сказала. Я сбросила почти семь килограммов за те пять лет, что мы жили в городе, но была все еще не в той форме, чтобы подниматься на небоскреб. Мы прошли десять этажей, и впереди было еще восемь.

– Подарок! – воскликнул Джио, когда мы добрались до шестнадцатого этажа.

Согнувшись, чтобы отдышаться, я услышала урчание у него в животе. Он пропустил обед. Разволновался из-за предстоящего праздника.

– А что с ним?

Он стянул маску себе на лоб.

– Мы забыли его купить!

– Какой же ты добрый мальчик, – сказала я, надевая маску обратно. – Не волнуйся. Я заказала его онлайн и отправила прямо Картеру домой.

– А что ты ему купила?

– Лабиринт с шариками. Как ты думаешь, ему понравится?

– Может быть.

А может быть, и нет. Меня это не касалось. На самом деле я ничего не посылала.

– Пойдем? Ты готов?

Он кивнул.

– Ты иди впереди меня.

Когда мы прошли последние ступеньки, я залезла в сумку и достала оттуда пустой бокал, который взяла из дома (фужер для шампанского и маленькое черное платье – это достаточный реквизит, чтобы пройти на любую вечеринку).

У задней двери на складном стульчике сидел вышибала и пялился в свой телефон. Я слегка улыбнулась, когда мы проходили мимо, но он этого не заметил и не остановил нас, когда мы открывали дверь. Он был как страус, спрятавший голову в сетку футбольных матчей.

Мы прошли внутрь, и пространство распахнулось перед нами в завораживающем калейдоскопе розово-золотых колонн и хрустальных стен, погруженных в желтоватое мерцание огней большого города и заката на Гудзоне. Даже ковер под нашими ногами сверкал золотой парчой.

– Вау, – произнес Джио.

Официантка с коктейлями подошла ко мне через секунду. Черты лица порноактрисы, выражение госслужащего.

– Прошу прощения, – сказала она коротко.

– Здравствуйте! – Одной мысли о том, что она вышвырнет нас отсюда прямо на глазах у новых приятелей Джио, оказалось достаточно, чтобы ткань моего платья пропиталась потом. Что было очень некстати, потому что я не стала срывать бирки, надеясь оформить возврат.

– Я могу обновить вам напиток?

– О, прекрасно. Спасибо, – моя рука немного дрожала, когда я протягивала ей бокал. Когда она ушла, я наклонилась к Волан-де-Морту:

– Ну что, пойдем поздороваемся со всеми?

Он позвал меня за собой, махнув тонкой волшебной палочкой.

Я пропустила его вперед. В восточной части зала можно было найти стойку с сотней видов мороженого и настоящую полярную сову, сидящую на перчатке у дрессировщика; несчастному созданию было чуть менее некомфортно, чем настоящему Дэниэлу Рэдклиффу, который также здесь присутствовал и, стиснув зубы, фотографировался с юными гостями. В западной части расположился открытый бар с устрицами, шампанским и ингредиентами для сухого мартини, где альфа-самки из родительского консультационного совета посасывали шпажки с оливками и сверкали красными подошвами своих туфель. Эти два мира сталкивались на танцполе, где с преувеличенной любезностью смеялись Брук Шилдс и Кэти Курик[109], словно ледокол разрезая океан Гарри и Гермион.

Джио заметил друга и вместе с ним пошел изучать стол с безалкогольными «зельями» – рюмочками, наполненными «сывороткой правды» или «слюной дракона», – а я двинулась в направлении взрослого бара с очень симпатичными канапе.

– Марианна! – позвал меня кто-то в тот самый момент, когда я решила качественно провести время наедине с тостом с перепелиным яйцом.

Проворные маленькие коготки ущипнули меня за плечо, и, обернувшись, я увидела Лили из Совета в ярком маленьком, но очень дорогом дизайнерском платье.

– Привет! – сказала я, символически целую в щеку, попутно уклоняясь от ее летящих локонов.

– Боже, мне так понравилась короткометражка пятиклассников! А то, что они говорили по-японски, – это про-о-осто потрясающе.

– Это был театр Кабуки. Масаки – учитель японского языка – перевел сценарий, и потом дети наложили на изображение английские субтитры.

Ученики играли персонажей типа Седзе (пьяный орангутан), Генко (дух лисицы, умеющий менять свой облик) и Исикава Гоэмон (герой-разбойник, который крал золото у богатых и отдавал его бедным). Я выкрасила им лица как гейшам и научила пользоваться зеленым экраном, чтобы они смогли разыгрывать сцены, происходящие в синтоистском храме. В процессе я выяснила, что тихие ученики сдерживаются только в плане коммуникации. Если выбрать правильную роль (гример, монтажер или даже барабанщик), то они будут чувствовать себя на сцене так же комфортно, как и на привычной им спортплощадке.

– Лили, помоги-ка мне, – неожиданно сказал мужской голос, слишком громкий и оглушительно близкий. – Никак не могу поймать этого бармена. Мне нужна приманка.

Очаровательно. Я обернулась, все тело будто свело. Передо мной стоял Виктор Эшворт в габардиновом спортивном пальто и мужественной ковбойской рубашке – пару верхних пуговиц следовало бы застегнуть. Судя по его виду, он выпил слишком много. Но, как и всем остальным, ему нужно было всего, и побольше: не только сырых устриц и водки «Бельведер», но даже и этого неуместно прекрасного заката.

Лили была совершенно не против сыграть роль червяка на его метафорическом крючке – она изгибалась всем телом у стойки в своем шикарном платье, пока наконец не привлекла внимание бармена.

Когда Вик обернулся с полным стаканом и увидел меня, его выражение лица так изменилось, что мое сердце чуть не лопнуло. Может быть, это было просто мое воображение, но он как будто бы немного испугался. Я впервые задумалась, не работали ли с Джанисой полицейские художники…

– Добрый вечер, – сказала я. – Я Марианна.

– Виктор, – он протянул руку. – Виктор Эшворт.

Это было нарочно? То, что он сделал такой акцент на фамилии?

Он медленно пожал мою руку, будто пытаясь потянуть время и дать себе возможность изучить мои черты одну за другой: глаза, нос, рот, подбородок.

Лили, как мне показалось, тоже это заметила.

– Марианна – девушка Фрэнсиса Блейка, – сказала она, оглядывая зал со скучающим вытянутым лицом, ища для беседы кого-нибудь повлиятельнее. Например, Энсли Дойл.

Кровь в жилах заледенела, и мной потихоньку начала овладевать холодная паника.

– А еще она новый преподаватель актерского мастерства, – сказала Лили Вику.

– Что же, – сказал Виктор. – Отличный момент, чтобы стать преподавателем актерского мастерства.

– Да, я слышала, – сказала я. – Бедный Брент. Кто же знал, что в его мировом театре будет настолько много охов и ахов.

Вик рассмеялся, но я видела, что он не оставляет попыток прочесть что-то во мне. Даже наоборот, он вгляделся в меня еще внимательнее. Но, в конце концов, не мог ли он так вести себя со всеми? Супербогатые люди часто закрываются ото всех вокруг.

– Вашу дочь одно удовольствие учить, – сказала я, решив твердо держаться роли преподавателя. – Она наблюдатель, как вы знаете. В этом есть скрытая сила, особенно если говорить об актерах. И вообще, многие дети стесняются петь и плясать на сцене поначалу.

Где-то на середине своей речи я поняла, что слишком стараюсь продемонстрировать свой профессионализм и превращаю коктейльную вечеринку в родительское собрание.

– Видимо, это у нее от меня, – сказал Вик. – Никогда не любил мюзиклы. Человек сначала говорит, а потом ни с того ни с сего начинает петь? По-моему, это немного глупо, вам не кажется? Не люблю глупость.

Я почувствовала легкое покалывание в левой руке – репетиция сердечного приступа.

Вик сделал шаг ближе.

– Я слышал, у вас с Габи произошел инцидент на занятии, некоторое время назад?

– Это был мой первый день. Дети тяжело воспринимают перемены. Мы все их тяжело воспринимаем, на самом деле…

– И вы не связались со мной. Должно быть, тут нечему удивляться.

Мне стало почти что больно сохранять нейтральное выражение лица. Мои губы превратились в ломаную линию.

– Я хотела просмотреть ее индивидуальный образовательный план, прежде чем говорить с вами.

Он тихо рассмеялся, будто давая понять, что не купился на это.

– Габи не может воспринимать вербальную информацию, если на фоне присутствуют какие-либо шумы…

– Да. Поэтому я научилась…

– Послушайте, мисс… Напомните мне?

– Де Феличе.

– Хорошо. Так вот, мисс Де Феличе. Ваша должность в «Бульваре» временная. Так что я на минутку перестану притворяться и буду говорить с вами на равных. Я возлагал большие надежды на эту школу, но она не предоставляет моей дочери достаточно комфортные условия. С ней там обращаются несправедливо. А мы уже достаточно пострадали от несправедливости за последние годы.

Лили погладила его по спине, демонстрируя сочувствие. Знала ли она о Мелани?

В размытой мелодраматичной манере, которая свойственна людям, которые выпили слишком много мартини, Вик продолжил:

– Я не позволю Габи махнуть на себя рукой только из-за того, что порочная система махнула рукой на нас. Дерьмо случается. Но никогда не поздно встать на защиту того, во что ты веришь, я прав?

– О, ты абсолютно прав, – сказала Лили, с глупым видом отхлебнув из своего бокала. – Это проблема сегодняшнего мира. Никто ни за что не несет ответственность. Я то же самое сказала им в прачечной на той неделе. Я оставила свои солнцезащитные очки от Тьерри Ласри в кармане пальто, и, естественно, когда я за ними вернулась, их уже там не было. Я сказала тогда – то, что вас не поймали, еще не значит, что вы не нарушили закон.

Вик поставил свой стакан на барную стойку и насмерть впился в меня глазами.

– Я верю в карму и считаю, что когда человек пренебрегает кем-то, кто нуждается в помощи, то вселенная обязательно даст ему пинок под зад. Именно поэтому мне так долго пришлось разговаривать с Генри. Нужно, чтобы люди открыли глаза на правду.

Я стала хвататься за модные учительские словечки:

– Не могу говорить за других учителей в «Бульваре», но на моих занятиях Габи – это часть коллектива. Я очень долго работала, чтобы придать ей уверенности и сформировать стратегию.

И снова его приподнятая бровь сообщила мне, что он не до конца мне верит. Он прижал пальцы к губам, будто сдерживаясь, чтобы не сболтнуть лишнего.

– Извините, – в конце концов сказал он. Скорее Лили, нежели мне. – Я позволил гневу взять над собой верх. Как вы понимаете, я носил это в себе уже довольно долгое время.

Лили снова сжала его плечо.

Вик посмотрел на меня, потом взял со стойки свой напиток.

– Там Регина, мама Картера. Я должен пойти поздороваться. Вы же не хотите присоединиться ко мне?

Я слабо покачала головой.

– Ой! Келли пришла! – сказала Лили. – Вернусь через минутку. – Восторг от встречи со знаменитостью на ее лице обозначал, что это либо Келли Рипа, либо Резерфорд, либо Престон.

Я наблюдала, как Виктор Эшворт исчезает в океане коротких блестящих юбок. Через минуту я увидела, как он устраивается в дальнем углу с диванами, который за время праздника превратился в неофициальную VIP-зону. Регина расцеловалась с ним. Владелец самого крупного мучного производства на Среднем Востоке налил ему выпить из бутылки – водка за шестьсот долларов. Вик достал из кармана кубинскую сигару с тем смехотворным благоговением к фаллосу, с каким все мужчины обращаются с сигарами.

Неужели он провоцировал меня? Рассчитывал, что я сама себя выдам?

Нет. Это была просто паранойя. У Виктора не было никакого компромата на Марианну. Габи не вспомнила меня. И я подчистила все хвосты. К тому же, чем дольше Марианна остается в «Бульваре», тем больше появляется живых свидетелей ее существования: могущественных родителей и уважаемых учителей типа Фрэнсиса.

Да и, кроме того, если бы Виктор пришел в школу и сказал, что я напоминаю ему мертвого архитектора его покойной жены, то выглядел бы как сумасшедший. Нет, хуже, как помешанный на своем горе. А единственная вещь, от которой людям становится более не по себе, чем от мысли об убийце среди них, это когда кто-то, особенно мужчина, неприкрыто демонстрирует свою скорбь.

Телефон завибрировал в моем черном кожаном клатче. Я проверила сообщение и нашла там фото от Фрэнсиса. Это был снимок его и Кэт. Она заливалась истерическим смехом. А его короткие волосы были собраны в нечто, что должно было быть девятью или десятью хвостиками.

Прежде чем я успела ответить, он прислал еще одно сообщение: «Не волнуйся. Это произошло с моего согласия».

Танцпол освобождали для игры в квиддич. Джио, теперь уже с новым другом, подпрыгивал на месте от радости и возбуждения. Этот мальчик очень сильно отличался от того неудачливого, невидимого парнишки, каким он был в «ОШ 666». Он был счастлив. Кэт была счастлива. У меня была любовь и работа. Моих шрамов не было видно, они не красовались прямо на лбу, но я тоже однажды победила зло, которое продолжало преследовать меня. Неважно, какие призраки водились в Хогвартсе, которым стал для меня «Бульвар», я не собиралась никуда уходить.

Глава двадцать четыре

В Управлении записей гражданского состояния клерк с волосами свекольного цвета сообщил нам с Озом, что для подачи заявления о браке надо прожить в Дублине по меньшей мере пятнадцать дней. Но это было скорее не серьезное официальное препятствие, а формальная галочка. Оз договорился с прыщавым подростком, работавшим в хостеле в ночную смену, об обмене: гашиш за письмо с печатью и клятвенными заверениями, что мы живем в «Тристан Хостел» более месяца. Мы вернулись два часа спустя, предоставили свои паспорта (мой – фальшивый, Оза – предположительно подлинный), и нам назначили дату церемонии через неделю.

Стоя на автовокзале, загаженном птицами, глотая выхлопные газы, в окружении бомжей, требующих сигареты, мы были на седьмом небе от счастья и обсуждали свадебные клятвы и обручальные кольца. А еще мы купили катастрофически дорогие билеты до Лимерика.

Оз настоял на том, чтобы помимо своего рюкзака нести еще и мой.

– До тебя я никогда не встречал женщины настолько же сильной, как я сам, – сказал он. – Я буду тебе хорошим мужем. Обещаю. Я точно не буду делать то, что делал мой дядя. Никаких каждодневных напоминаний о твоих неудачах. Никаких наркотических марафонов. Только если мы не будем устраивать их вместе. И я буду обеспечивать тебя. Тебе не придется больше заниматься мошенничеством. Не хочу, чтобы ты встала на кривую дорожку.

– Меня это не волнует, – честно сказала я. Такие вещи заботили других, более узко мыслящих людей. Это они планировали все наперед. Я жила моментом и любила Оза таким, какой он есть. У нас были похожие взгляды на жизнь (или, скорее, отсутствие всяких взглядов, что тоже в каком-то смысле можно назвать схожестью).

Да, я, как говорится, лезла в воду, не зная броду. И смутно отдавала себе отчет в том, что наша помолвка глубоко связана с моим отношением к матери: с тем, как я ее бросила, с тем, что она меня не искала, с тем, как я прятала воспоминания о ней в самые дальние уголки своего разума.

Это осознание не отменяло моего почти что физического желания иметь кольцо на пальце. Если я хочу устроить для себя персональные похороны матери, то мне хотелось быть скрепленной и защищенной старомодными узами Гименея. Я хотела, чтобы Оз был привязан ко мне. Мне нужно было, чтобы что-то меня заземлило. В таком случае, если я снова решу сбежать – сбежать из Ирландии, сбежать от себя, в ужасе сбежать от семьи, любви, отношений, всего человеческого рода, – я смогу только бегать кругами, тщетно пытаясь высвободиться из системы, которую сама же установила.

Оз коснулся моего лица, когда автобус въехал в Лимерик, и я, вздрогнув, проснулась.

– Узнаешь? – сказал он. В окне я увидела церковь Святого Иосифа, где один из папиных приятелей со стройки однажды подрезал у кого-то из кармана кошелек прямо во время святого причастия; за ней – художественную галерею, вокруг которой, по моим детским воспоминаниям, всегда росли тюльпаны по пояс.

– Немного.

Я была вся в поту, мою грудь распирало, сонная вальяжность в голосе была фальшивой.

Улицы были утыканы знаками с надписью «Stadfeach» («Остановись, осмотрись»). Но мне не хотелось осматриваться слишком внимательно.

Не успел автобус остановиться, я сказала:

– Мне нужно выпить.

– Тебе нужно поесть, – сказал Оз, когда мы зашли в один из пабов Лимерика. Но рагу из ягненка, которое он поставил передо мной, совсем не лезло мне в горло, так что я просто сидела, уставившись на него.

Ошалевшая и заторможенная из-за поднявшейся температуры, я решила вместо этого напиться и опрокинула два сидра, пока он только пробовал кровяную колбасу.

Мне постоянно мерещился отец, которого я будто бы видела краем глаза. Я с легкостью могла представить его здесь, посреди всей этой зелени и латуни: как он кладет свою плоскую кепи поверх наполненного до краев стакана с виски и затевает с кем-нибудь спор, что он сможет выпить его, не трогая и не поднимая шапки. Я как будто слышала его голос – как он представляет меня бармену в своей излюбленной манере: «Это моя дочь. Научил ее всему, что она знает. Но не всему, что знаю сам. Ха-а-а».

Пропотев насквозь и чуть не упав со стула, я доплелась до туалета и с помощью двух пальцев вернула себя в трезвость.

– Ты не думала о том, что церковь могла отказаться принять ее тело? – спросил Оз, когда я вернулась за стол. – Из-за того, что она была самоубийцей. Каждая жизнь священна, и все такое? В викторианские времена самоубийц хоронили на перекрестках с пиками в сердце.

– И актеров тоже.

– Правда? – сказал он, положив лодыжку на колено и скромно скручивая под столом косяк с гашишем.

Я кивнула.

– Думаю, мы все узнаем, когда дойдем до кладбища. Вообще-то я тут подумала, не проведать ли нам сначала мой старый дом? Это по пути. – Я ничего не взяла, чтобы положить на могилу матери. Мне вспомнилось, что сейчас сезон лилий, и подумала, не срезать ли несколько штук с нашей клумбы.

– Ты босс, – сказал Оз.

На улице, у выхода из паба, я взяла у Оза косяк, сжала между большим и указательным пальцами и затянулась.

– Это какой-то другой сорт – не такой, как обычно? – спросила я, выдыхая серовато-синий дым, который хорошо сочетался с «безоблачным» ирландским небом.

– Гашиш? Такой же, как и всегда, – сказал Оз, наклонившись, чтобы поцеловать меня и забрать свой косяк.

Но эффект был не такой, как всегда. Я была под кайфом, но не расслаблена. Мои мысли путались, а не свободно витали. Мои ноги подкашивались, а во рту пересохло.

Оз поймал такси, и я рухнула на заднее сиденье с мрачной обреченностью.

Я целых два раза проверила адрес на почтовом ящике. Дом выглядел гораздо меньше и бледнее, чем в моих воспоминаниях. Это был просто невыразительный одноэтажный домишко, покосившийся и осевший под своей собственной тяжестью. Я все пыталась высмотреть в окнах ее занавески с широкой бахромой. Я бы в жизни не поверила, что это та же самая постройка, если бы не пустой участок по соседству, где мама, как я помню, устраивала для нас с Клири «магазин сладостей»: в этой игре были обычно задействованы мамины весы, банки от варенья, пластиковые деньги и пакет пробок от кока-колы. К моему разочарованию, даже кусты лилий куда-то подевались.

– Никого нет дома, – сказал Оз, постучав в дверь. – Мне нужно пописать. Что там сзади?

– Поле с коровами. Ясным днем можно увидеть Воздушный клуб Лимерика.

Я задумалась, не было ли обидно моему отцу жить в такой близости от частных самолетов и каждый день видеть доказательство того, насколько хорошо устраиваются люди побогаче.

– Значит, следующая остановка – кладбище? – спросил Оз, когда вернулся.

Я кивнула, обливаясь холодным потом.

Стая пятнистых травников пролетела у нас над головами, направляясь к реке Шаннон. Я закрыла глаза и застыла, переваривая этот винегрет из эмоций.

Когда мы уже развернулись на запад, чтобы вернуться в город, я остановилась и увидела, что вниз по улице бежит женщина. На ней были фартук и желтые резиновые перчатки, а через плечо была перекинута простыня.

Она замедлила шаг, когда подошла ближе, и на лице у нее читалось сомнение. Может, она подумала, что Оз – цыган, который ищет медные провода, чтобы сдать как цветмет? Но потом я поняла, что ее неуверенный вопросительный взгляд направлен на меня.

– Эрин Эйлиш?

Я всегда представляла себе, как эти четыре слога вернут меня домой. Но я не почувствовала умиротворения. Или успокоения. Только невыносимую утрату, а затем – удушающий стыд.

– Эрин? Это ты?

Я с трудом могла дышать.

Оз улыбался изо всех сил.

– Ага. Это Эрин. Правда, теперь ее все называют Грейс.

Я практически почувствовала, как эти два имени сталкиваются в моей голове, будто в замедленной съемке.

– Святые угодники! – сказала женщина.

Я была в растерянности. Не имела никакого представления, кто это.

– Твой акцент! Господи Иисусе! И волосы! Я с трудом тебя узнала! Какая ты красавица! Я приняла вас за доставщиков. Я вышла, потому что думала, что должна забрать у вас посылку для Кайт. Они с семьей уехали на выходные.

– Кайт? – повторил Оз. Он с надеждой взглянул на меня, решив, что это может быть кто-то из родственников.

Я отрицательно покачала головой.

– Кайт и ее муж поселились здесь через несколько лет после того, как ты уехала. Эрин Эйлиш! Я просто не могу поверить! Фрэнк будет в восторге, когда увидит тебя!

Значит, это была мама Клири. На этот раз я посмотрела на нее более внимательно. Она не имела ничего общего с той монументальной женщиной, которую я помнила. Во-первых, за время своего отсутствия я ее переросла. Глядя на ее бледные губы, я вспомнила, как папа постоянно говорил про ее «широкую корму». Он любил повторять, что она может «заговорить зубы даже пиле».

– Зайдите к нам! – сказала она. – Я поставлю чайник, вы с Фрэнком пообщаетесь! Его отец умер два года назад. Сердечный приступ. Замечательный был человек, правда?

Я пробормотала что-то утвердительное, пока Оз выражал соболезнования.

Его мама изменилась, но парень, который открыл дверь, был абсолютно тем же Клири. Все та же озадаченная складка между бровей. Все тот же рот – тот, что научил меня целоваться.

– Эрин, – у него была даже та же самая мягкая манера речи.

Когда мы вошли, меня обдало знакомыми ароматами горящих поленьев, капусты, голубой жидкости для мытья посуды и (это было просто невозможно!) запахом твидовой шляпы моего отца.

В гостиной Оз сплел свои пальцы с моими. Клири и его мама сидели на диване напротив, глядя на нас поверх желтого ковра и подноса, уставленного чайными принадлежностями. У меня внутри все перевернулось, когда мама Клири клала сахар в мой чай.

Она передала мне чашку.

– Нам всегда было интересно, куда вы делись. Дом… В общем, банк конфисковал его. Ты не захочешь знать, за сколько его продали. Это разобьет тебе сердце.

Я чувствовала вину. Хуже, я чувствовала отвращение к себе. Моя уверенность в причине маминого самоубийства – наше с папой предательство – не позволяла допустить, что у нее могли быть и материальные трудности. После ухода отца ей нечем стало оплачивать счета.

Мама Клири протянула мне тарелку с печеньями, которые моя мать называла «выходными пирожными». Они были обильно сдобрены джемом и выглядели очень нарядно, так что угощали ими только гостей.

– Так что же привело вас в Куну? – спросила она.

– Мы приехали почтить память моей матери, – тихо сказала я.

– Прошу прощения?

Оз откусил от своего кругляшка с джемом:

– Мы приехали навестить ее могилу.

Мама Клири печально заохала.

– Твоя мама… И ты думала, что ее похоронили в Куне?

– А это не так? – спросил Оз.

Клири потер подбородок.

– Нет.

– Сочувствую твоей утрате, – сказала она, постепенно возвращая себе социальные навыки. – Хорошая она была женщина, твоя мама. Она болела?

Меня сковала какая-то жуткая неловкость, я совсем не хотела, чтобы слово «самоубийство» прозвучало во время чинного полуденного чаепития.

Инициативу перехватил Оз:

– Это было неожиданно, – неоднозначно выразился он. – У нее была депрессия.

Глаза наполнились обжигающими слезами, но мне удалось их сдержать.

Мама Клири понимающе покачала головой:

– Понимаю, наверняка ситуация с деньгами очень давила на нее после развода.

Слово «развод» вернуло меня на более твердую эмоциональную почву. Я потерла нос, стараясь не всхлипнуть.

– Вы знали, что мои родители расстались?

– Ну, ходили такие слухи. Твоя мама обсуждала референдум по разводам со священником.

Клири покачал головой с выражением строгого неодобрения.

– Разве это не должно было быть конфиденциально? Тайна исповеди?

Оз закивал, будто он сам святой отец в миру.

– Когда она уехала?

– Твоя мама? Ну, примерно тогда же, когда и ты. Она сбежала с другим мужчиной. Молодой парень, из Вооруженных Сил. По крайней мере, такие были слухи. Люди сильно ее осуждали, как ты понимаешь. Но не я. Она хлебнула достаточно горя. Не очень-то это было просто, жить с твоим отцом. По всей видимости, этот молодой человек мог обеспечить ей достойную жизнь.

Я ошарашенно смотрела на нее, не в состоянии переварить эту новую информацию. Это моментально вернуло меня к роли, которую мне, как единственному ребенку, постоянно приходилось играть помимо своей воли: я снова пыталась соотнести мамин взгляд на ситуацию с папиным, разобраться, кто вел себя несправедливо, а кто получил то, что заслуживал.

– Извините, а у вас есть какие-нибудь предположения насчет того, где мама Эрин может быть похоронена? – спросил Оз.

Мама Клири посмотрела на меня.

– Нет… В смысле, я вообще не знала. Я думала, ты уехала вместе с ней. Фрэнк и его папа, упокой господи его душу, годы потратили, чтобы найти тебя.

Я повернулась к Клири.

– Правда?

– В тот день, когда ты уехала…

Временные рамки – это то, о чем я могла говорить с полной уверенностью.

– Мы были в парке развлечений в тот день, – сказала я.

В ее сузившихся глазах появилась тень сомнения.

– Нет. Это было на несколько дней раньше. Ты тогда принесла Фрэнку свой приз. Очки с выскакивающими глазами. Разве нет?

– Да, – мягко сказал Клири.

– Нет, – в этом отношении в моей голове царила полная определенность. Я не помнила смешных очков. – Нет, мы отправились на Остров Мэн сразу после ярмарки. У меня до сих пор хранится платье с пятном, которое я поставила в кафе.

Мы с мамой Клири еще несколько раз попытались воспроизвести последовательность событий, вежливо, но настойчиво не соглашаясь друг с другом.

Пока мы спорили о частностях, я отказывалась обращать внимание на тихий голос в моей голове, который тоже спорил со мной, напоминая, как я в понедельник переоделась в чистую одежду и ходила в ней до конца недели.

– Фрэнк, – принеси нам фото, будь добр.

Через минуту Клири стоял передо мной с жестянкой с розами в руках. Но вместо печенья я нашла там стопку снимков.

– Кайт отдала их нам, вместе с некоторыми другими вашими вещами. У нас блокнот с рецептами твоей мамы. И книга стихов, которые написал твой отец.

Я в шоке уставилась на блестящие фотографии. Я ведь так давно смирилась с мыслью, что мое прошлое навсегда осталось позади.

– Есть еще какая-то старая почта, которую Кайт тоже сохранила. Фрэнк, не принесешь ее с чердака?

Я начала просматривать фотографии. На них была мама, и она была красивее, чем я могла себе представить, – в коротком платье, с широкой улыбкой на лице, – и я подумала, не могла ли она действительно захомутать этого молодого военного. Я долго разглядывала фото, изучая ее лицо внимательно, как незнакомый человек, и быстро пролистала те, на которых был отец (везде его лицо было либо отсутствующее, либо злое, либо хитрое, ну или он вообще отворачивался от объектива).

По сравнению с количеством фотографий родителей моих была просто куча. Вот я не старше двух лет, сижу верхом на деревянной лошадке. Снова я, не сильно взрослее, ем мамину яичницу, лицо перемазано желтком. Первое причастие. Рождество. Еще одно Рождество. Школьный спектакль. Пикник после прогулки с мамой на выходных в Уотерфорде. Перебирая полароиды, я видела, как становилась все выше и бледнее, и чувствовала, будто смотрю на призрака. Мой взгляд становился все менее сфокусированным. Моя улыбка приобретала очертания оскала.

Я механически благодарила маму Клири и тут дошла до фотографии, которая заставила меня остановиться. На ней не было ничего особенного – просто мы с Клири, играющие в настольную игру («Школьные джунгли») на полу моей старой детской комнаты – но меня словно молнией поразило от ужаса.

Сначала я подумала, что это просто из-за моего болезненного вида. Кожа была какого-то призрачного белого оттенка. Но я заставила себя посмотреть на фотографию еще минутку и поняла, что пугающим элементом были обои. На них был узор из пальмовых ветвей поверх вертикальных полос.

Двенадцать, – подумала я. – Это число листьев на каждой ветви. Я считала их, когда мне было страшно. Когда папа кричал. Я могла рассмотреть этот узор даже в темноте.

Я вся покрылась гусиной кожей. Этот узор был словно конечность, о потере которой я даже не подозревала.

Тогда я почувствовала запах отбеливателя, а потом и его вкус, настолько плотный, что он завяз у меня на языке и нёбе. Когда я подняла глаза, я увидела Клири, который вернулся со стопкой писем и смотрел на фото в моих дрожащих руках. Его вид должен был развеять мое наваждение, но вместо этого сделал его только сильнее.

Двенадцать изогнутых листьев. Когда они наезжали друг на друга, они чертили поле, как для крестиков-ноликов. Я играла в крестики-нолики вместо того, чтобы смотреть на людей в изножье моей кровати. Пока я на них не смотрела, их как будто здесь не было, и они не обсуждали, что со мной делать теперь, после того как я увидела то, что не должна была.

– Я и забыл про «Школьные джунгли», – сказал Клири. – Это была игра по мотивам той телепередачи?

Я повернулась на бок и стала узором из пальм. Мои ребра стали зелеными и гибкими. Моя изогнутая спина – словно стебель. Все еще игнорируя тех людей, я представила себе что-то тропическое – шум волн. Я могла игнорировать их, пока один не достал подушку прямо из-под моей головы и не положил ее мне на лицо.

Приступ сухого кашля вернул меня к реальности. Оз похлопал меня по спине. В горле першило. Стало тяжело дышать.

Мама Клири быстро закивала:

– Сделай глоточек чая, дорогая.

Я подчинилась. Чай был такой сладкий, что у меня свело пальцы на ногах. Я закашлялась, и на глазах выступили слезы. Дыхание перехватило. В груди как будто что-то зажало. Больно.

Эта подушка у меня на лице. Сначала такая мягкая. Как объятия, в которых я отчаянно нуждалась. А потом я поняла, что не могу дышать. Тогда я услышала свой крик – сдавленный звук, пришпиливший меня к собственному телу. Язык стал как грубая ткань. Глаза заболели из-за давления. Нос мог сломаться в любую секунду. Я выгнула спину, сопротивляясь, но позвоночник все еще оставался тонким стеблем. Целый мир давил на меня. Тяжесть веса удвоилась, и началось головокружение. Весь воздух ушел из этого мира. Дышать было бесполезно. Так что я решила просто не дышать. Как будто это был выбор, который человек может сделать сам.

В отчаянной попытке вернуться в норму я сделала еще глоток чая и снова захлебнулась кашлем.

Словно из-под воды зазвучал голос мужчины, просивший другого остановиться, говоривший, что есть альтернатива.

Когда мне удалось сфокусировать взгляд, я увидела, что мама Клири встала.

– Ты не хотела бы зайти в дом, Эрин? – спросила она, звеня связкой ключей. – Я собиралась пойти в церковь, но Фрэнк может вас отвести. Я уверена, Кайт не была бы против.

– Это замечательная мысль! – с энтузиазмом сказал Оз, посмотрев на меня ободряющим взглядом. Он явно был уверен, что этот визит пойдет мне на пользу.

Я не могла говорить. У меня был забит нос, а в глазах стояли невыплаканные слезы.

Глава двадцать пять

В субботу, после вечеринки по Поттеру, Генри Аптон созвал неожиданное общее собрание.

– Ты в порядке? – спросил Фрэнсис, пока мы наблюдали, как наши коллеги стекаются в зону отдыха для учителей, которая больше напоминала лаундж в самолете первого класса. Сидели тут на роскошных длинных диванах, обитых красной кожей. Кофе пили за столами с сенсорными панелями управления.

– Ага. А что?

– Прямо чувствую, как от тебя исходит беспокойство, – он выставил руки вперед, как будто греясь от горящего внутри меня костра.

Я подала ему чашку с травяным чаем и отхлебнула своего бодрящего черного кофе.

– Просто немножко волнуюсь, что оставила Кэт и Джио в театре, – соврала я. – Надеюсь, они справятся там одни.

– Они смотрят кино на своих планшетах. С ними все будет хорошо. И я схожу проверю их где-нибудь на половине встречи. Эти собрания проходят быстрее, чем ты думаешь. Особенно если ты знаешь, как считывать любимые словечки Генри. Сразу за «фиксацией текущего момента» идет «осмысление на более высоком уровне». От него следует быстрый слалом через «утверждения „Я-могу“» и «формулу поддержки „неудача-это-не-вариант“». Когда Аптон говорит что-то про «готовность к учебе в колледже и трудоустройству», можно считать, что встреча уже закончилась.

Я для вида посмеялась, но мое внимание было рассредоточено. Угрозы Виктора на вечеринке не давали покоя. Все эти разговоры про справедливость и беседы с Аптоном.

Чем больше учителей скапливалось в учительской, тем сильнее воздух насыщался атмосферой дружеского соперничества. Они были готовы показать себя лидерами. Они открывали свои блокноты, полные идей для проектов по обучению и общественной работе. Некоторые пытались притворяться, что вовсе не замечают нового учителя математики, которого Аптон выписал из Сент-Олбанс.

К слову об Аптоне, когда я подняла глаза, то увидела, как он решительно шагает в середину комнаты. Он пять-десять минут постоял, наблюдая, как ассистент подсоединяет провода, необходимые для его разглагольствований. В конце концов, когда все цифровые устройства были подключены, он начал выступление. Сначала похвалил нашу энергичность и творческий подход и напомнил, что мы даем нашим ученикам лучшее образование, какое можно получить за деньги.

– Мы так старались объяснить родителям и коллегам, как именно проходят занятия в наших классах, а теперь – спасибо нашим щедрым жертвователям – каждый класс снабжен всем необходимым оборудованием для онлайн-трансляций.

Каждый в комнате поднял руку.

Ну, почти. Я не могла пошевелить и пальцем, размышляя, был ли этим загадочным благотворителем Вик. Не установил ли он камеры для того, чтобы собирать доказательства против Марианны?

– Это как веб-чат? – спросил молодой учитель истории. – Мы сможем связываться с дружественными школами за границей?

– Ну, это один из вариантов использования новых возможностей, – сказал Аптон. – Но мы планируем применять их и на локальном уровне.

Он дал слово учителю географии предпенсионного возраста.

– Каким образом? – спросил мужчина.

– Что же, польза от всего этого огромная. Как мы знаем, наши учащиеся – это высокомобильная публика, а теперь они смогут ничего не пропускать. Неважно, в какой части света они находятся, отсутствующие ученики получат возможность присутствовать на уроке. Эта технология превратит «Бульвар» в подлинно глобальное пространство.

– Значит, каждое занятие будет сниматься на камеру?

– Именно так. Главная идея: вселить уверенность в родителей. С помощью камер они смогут видеть постоянные усовершенствования и процесс обучения, ориентированный на ребенка.

Женщина, стоящая у задней двери, сказала:

– А что насчет юридического аспекта? Должны ли родители подписывать какие-нибудь разрешения или, наоборот, заявления о нежелании в этом участвовать? Стоит ли нам волноваться о том, что одних учащихся снимать можно, а других – нельзя?

Аптон успокоил ее:

– Все происходит в рамках АСПОП.

– АСПОП? – прошептала я.

Фрэнсис наклонился ко мне.

– Акт о Семейном Праве на Образование и Приватность.

– Кроме того, – сказал Аптон, – камера будем направлена преимущественно на вас – учителей. Вы будете в центре внимания. Не ученики.

Мой язык будто распух. Первый раз за все это время мне пришла в голову мысль, что Джаниса все еще может работать на Эшвортов. Что, если так и есть, и Виктор запустит трансляцию моего урока у себя в квартире?

Фрэнсис покачал головой с выражением морального осуждения.

– Генри? – произнес он, подняв руку. – Я понимаю, что идея прямой связи с нашими коллегами очень вдохновляет. И, полагаю, предоставить родителям возможность наблюдать… это… будет хорошей проверкой на профпригодность. Но что насчет политики конфиденциальности? Какой будет охват у этого приложения?

– Любой, у кого будет ссылка, сможет получить к нему доступ. Если ты об этом.

Я пыталась скрыть свой ужас. Свободно передаваемая ссылка едва ли предполагает хоть какую-то конфиденциальность.

Какой смысл в закрытых частных школах типа «Бульвара», если Аптон позволяет всем подряд подсмотреть через щелочку, что творится внутри?

Когда Аптон был уже готов переключить свое внимание на кого-то другого, Фрэнсис добавил:

– Просто я не уверен, что мы хотим превращать свои занятия в реалити-шоу. Когда я на уроке, я не хочу думать о том, с кем мне выстраивать контакт – с детьми или с камерой.

– Техника сама по себе очень неприметная. Вы ее даже не заметите. Я уверяю вас, моя первостепенная задача – это поддерживать вас в работе так же, как вы поддерживаете своих учеников в учебе.

Собрание продлилось на час дольше запланированного, в основном из-за огромного количества вопросов от учителей. Коллег беспокоила система комментариев, особенно то, смогут ли студенты подшучивать над ними онлайн. Еще их волновало, будут ли они нести ответственность за учащихся, случайно попавших на видео, если их семьи не давали согласия. В конце концов, многие родители из РКС имели особую страховку на случай похищения, потому что их детишки были лакомыми кусочками для преступников.

– Слушайте, – сказал Аптон, – это самая что ни на есть передовая технология, и она полностью оплачена. Уверяю вас, процесс пойдет быстро, весело, и скоро так будет везде.

В первый день онлайн-трансляции я проснулась раньше будильника, сжав зубы. Руки слегка онемели, пока я собирала планы уроков и думала о маленьком глазке цифровой камеры, прикрепленной к потолку.

Но я хотя бы не была единственным преподавателем с нежеланием адаптироваться.

Фрэнсис все еще был в ярости, когда упаковывал нам всем обеды. Обычно он использовал свой писательский талант, чтобы написать маленькие стишки и вложить их в ланчбоксы Кэт и Джио. Что-то вроде: «Твой мозг может думать. А сердце любить. Но вот без желудка обоим не жить». Но в этот день он бессмысленно пялился в свой блокнот.

– Сколько еще дополнительной работы из-за всего этого появится? – задал он риторический вопрос. – Мы что, будем возвращаться домой вечером, только чтобы начать отвечать на дюжины сообщений от родителей, недовольных увиденным уроком? Или, еще хуже, принимать их звонки с предложениями, как бы нам «подкорректировать» свои методы, чтобы они стали эффективнее?

Еще до камер у Фрэнсиса появилось чувство выгорания. Сытый по горло тем, что мы постоянно приносим гору работы домой, он сосредоточился на тайм-менеджменте и посоветовал мне заняться тем же: составил для нас план, по которому нужно приезжать в школу на сорок минут раньше, чтобы сразу сделать все нужные копии, планировать занятия в строго отведенное для этого время и проверять работы в метро и во время перерывов. Он был убежден, что у нас должна быть жизнь помимо нашей низкооплачиваемой работы.

Я обняла его со спины, постаравшись успокоить, пока он раскидывал куски нарезанного мяса по ломтикам хлеба. Моя щека коснулась теплого вязаного свитера. От него пахло кремом для бритья и грейпфрутовым соком.

– Я думала так же, – сказал я. – Но потом вспомнила, что большинство родителей не удосуживаются даже подписывать разрешения, которые подсовывают им прямо под нос. Каковы шансы, что они действительно усядутся и будут смотреть наши уроки? Они для этого слишком заняты филантропией. Или, например, огромными объемами работ по обустройству личных островов.

– Ты права. Спасибо, что не позволяешь мне сходить с ума.

Я потянулась к нему и поцеловала. Но когда я отстранилась, в его очках отражался свет фар, и за их сиянием мне не удалось увидеть глаз.

– Не волнуйся насчет камер, – снова сказала я. – Ты хороший человек и отличный учитель. Разница только в том, что теперь еще больше людей это увидят. Онлайн. Трансляция. Прямиком в их хедж-фондовые кварталы и мегаособняки.

Он положил подбородок мне на голову.

– Ты правда считаешь, что я хороший человек?

– Лучший. Что вообще заставляет тебя в этом сомневаться?

Обняв меня чуть крепче, он произнес:

– В последнее время я все меньше и меньше в этом уверен.

Мой первый урок был у пятого класса, где училась Габи, что не сильно помогало успокоиться. Мы работали с греческой трагедией. Курс был связан с их занятиями по социологии, где они изучали древние цивилизации вплоть до Римской империи. Не успели мы и десяти минут поговорить о том, почему греческая трагедия стала краеугольным камнем для драматического искусства, как я почувствовала давление камеры, висящей надо мной.

Я попыталась улыбнуться – это было старое лекарство от страха сцены, но оно не сработало. Я слышала, что мой голос приобретает высокие, истерические нотки.

– Обычно персонаж поднимается над своим окружением и выходит за границы собственного социального статуса. Кто-нибудь может сказать, что это значит? – Я тут же поняла, что использую слова, которыми они начнут пользоваться еще не скоро.

Тишина.

– Эм, ну, вроде как персонаж считает, что он крутой. Возьмем Икара, который подлетел так близко к солнцу, что его крылья расплавились. Или Нарцисса, который был настолько влюблен в собственное отражение, что утонул, пытаясь прикоснуться к нему.

Я сделала неловкий переход к следующей теме и стала рассказывать о персонажах греческих пьес, которые были рабами своей судьбы, а потом спросила детей, что они считают своими фатальными изъянами.

– То, что у меня аллергия на лошадей, – сказала одна из Петр. По школе ходили слухи, что ее родители участвуют в яростных торгах за скаковую лошадь, оцениваемую в миллион с лишним долларов.

Габи тоже выступила и сумела рассказать про свой фатальный изъян:

– Иногда я не помню вещи, которые мне говорят. У меня проблемы со звуками.

Я кивнула в знак поддержки:

– Это одна из многих причин, почему мы, как класс, так стараемся никогда не перебивать друг друга.

Джио удивил меня, подняв руку.

– Иногда я тоже чувствую себя как-то похоже. На самом деле я скорее наоборот, помню вещи, но не уверен, были ли они на самом деле. Например, я помню кусты черники у нашего старого дома, но я совершенно уверен в том, что их там не было. Я помню картинку с радугой, которая висела в комнате у моей сестры…

– Да, память крайне ненадежна, – быстро проговорила я.

Посмотрев на часы, я с ужасом осознала, что время почти истекло. Так что я поспешно перешла к домашней работе и сказала, что через несколько недель нужно написать и представить свои собственные «греческие трагедии» – с прологом, масками, репликами и «точкой развития сюжета».

Я спросила их:

– Повторите-ка, что это такое? – И продолжила, не дождавшись ни от кого ответа: – Это действие, которое порождает ряд других действий. Причина, ведущая к следствию. Одно событие влечет за собой другое. Заучивать ничего не обязательно, – убедила я Вика через камеру. – Можно читать с листа, но обязательно играть.

Не успели дети выйти в коридор, как мой телефон сам начал голосить как настоящий греческий хор. Родители ставили «большие пальцы» под моим видео.

А еще мне пришло сообщение от Вика: «Забавно, а я думал, что основным элементом греческой трагедии является банкротство. Очень интересный урок. Но я все-таки не мог не заметить, что вы не признались в СВОЕМ фатальном изъяне».

Я врезалась в подлокотник театрального кресла с такой силой, что у меня на бедре остался огромный синяк. Было ли упоминание банкротства отсылкой к конфискованному дому в Катскилле? И если это так, то почему он просто не позвонит в полицию?

Оставшиеся занятия я провела через силу, как в тумане. Во время обеденного перерыва я пошла в учительскую в надежде услышать там какие-нибудь страшные истории. Не могла же я быть единственной, у которой возникли неприятности в связи с этой новой технологией.

Но я просидела там сорок минут, прячась за открытым ноутбуком и вставив для вида наушники, и единственная прозвучавшая за все это время история про родительский вездесущий контроль никоим образом не была связана с онлайн-трансляциями.

Кажется, небольшая группа мам возражала против новой школьной системы борьбы со списыванием, которая предполагала конфискацию мобильных телефонов у учеников во время тестов.

– Ой, – вздохнула одна из учительниц. – Неужели это настолько немыслимо, оставить этих детей на полчаса без смартфонов? «Не отбирайте у них игрушки», – вот что они говорят! – «Внимательнее за ними следите». Почему бы тебе не прийти сюда и не поделать мою работу, леди? Ты поймешь, что это примерно как пытаться удержать под водой тридцать пробок одновременно.

Прошло две недели под неусыпным наблюдением, и я все получала восторженные отзывы со смайликами.

Даже мои коллеги одобряли мой курс. Учительница Джио Джанет написала письмо: «Вот это да! Не терпится увидеть, какие в итоге получатся греческие трагедии. Может, мы как-нибудь задействуем Энсли Дойл? А можем мы пригласить родителей? Мне вообще хочется пригласить всю школу! Это очень хорошая учебная стратегия – когда в итоге получается какой-то результат!»

Это очень вдохновляло, правда. В итоге мы вместе с Джанет сделали презентацию и даже показали ее Аптону, много и жизнерадостно жестикулируя и демонстрируя графики «кумулятивных связей».

– Детям правда хочется продемонстрировать свои знания родителям, – сказала я. – К тому же это прекрасный способ поощрить их писательские таланты.

– Я хотел предложить то же самое, – сказал Аптон. – Как вы думаете, вы сможете задействовать что-нибудь типа мультимедийного фона с видео? Если это будет уместно. Просто чтобы напомнить родителям, насколько благодарен «Бульвар» за предоставленные нам технические возможности? Я хотел бы увидеть, как блистают на сцене и наши интерактивные СМАРТ-проекторы.

– Это можно легко устроить.

Когда мы собирали материалы, он задал нам обычный вопрос: что мы думаем об IP-камерах.

– Сначала я не видела в этом особой пользы, – сказала я. – Но теперь мне кажется, что родители стали испытывать большее удовлетворение. На занятиях ничего не изменилось. Мы делаем то же самое, что делали и раньше, просто теперь они могут это видеть.

Я получила письмо даже от Энсли Дойл, которая написала: «Мне понравились ваши сегодняшние слова о том, что само представление не должно быть главной целью учеников. Приятно, когда кто-то делает акцент на внутриличностном процессе. Создавать и осмыслять – в этом и есть вся суть».

Мы с Джанет вышли в коридор и обнялись, поздравляя друг друга с успехом, когда мой телефон известил меня о новом сообщении от Вика. Я нажала зеленую иконку и открыла диалоговое окно.

«Я должен извиниться перед вами за то, что сказал на празднике у Картера. Теперь я вижу, что на ваших занятиях Габи чувствует себя совсем как дома. Как будто знает вас много лет».

– Сообщение от родителя? – спросила Джанет.

– Как ты поняла?

– По твоему взгляду. От кого?

– От Виктора Эшворта.

Мне было сложно сосредоточиться, и я перечитала сообщение. Было ли оно угрожающим? Или искренним?

«Что же, она и на сцене совсем как дома, – написала я в ответ. – У нее прекрасное чувство движения и пространства. Это сослужит ей добрую службу, когда мы перейдем к физической комедии».

– О, этот неугомонный! – сказала Джанет. – Мне он пишет не переставая.

– Как он находит время? Он что, не работает?

Джанет пожала плечами.

– Мне кажется, он один из тех ключевых игроков с Уолл-стрит, которые работают с самыми крупными инвесторами. Наверное, половину дня он слушает ор в совете директоров, а другую проводит за вымещением злости на людей типа нас. К тому же мама девчушки умерла. Наверняка он поэтому над ней так трясется.

– Что Вик пишет в своих сообщениях тебе?

– Ой, да как обычно. Думает, что я задаю слишком много домашней работы. Требует от меня предоставить ему детализированный план по работе с классом и отчет о выполненной работе. Я просто решила открыть для него двери в свой кабинет. Сказала, что он может приходить в любое время. У меня для него даже специальный стул есть.

Я неуверенно улыбнулась, когда пришло следующее сообщение от Виктора: «Наверное, это благодаря йоге. Габи много ей занималась за городом. Отличное все-таки место – Вудсток. Много там провели времени?»

– С тобой он определенно милее, – сказала Джанет, читая через мое плечо.

– С чего это он взял, что я бывала в Вудстоке?

– Не знаю, – сказала Джанет. – Разве не все там бывали? Это ближе, чем Беркшир. И гораздо дешевле, чем Хэмптон.

Это не имело никакого отношения к работе с классом. Виктор Эшворт пытался раскусить меня.

Ну, я не собиралась облегчать ему задачу.

«Йога очень полезна для актеров. Я никогда не бывала в Вудстоке».

Мой телефон издал звук улетающего бумажного самолетика, когда я нажала кнопку «Отправить».

Я ожидала, что Вик что-нибудь напишет мне в ответ. Он печатал так быстро, будто у него четыре больших пальца. Но он просто дал разговору повиснуть в воздухе, и мне оставалось только гадать, намеренно ли он это сделал.

Глава двадцать шесть

Клири повернул ключ в замке дома моего детства, и мое сердце забилось быстрее, когда он с щелчком открыл задвижку.

Он придержал для меня дверь, и я прошла внутрь. Неожиданно в дождевике стало душно и тесно. Все мои чувства атрофировались. В ушах стоял глухой шум.

Когда я вошла в гостиную, мне послышалось, что Оз спросил у Клири, в каком году переехала Кайт с семьей. Наверное, тот что-то ответил, но я не услышала. Мое внимание было приковано к пианино в углу комнаты.

Клири это заметил. На его лице появилось печальное сочувственное выражение, которое я помнила из детства. Он смотрел на меня так много лет назад – тогда я попыталась покормить осиротевшего теленка из бутылочки. Он лежал на боку и тяжело дышал, не обращая внимания на молоко. Мы пришли еще раз где-то час спустя, и он был уже мертв. Отец сказал – инфекция в почках.

– Это принадлежало тебе, – сказал Клири. – В смысле, пианино.

Мама учила меня играть. В мыслях возникла картина, как она сидела рядом в свитере пастельного цвета, натянув воротник поверх красного пятна на шее, а я разучивала простенькие мелодии. Я почти слышала, как она говорит: «Раз, два, три, начали».

Оз нажал на клавишу, и я подпрыгнула от неожиданности. Я и не заметила, что он стоял рядом со мной.

Клири побледнел и стал еще серьезнее.

Я взглянула на золотые буквы, которыми был выведен производитель – БЕНТЛИ, и у меня по спине прошел холодок. Этот логотип не забудешь. Каждый завиток каждой буквы. Бывало, когда начинались сахарные споры, я играла «Ту-Ра-Лу-Ра», пытаясь остановить крики. Ну или просто тихо сидела на скамеечке у пианино, изо всех сил концентрируясь на логотипе, будто в попытке слиться с ним воедино. И тогда я переставала обращать на все это внимание: на родителей, на сахар, на деньги, на алкоголь, ради которого или благодаря которому мой отец работал.

– Я бы не отказался от стакана воды, – сказал Оз. – В какой стороне кухня?

Клири включил свет в коридоре и увел его.

Я пошла за ними, чувствуя металлический привкус во рту.

К моему облегчению, кухня была полностью обновлена и очищена ото всех напоминаний о маме. Старая газовая плита исчезла, и появилась микроволновка, которая наверняка привела бы ее в неописуемый восторг. У меня все равно крутило живот, а в голове пульсировало так, будто там горела раскаленная вольфрамовая нить. Я не могла оторвать взгляд от пола. Плитка осталась старая – сложный набор квадратов и прямоугольников, на который можно смотреть часами, пытаясь разобраться, где узор начинается и где заканчивается.

Оз открывал кухонные шкафы, якобы в поисках стакана для воды. Но почти сразу он наткнулся на бар – как будто радар алкоголика сработал.

Клири дотронулся до моего локтя.

– Ты в порядке?

– Супер, – сказала я, дрожа от холода.

– Скажи, что с тобой?

Мое периферийное зрение уловило тень. Оз поднес бутылку виски к окну, разглядывая на свету этикетку.

Я едва заметно кивнула Клири.

Но когда я снова посмотрела вниз, на плитку, я испытала ту же самую панику, как и при виде тех обоев с моих детских фотографий.

Оз закрыл бар. Дверца хлопнула. Звук был громче, чем предполагал его мягкий жест.

– Ты вся серая, – сказал Клири.

Я чувствовала, что он смотрит на меня то ли с отторжением, то ли с тревогой, но взглянуть на него в ответ не получалось – невозможно оторваться от знакомого плиточного узора, окрашенного ужасом.

– Может, посмотрим спальни? – спросил Оз.

Пропотев от страха насквозь, я еще и онемела. Затылок жгла острая боль. Мне чудилась какая-то жуть – я уже сто раз пожалела, что так убилась сидром и гашишем – и я не могла прогнать образы крови на плитке и еще чего-то. У меня кружилась голова. Наэлектризованные волосы бились током и щекотали уши.

– Нет, – слишком быстро ответила я. – Я видела достаточно.

Я неловким шагом направилась к выходу, безуспешно пытаясь двигаться нормально. За дверью был ослепляющий серый день. Шагнув с верхней ступени крыльца, я почувствовала себя невесомой, будто снова была девочкой на руках у отца. «Ни у одного мужчины не было шарфа теплее, чем руки дочери, обвитые вокруг его шеи», – любил говорить папа. Я едва успела удержать равновесие.

Клири запер за нами дверь.

– Как ты думаешь, где ее мама? – спросил Оз. – Если она похоронена не в Куне, я имею в виду.

По спине пробежал холодок. Темно-красные геометрические фигуры снова появились перед глазами, но я отогнала этот образ.

– Эрин, наверное, лучше знать.

Оба посмотрели на меня, но я только раскинула руки от беспомощности. Я устала. Все утро окружающие пытались выдавить из меня какую-то информацию, которая на моих же глазах полностью обесценивалась.

– Как насчет той церкви в Килшанни? – сказал Клири. – Твоя мама любила туда ходить, верно?

– Любила?

Клири кинул на меня косой взгляд.

– Это далеко? – спросил Оз.

Мы ехали больше часа, а потом еще долго бродили под моросящим дождем, но ни на одном из надгробных камней не было имени моей матери. Оз предложил утешительный поход в бар, но мне уже никуда не хотелось. Отправив его пить в одиночестве, я присела на облезлую скамеечку и стала смотреть на зеленые холмы и острова, где жили буревестники, от которых в детстве я была в диком восторге.

Вскоре вернулся Клири и передал мне небольшой запечатанный бумажный пакет.

– Я купил тебе парацетамола.

– Спасибо.

– Ты в порядке? У тебя сегодня было лицо, как в детстве.

– Это как?

– Я не знаю, – сказал он. Но это было не так. Казалось, он был четко уверен в том, что собирался сказать. – У тебя появлялся этот взгляд, когда мы были маленькими. Не знаю точно, как объяснить. Когда, например, наши отцы орали на телевизор во время спорта. Мой кричал: «Ну давай!», и ты прямо-таки застывала от страха. Потом твой: «Да е-мое! Бей уже!», и ты становилась будто немая. Могла потом не разговаривать весь вечер. Ты не переносила, когда люди кричали – на телевизор или друг на друга.

– Извини, что я была такая молчаливая и рассеянная у твоей мамы сегодня. Она, наверное, подумала, что я просто грубая девица.

– Нет, – сказал он. – Нет-нет. Ничего подобного. Она была рада увидеть тебя. Мы были рады. Даже не представляли, что увидим тебя снова, понимаешь? – Его глаза светились теплотой и милосердием, и почему-то это ранило меня даже сильнее, чем если бы он злился на меня.

Я уставилась на дорогу.

– Тут часто останавливаются туристические автобусы, да? – Мне хотелось, чтобы приехал один, набитый восторженными туристами с фотоаппаратами, которые наводнили бы переулок так плотно, что отпугнули бы даже заядлых карманников.

– Ну не то чтобы часто. Бывает. А еще я вспомнил тот день, когда пытался уговорить тебя рассказать кому-нибудь, что твой папа сломал твоей маме руку. Ты плакала в поле, такая напуганная. Даже не понимала, где ты находишься. Мне нужно было сказать своему папе. Я хотел, после того, как ты ушла. Но ты всегда заставляла меня давать обещания…

Я покачала головой, вспомнив голубые глаза своей матери. Один затуманенный, под полуопущенным веком. Другой – округлившийся от страха. Ее прекрасные волосы, перепачканные кровью и еще чем-то, что я решила считать вареной фасолью.

– Она сбежала с другим мужчиной. Всем в городе было об этом известно. Твоя мама сама так сказала.

– Но кто знает, откуда взялись эти слухи? За этим мог стоять твой отец. Или Джеймс. Не думаешь, что они разбежались скорее из-за того, как твой отец добывал свои деньги?

– Боже, Клири. Может, ты просто… заткнешься?

Он посмотрел на меня одновременно изумленно и обиженно.

– Извини. Я знаю, что тебе никогда не нравилось думать об этом. Как будто если ты никогда не признаешь, что это правда, то все прекратится…

– Да кто ты такой? Мой психотерапевт? Ты же так хорошо меня знаешь, после десяти-то лет разлуки! Давай ты не будешь забываться.

Улица стала казаться узкой и тесной.

От привкуса морской соли во рту меня начало тошнить.

Клири потер лоб.

– Именно это я и имею в виду. Я никогда не хотел тебя расстраивать. Или злить. Все, чего я хотел, – это помочь тебе. Я думал, если я найду тебя до того, как скажу родителям, то смогу помочь тебе со всем справиться. И так было всегда. Помнишь, что мы делали, когда тебе было страшно?

Мой мозг уже отказывался что-либо понимать. Я с трудом могла вспомнить, почему мы ведем этот разговор. Почему он смотрит на меня с этим выражением осторожной обеспокоенности.

– Музыку включал. Или давал тебе чем-нибудь руки занять. Чем-нибудь, что могло помочь. Ты брала желтый мячик из той игры, «Мышеловка», и…

Я видела прямо перед глазами, как папа поднимает тяжелую крышку кастрюли моей матери и морщит нос, нюхая содержимое. Холодная судорога прошла по туловищу, и я вновь услышала тот оглушительный металлический звук. Снова увидела, как красные линии становятся все длиннее и длиннее. Фасоль. Или мозги. Кровь пропитывает цемент.

Ветер истерично взвыл.

– Нет… – сказала я Клири. – Нет, я ничего не боялась в детстве. Я была обманщицей. Наверное, я просто играла… Изображала…

Неожиданно я поняла, что с моих волос и ресниц стекает вода. В какой-то момент нашего разговора начал идти дождь. Когда? От влажности я вся покрылась гусиной кожей и бессознательно взглянула на свое бедро в поисках темного пятна от «шоколадного соуса». Я видела, как мой отец переворачивает банку с сахаром над месивом, в которое превратилась голова моей матери. Сахар на ресницах, на шее. Сахар комковался в ее мокрых волосах. Сначала белый. Потом розовый. И красный.

Клири смотрел с нежной тоской, на лоб упал непослушный завиток.

– То есть ярмарка – это правда последнее, что ты помнишь об Ирландии?

Я снова посмотрела на скалы и чихнула два раза подряд. Тело съежилось.

Клири нервно сглотнул.

Если папа убил мою мать, то это наверняка Джеймс помогал ему заметать следы. И это Джеймс пытался задушить меня, – зачем оставлять свидетеля, – а папа его остановил. Было несложно представить, как Джеймс озлобленно переключает передачи на нашей «Тойоте», пока папа на пассажирском сиденье что-то говорит ему глухим нервным шепотом. Они наверняка отвезли ее – мою маму – к океану. Возможно, к тому самому месту, где мы смотрели на высокие волны глинистого цвета – предвестники шторма.

– Да. – Страх и чувство вины морозом прошлись по моей коже. Ноги дрожали, будто превратились в свое же отражение в неспокойной воде. – И больше ничего. Мы уплыли на Мэн в тот же день.

Глава двадцать семь

Я не была полностью уверена в том, то Вик меня подозревает, пока не прошла еще неделя или около того. Я тогда была в комнате для персонала и делала копии сценария для класса. Если быть точнее, врукопашную билась с вечно сломанным ксероксом, обляпавшись в тонере настолько, что стала похожа на поджаренную на углях курицу.

Я уже серьезно намеревалась прислушаться к совету, который какой-то шутник разместил на стене («ЧТОБЫ СНИЗИТЬ СТРЕСС, БЕЙТЕСЬ ГОЛОВОЙ ЗДЕСЬ»), но вместо этого отошла от аппарата на шаг, сделала глубокий вдох и включила онлайн-трансляцию из кабинета Джанет на своем телефоне. Если дети были на физкультуре, музыке или китайском, то она могла бы помочь мне справиться с ксероксом. Но она в это время проводила языковую викторину.

Когда я попыталась предпринять вторую попытку справиться с лотком для бумаги, на телефон пришло уведомление. Сообщение с неизвестного номера: «Интересно, что женщина с такими моральными ориентирами, как у тебя, думает о новой инициативе по борьбе со списыванием?»

«Извините, кто это?» – набрала я в ответ. «Бульвар» выдавал нам корпоративные телефоны, в которые были вбиты номера всех родителей, но иногда я также получала сообщения от ассистентов и нянь – людей, которых не было в системе.

«Это Виктор Эшворт, пишу с телефона Габи. Няня сегодня положила мой смартфон ей в рюкзак. Не Суперняня, что тут сказать. Это, видимо, наша маленькая семейная традиция – доверять заботу о наших детях самым неподходящим людям».

Телефон задрожал в руках. Я закашлялась от запаха чернил в воздухе.

«Новые правила связаны не с этикой, а с умением использовать возможности. Ученики будут списывать, если смогут. Это в человеческой природе. Но Генри не хочет, чтобы для них все было слишком просто. Это должно быть что-нибудь посложнее, чем поход со смартфоном в туалет и поиск в интернете ответов на все вопросы». Отправить.

Вик ответил: «Твоя морально-этическая позиция… занятна. У тебя есть свободный перерыв? Я бы хотел еще поболтать об этом. Я сейчас еду в „Бульвар“ – собираюсь забрать свой телефон».

Я бросила свои копии, стянула с себя кофту и быстро побежала вдоль коридора. Запыхавшись, я встала у кабинета Джанет, и мои щеки окрасились в цвет настоящей ирландской розы.

– Надеюсь, я не сильно отвлекаю? – прошептала я. – Просто я увидела на IP-камерах, что у тебя есть несколько свободных минут, и решила обсудить с тобой пару моментов насчет постановки греческих трагедий. Или лучше встретимся потом, в учительской?

– Нет, все нормально, – Джанет жестом пригласила меня внутрь. – Их еще какое-то время не будет. Заходи.

– Головной офис ждет, когда мы выберем день для генеральной репетиции…

Пока мы с Джанет в подробностях обсуждали все детали, я украдкой поглядывала на доску за ее спиной. Под ней лежало восемнадцать айфонов, «Блэкберри» и андроидов, и на каждом мелом было подписано имя ученика.

– Да, ты права. Скоро надо будет начинать разрабатывать дизайн приглашений, – сказала Джанет. «Скоро» означало, что я уже слишком задержалась в ее кабинете.

– И, поскольку мы решили остановиться на названии «Современные трагедии», я подумала, что можно было бы напечатать постеры с изображением мелких неприятностей, которые мы так любим преувеличивать. Ну, например, «спутанные наушники» или «О боже, у меня больше не последняя модель телефона!». Впрочем, судя по этой живой витрине, у твоих детишек такой проблемы нет.

И вот, прямо по центру, я увидела имя Габи. У Виктора была очень удачная марка смартфона. По крайней мере, для меня. В его системе безопасности точно будет пара дыр, и я смогу использовать их, чтобы получить доступ к правам администратора.

– Ты права, – спокойно сказала Джанет. – Есть еще то, что трагедиями считают родители: «Мой ассистент делает все, что я прошу. Но я вынужден просить».

Я рассмеялась.

– Или: «От бесконечного пересчитывания банкнот у меня болят пальцы».

Мы захихикали, как школьницы, а потом одновременно затихли. Я кивнула в направлении противоположной стены кабинета – этот жест уже утвердился у нас в качестве сигнала «Не забываем про камеры».

Джанет посмотрела в эту же сторону, напрягшись. У нее завибрировал телефон.

– Это центральный офис, – сказала она с выражением неподдельного ужаса. – Ты же не думаешь, что родители слышали нас, вот прямо сейчас?

– Сомневаюсь. Это не «1984». Но в любом случае лучше возьми трубку.

– Алло? Прошу прощения? Габи? Да, он тут, у меня. Это срочно? Вы хотите, чтобы кто-нибудь спустился и принес его? – Прикрыв рукой микрофон, она прошептала: – Это не про камеры. Головному офису просто зачем-то понадобился мобильный Габи Эшворт.

– Я отнесу, – вызвалась я. – Все равно иду в ту сторону.

– Здесь Марианна. Она может принести вам телефон Габи. Отлично. Я передам.

Я быстро шагала, почти что бежала, в сторону театра. Там, в моем столе, лежал предоставленный мне «Бульваром» ноутбук и USB-кабель.

За кулисами, где меня не могла увидеть IP-камера, я уселась за стол режиссера и разложила на нем все, что могло мне понадобиться.

Шаг первый: открыть программу для рутинга[110].

Шаг второй: зайти в смартфон Виктора без пароля. На такие случаи у меня была припасена старая хитрость. Я заходила в главное меню, нажимала таймер и держала кнопку выключения до тех пор, пока не появлялась нужная мне страница меню. Потом я дважды кликала, как будто бы для того, чтобы увидеть предыдущие просмотренные страницы, на втором клике задерживалась и свободной рукой нажимала «отмену». Когда я отпускала: бам! Я оказывалась в телефоне, не вводя пароль.

После этого я открывала вкладку «Возможности разработчика». Я все еще тяжело дышала после марафона по коридорам, и капельки пота стекали по моей спине под шелковой блузкой, когда я включала Режим Отладки USB.

Шаг третий: подготовить телефон к рутингу. Я проверила уровень заряда батареи на телефоне Виктора. Слава богу, там было 50 процентов. Если он отключится посреди процесса, больше не включится никогда. Я подключила его к своему ноутбуку через USB, и на экране возникло сообщение: «Установка драйвера…»

Целых десять минут сообщение никуда не девалось: «Установка драйвера…» «Установка драйвера…»

Я пыталась точно вспомнить, где живет Вик. Трайбека? А работает, по всей видимости, на Уолл-стрит? Я молилась о длинных пробках – таких, которые заставляют ньюйоркцев бить друг друга по лицу.

«Установка драйвера…» «Установка драйвера…»

Я чувствовала себя хирургом, и у моего пациента остановилось сердце.

«Установка драйвера…» «Установка драйвера…»

И когда я уже была уверена, что облажалась, на экране появилось другое сообщение: «Пожалуйста, разрешите отладку USB с вашего устройства».

Я нажала на «OK».

Всплыло сообщение: «Соединение…»

И следом за ним: «Соединение установлено».

Я кликнула на кнопку «Root» и увидела еще одно чертово вращающееся колесо: «Ожидание оборудования».

И оно снова начало крутиться.

«Ожидание оборудования…» «Ожидание оборудования…»

Я посмотрела на часы. Школьный звонок должен был прозвенеть в любую минуту. Скоро весь театр заполнится второклашками.

«Ожидание оборудования…»

Я вздрогнула от звонка моего телефона.

– Алло?

– Марианна? Это Регина из головного офиса. Мистер Эшворт только что приехал, ищет свой мобильный телефон. Мне попросить его спуститься к тебе в театр?

– Нет. Прошу прощения. Меня задержал имейл. Пусть он ждет у вас. Я уже иду.

Я не знала, что делать. Я не могла отключить телефон Вика. Я не могла ничего с ним сделать. Экран показывал значок с замочком. «Рутинг…», – показывал он. «Рутинг…»

А потом экран погас.

За две минуты до звонка. Каким-то чудом телефон Вика сам перезагрузился. Радужная молния зажглась на экране. Дата и время были восстановлены. Более того, все его файлы и приложения тоже были на месте.

«Рутинг успешно завершен», – сообщил мне компьютер, когда школьный звонок начал выдавать свою трель.

Теперь телефон Виктора был моим двойным агентом.

Я захлопнула крышку ноутбука и понеслась в головной офис.

Коридоры были забиты. Детские голоса эхом отскакивали от стен и высоких потолков. Учителя, утратив свою высоколобую ироничность, орали, чтобы ученики замолчали. Кто-то в дальнем кабинете кричал: «Вас отпускает не звонок! Вас отпускаю я!»

Я увидела Фрэнсиса, возвышающегося над толпой хоббитов в штанах цвета хаки.

– Мари! – помахал он мне.

Но мне нужно было бежать. Я остановилась, чтобы обогнуть девочку с огромным дизайнерским рюкзаком.

– Я опаздываю! – крикнула я ему. – Встретимся на обеде!

Я чуть не столкнулась с учителем математики, когда оббегала скульптуру четырехфутового золотого медведя (авторства Такаси Мураками и Канье Уэста). Несколько потрясенных учеников проводили меня взглядом, пока я перепрыгивала через ступеньки, по которым мы сами велели им ходить шагом.

Уже через минуту я была в головном офисе «Бульвара», огромном и белом, как изображения рая в фильмах сороковых – как будто он специально был построен так, чтобы ты почувствовал себя вдали от волнений и суеты реальной жизни. Белые светильники. Белые лакированные столы. Только сотрудники офиса были не совсем белыми, хотя лица их были такими же невыразительными и бесстрастными, как у присяжных заседателей посмертного суда. Виктора в кабинете я не нашла.

Я положила телефон Вика на широкий белый стол одного из школьных секретарей.

– Вот телефон Габи Эшворт.

* * *

Когда Фрэнсис и дети заснули, я открыла электронную почту Вика, чтобы найти его переписку с «Бульваром». Джанет не преувеличивала, Вик действительно был как всевидящее око. Я насчитала тридцать девять писем, адресованных Генри Аптону. В них Вик в основном разъяснял отдельные моменты, касающиеся состояния Габи, и обсуждал с ним IP-камеры, которые, как теперь стало очевидно, предоставил школе именно он. Он был обеспеченной версией мамаш-наседок с городских детских площадок, которые запрещают своим детям лазить в лужи (из-за бактерий), играть в траве (из-за клещей) и в любой момент готовы отобрать у ребенка все, что, по их мнению, недостойно его рук. Если Аптона все это и раздражало, то он ничем этого не выдавал. Каждое письмо он удостаивал обстоятельным ответом и не переставая говорил о «невероятной щедрости» последнего финансового вливания Вика.

Я еще раз попыталась найти хоть какие-то письма, содержащие имя «Марианна».

«Совпадений по вашему запросу не найдено».

Я расширила область поиска и проверила спам и папку «Удаленные», но и там ничего не было.

Так что я стала просматривать закладки Вика. Он разбил их на скучные классические рубрики, типа «Спорт», «Финансы», «Смешное» и – тут у меня екнуло сердце – «Возмездие за Мелани».

Несмотря на подступающую к горлу тошноту, я кликнула на этот раздел и обнаружила такие ссылки:

«Утопление и Судебная экспертиза – Экспертиза Онлайн»

«Шесть случаев преднамеренного убийства через утопление – Национальный Центр Биотехнологической Информации»

«Убийство или суицид (Как вы и детектив можете их отличить) – Настоящие преступления»

Я кликнула на последнюю ссылку и стала читать:

«Если труп был в воде более сорока восьми часов, кожа жертвы приобретает зеленовато-бронзовый оттенок; по этому признаку очень просто определить, сколько он или она находились на дне. Также можно сделать предварительные выводы из состояния подкожного жира – его частички превращаются в мылообразную субстанцию…» – я пропустила кусок текста, перейдя к следующему абзацу, в котором рассказывалось о феномене «перчатки», когда плоть утопленника начинает легко отходить от его рук и ног. Давняя боль начала жечь мне желудок. Сердце заколотилось с невыносимой силой, и я быстро закрыла вкладку.

Дальше я стала читать юридическую статью, которую сохранил себе Виктор, но не могла сфокусироваться ни на чем, кроме обрывков фраз в духе: «возможно заново открыть дело о самоубийстве» и «убийство не имеет срока давности».

Я продолжила изучать его закладки, и дальше меня ждало самое худшее.

Примерно в то же самое время, когда Виктор устроил Габи в «Бульвар», он добавил в закладки сайт компании «Мюллер Реалти». А также имущественную историю нашего старого дома в Катскилле.

Но страшнее всего было то, что Виктор также сохранил себе сайт высококлассного детективного агентства под названием «Детективное Агентство Бахрам». На главной странице сайта говорилось, что штатные сотрудники агентства – бывшие работники федеральных и государственных правоохранительных органов. «Наши опытные сыщики имеют необходимые связи и знакомы со всеми процедурами. Они помогут вам найти и зафиксировать конкретные доказательства, которые вы сможете приобщить к своему делу». Они предлагали и технические услуги – восстановление данных и компьютерная экспертиза. Более того, они занимались слежкой: «Многие случаи требуют постоянного скрытого наблюдения за объектом, контроля всех его встреч и передвижений».

Я снова зашла в электронную почту Виктора и поискала в папке «Входящие» слово «Бахрам». Высветилось около двадцати сообщений, но инициатива в этой гнетущей переписке принадлежала только одной стороне. Вик писал детективам целые простыни, но сами они крайне редко раскрывали какую-то существенную информацию в электронных письмах, вероятно, зная о нарушениях конфиденциальности в интернете. Я подозревала, что самые важные дела обсуждались по телефону.

Но даже несмотря на это, я нашла достаточно подсказок и ключей, которые дали мне представление о текущем статусе расследования. В первом письме в «Бахрам» Вик очень пространно возмущался вудстокской полицией.

«Да, моя жена чувствовала беспокойство по поводу финансов. Насчет тех денег, которые она потратила на эту пристройку, и тех, которые еще могла потерять, если бы продолжила. Но этого недостаточно, чтобы решиться на самоубийство. Многие люди волнуются о деньгах. Черт возьми, да сейчас почти вся эта проклятая страна волнуется о деньгах. Но не многие люди убивают себя из-за этого. Мелани не сама рассталась с жизнью. Ее УБИЛИ. Спасибо, что верите мне на этот счет.

Профиль преступника, который вы мне прислали, произвел на меня впечатление. Очень детализированный. Я согласен по всем пунктам. В самом начале я сказал, что убийца Мелани хотела сбежать от нее. Из-за этого все и произошло. Я рад, что полицейский психолог согласен с этим. Это человек, который гораздо смелее онлайн. Кто-то, кто не любит брать на себя ответственность. Да. Все сходится. Моя жена умела дарить даже самым опустившимся людям чувство того, что их ценят и ими дорожат».

Я нашла еще одно сообщение, от которого мне стало совсем плохо.

«Минутку, правильно ли я понял? Полиция Вудстока ЗНАЛА, что Трейси Бьюллер это на самом деле ГРЕЙСИ МЮЛЛЕР, о чем свидетельствовали последние телефонные записи моей жены? Но они никогда не пытались искать ее из-за наличия свидетельства о смерти? В котором говорилось, что она погибла за неделю до Мелани?»

На него детектив из «Бахрам» ответил:

«Полиция Вудстока поговорила с ее мужем, Рэндаллом Мюллером, который подтвердил всю историю. С коронером не связывались. Так же, как и с городским патрульным, который якобы видел так называемую „аварию“. Я думаю, нам нужно как можно скорее послать одного из наших детективов во Флориду. Пожалуйста, позвоните в офис для дальнейших уточнений».

Был и еще один имейл – толком не относящаяся к делу мстительная фантазия, которую Вик отправил за неделю до того, как Габи поступила в «Бульвар».

«Вы сами указали в своем профиле преступника, что убийца моей жены ставит главным приоритетом семью. Что же, я проводил ночи напролет, успокаивая восьмилетнюю девочку, которая не желала слушать ничего, что говорит ее мачеха, потому что скучала по своей настоящей маме. Я хочу возмездия. Это несправедливо, что женщина, которая утопила мою жену, сейчас наслаждается семейной жизнью, которой она лишила нас. Я хочу, чтобы вы сделали все, что только можно сделать. Я хочу, чтобы Рэнди Мюллера допросили. Я хочу, чтобы Грейси Мюллер нашли и допросили. Я хочу, чтобы компьютерные криминалисты сделали все возможное, чтобы восстановить электронную почту моей жены. И когда я получу все ответы, я хочу, чтобы была установлена слежка. Моя девочка не сможет спать спокойно, пока правда не выйдет наружу».

После того как я закрыла это сообщение, я не смогла удержаться и заглянула за занавеску на улицу, чтобы посмотреть… На что? Я не знала, что именно я рассчитывала там увидеть – наверное, детектива из «Бахрам», который следит за каждым моим шагом. Но на улице не было ничего, кроме проезжающих мимо машин. В свете фонарей плыл туман. Такси с визгом притормозило у обочины. Когда я уже начала ругать себя за паранойю, среди припаркованных автомобилей возникла тень человека с собакой, и я отскочила от окна в панике, которая загремела у меня в ушах сотней хичкоковских скрипок.

Я налила себе воды из-под крана. Слив был забит. В каком-то ступоре я некоторое время пялилась в грязную муть в раковине. Я взяла нож для стейков и начала ковыряться в ней в попытке прочистить засор – сначала аккуратно, а потом с каким-то остервенелым отчаянием.

В конце концов я проткнула что-то и вытянула нечто плотное и монолитное на свет божий. На мой нож была насажена голова очередной Барби. Рыжая. Ее глаза залепили спутавшиеся мокрые волосы, а на затылке красовалась огромная дыра. Я засмотрелась еще на пару секунд, прежде чем затолкала в мусорное ведро на самое дно.

Вернувшись к своему столу, я прислушалась к сердитому шипению радиатора и напомнила себе, что обеспечила себе преимущество, проникнув в телефон Виктора. С этого момента, если «Бахрам» будет сообщать ему какие-то новости, их буду узнавать и я. Если они обнаружат какие-то неопровержимые доказательства причастности Марианны, то я смогу использовать все доступные мне технологии, чтобы проработать план отступления.

Первым шагом должны были стать превентивные меры по установлению нескольких новых приложений на телефон Виктора. Защита от неожиданностей.

Я начала с самой главной угрозы: детективного агентства «Бахрам». Я нашла их контактную информацию в интернете и подкрутила настройки так, чтобы каждый раз, когда Виктор будет получать от них голосовое сообщение, телефон будет автоматически переадресовывать его на мою почту TeacherTrouble@bdomainname – одноразовый ящик, который я установила, чтобы скидывать туда все, касающееся Вика, – и удалять отправленное сообщение из папки пользователя.

Дальше я решила защитить свою физическую территорию. Был миллион способов, с помощью которых можно было заставить операционную систему Вика работать на меня. Но мне нужно было знать, когда он ступает на порог «Бульвара». Так что я создала программку, которая должна была писать на TeacherTrouble, если геолокация на телефоне показывала, что он находится в школе.

А если Виктор явится к нам в квартиру? Это было маловероятно. Но у меня была возможность прибегнуть к некоторым предосторожностям, так что, просто на всякий случай, я установила еще одну программу, благодаря которой наше беспроводное освещение начинало бы тускнеть и мигать, если по геолокации Вик приближался к нашему дому.

Наконец, я подписалась на Виктора Эшворта во всех социальных сетях, в которых Аптон заставил меня зарегистрироваться. Я включила уведомления, чтобы не пропустить ни один пост.

Я зевнула. Было полтретьего утра. Мои глаза горели от искусственного света компьютерного экрана.

Уже собравшись выключать компьютер и идти спать, я заметила, что в истории браузера Виктора появилось еще что-то с того момента, как я ее просматривала. Вик был онлайн в эту самую секунду.

Что же его разбудило? Телефонный звонок? Но в истории было пусто.

Сообщение? Но он не получал новых писем или смс.

То, что он бессмысленно тыкал в телефон в такое время суток, было в некотором смысле маргинальным поведением.

Я посмотрела, как он проверил курсы валют.

Я задержалась у экрана, пока он листал сайт CNN. Каждая статья, на которую он кликал, разворачивалась прямо передо мной:

«Немножко нервно: тест на выносливость на Саммите по здравоохранению»

«Учитель-герой остановил стрелка в Колорадо»

«Семь детей в числе 18 беженцев утонули у берегов Турции»

Сидя в темноте, я читала последнюю историю вместе с Виктором, сидящим по ту сторону экрана. Интересно, он думал о Мелани, когда это читал? «Сотрудник береговой охраны рассказал, что они нашли тела в деревянной лодке, которая плыла из западной провинции Чанаккале к греческому острову Лесбос, но налетела на скалы и ушла под воду…»

Наверное, думал. Потому что потом он снова начал выискивать истории про случаи утопления в криминалистической практике. Он заинтересовался статьей про двадцатичетырехлетнюю жительницу Миннесоты, которая утонула в озере (ее пропавший мобильный телефон так и не был обнаружен). Еще он почитал про дело, которое один из новостных сайтов назвал делом «Пропавших девушек из Олбани» – пять исчезнувших без вести девушек позже были обнаружены мертвыми в Гудзоне.

Может быть, он считал, что Мелани попала в лапы к серийному убийце? Но тогда почему «Бахрам» так интересовался Грейси Мюллер? И почему для него было так принципиально, чтобы они поговорили с Рэнди?

В поисковой истории Виктора появилась еще одна ссылка:

«Скорбь после убийства – Информация для близких жертв убийц»

И снова я читала те же строки, что и он:

«Потеря того, кто был частью вашей жизни долгие годы, может стать бомбой замедленного действия… Если ваш супруг был убит, то чувство одиночества может быть болезненнее и длиться дольше, чем в случае с другими смертями… Позвольте себе побыть в одиночестве и позлиться…»

Я смотрела на эти слова сквозь какой-то жуткий туман. Музыка Фрэнсиса для глубокого сна все еще отчетливо доносилась из спальни. Тихий, ужасный звук бесконечно текущей воды доносился из его переносных колонок.

В браузере Виктора Эшворта надолго воцарилась тишина.

Я потерла глаза, потом сжала кожу на висках большими и указательными пальцами. Когда я уже потянулась к кнопке выключения на ноутбуке, в истории поиска возник еще один запрос:

«Марианна Де Феличе – Поиск в Google»

А потом – мой профиль на сайте «Бульвара».

Я завороженно наблюдала, как Виктор открывает мое виртуальное интервью «Знакомьтесь, Марианна Де Феличе», которое Аптон разместил на сайте через несколько дней после того, как нанял меня. Я надела наушники и тоже нажала на кнопку «Play». Звук моего голоса зазвучал у меня в ушах: «Я думаю, кто угодно может играть, но только если он действительно хочет демонстрировать личное на публике…»

Может быть, я была слишком строга к себе, но мой «американский» акцент внезапно показался мне довольно паршивым.

Я смотрела, как Виктор ищет информацию о несуществующих частных школах, где я работала, и заходит на сайты моего собственного производства.

Он развернул мое фото на весь экран. У меня на виске остался едва заметный след после ветрянки. Вспомнят ли его Джаниса и Эбигейл?

Глава двадцать восемь

– Вот, остановите здесь, – сказала я, когда в моем поле зрения оказался массивный дом.

– Но это сторожка, – сказал водитель, и автомобиль поехал дальше по рытвинам подъездной дороги. Из-за сероватых вересковых пустошей начал виднеться клин зеленого газона. Посреди него лежало упавшее дерево и ожидало, когда кто-нибудь, вооружившись бензопилой, его уберет.

Наконец я увидела его: Клашердон. Краска выцвела. Под каждым неровным оконным проемом красовалось черное пятно плесени, а дымовая труба накренилась под довольно опасным углом.

Он выглядел намного более впечатляюще, отражаясь в реке, вившейся по тысячам и тысячам акров земли Альбины.

Оз положил руку мне на бедро:

– Ты слишком нервничаешь. Я тебя уверяю, богатые люди – совсем как твои любимые студенты-искусствоведы. Чем менее впечатленным ты выглядишь, тем усерднее тебе целуют зад.

В то время мы жили в сквотированном доме в Лейтонстоуне и зарабатывали деньги, воруя банковскую информацию, кредитные карты и иногда технику. Наши соседи, бедные студенты-искусствоведы, снимали перформансы на видео: разговаривали, спорили, занимались сексом или голыми пели оперные арии.

Мне это нравилось. Мы с ними пили водку в большом количестве (для согрева) и вели оживленные беседы о методе Станиславского. Оз наблюдал за всем этим со стороны и раздражался, без устали ругаясь с ними по поводу политики и пытаясь придумать, как бы нам добыть достаточно денег, чтобы заполучить собственную квартиру.

– Я в порядке, – сказала я. – Только пообещай мне, что это будет разовая акция. Мы заходим, мы получаем, что нам нужно, мы выходим.

Водитель сделал вид, что не видит в зеркале, как Оз меня целует.

– Клянусь богом! – Он возбужденно сжал мою коленку. – Ты потом сама будешь рада, что сделала это. Помни, тебе нужно вызвать у него сочувствие. Заставить его чувствовать себя виноватым за то, что оставил тебя в Индии без гроша в кармане. Он твой должник. Я уже молчу о том, что все эти годы он скрывал от тебя информацию о твоей маме, не оставляя тебе другого выбора, кроме как скитаться по ирландским кладбищам…

– Нет. Оз, я уже говорила тебе. Мою мать мы приплетать не будем. Если ты заикнешься об Ирландии… – Я стала ему угрожать. Разводом, Интерполом.

– Глубокий вдох… – сказал он в своей раздражающей назидательной манере. – Он всего лишь цель. Мы делали это тысячу раз.

Он яростно поцеловал меня в губы, и мы вышли из такси на мощеную дорожку. Когда Оз вытаскивал наши сумки из багажника, налетел ледяной ветер.

Хотелось верить, что Оз прав. Неделя поверхностного общения в Клашердоне – и я уеду отсюда спокойная и счастливая, с довольным мужем и, если мой отец все-таки согласится, приличной суммой денег на квартиру. К тому же я могла рассматривать эту поездку как небольшое расследование – у меня будет возможность понаблюдать за отцом с близкого расстояния, чтобы увидеть, есть ли в нем внутренний ресурс для совершения того, что мне померещилось тогда в Ирландии и что я упорно прятала на задворках своего сознания.

Когда я закуталась в пальто, сзади напрыгнули два лабрадора, чуть не выбив из моей бедной груди весь дух своими четырьмя мокрыми лапами.

Должно быть, я слегка вскрикнула, потому что в следующую секунду Оз подлетел и начал хлопать собак по их виляющим задам:

– Ты хорошая девочка, да? Да, да. Хорошая, грязная девочка. – А потом повернулся ко мне: – Соберись.

Я сделала глубокий вдох, а потом повернулась к дому, на фоне которого ярким пятном выделялся бархатный халат. Это был мой отец: он стоял в открытых дверях с воскресной газетой под мышкой. Его влажные волосы были уложены на одну сторону – я никогда раньше не видела, чтобы он так их носил.

На минуту я застыла. Я была в таком ступоре, что даже не заметила, как одна из собак начала обнюхивать самую интимную зону моих брюк.

Женщина – Альбина – появилась рядом с ним. Она была слегка взлохмачена, одета в кроваво-красные брюки и рыжеватый твидовый пиджак, который я помнила еще с давних времен, когда рылась у нее в чемодане. Я была так взволнована тем, что увидела отца, что совершенно не задумалась о том, может ли она вспомнить меня по Чемсуорту. Но я отбросила сомнения, сделала шаг вперед и стала подниматься по выцветшим ступенькам, решив, что такие высокородные леди не обращают внимания на горничных, и уж тем более не запоминают их лица.

Альбина гостеприимно улыбнулась мне, но ее челюсти были так плотно сжаты, что это походило скорее на высокомерную ухмылку.

– Так мило, что вы смогли навестить нас.

С очень хорошим американским акцентом мой отец сообщил:

– Альбина, это моя дочь, Грейс. Грейс, прошу, познакомься с Альбиной.

Я сразу поняла, что мой отец как следует поработал над манерами и этикетом, так же тщательно изучив «Руководство Дербетта»[111], как и «Универсальный самоучитель» в свое время.

Альбина пожала нам руки.

– Большое спасибо, что позволили вторгнуться в вашу обитель, – сказал мой муж.

Папа по-приятельски ему улыбнулся.

– Я рад, что она нашла с кем путешествовать.

– Это не вторжение. Мы очень рады компании, – сказала Альбина. Она рассказала, что их ближайший сосед живет в замке в двух часах езды, да и с ним ей мешает общаться древняя родовая вражда: один из ее предков проткнул пикой кого-то из соседского рода. Аристократическая болтовня продолжилась разговорами о погоде и холодном марте в этом году. Альбина сказала, что они не ожидали гостей до августа – сезона больших соборов.

Мы зашли в огромных размеров дом и оглянулись. От стен отходили обои. Оконные рамы были загажены птицами. Но моего отца прямо-таки переполняло чувство собственной важности, и он искренне надеялся нас впечатлить. Он провел нас через дико холодный главный зал, не обращая никакого внимания на мертвых мух и мышиные испражнения, и рассказал о наиболее значимых портретах маслом.

– Клашердонская клетка по сей день остается в фаворитах у Вивьен Вествуд, – сказала Альбина.

Мы сидели за заставленным грязными пепельницами и банками из-под меда столом, пили горячее какао со сливками и смотрели друг на друга с выражением, более всего походившим на враждебность. Альбина стряхнула крошки и листики табака в свою ладонь. Папа зажег самокрутку и сказал, что мы приехали прямо во время их ежедневной «охоты за сокровищами» – после завтрака они лазали по пыльным заброшенным лестницам и исследовали дыры в стенах в поисках медной посуды и средневековых монет. Мой папа даже разжился металлоискателем.

Альбина выглядела пугающе с такого близкого расстояния, прежде всего из-за ее манеры сидеть, ссутулившись, практически неподвижно, лишь делая что-то руками – она сцепляла их, расцепляла, по-разному складывала – как будто что-то отжимала. Еще сильнее беспокоило отсутствие какой-либо реакции при упоминании о денежных расходах – о металлоискателе, например. Она даже не менялась в лице. Меня пугало, что отцу удалось найти настолько идеальную цель – вернее, что мне это удалось.

Мое сердце забилось быстрее, когда я посмотрела на отца и вспомнила, как он кричал во время сахарных споров. «Ну и жадная баба!» Я сглотнула и изо всех сил постаралась вслушаться в его слова – он говорил что-то о том, во сколько обходится содержание Клашердона.

– Сорок тысяч фунтов в год! – присвистнул Оз. В попытке втянуть меня в разговор, он повернулся ко мне и сказал: – Можешь себе такое представить?

Я понимающе покачала головой.

«Не задирай нос! Ты не особая интеллектуалка! Творческие личности хотя бы дают что-то людям! Они – украшение этого мира!»

Пока я была погружена в свои мысли, Оз расспрашивал Альбину про ее наследие. Он был искренне заинтересован графами и княгинями в ее роду, как и совсем далекими предками, которые сражались на стороне Англии семьсот лет назад.

Пока они беседовали, я чувствовала, как мой отец внимательно изучает меня. Он не просто смотрел, а будто анализировал, пытаясь понять, что творится внутри.

– Я много писал об этом в своих письмах, – сказал он. – Но Грейс нынче нечасто заходит в электронную почту, верно? Я думал, что понервничал достаточно, когда ты променяла поступление в университет на путешествие по Индии. Но потом ты приехала и вообще исчезла с радаров.

Очевидно, не одна я собиралась что-то из себя изображать.

Оз встал на мою защиту, подготавливая почву для последующего разговора о деньгах:

– В данный момент мы живем в несколько стесненных условиях. У нас толком нет отопления, что уж говорить про телефон и интернет. Мы рассчитываем скопить достаточно денег, чтобы переехать…

Но жалобы на денежные затруднения лишь заставили моего отца снова начать разоряться по поводу Клашердона:

– Здесь отопление тоже минимальное. Слава богу, есть камины! Наш основной приоритет сейчас – это крыша. Нам нужен миллион фунтов, чтобы вода не затекала в дом. К счастью, местная общественность нас очень поддерживает. Никто не хочет видеть, как эта частичка истории ветшает.

– Мы закончили? – спросила Альбина. – Я могу показать вам ваши комнаты?

Папа сжал колено Альбины.

– Прошу обратить внимание, что она использует множественное число. Иначе это было бы неподобающе, да, любовь моя? Так уж у нас, в Клашердоне, заведено.

Оз опустил свою чашку со сколом на блюдце.

– Да, с этим получилась такая смешная история… Хотя, думаю, это должна сказать вам ваша дочь.

– Мы женаты, – хрипло сказала я.

Альбина тихо хлопнула в ладоши, всего один раз, а потом поднесла руки к тонким губам.

– Что же… – произнес папа. Несмотря на недавно приобретенное умение держать себя, он совершенно не понимал, как нормальный отец должен реагировать на такое. – Вот это действительно сюрприз.

– У вас есть какие-нибудь фотографии? – спросила Альбина. – Никогда не видела непальскую свадьбу.

– Это была ирландская свадьба, – сказал Оз.

Если бы я так не испугалась, то обязательно бы дала ему хорошего пинка под столом. Я не могла поверить, что он нарушил наш уговор настолько скоро.

Тяжелый взгляд папиных глаз совсем не вязался с его любезной улыбкой.

– Вы были в Ирландии?

– В Дублине, – невозмутимо сказал Оз. – И Лимерике.

У папы слегка отвисла челюсть, и он кинул на меня угрожающий взгляд. Это длилось всего долю секунды, но чувство было такое, будто мне дали в зубы.

– И вы уже думали о том, как будете зарабатывать себе на жизнь? – спросил папа. По всей видимости, он выбрал для себя предпочтительный сценарий. «Ответственный» и «заботливый» отец. И то и другое было полной брехней.

Оз деловито потер руки, сложил их и начал рассказывать про Турцию – про то, что очень скоро она станет одной из самых привлекательных стран для туризма и объектом крупных капиталовложений:

– «ИзиДжет» недавно добавили два новых направления – Даламан и Стамбул. «Британские Авиалинии» летают в Анталью. Я общаюсь с несколькими местными застройщиками. Им нужен человек, который знает язык, для помощи в заключении брокерских сделок.

– То есть вы агент по недвижимости? – спросил мой отец с деланой вежливостью, которая ничуть не скрывала его снисходительного отношения.

– Такие у меня цели и намерения, – сказал Оз с тошнотворным подхалимством, как будто он и правда пытается получить родительское одобрение, а не готовит плацдарм для очередного обмана.

– Это не в Даламане открыли новый гольф-клуб? – спросила Альбина, заполняя неловкую паузу. – Да, конечно, у нас друзья там останавливались. Помнишь, дорогой? Барранерманы? Они совершили ошибку, отправившись туда в Рамадан, и вынуждены были ужинать за занавесками, чтобы не оскорблять местных.

Я совершенно потеряла чувство времени. Мы только приехали, но ощущение, что просидели уже целую вечность. Хотелось в Лондон. Хотелось куда угодно, только бы не сидеть за одним столом с моим отцом, который в какой-то момент перестал казаться мне человеком, а стал физическим воплощением невыносимой боли в грудной клетке.

– Какого черта? – спросила я Оза несколько часов спустя.

Альбина продемонстрировала нам спальню с отвратительными розовыми стенами и ушла, на прощание дав бессмысленный совет использовать электрический обогреватель, если мы не такие «морозостойкие», как они с папой.

– Что? – Оз отдернул занавески в цветочек и оглядел территорию через треснувшее стекло.

– Ты обещал!

– Ах да. Я упомянул Ирландию. Извини. Альбина спросила про свадьбу в Непале. Я запаниковал.

Я посмотрела на него так, будто он сошел с ума. Ложь была для Оза второй натурой. Кем же тогда был папа – его криптонитом?

– Ладно, но, пожалуйста, не говори про Клири. Больше не рассказывай, где мы были и кого видели. Вот как я себе это представляю: мы поедим немного ягнятины, повосхищаемся папиной поленницей, послушаем еще немного аристократического нытья Альбины про «ужасных» волынщиков, которые играют каждое утро в Балморале, – на этом все. Я сама попрошу у отца денег на квартиру. Я не хочу, чтобы ты в этом участвовал и просил у него в долг.

– Ну ладно… – сказал он неуверенно.

– Что это значит? «Ну ладно»?

– Это просто значит – скажи мне, если передумаешь. Твой отец та еще мразь. Ты не врала насчет него. И, если будет нужно, я могу вмешаться и поговорить с ним на его языке.

Мое сердце запело. Я привлекла его к себе и обняла.

– Правда?

Он рассмеялся и покачал головой.

– О да. Он настоящий лживый ублюдок. Как говорится – ловкость рук и никакого мошенничества.

Я внимательно следила за Озом все оставшееся время, чтобы быть уверенной, что он больше не заговорит об Ирландии, но мы совсем мало времени проводили вместе, и сложно было знать наверняка, выполняет ли он условия договора.

Стоило мне отвернуться, чтобы погладить собаку, как отец уже уводил Оза в каретный сарай (чтобы «оценить качество штукатурки») или на крышу (чтобы «посмотреть черепицу»). Они могли до ночи пить, неторопливо (а потому очень долго) гулять по территории, пока я восхищалась картинами в творческой студии Альбины. Отец привлекал Оза ко всевозможным «мужским» занятиям: рыбалка, заготовка дров, посиделки в лесу у костра.

Я увязывалась за ними, когда могла, и, как третий лишний, наблюдала, как между ними крепнет связь.

Папа читал ему лекции про ножи, часы, двигатели и зажигалки (клянусь, они коснулись всех стереотипно маскулинных тем, кроме, наверное, собственных половых органов), а Оз притворялся, что благоговейно его слушает. По крайней мере, я надеялась, что он притворялся. Я молилась, чтобы отцовское покровительство, обрушенное на Оза, не было попыткой использовать его слабые места. К счастью, Оз не делился с ним воспоминаниями о своем детстве.

Я задавала мужу одни и те же вопросы по сотне раз, постоянно уточняя:

– Ты же не воспринимаешь всерьез его слова, правда?

– Да в чем проблема? Я просто веду себя вежливо и стараюсь говорить с ним на нейтральные темы, как ты и просила.

Однажды, когда отец ни разу не заговорил со мной за ужином (подавали сэндвичи с рыбными палочками, которые мы ели при свете свечных огарков), мне показалось, что это было его скрытое послание. Что-то типа: «Твои слова вообще ничего не значат. Даже твой муж не поверит тебе, если ты ему что-то расскажешь». А потом стало казаться, что он игнорирует меня, потому что я грубо веду себя по отношению к нему, яростно сжимая челюсти во время его монологов или просыпая горох на скатерть от тремора.

Наконец, я получила ответ на свой вопрос. Это был последний вечер перед нашим отъездом, когда мы с отцом оказались наедине на кухне после ужина. Я мыла посуду. Оз, пожаловавшись на раскапризничавшийся мочевой пузырь, ушел в туалет. Альбина отправилась выгуливать собак (одна из них вылизывала тарелку, стоящую в открытой посудомоечной машине). Мой отец сидел во главе стола и чистил ружье для охоты на куропаток.

– Так. Почему же Ирландия? – спросил он, когда я отвернулась от раковины.

Мое сердце начало аритмично стучать, будто барабан с двумя мембранами. Это был первый раз, когда он обратился ко мне, со дня нашего приезда. Я задумалась.

– Оз никогда там не был.

– Встретила кого-нибудь из знакомых? – Когда он вставил все детали ружья на место, оно оказалось направлено на меня.

Даже если бы я знала, что сказать, я бы все равно не смогла выдавить из себя ни слова. Меня сковал страх. Я открыла рот, но из него не раздалось ничего, кроме какого-то сдавленного бессмысленного звука.

– Я так понимаю, что это «да»? – Он закинул патроны в ствол. Ружье щелкнуло.

Я ощутила то давление и боль в глазах. Вкус ткани между зубов. Раньше, в те редкие моменты, когда я позволяла себе вспоминать удушье, я всегда представляла себе, что это делал Джеймс. Но сейчас меня впервые посетила мысль, что с тем же успехом подушку мог держать мой отец, прижимая изо всех сил, пока Джеймс убеждал его остановиться.

Грудь разрывалась от невыносимой тяжести. Я не могла отвести взгляд.

А через секунду на кухню вернулась Альбина, и мой папа продолжил чистить свое ружье снаружи, весело насвистывая «Ту-Ра-Лу-Ра» себе под нос.

– Мой отец направил на меня ружье, – сказала я Озу тем же вечером, лежа в постели. Папа и Альбина еще не легли: перед сном они всегда пропускали пару стаканчиков в столовой.

– Это произошло случайно? – сказал Оз.

– Было похоже на угрозу.

– Оно было заряжено?

У меня задрожал голос.

– Он зарядил его на моих глазах.

– Ты спросила его про деньги?

– Нет. Мне чуть ли не в лицо ткнули стволом. Не самая идеальная позиция для переговоров.

– Не вини в этом ружье. Ты всю неделю боялась спросить. Именно поэтому я с самого начала предлагал сам это сделать. Уезжать уже утром. В общем, с этого момента я беру дело в свои руки. Пойду вниз и попрошу у него. Если ты, конечно, не назовешь хоть одной достойной причины, почему я не должен этого делать.

Периферийным зрением я увидела, как вдоль грязного плинтуса бежит мышь. Мне, может, и хотелось бы рассказать обо всем, что меня так мучило: о неописуемых картинах, мелькающих в голове, сахарных спорах, ударе по голове, всех тех образах, которые нахлынули на меня при виде логотипа на пианино, плитки на полу и пальм на стенах. Но из всех проблем, обеспеченных мне отцом, самой большой была неопределенность, где моя правда – всего лишь «спектакль», поэтому притворяться, что ничего не произошло, – «истинно». Я ничего не могла сказать наверняка. К тому же у меня не было доказательств. Услышав мою историю, Оз, скорее всего, назвал бы меня обманщицей.

– Ты прав, – выдавила я. – Я боюсь его. У меня не получается попросить.

– Тебе и не надо, – сказал Оз. – Просто предоставь это мне

Той ночью я долго лежала без сна в полной темноте и вслушивалась в звуки, похожие то ли на уханье неясыти, то ли на далекий пьяный хохот. Оз был внизу и разговаривал с папой о деньгах, спустившись под предлогом того, что хочет выкурить «последнюю сигарету» перед сном.

Включился свет. Оз, пахнущий виски и табаком, плюхнулся на мягкий старый матрас и начал стягивать с себя брюки.

В полусне я потерла лицо.

За окном мрачно гудел ветер.

– Который час? – спросила я.

Оз уставился на свои ворованные наручные часы.

– Начало пятого.

– Начало пятого утра?

– Не злись, – он нагнулся и стал ощупывать кровать. Он надавил на матрас, будто тот мог выскользнуть из-под него во время сна.

– Не злиться по поводу чего? Мать твою, Оз! Ты что-то еще рассказал ему про Ирландию, да?

Не снимая пальто, Оз лег на свою сторону кровати и обхватил себя руками.

– Оз? Проснись.

Он сунул руку в карман и начал рыться в нем. В какой-то момент оттуда выпала куча мятых двадцатифунтовых купюр. Оз приподнялся и попытался собрать их в стопку, но его локоть соскользнул. Он снова улегся на подушку, взял одну из банкнот и стал разглаживать ее на груди.

– Он дал тебе в долг? Не могу поверить.

Я села на кровати и начала в потемках пересчитывать купюры.

– Ты спишь? Тут больше пяти тысяч фунтов.

Оз заговорил, не открывая глаз.

– Он сказал, что тебе точно нужно идти в актерскую школу. Как ты притворялась, что была в Непале! Прямо как в детстве. Ты была гадким ребенком. Настоящая маленькая врунья. – В его словах сквозила неподдельная ненависть, но на губах играла мягкая улыбка. А еще он не переставая кивал – этот жест появлялся у него всегда, когда он напивался в стельку.

– Это он так сказал? – На меня нахлынуло чувство несправедливой обиды. У меня на глаза навернулись слезы.

– Он жуткий пьяница, твой отец.

– А ты прямо трезвенник. Так почему же он дал тебе это, если он так обо мне думает? Что ты ему за это пообещал? – Внезапно я осознала, что это могут быть деньги за молчание – свидетельство негласного соглашения. Может, папа заплатил Озу, чтобы я держала язык за зубами.

– Я провернул с ним австралийскую схему. Подсыпал сонные таблетки в виски.

– Таблетки? – сначала я не поняла, о чем речь. А потом начала яростно его трясти. – Лоразепам? Оз? Где ты взял деньги? В его кабинете? Что, если он обнаружит пропажу до того, как мы уедем?

Он снова пьяно мне улыбнулся.

– Не обнаружит.

– Он может…

– Он мертв.

– Не шути так.

– Я утопил его… В реке…

Внутри меня разыгралась гамма самых разнообразных эмоций. Недоверие. Паника. Гнев. Восторг. Даже доля разочарования из-за того, что он не ответил и не понес наказания за свои преступления.

А еще я беспокоилась об уликах, которые мог оставить Оз. Отпечатки пальцев на папиной шее. Частички кожи у него под ногтями.

– Где именно в реке? – Я с ужасом подумала про две пары следов от мужских ботинок. Про признаки борьбы.

Но обсудить ничего не удалось. На этот раз я не смогла его разбудить.

Когда Оз захрапел, я начала перебирать наши вещи в поисках пузырька с моим именем. Патологоанатом проведет токсикологический тест. Альбина задастся вопросом, откуда взялся лоразепам. Когда мы проснемся утром, у нашей двери уже наверняка будет стоять полиция. Они будут допрашивать нас. Пропажа наличных покажется им крайне подозрительной.

Я подобрала с пола пузырек с лоразепамом. На нем было мое имя и отпечатки Оза. Первым инстинктом было спрятать его поглубже в чемодан, но что, если с утра полиция решит провести обыск?

На заплетающихся ногах я пошла по коридору в туалет. Это было жуткое местечко. Во всех туалетах Клашердона ходили сквозняки и стоял запах сырости. Я потянула за цепочку над раковиной и подставила пузырек под струю воды, ногтями сдирая с него наклейку. Стерев остатки клея, я высыпала содержимое пузырька в черную дыру слива. Таблетки звякнули о фарфор, словно мелочь. Я на цыпочках вернулась в нашу комнату и засунула пузырек глубоко в рюкзак, надеясь выкинуть его в каком-нибудь случайном месте по дороге из города.

Глава двадцать девять

Веб-сайт несуществующей частной школы, где я якобы работала, пришлось удалить незамедлительно, в тот самый момент, когда Виктор просматривал его. Еще я удалила резюме с сайта по поиску работы и начала набрасывать заявление об увольнении. Около трех часов ночи на мою почту пришло новое сообщение.

Дорогая Грейс!

Как там моя жена, моя городская богиня?

Я все ждал вестей, помогли тебе мои космические рекомендации получить работу учителя или нет. Ты – и зарабатываешь деньги честным трудом. Да, на такое бы я посмотрел. Мне интересно, когда ты успеваешь думать? Я никогда не понимал, почему люди ставят работу выше созерцания. Почему всем нужно обязательно чувствовать себя такими чертовски полезными?

Впрочем, вру. Сайт «Бульвара» сообщил мне, что ты уже получила эту работу, так что я хотел спросить, где моя ежемесячная выплата. Обычный процент от твоего заработка. Который должен приходить на мой счет каждый месяц пятнадцатого числа.

Я уверен, что могу рассчитывать на то, что ты будешь выполнять свою часть сделки. Наше слово – это закон, ведь так? Ты же не хочешь, чтобы я объявился в твоей шикарной школе с парой правдивых историй. Только представь себе, что начнется.

Твой в богатстве и бедности,

Оз.

Это был знак. Очередная причина сбежать как можно быстрее, прежде чем мне придется объяснять Фрэнсису, почему моя без того смешная зарплата стала еще меньше.

Как же глупо с моей стороны было обратиться к Озу, когда я устраивалась на работу! В попытке начать новую, честную жизнь и полностью обрубить все концы я обратилась к старой. Я снова должна была Озу, и теперь он точно знал, где меня найти.

Если бы социальные навыки Симы шли хоть в какое-то сравнение с ее талантами кодера, я бы попросила ее сыграть моего бывшего работодателя вместо Оза. Но, несмотря на замечательные качества, которые помогали ей идти по жизни, Сима не была обаятельной. Ее девушка, Гвен, была, но со своим ирокезом и татуировкой на шее она вряд ли бы сошла за директрису консервативной частной школы.

В первый раз за много лет я почувствовала ностальгию по жизни с Рэнди в пригороде. По крайней мере, пока Оз был в тюрьме, он не требовал от меня ничего, кроме редких посылок: блоков сигарет, фотографий Фитца, жевательных конфет и книг Декарта и «Фредди» (так он называл Ницше). Я никогда не думала, что он вернется и начнет требовать долю со всего имущества на основании общей истории и его фамилии напротив имени Грейс в брачном сертификате.

Я написала ему в ответ:

Извини, Оз.

Работа учителя оказалась не такой прибыльной, как я рассчитывала. Ты разве не смотрел «Во все тяжкие»? Я увольняюсь в ближайший понедельник. Еще раз спасибо за рекомендации, но, боюсь, отблагодарить я тебя не смогу.

Грейс

Следующей ночью, в кровати, я сидела за спиной у Фрэнсиса и обнимала его, пока он доводил до совершенства свою презентацию по теме «Искусство убеждения». Я прижалась щекой к его плечу, глядя на татуировку с Моби Диком, которую он сделал в студенческие годы. «Он ускользает от философов так же, как и от охотников», – говорил Фрэнсис каждый раз, когда я проводила по татуировке пальцами. Он жалел, что набил ее. Сделал это в каком-то приступе скорбного смирения, после того, как его не приняли на несколько магистерских программ, и решил, что ему на самом деле никак не вербализировать смысл этого великого американского романа, который казался таким ясным в его представлении.

– Слушай. Было очень весело, но, мне кажется, эта работа не для меня, – призналась я. – Для детей полезнее чувствовать поддержку дома, ты так не думаешь? Я к тому, что для меня это как по канату ходить – успевать и репетиции проводить, и домашнюю работу Джио проверять. К этому еще добавляются наши рабочие встречи и внеклассные занятия Кэт…

Фрэнсис повернулся ко мне.

Я, потупившись, продолжила:

– Дети становятся старше. Появляется все больше вещей, о которых я хочу знать, а они не хотят рассказывать. Мне нужно больше бывать дома… И, к слову, о доме. Детям нужно больше пространства. Они заслуживают иметь свой дом с задним двором и баскетбольной площадкой. В городе у нас такого никогда не будет. Но если мы переедем, скажем, в Нью-Гэмпшир… Там достаточно престижных школ – на уровне «Бульвара». Сейнт-Пол и Академия Филлипса в Эксетере…

– Откуда такие мысли? – произнес он.

Я еще раз озвучила все свои доводы.

– Я понимаю – ты говоришь, что тебе не хватает времени и энергии, чтобы уделять детям столько внимания, сколько тебе хотелось бы, – сказал Фрэнсис. – Что же, если дело только в этом… А дело только в этом?

Он посмотрел так, будто не до конца верит мне.

Я кивнула, сглотнув комок в горле.

– Ну, в таком случае, я думаю, мы можем найти другой выход – предпринять сначала ряд небольших шагов, чтобы решить эту проблему. Почему это всплыло именно сейчас? С детьми что-то случилось на этой неделе?

Я помолчала, пытаясь выкинуть образ Оза из головы.

– Это просто предчувствие. Материнская интуиция.

Он обнял меня.

– Я понимаю, но я уверен, что существует лучший способ поддержать их, чем отказываться от того, что ты любишь. Дети видят, как ты счастлива. Это им тоже идет на пользу. Это показывает, какое удовлетворение может приносить работа.

Инициатива в разговоре перешла на его сторону.

В его глазах промелькнуло еще что-то:

– Иногда я за тебя волнуюсь. Надеюсь, это не звучит покровительственно. Я не это имею в виду. На самом деле я восхищаюсь твоим свободолюбием.

– Да, это я. Перекати-поле.

– Не знаю, может быть. Но если это так, я хочу быть оазисом, у которого ты сможешь остановиться. Но ты не катишься в одном направлении, Мари. Ты ныряешь куда-то с головой и выскакиваешь обратно с той же скоростью. Ты как будто двигаешься по схеме «шаг вперед, два шага назад».

– Я знаю.

– И почему так?

В его взгляде не было осуждения. Или неодобрения. Его глаза сияли теплым светом от лампы на прикроватной тумбочке. Бог свидетель, в этот момент я готова была рассказать ему все: про папину ложь, про грязные делишки с Озом, про Мелани, упавшую в реку. К счастью, в следующую секунду он произнес:

– Я люблю тебя. Ты знаешь это. Ты можешь быть честна со мной.

На меня холодной тенью опустился страх. Я слишком хорошо помнила, насколько разрушительной бывает правда.

– Я останусь в школе, пока идет подготовка к «Современным трагедиям». А потом, перед весенними каникулами, подам заявление на увольнение. Может, тогда мы сможем вернуться к идее с переездом?

– Конечно. Если к этому времени все не наладится, мы обязательно к этому вернемся. Можешь на меня рассчитывать.

– Ты прав, – сказала я. – По поводу моей неспособности удержаться на одном месте. Это проблема. Я буду над ней работать.

Он сжал мое плечо, и я почувствовала, будто он видит меня насквозь, но принимает все мои наслоения, целиком и полностью.

– Я могу задать тебе вопрос? Что ты вообще видишь во мне, Фрэнсис? Честно. Ты разве не должен сейчас жить припеваючи с простой милой женой?

Он рассмеялся.

– Не думаю, что всем нужна «простая милая жена».

– Ты знаешь, что я имею в виду.

– Просто, понимаешь, у кого-то в таком духе не будет твоего интеллекта. И чуткого сердца, которое за ним скрывается.

– У кого-то, может, и будет.

– Это вряд ли. Тем более я учитель английского языка и литературы, помнишь? Мне нравятся подтексты. Я любитель сложного чтения.

Последнее, чего я хотела, это чтобы Фрэнсис искал скрытые смыслы, так что я изо всех сил старалась показать, насколько я вымоталась и выгорела.

Притворяться было несложно. Я работала как лошадь. В течение рабочего дня я составляла планы уроков. Я сделала Лили из Совета ответственной за костюмы для «Современных трагедий» и попросила Энсли Дойл быть моим вторым режиссером, потому что поддержка главной знаменитости школы была гарантией неприкосновенности, в которой я сейчас остро нуждалась. Каждый вечер я засиживалась допоздна, читая сообщения и письма Вика Эшворта, пока у меня в глазах не лопались все сосуды. Но самых больших трудозатрат требовала установка новых приложений, количество которых я продолжала увеличивать.

Как ни странно, вместо того, чтобы придавать мне уверенность, все мои превентивные меры только повышали уровень тревожности. Я держала телефон при себе каждую секунду в беззвучном режиме.

Но все равно, прямо посреди занятия, посвященного покадровой анимации (мы с детьми делали медиаперебивки для наших «Современных трагедий»), я могла проверить почту и обнаружить письмо о том, что Вику пришло новое голосовое сообщение. И тогда я тут же теряла нить урока. К тому же я еще больше раздражалась на учеников, которые просили меня что-нибудь повторить, потому что не слушали. И на тех, которые вопили: «У меня не получается!», даже не попробовав. В ту же секунду, когда звенел звонок, я убегала за кулисы и проверяла, что там.

Детективное агентство «Бахрам» звонило Вику достаточно часто, чтобы держать меня в напряжении. Но они никогда не раскрывали деталей. Расшифровки разговоров выглядели всегда примерно так:

«Виктор, мы начали проверку по документам и биографии. Через две недели ожидайте окончательного результата. Стоит сказать, что мы уже обнаружили ряд интересных фактов. Пожалуйста, позвоните в офис в удобное для вас время».

Я действительно полагала, что приложения на телефоне Виктора дадут мне ощущение более твердой почвы под ногами и позволят как следует подготовиться и уделить больше внимания моей семье и дому. Но вместо этого они только подкармливали мою паранойю. Кода я не проверяла с упорством маньяка журнал звонков Вика или его историю запросов в интернете, я вертелась и ерзала в кровати, размышляя, не мог ли сообщить им «интересные факты» свидетель – кто-нибудь, кто слышал мой разговор с Мелани. Я чувствовала себя как в ловушке. В легких кололо, а в груди невыносимо жгло. Но извещения и предупреждения заставляли меня только чаще заходить в Сеть и нервно искать что-то еще.

И, разумеется, все это время Виктор продолжал писать мне. Минимум раз в неделю. Иногда чаще. Однажды я проверила свой телефон и поняла, что он прислал мне более пятидесяти сообщений за то время, что я была учительницей Габи.

Последнее сообщение от него было такое:

«Подписалась на меня в социальных сетях, да?»

Я была взвинчена до предела после извещений от детективного агентства «Бахрам» (они связывались с ним в этот день три раза) и уже не могла как следует соображать. Я напечатала и стерла полдюжины сообщений, прежде чем отправить ответ:

«Я подписана на всех родителей своих учеников. Мне это кажется справедливым ответом на IP-камеры. Вы, ребята, следите за МНОЙ целый день».

Вик прочел мое сообщение, но не ответил, и из-за этого у меня в голове засела мысль, что не надо было этого писать. Что, если он покажет его Аптону? Это будет выглядеть так, будто я критикую политику «Бульвара», которую я так пламенно поддерживала на «Больших Дебатах по Тестированию Без Телефонов».

Меньше чем через двадцать минут Виктор написал в «Бахрам»:

«Я знаю, что у вас возникли проблемы с восстановлением электронной почты, но я плачу вам большие деньги. Я хочу увидеть сообщения своей жены. После этого не должно остаться вопросов по поводу личности того, кто ее обманул и убил».

Он имел в виду письма, которые я посылала Мелани насчет пристройки.

Я слишком живо представила себя на скамье подсудимых. Если у обвинения будут мои сообщения, они используют их по полной. Я знала это, потому что помнила статьи в британских газетах, которые выходили, когда судили Оза. Обвинение выставило его настоящим монстром. Они называли его «дельцом», «классическим стяжателем», «омерзительным оборотнем». Удивительно, что они не пошли дальше и просто не обозвали воплощением зла.

Если «Бахрам» найдет нашу переписку, то прокурор с ее помощью обязательно покажет меня с худшей стороны. Они будут настаивать на том, что я самозванка со стажем и убила Мелани из холодного расчета. На непреднамеренное убийство можно не надеяться. Я сяду по самой тяжелой статье.

Если подумать, Оз и правда был похож на злого духа. Только я о нем подумала, как он прислал мне сообщение:

Дорогая Грейс!

Прискорбно слышать, что твоя блестящая преподавательская карьера не сложилась. Может, это к лучшему. Если ты спросишь меня, то это пустая трата твоего таланта. Такие люди, как ты и я, не созданы для постоянной работы.

Но факт остается фактом. Ты все еще должна мне за рекомендацию. Много за что, на самом деле. В том числе за ту муниципальную квартиру, которую я тебе предоставил. И которую ты отдала, за моей спиной, своим киберлесбиянкам. Даже если ты уходишь с работы, эти услуги нужно оплатить. И мне сложно поверить, что ты, с твоими многочисленными талантами, не в состоянии отдать мне долг. Особенно сейчас, когда ты якшаешься с самыми богатыми мамочками и папочками Нью-Йорка.

Знаешь, я всегда считал, что личный интерес – двигатель альтруизма. Люди говорят, что помощь другим дарит им чувство «радости» и «удовлетворения», и я понимаю, что это на самом деле значит. Они делают это ради удовольствия – помогают другим, чтобы помочь себе.

Так что помоги себе, Эрин.

Я в Нью-Йорке. Приходи повидаться в «Вайсрой». Мы можем выпить в баре на крыше, и я расскажу в подробностях, как тебе использовать умненькие сценарии, чтобы помочь мне в новом деловом предприятии, которое я недавно затеял.

Или ты предпочитаешь, чтобы я сам тебя навестил? Тридцать Четвертая улица, верно? Между Девятой и Десятой авеню? Я могу прийти к тебе. Это не проблема, правда:)

Твоя вторая половина,

Оз

На следующий день мы с детьми репетировали «Современные трагедии» с Энсли Дойл, когда в аудиторию ворвалась взволнованная Джанет.

Сначала я подумала, что Лили из Совета облажалась с костюмами. Их должны были привезти в полдень. Совет пожертвовал более ста тридцати тысяч долларов на постановку, и Лили специально заказала маски у того же дизайнера, который создавал костюмы для Бродвейского перезапуска «Пиппина»[112].

Но Джанет взяла меня под руку, отвела в сторону и сказала:

– Сегодня кое-что произошло. С Джио.

Я взяла Джио за руку и отвела за занавес, пока греческий хор ходил по часовой стрелке и исполнял строфы (за которыми последуют антистрофы, во время исполнения которых хор будет ходить против часовой стрелки, а потом – эпод, или заключительная песнь хора: исполняя его, хор наконец остановится).

– Что такое? – спросил Джио. – Что-то не так с моей трагедией?

– Нет, милый. Дело не в постановке. Я хочу поговорить о Картере.

– А что с ним? – Джио скрестил руки на груди, встав в агрессивную позу, но глаза у него были испуганные.

– Джанет слышала, как ты рассказывал ему истории о своем настоящем отце. Хвастался, что он предводитель международной преступной сети?

Он сделал шаг назад, и черная ткань занавеса легла ему на спину.

– Картер сказал, что его отец показывал ему банкомат, который вместо денег выдает золотые слитки.

– Понятно. И что ты на это ответил?

– Просто сказал, что он врет. А Картер сказал: «Откуда ты знаешь? Он был в Абу-Даби, а ты никогда не был в Эмиратах. Ты, наверное, никогда даже на самолете не летал, потому что твои родители всего лишь учителя». И тогда я сказал, что это неправда. Мой настоящий отец сам с Востока, и у него есть пять миллионов фунтов. А Картер сказал, что пять миллионов фунтов это ни о чем. Ты, типа, даже не купишь на них «Кенигсегг CCXR Тревиту».

– Кениг… что? Я не знаю, что это такое.

По его лицу стало понятно, что он считает меня совершенно безнадежной.

– Это машина.

Я понизила голос и подошла к нему поближе.

– И в какой момент ты сказал ему, что твой отец грабит и убивает людей? И, самое главное, откуда ты это взял?

– Какая разница? Это правда. И он мой отец.

– Разница есть. Ты должен сказать мне, если виделся с ним. Он с тобой связывался?

– Ты даже не собиралась говорить мне, что он здесь, в Нью-Йорке.

– Откуда ты это знаешь?

– Я видел имейл в твоем телефоне. В нем он называет тебя своей женой.

В моем телефоне.

– Ты заходил на мою почту в «Бульваре»?

– Да.

– Что еще ты там видел?

– Ничего.

– Тогда скажи мне, как ты себя почувствовал, увидев то, что увидел?

Он отвернулся.

– Обычно.

– «Обычно» – это не эмоция, дорогой. Это пустое слово. Ты теперь даже «обычный кофе» заказать не можешь. Джио. Пожалуйста, посмотри на меня. Что еще ты видел в моем телефоне? Как ты узнал мой пароль?

– Я обошел его. Я нажал на таймер и удерживал кнопку выключения…

– Ты знаешь этот трюк?

– Тебе не надо сказать Фрэнсису, что ты замужем? А Рэнди знал? Это поэтому вы развелись?

– У нас было много причин сделать это. А Фрэнсису я хотела сказать, когда решу, что время пришло. Если только ты ему уже не сказал.

Он замялся.

– Ничего я не говорил. – Он отвернулся от меня и посмотрел на сцену, где его одноклассники уже приближались к эподу.

– Послушай, – сказала я, – это большой разговор, и прямо сейчас я не могу все тебе объяснить. В данный момент я хотела бы прояснить только еще одну вещь: ты знаешь, как выглядит Оз? Ну так что, знаешь?

– Да. Он похож на меня. Я поискал его фотографии в интернете.

– Хорошо. Если ты увидишь его где-нибудь – у ворот школы или на улице рядом с нашей квартирой – сразу же сообщи мне. Понял? А теперь иди обратно в греческий хор. Ты хороший мальчик. Честный мальчик. Я люблю тебя.

Глава тридцать

Тело отца так и не нашли, а потому не нашли и следы лоразепама в его организме. Вероятно, река унесла его прямо в Северное море. Такая могила была подходящей. Если бы его нашли, я бы умерла от несправедливости. Я не желала для него ни надгробного камня, ни склепа, ни эпитафии – того, чего он лишил мою мать.

К тому же оказалось, что у папы перед смертью возникли серьезные проблемы с местной аристократией. Он присваивал пожертвования, которые предназначались для починки крыши в Клашердоне (в том числе те пять тысяч фунтов, которые Оз нашел в бумажнике). Отец выдавал себя за успешного биржевого брокера и принимал вклады от богатых друзей Альбины, гарантируя им баснословную прибыль «со дня на день». Оказалось, что они начали сличать купюры. Некоторые уже собирались подавать заявление о мошенничестве.

Альбина сказала полицейским, что ничего обо всем этом не знала, и, хоть убей, я не могла понять, врет она или нет.

Полиция Абердина в итоге квалифицировала его смерть как самоубийство, решив, что он утопился во избежание суда. Во время обыска в Клашердоне они даже нашли стихотворение, которое было достаточно мрачным, чтобы сойти за предсмертную записку: «Я был повешен, как и мой отец, – писал папа. – В двух футах от потолка».

В конце концов мы с Озом вернулись в Лондон, сблизившись совершенно особым, нездоровым образом. Мы вложили деньги, которые Оз украл у моего отца, в аренду квартиры в Килберне, хотя этот ирландский квартал и навевал неприятные воспоминания (я никогда не говорила Озу, что мне от этого не по себе, он должен был понимать сам).

Мы не обсуждали убийство папы за чашкой чая и вообще при свете дня. Этого предмета мы касались только в постели, при выключенном свете – это была своего рода секретная, постыдная прелюдия.

Под покровом темноты я шептала, словно бильярдный комментатор:

– Мне не грустно от того, что его больше нет, поверь мне. Но я не могу понять, где была твоя голова. Где были головы у вас обоих.

– Я был пьян вусмерть, понятно? Мы выпили, наверное, целую бутылку виски.

– Ну, ты, очевидно, чувствовал себя лучше папы, раз подсыпал таблетки.

– Слушай. Не могу говорить за твоего отца. Ты слышала про спор Хомского и Фуко?

– Нет.

– Ну, Хомский полагал, что морально допустимо совершить преступление, чтобы наказать или предотвратить другое преступление. И я с ним согласен. Я поклялся обеспечивать тебя, Грейс. Я увидел деньги в его кабинете и знал, что Альбина их не хватится. Твой папа сказал мне, что она не знает, сколько у них на самом деле денег. Она безнадежна в плане финансов.

– Надо было обсудить все со мной, прежде чем делать то, чего нельзя исправить.

– Ты думаешь, мне нравится то, что я сделал? Нет, не нравится. Но мне представилась возможность, и я ею воспользовался. Да, мне надо было сперва поговорить с тобой. Но мы не сели в тюрьму. И эти деньги очень нам помогли. Мы теперь женаты, Грейс. Мы заслуживаем лучшей жизни. Тебе еще не надоело быть вечно на мели? Постоянно пересчитывать мелочь? Жить в вонючих дырах?

Даже в темноте я почувствовала, что он приложил ладони к своему лицу. Он плакал, и это придало мне сил.

– Откуда ты знаешь, что они не найдут его тело?

– Я засунул ему камни в карманы.

– Камни?

– Да, много камней. Слушай, Грейс. Я говорил тебе, что не хочу это обсуждать. Тем более сейчас, перед сном. Я уже насмотрелся кошмаров. Так что давай просто помолчим.

Он нырнул под простыню, опустился чуть ниже и целовал через трусы, пока я не замолчала.

Через какое-то время мы прекратили наши прекоитальные беседы и перестали разговаривать об убийстве отца вовсе.

Но оно всегда было с нами. Оз считал, что мои периодические приступы молчаливости можно расценивать как упрек: «Я все еще злюсь на тебя за то, что ты прикончил моего старика». И каждый раз, когда он становился особенно ворчливым, я точно знала, что он хочет сказать мне что-то типа: «Я убил отца, который называл свою дочь маленькой вруньей, так что не надо выговаривать мне за то, что я вынес мусор не тогда, когда надо».

Мы ни в коем случае не ненавидели друг друга. В нашем браке были и доверие, и любовь. У нас по-прежнему был жесткий животный секс, и каждую ночь мы засыпали после него в потных объятиях. Но мы оба не могли полностью держать себя под контролем, когда были наедине. Несмотря на то что я на некоторое время перестала заниматься мошенничеством, я жутко переживала, воображая, во что Оз ввяжется в следующий раз. Между тем сам Оз стал огрызаться на меня каждый раз, когда я спрашивала, какое дело он сейчас проворачивает, и говорить, что теперь это не моя забота.

Он впечатлил своего босса – человека, которого он называл Странником, – предложив расширить их бизнес с несуществующими виллами и начать работать в Турции, где клиенты из Британии не смогут даже прочесть документы без языка.

Модель у них была действительно складная. Сначала они привлекали объект низкой ценой и до слез прекрасными фото побережья Эгейского моря, а потом несколько месяцев выплачивали ей скромные «дивиденды» из ее же собственных вложений.

Когда бизнес начал расширяться, Оз даже пару раз словил куш на турах типа «все включено». На частном самолете он привозил клиентов на Турецкую Ривьеру; откармливал их осьминогами и опаивал анисовой водкой, а потом они плавали на катамаранах и танцевали всю ночь напролет. В состоянии сильнейшего похмелья после вчерашнего он отводил их на объекты, которые якобы были построены за «их деньги». Экскурсии он не проводил, говоря, что там уже осматриваются потенциальные арендаторы. На самом деле внутри этих великолепных зданий на побережье действительно были люди, но ни их имен, ни имени Оза в договорах не было.

Я ходила по комнате, как тигр в клетке, когда он очередной раз упаковывал в свой чемодан солнцезащитный крем, плавки и новый дорогой костюм, который он сшил себе на Сэвил-Роу.

– Можно я поеду с тобой?

Оз держался такой секретности в отношении всего, связанного с этими поездками, что я начала беспокоиться, не изменяет ли он мне, трахая женщин с умляутами в именах.

Он смял в руках надувную подушку для шеи.

– Мы говорили об этом. Много раз.

Меня к тому времени уже приняли в Гилдхолл, и я выступала на сцене с настоящими молодыми актерами, большинство из которых были худыми как жерди, ходили в высоких ботинках и с набриолиненными волосами, многозначительно разглагольствуя о важности вокальных разминок. По словам моего профессора, у моих однокурсников и меня были все задатки для того, чтобы однажды попасть в кино или на телевидение. Оз беспокоился, что кто-нибудь из его объектов может увидеть меня, много лет спустя, в новом сериале по телевизору, опознать и посадить в тюрьму.

– Значит, у меня будет маскировка! Господи, да у меня на учебе целый склад париков. Не хочу ничего испортить, просто мне действительно кажется, что я могла бы привнести что-то новое и ценное…

Озу с трудом удавалось продавать недвижимость женщинам, что очень сильно ранило его эго. Он ведь имел такой успех среди молодых туристок в свои холостые времена.

– Нет, – отрезал Оз. – Мы так не договаривались. Ты должна быть на учебе.

Нахмурившись, я ушла заучивать реплики, а Оз позвонил клиенту.

– Да, да… Я понимаю. Но я не считаю, что в Испанию или во Францию более выгодно вкладываться… Нет… Мистер Уилкинсон, вы неправильно поняли. Франция хочет повысить налог на прирост капитала. Завтра я уезжаю на Лазурный Берег, но почему бы нам с вами перед этим не пообедать в Айви… Нет, у меня есть возможность забронировать стол. Договоримся, скажем, на час дня?

* * *

На следующий день я вышла из университета со сверкающим макияжем, в шароварах, которые надевала на занятия по сценическому движению, и взяла такси до Вест-Энда. По приезде попала под вспышки папарацци, которые наводнили улицу перед театром, где отмечали пятьдесят-какой-то сезон «Мышеловки» Кристи. На мне были огромные солнечные очки, а волосам (снова натурального рыжего цвета) я прибавила объема шиньоном – поэтому, наверное, они приняли меня за звезду первой величины.

По другую сторону узорчатых окон меня ждал совсем другой прием.

– Боюсь, на данный момент у нас заняты все столики, мадам, – сказал мне метрдотель.

Но я попросила менеджера ресторана – Оз рассказывал, что парень дальтоник и что они с ним на короткой ноге. Через минуту он уже шел рядом со мной по ресторану, полному официантов в бабочках и посетителей с гремящими на весь мир именами. Он подвел меня к небольшому столику, за которым сидел Оз с пожилой светловолосой женщиной. Они наслаждались яйцами черноголовой чайки и тортом с трюфелями.

Я скинула с себя шерстяное дорожное пальто в стиле двадцатых годов, которое я в первый же год обучения одолжила в Дирекции по декорациям и костюмам Гилдхолла, и поприветствовала Оза, назвав его последним фальшивым именем.

– Моя последняя встреча затянулась, – сказала я, разглаживая на коленях бледно-зеленую салфетку. – Виктория такая требовательная. Я говорила, что опаздываю на встречу, но она захотела еще раз проверить мерки той китайской ткани, с которой все точно в порядке. Я к тому, что она действительно расписана вручную. К тому же нас постоянно отвлекала няня. А потом еще и Дэвид вернулся из Мадрида.

– Виктория Бэкхем? – спросила жертва Оза. На ее глазах был толстый слой теней, и платье явно не соответствовало возрасту. Она выглядела как читательница «Татлер», а может, и чего похуже. Она вполне могла читать «Хит»[113]. Я готова была дать голову на отсечение, что она была в разводе.

Проигнорировав ее нелепый вопрос, я представилась с интонацией великодушного снисхождения:

– Приятно с вами познакомиться. Я дизайнер, работаю над проектом на Лазурном Берегу. – Я говорила без остановки, даже упомянула, как много Оз рассказывал про ее безупречный вкус, и заверила ее, что с удовольствием послушала бы советы по поводу некоторых своих дизайнерских идей. – Хотела спросить, что вы думаете о современной мебели в классических интерьерах времен Оттоманской империи? Это ужас?

Она посмотрела на меня из-под густых накладных ресниц. После нескольких тяжелых судорожных вздохов она смогла выговорить:

– Ну, я считаю, что это зависит от того, какие именно будут предметы мебели.

Предметы мебели. Она пыталась говорить на моем языке. Это было хорошо.

Оз слушал с видом решительного неодобрения. Он не мог остановить меня, не раскрыв себя. Так что вместо этого он подозвал официанта и попросил принести третий бокал для шампанского.

Я предложила ей назначить дату, когда мы вместе сможем сходить на шопинг в «Адам».

– Я хотела бы услышать ваше мнение по поводу подвесных светильников для фойе. Прозрачные стеклянные сферы, а внутри – пять лампочек. Вам нравится, когда нити накаливания используют в декоративных целях? Некоторым это кажется чересчур авангардным.

– О да, я это просто обожаю.

– Так и знала, что вы так скажете! – Я игриво сжала руку Оза. – На будущее, не мог бы ты приводить ко мне побольше таких клиентов? – И снова обратилась к очевидно одинокой жертве. – В этом здании помещения скупают одни холостяки! А они совершенно беспомощны в такого рода вещах.

Она попала на крючок. Ее чековая книжка появилась на столе раньше запеченной Аляски[114].

Оз очень хотел на меня злиться. Но он был слишком доволен длинной цепочкой из нолей в чеке, который она ему выписала.

Несколько недель после этой встречи мы с Озом жили душа в душу. Медленно, вдумчиво занимались сексом в душе, как когда-то в Индии. Но вскоре он вернулся к своим невыносимым монологам о том, что мне нужно заниматься учебой. Мы все чаще и ожесточеннее спорили. В какой-то момент я решила вовсе уйти из Гилдхолла и прекратить мучить себя тем, что мой профессор называл искусством «обманывать собственную природу».

Оз был в ярости от того, что я бросила университет. Но все же неофициально меня трудоустроил, повысив из «дизайнера интерьеров» в «архитектора» – эту роль я играла до тех пор, пока не забеременела Фитцем.

Мы не планировали заводить детей. У меня случился момент слабости во время одного из наших роскошных путешествий на Эгейское море. Там в нашем распоряжении имелась полная луна, сорокапятифутовая яхта и столько розового вина, что в нем можно было утонуть (что я и сделала, потеряв остатки здравого смысла). Полтора месяца спустя я рыдала над тестом на беременность, не имея ни малейшего представления, как я смогу сыграть роль чьей-то матери, если я едва помню свою. Несколько дней я даже раздумывала об аборте, который позволил бы нам не отказываться от нашего рискового образа жизни.

Оз и слышать об этом не хотел

– Работа – это важно, – говорил он. – Но семья всегда должна быть на первом месте.

На секунду я почувствовала, будто вынашиваю по-настоящему счастливое детство, которого у него никогда не было.

От утренней тошноты не помогали никакие средства. Ни мороженое, ни имбирь. И после того, как меня однажды чуть не стошнило в севрюжью икру одного из клиентов (мы были в «Айви», за соседним столиком сидела Николь Кидман), Оз велел мне на время выйти из бизнеса и взять свой «декретный отпуск» раньше срока.

Я сидела дома с одномесячным сыном и сама чувствовала себя почти что новорожденной, когда полицейские офицеры в штатском впервые постучали в двери нашей шикарной съемной квартиры в Марилебоне.

– Миссис Джаббур?

В подобных экстренных ситуациях Оз всегда учил меня выходить наружу, закрывать за собой дверь и разговаривать с полицией в коридоре. Но Фитц спал на полу в своем эргономичном детском кресле, и утомленная молодая мать внутри меня одолела закоренелую преступницу. Я ни в коем случае не хотела разбудить его, так что я просто кивнула и осталась стоять на месте.

– Все в порядке? – спросила я с настоящей дрожью в голосе.

Они представились детективами из Национального бюро по борьбе с мошенничеством и сказали, что хотели бы расспросить меня об инвестициях, которые мой муж получал для последующих вложений в свое недвижимое имущество в Турции.

Я чувствовала, что покрываюсь холодным потом от страха. Пыталась вспомнить план Оза на случай экстренных ситуаций. Мне нужно было спросить, есть ли у них ордер на обыск. Еще мне нужно было позвонить защитнику по уголовным делам – визитку Оз положил в мой кошелек – который специализировался на отмывании денег и мошеннических сделках. Но все, что я могла, – это пялиться на узор на галстуке одного из детективов и пытаться сообразить, как давно я удалила из Сети свой архитектурный сайт. Могут ли они забрать у меня компьютер и обнаружить его? И отдадут ли они Фитца в детский дом, если оба его родителя сядут в тюрьму? У меня не было семьи, которая могла бы позаботиться о нем.

К счастью, в этот момент проснулся Фитц и заорал с каким-то экзистенциальным отчаянием. Этот невероятно высокий звук вернул меня к реальности, и я сразу дала им понять, что сотрудничать не намерена.

– Офицер, я не могу пропустить вас внутрь без ордера на обыск.

Один из офицеров положил руку на дверную ручку.

– Исключительно в ваших интересах рассказать нам все, что вы знаете, миссис Джаббур. Ваш муж должен своим инвесторам очень много денег. Его ждет ряд серьезных обвинений.

– Я ничего об этом не знаю, – сказала я, подняв Фитца на руки и прижав к груди. – Я обычная мать, и мне надо кормить своего ребенка. Пожалуйста, оставьте свою карточку в почтовом ящике. Мой муж и его адвокат свяжутся с вами.

Этот визит не стал для Оза неожиданностью – весь тот день он был на срочной выездной встрече со своими бизнес-партнерами.

– Я прикрыт со всех сторон, – заверил он меня, когда мы вместе лежали в кровати той ночью, наблюдая за спящим между нами Фитцем. – Адвокаты конторы будут искать меня, но у тебя с ними никогда не было официальных встреч. И теперь, когда у нас появился новый маленький приятель, – мы оба посмотрели на Фитца, единственный источник мира и покоя в этой комнате, – нам нужно подстраховаться.

– Хорошо. Как?

– Я думаю, вам с Фитцем лучше некоторое время держаться от меня подальше. Это временно. Пока с меня не снимут все обвинения.

Его обвиняли в мошенничестве, что на первый взгляд выглядело не так уж плохо. Но вскоре я узнала, что Оза обвиняли в 151 эпизоде. Во время суда прокурор скороговоркой назвал все 59 имен инвесторов, которые в общей сложности отдали компании Оза пять миллионов фунтов. И как минимум десять из них могли вспомнить отсутствующего на процессе дизайнера/архитектора, которого он использовал как «инструмент», чтобы втереться к ним в доверие.

– Куда мы пойдем? – спросила я.

– Есть одна квартира, в которой вы сможете жить. Живите там сколько потребуется, – она ваша.

Вернуться в муниципальное жилье было все равно что вновь оказаться в тех жутких блочных домах, в которых мы с папой жили на Севере. На меня нахлынул миллион детских воспоминаний: мухи на обоях, дохлые кошки в лестничных пролетах, сосед-шизофреник, исписавший все свои стены с пола до потолка стихами про демонов и мертвецов.

Я повесила голову.

– И как именно это будет выглядеть?

– Квартира зарегистрирована на имя одного моего друга. Счета будут приходить на то же имя.

– Что это за друг?

– Кое-кто из компании. – Он отвел глаза слишком быстро, что заставило меня задуматься, не женщина ли это. Но что это за любовница, которая помогает устроиться жене своего мужчины?

– И ему можно доверять?

– Безусловно. Тебя не поймают. Муниципалитет почти никогда не проверяет жильцов по базе. А если это вдруг произойдет, то я специально удостоверился, что предыдущая квартирантка не зарегистрировалась по другому адресу.

– Это значит, что она умерла?

Оз пожал плечами.

– Чем меньше мы знаем, тем лучше.

Ужасная фраза для завершения разговора.

– Что это будет значить для нас?

– Для нас с тобой?

Я кивнула, погладив пушистую голову Фитца.

– Ну, нам придется какое-то время пожить врозь. Я это понимаю. И тебе будут нужны деньги. Я хочу, чтобы ты знала: я без всяких оговорок разрешаю тебе заниматься тем, что сможет обеспечить комфортную жизнь. – По его грустному взгляду я поняла, что он имел в виду «кто сможет обеспечить».

– Ты толкаешь меня на измену? Потому что такие вещи обычно говорят люди, которые уже успели сами повеселиться на стороне.

– Ты спрашиваешь меня, встречаюсь ли я с другой женщиной?

Я кивнула и сложила руки на груди.

Он погладил кулачок спящего Фитца и посмотрел на меня тяжелым взглядом.

– Да, – он отвел глаза, как последний подонок. – У меня есть другая. И мы стали достаточно близки.

Я бы точно ударила его, если бы наш маленький сын не лежал между нами.

– Кто она?

– А это имеет значение? Я все равно окажусь в тюрьме и не буду встречаться ни с кем довольно долгое время…

– Ты этого не знаешь. Я твоя жена. И заслуживаю нормального ответа, а не просто разрешения трахаться с кем попало, лишь бы ты не чувствовал себя виноватым.

– Да ладно, Грейс. Все не так. Я пытаюсь мыслить практично. Ты теперь будешь матерью-одиночкой, а еще тебя ищут. Тебе нужно вести себя очень аккуратно. Так что вместо того, чтобы бегать по интернет-кафе в поисках новых целей, лучше найди одну – мужчину, который сможет поддержать тебя материально.

– Ты хочешь, чтобы я продалась, как шлюха? Уж лучше я сяду. Я тоже виновна.

Было видно, что этот разговор дается ему с большим трудом.

– Давай не делать из этого мыльную оперу или драму времен короля Якова. Это просто мудрое планирование. Я могу сесть в тюрьму на десять лет, если судья войдет во вкус.

– Так почему бы тебе тоже не бежать? Мы можем уйти все втроем, вместе?

Оз почесал щеку. У меня отвисла челюсть от изумления.

– Это та, другая, женщина, да? Ты не хочешь оставлять ее.

– Дело не в этом.

– Брехня!

– Если я сбегу, они придут к моим родителям. И это была моя идея – организовать бизнес в Турции.

– Ты хочешь сказать, что они заставляют тебя взять всю вину на себя? За все это?

– Это мое решение. Я им должен.

– А как насчет того, что ты должен мне? Последний раз, когда я уточняла, я была твоим партнером. Твоей женой.

– Они многое сделали для меня.

– А я нет?

– Они опасны.

Становилось все сложнее не срываться на крик.

– Как и я. Как и ты.

Став матерью, я распробовала семейную жизнь, которой была лишена с маминой смерти. Я не была готова жить в аду вечно. Я не подписывалась под тем, чтобы быть осиротевшей матерью-одиночкой вечно.

Оз грустно улыбнулся.

– Это правда. Но они способны на худшее, чем мы с тобой, вместе взятые.

Я все еще пыталась спорить.

– Значит, если ты убежишь вместе с нами – сменишь имя, переедешь в другую страну – они найдут и убьют нас?

– Могут. Ладно тебе, Грейс. Неужели ты думаешь, что я хочу отсылать вас двоих? Я делаю это только ради тебя. Все, что делаю… Все, что я делал, было только для тебя.

Глава тридцать один

Пятиклассники ушли, звонок к обеду прозвенел, и я поняла, что у меня как раз хватит времени встретиться с Озом в «Вайсрое», если я выйду прямо сейчас и вернусь в «Бульвар» к концу перерыва. Мне надо было дать ему понять, что с меня хватит. Много лет назад Оз прямо сказал мне, чтобы я нашла себе пожилого джентльмена, который будет баловать меня деньгами и подарками. Если бы я так сделала, он бы оставил меня в покое? Или все равно бы вернулся, как сейчас, когда у меня появилась настоящая работа?

Я достала телефон, чтобы посмотреть на время, и заметила пропущенное уведомление. Это было одно из моих приложений. Отметка геолокации Виктора. Он был в здании. Более того, он приехал сюда сорок минут назад и все еще тут находился. Что он здесь делает? – подумала я. – Встречается с Аптоном? По какому поводу?

Забыв на минуту об Озе, я побежала за кулисы к режиссерскому столу, где меня дожидался мой ноутбук, и пролистала весь стандартный набор: электронная почта Вика, его сообщения и исходящие звонки.

Он звонил в детективное агентство «Бахрам» два раза этим утром. И один из детективов прислал ему письмо:

Привет, Вик!

Я знаю, что у тебя есть некоторые вопросы по поводу полиграфа и ограничений по его использованию в законном суде. Пожалуйста, посмотри прикрепленный файл – там статья «Правда о полиграфе». Она запрещена в большинстве штатов и федеральных судов, но она может помочь грамотно провести беседу. Я думаю, благодаря этому мы прольем свет на некоторые дыры в этом деле.

Прочти ее и перезвони мне в офис, чтобы все обсудить. После этого расследование должно пойти полным ходом.

Я в шоке смотрела на экран. Что, если Вик привел сыщика в школу? Вдруг они сейчас встречаются с Аптоном и вместе с ним изучают мое резюме и отпечатки пальцев?

Я перечитала имейл. Взгляд метался от компьютерного экрана к двери и обратно. Я пыталась решить, стоит ли мне задействовать одно из своих приложений «на-крайний-случай» прямо сейчас. Одно из них автоматически отправляло заявление об увольнении Аптону и прощальную записку Фрэнсису, как только я выкладывала в Сеть что-либо с хэштегом #поклон. Этот код был отсылкой к финальной фразе из «Как вам это понравится» Шекспира: «… ответить на мой поклон прощальным приветом».

Это было заманчиво – вот так выдернуть чеку. Я начала печатать: «#по…» Но автокоррекция предлагала: «#порез»? «#постель»? «#Португалия»?

Мой большой палец нашел букву «к», и в этот самый момент я услышала громкий металлический звук открывающейся двери.

– Марианна? – позвал кто-то.

Мой телефон упал на пол, и звук удара разнесся эхом по всему залу с прекрасной акустикой.

– Марианна, ты там?

Я подкралась к полоске света между полотнами занавеса, прижав телефон к груди. Это был всего лишь Фрэнсис.

– Привет, – сказала я.

В руках он нес бумажный пакет.

– Я принес тебе обед.

Мы сели, как студенты, плечом к плечу, свесив ноги с края сцены, и стали распаковывать дорогие сэндвичи, которыми баловали себя, только когда были в одном «учительском шаге» от того, чтобы сунуть голову в машину для ламинирования.

Только на этот раз у меня совсем не было аппетита. Живот скручивало от мысли, что Вик сейчас находится в здании и бог знает что делает, а Оз сидит в «Вайсрое» и разрабатывает новые схемы, как бы получить с меня побольше денег. Я подумала пригласить Фрэнсиса прогуляться на улице. Но что, если я столкнусь в коридоре с Аптоном? Что, если Оз следит за мной из-за ворот школьного сада?

Я вытерла пятно от маркера на большом пальце Фрэнсиса и взяла его за руку.

– Как прошла твоя презентация? – спросила я. – Та, про мономиф[115]? – Всю неделю Фрэнсис засиживался за работой допоздна, внимательно изучая свой экземпляр «Топорика»[116], в котором была куча закладок.

Он запустил пальцы в волосы и сокрушенно вздохнул.

– Ой. Извини.

Он выпустил мою руку и смял салфетку.

– Лекция прошла нормально.

– А что тогда?

– А то, что ко мне во время подготовки к уроку пришла Джанет. Возникла эта ситуация с Джио, и она не хотела отвлекать тебя во время репетиции.

– Мы поговорили. Она все-таки пришла на репетицию и отвлекла меня.

– Хорошо. Я сказал ей так и сделать. Мне не показалось, что я обладаю достаточной информацией, чтобы обсуждать этот вопрос.

– Слушай. Мне, видимо, не понять той грандиозности события, которая так беспокоит школу. Никто не может винить Джио в том, что он немного преувеличивает и проявляет любопытство, когда речь идет о его родном отце. Возможно, много лет назад мне стоило рассказать ему про Оза побольше. Но это древняя история. Все это происходило еще до рождения Джио. Я думала, он понимает разницу между биологическим отцом: кем-то, кто помог его сделать, и отцом-отцом – тем, кто научит его бриться и будет рядом с ним на свадьбе. – Я слегка улыбнулась. – Таким, как ты.

– Да. Я понимаю, почему ты не вдавалась в подробности насчет его криминального прошлого. Но тебе не кажется, что стоило рассказать мне?

– Я же сказала, он сидит в тюрьме.

– Да, но ты не сказала, что он обкрадывал людей на миллионы.

– Он работал не один и взял на себя вину за очень многих людей. – Я не пыталась его обелить. Просто я не могла защитить себя, не защищая при этом Оза.

– Да, я читал про это. Они недавно поймали одного из его сообщников.

– Кого? Когда? – Я не знаю, как я могла пропустить настолько важную новость. Я так пристально следила за Виктором, что забыла проверять интернет на предмет новостей по поводу Оза. – Какой еще партнер?

– Какая-то пожилая женщина. Она приехала во Францию из Дубая и была экстрадирована в Великобританию. «Преступная цепь» – вот как они это называют. Ты всегда рассказывала о нем так, будто он воровал ноутбуки с задних сидений грузовиков.

– Женщина, ты говоришь? – И, пока я переваривала эту новость, дверь в театр вновь отворилась.

– А вот и она, – сказал Аптон.

Моя кровь вскипела. Вместе с ним был Виктор.

Я посмотрела, как Фрэнсис смахнул крошки со своих брюк и встал поприветствовать их. Я заставила себя пойти следом за ним вдоль рядов кресел. Как только я подошла ближе, сразу заметила невероятно уверенную улыбку, которая растянулась на лице Виктора. Это был настоящий оскал, который с порога сообщал о недобрых намерениях.

Фрэнсис поправил ремень.

– Я должен вернуться до звонка.

– Мы же увидимся вечером, во время сбора средств на борьбу с безграмотностью? – спросил Аптон.

– Разумеется, – сказал Фрэнсис.

Аптон устраивал очередное мероприятие и рассчитывал использовать его для привлечения инвесторов. Обычно он приглашал людей, которые имели больше полезных связей, чем Фрэнсис (людей как Вик), но, поскольку темой вечера была грамотность, все учителя английского языка получили приглашения.

Когда Фрэнсис ушел, Аптон повернулся ко мне:

– Вы присоединитесь к нам сегодня вечером, правда?

– Боюсь, у Фрэнсиса в этот раз соло. Наша няня не может сегодня прийти.

Вик пробурчал что-то по этому поводу.

Аптон сказал, что меня будет не хватать.

– Так чему я обязана за этот приятный визит?

– У нас только что был довольно долгий разговор по поводу вас, – сказал Аптон, доставая вибрирующий телефон из своего кармана. Он вздохнул, взглянув на экран. – Инвестор из Китая. Прошу меня извинить. Если я не возьму трубку сейчас, то я никогда их не поймаю с этой разницей во времени. «Nín haˇo». Он толкнул перед собой дверь и вышел.

Как только Аптон ушел, в глазах Вика зажегся недобрый огонек.

– У вас действующий паспорт? – спросил он с улыбкой до ушей.

Я опустила глаза.

– Ой-ей. Надо бы вам его обновить.

– Я никуда не еду, – сказала я, как будто раньше планировала.

– М-м-м… Не совсем так. Я только что порекомендовал вас в качестве сопровождающего во время поездки в Сингапур. Отказаться не получится. Генри на вас рассчитывает. Это же не проблема, правда?

Я почувствовала, что попала в ловушку. Мой поддельный паспорт точно не пройдет проверку на границе.

Все еще держа в руках телефон, я подумала, что могла бы использовать одно из своих асоциальных приложений, которое не раз помогало мне, когда я соглашалась встретиться после работы с коллегой и сразу же жалела об этом.

– Когда, еще раз, планируется поездка? – спросила я.

– Вторая неделя мая.

– Позвольте мне посмотреть мой календарь.

Я нажала на иконку («Выход из неловкой ситуации»), и мой телефон начал звонить.

– Прошу прощения, Вик. Я ждала этого звонка. – Я бросилась к двери с такой скоростью, что чуть не сбила его с ног. Когда поворачивала за угол, яростно нажимая на «Завершить звонок», я столкнулась с Аптоном.

– Марианна, забыл сказать – ваш прежний директор звонил сегодня.

Оз.

– О. Что он хотел?

– Он хотел удостовериться, что вы все еще работаете в «Бульваре». Неужто он хочет переманить вас обратно? Я хочу быть уверен, что вам все еще нравится здесь, у нас. Мне бы было неприятно лишать вас более привлекательных возможностей.

* * *

Тем же вечером я стояла в прихожей нашей квартиры и наблюдала, как Фрэнсис начищает свои выходные туфли. Он надел пиджак и вопросительно посмотрел на меня.

– Ну как?

– Выглядишь потрясающе.

Он зевнул и поправил свой галстук. Ногти у него были обгрызены до мяса.

– Ты злишься, что я не иду, да?

– Это не твоя вина.

– Просто обещай мне, что не попадешься в лапы какой-нибудь сумрачной наследницы нефтяного капитала.

Зазвонил домофон. Лимузин Аптона прибыл.

– Прощай. Бог знает, когда мы свидимся снова.

– Не смешно. Слушай, повеселись сегодня.

Он поцеловал меня, и Кэт, растянувшаяся на диване за просмотром кулинарного шоу, высказала нам свое «фи».

Фрэнсиса не было каких-то десять минут, когда зазвонил мой телефон. У нашей няни отменилась ее «встреча» (которая на самом деле была свиданием с кем-то с сайта знакомств), и у нее освободился вечер, чтобы посидеть с Кэт и Джио.

Я бегала по квартире, пытаясь одновременно натянуть туфли на каблуке и накраситься. Быстро сделав уборку в квартире, я решила собрать детей для небольшой лекции о том, что спать нужно ложиться вовремя.

Перед уходом я зашла к Джио в спальню, где он играл в компьютерные игры.

Я встала на лестницу и положила подбородок на матрас его кровати.

– Привет, милый, я сейчас уйду ненадолго. С вами посидит Бриттани.

– Хорошо.

Когда я целовала его на прощание, свет в комнате начал тускнеть и мигать.

У меня внутри все окаменело. Глаза, видимо, округлились от ужаса, потому что голос у Джио стал испуганным:

– Что?

– Оставайся здесь, – сказала я, цепляясь каблуками за ступеньки. – Просто скачок напряжения. Электричество шалит. – Я подумала об установленном мной приложении, которое должно было заставить свет мигать, если Виктор был в здании.

Стук в дверь.

– Кэт? – крикнула я. – Кэт, иди в свою комнату!

– Мам? Ты слышишь, в дверь кто-то стучит?

Стук повторился. Кто-то настойчиво выбивал ритм одними костяшками.

– Не открывай. Иди посиди со своим братом.

– Почему? – сказала она. – Разве это не Бриттани?

Нет, не Бриттани. Виктор. В противном случае свет бы не мигал.

– Мам? Почему мне нельзя открыть дверь?

– Мам? Можно мы выключим свет?

Меня сковал адский холод, и я судорожно дрожала в своем маленьком черном платье.

– Сидите здесь, – сказала я. – Это просто что-то типа замыкания. Я уверена, скоро все кончится.

В дверь постучали еще один раз, а потом надолго воцарилась тишина. Через некоторое время лампочки мигать перестали.

– Мам?

– Да? – сказала я в полной растерянности. – Что такое?

– Почему ты не впустила Бриттани? Почему мы должны прятаться?

– Это была не Бриттани.

– Откуда ты знаешь? Ты даже не посмотрела в глазок. Нам ты всегда говоришь смотреть в глазок.

Я пробормотала что-то глупое и неубедительное. Я говорила, что им и правда надо обязательно смотреть в глазок – и тут снова раздался стук.

Тук-тук-тук.

С лампой в детской было все в порядке.

«Я около вашей квартиры, – написала Бриттани. – Вы там?»

Я побежала к двери.

– Извини. Я была в душе.

Бриттани с сомнением взглянула на мои сухие волосы.

– Ты случайно не встретила никого в коридоре? – спросила я.

Бриттани опустилась на корточки и обняла подбежавшую к ней Кэт.

– Только какого-то парня.

– В черном костюме?

– Кажется.

– Кажется да или кажется нет?

Она оттянула ворот своего топика.

– Думаю, да.

– Ты пропустила дискотеку! – сказала Бриттани Кэт. – Свет мигал как сумасшедший!

– Да. В этом здании постоянно проблемы с электричеством. Под раковиной есть фонарики, но не думаю, что они вам понадобятся. Слушай, а мужчина в костюме был с кем-то?

Отодвинув занавеску, я ожидала увидеть на улице Виктора вместе с детективами из «Бахрама» и половиной нью-йоркской полиции, но ни одной машины с государственными номерами не было.

– Вы кого-то ждете? – спросила Бриттани преувеличенно вежливым тоном, в котором был слышен страх.

– Неважно. Я просто превращаюсь в назойливую соседку, которая сует нос не в свои дела. Не бери в голову.

«Вайсрой» был битком набит венчурными предпринимателями и финансовыми консультантами с редкими блестящими вкраплениями молодых эффектных женщин. Народу было так много, что я могла только стоять на одном месте и наблюдать за окружающими. Каждый человек улыбался так, будто был готов в любую минуту заняться сексом или только что кончил. Мое нижнее белье было старше большинства присутствующих.

За моей спиной раздался голос:

– Грейс.

Я повернулась, готовясь увидеть знакомые черты мужа, но минувшие десять лет изменили его до неузнаваемости. И дело было не в том, что где-то что-то обвисло или потеряло форму. Просто та избыточная жажда жизни, которая раньше плескалась через край – как в тот раз, когда он бежал за поездом с сигаретой в зубах и двумя рюкзаками за спиной – теперь полностью сосредоточилась в его глазах, горевших таким невыносимым напряжением.

– Оз.

Он поцеловал меня в обе щеки, и я почувствовала запах табака, средства для волос и еще чего-то с оттенком аниса.

– Посмотри-ка на себя, опять сделала волосы, как у ведьмы. Прямо как в Варанаси. Помнишь ту ночь, когда мы покрасили тебя хной? Мои самые чувствительные части тела были черными еще пару недель.

На нем были узкие брюки. Говорил он слишком громко.

– Помню.

– Ну а теперь ты притворяешься итальянкой, да? Прекрасное прикрытие. Кстати, ты знаешь разницу между итальянским флагом и ирландским? – Он сделал эффектную паузу. – Не волнуйся, никто не знает.

Я не стала даже изображать смех.

– А твой акцент. Настоящий, американский! Такой же идеальный, как у твоего отца. Даже лучше! Он бы гордился тобой.

Я пробормотала что-то про то, что училась у лучших.

– Хочешь коктейль? – спросил он. – Они тут везде кладут халапеньо. Тебе понравится. Я сначала не мог понять, мартини я заказал или гаспачо.

– Я выпью мартини, – сказала я.

Раньше я задумалась бы, не впаду ли я после пары глотков в медикаментозную кому от лоразепама и не утопят ли меня в Ист-Ривер, но я внимательно прочитала статью, про которую мне рассказал Фрэнсис, и перестала бояться.

– Итак, – сказала я, когда мы уселись друг против друга за маленький металлический столик. – Какие новости от Альбины?

– Альбина? – Он откинулся на черном кожаном диванчике из кожзаменителя. – Ничего себе, я не вспоминал это имя много лет.

Я с наслаждением наблюдала, как он начал ерзать и потирать себе шею, пытаясь изобразить удивление.

– О, правда? Она приехала из Дубая во Францию в прошлом месяце и была экстрадирована в Британию. Ты об этом не слышал?

– Альбина? Нет! Она разве не была маркизой? Я и не знал, что ты поддерживаешь с ней связь. Альбина… Ну и ну. Ты меня прямо поразила. Насколько я помню, самое «преступное», что она могла себе вообразить, это положить лимон в джин с тоником. Что такая богатая старая кошелка могла сотворить?

– Помимо всего прочего, она играла существенную роль в турецкой схеме. В твоей турецкой схеме.

Оз силился сделать вид, что ничего не понимает: «Какой? Моей?», но быстро бросил эту игру и влил в себя остатки коктейля.

– Послушай, – сказал он с озорной улыбкой, как будто я застукала его за кражей чаевых у бармена. – Это был просто бизнес. Она приводила потрясающих клиентов.

– Значит, все это ради наживы.

– Мы защищали тебя. Твои руки должны были оставаться чистыми.

– Ха!

Он действительно постарался, чтобы его голос звучал как можно мягче:

– Я хотел сказать тебе, Эрин. Но она заставила меня поклясться, что я сохраню все в тайне. Для нее наступили тяжелые времена после того, как умер твой отец. Ей нужны были деньги.

– Ей нужны были деньги после того, как умер мой отец, – повторила я медленно и вдумчиво.

– Да, – сказал он, отпив из своего стакана, в котором оставался один лед.

Даже после стольких лет я смотрела на гостиничный номер Оза глазами горничной. Судя по всему, табличка «Не беспокоить» висела на его двери постоянно. Я с трудом разглядела прикроватную тумбочку за горой пустых пакетов из-под чипсов и бутылок спиртного. Ковер был выстлан финансовыми газетами и журналами. На кровати лежал номер «Нью-Йорк», раскрытый на статье «Пятьдесят новых нью-йоркских стартапов, о которых вам нужно знать».

Я оглянулась в поисках следов пребывания здесь моего отца.

Наконец все в моей голове сложилось. Я поняла, почему папа так настаивал на нашем визите в Клашердон тогда, много лет назад. Они прыгнули выше головы, сделав своими целями богатых друзей Альбины, и нуждались в беспристрастном свидетеле, чтобы натурально инсценировать смерть моего отца. В противном случае сама Альбина могла стать подозреваемой в убийстве.

Только когда папа узнал о моей поездке в Ирландию, он понял, что потерял союзника, поэтому решил переманить на свою сторону Оза, заплатив ему и пообещав долю в деле, которое они с Альбиной хотели провернуть в Лондоне.

– Ну что, давай перейдем к делу?

Он показал неприличный жест, будто намекая на «старые времена».

– Твое предложение, – уточнила я. – Расскажи, что ты придумал.

– Ах, это. Давай. Я все равно помолвлен. Русская девушка. Вера. Очень хорошо ладит с инвесторами. Не так хорошо, как ты, конечно, но у нее совсем другой набор навыков. Ключевое слово тут «набор».

Я закатила глаза.

– Как бы там ни было, ты всегда говорила, что именно интернет поможет преуспеть в бизнесе. А твой папа считал, что там нет настоящего живого общения, помнишь?

Слушать рассказы о папе от Оза было противно, как никогда.

– Меня дома ждет няня.

– Ты хочешь сокращенную версию?

– Да, пожалуйста.

– Самые успешные медиастартапы сейчас появляются именно в Нью-Йорке. WayUp, A Plus, SeatGeek, Vibe. Столько же энтузиазма, как на заре Кремниевой Долины, только игроков меньше. Здесь так много молодых стартапов, что непонятно, с кем конкурировать. Мы уже много месяцев вкладываемся в них – с того самого момента, когда начали в этом разбираться.

Я сощурилась при слове «мы».

– И что? Ваш великий план заключается в том, чтобы создать липовый стартап и получить финансирование?

Он улыбнулся мне своей старой хитрой улыбкой.

– Лучше. Мы будем их разорять. Мы с Верой, моей матрешкой, приходим к ним и представляемся венчурными предпринимателями. Выглядим соответствующе. Мы даем этим технологичным детишкам поразить нас своей презентацией. Я говорю: «Ну, даже не знаю». Вера рассыпается в комплиментах: «Да, это гениально». И так далее. Ей все нравится, и она хочет инвестировать крупную сумму. И мы наблюдаем, как они писаются от счастья, так? Они просто в щенячьем восторге. Большинство из них просто подростки. Более того, подростки с компьютерами. Значит, они к женщине и близко не подходили.

Подростки с компьютерами. Кажется, ему и в голову не приходило, что он предлагает мне пойти против моих же соплеменников.

– И что дальше?

– Дальше я прошу своего человека поработать над «юридическим аспектом». Мы организовываем встречу, показываем им фальшивый кассовый чек и откупориваем дорогое шампанское, пока они подписывают контракт. Они относят чек в банк, его проводят, деньги оказываются у них на счету, и только несколько недель спустя банк обнаруживает, что чек был фальшивый.

– Но зачем тебе нужны интернет-стартапы?

– Ни за чем. Когда они поймут, что их надули, я потребую с них денег за то, чтобы разорвать контракт.

– Значит, вымогательство.

Он осуждающе зацокал языком.

– Грейс. Тебе обязательно использовать эти термины? Зачем?

Но я сейчас была не в настроении выслушивать его монологи в духе «Что значит имя?»[117].

– Звучит так, как будто ты уже все придумал. Зачем тебе я?

– Проблема в прозрачности. Или как минимум в публичности. Нам нужно много сайтов, чтобы наша венчурная компания выглядела серьезно. И еще нам нужен деловой блог. В сделках детишкам больше всего нравится, когда о них пишут. «Венчурная фирма вложила два миллиона фунтов в компанию, занимающуюся облачными анализаторами».

– А это не добавит рисков? Такой медийный след в интернете с кучей доказательств против вас?

– Ну, название компании каждый раз будет меняться.

Мне стоило догадаться.

– Значит, ты хочешь, чтобы я стала вашим постоянным неофициальным контент-менеджером? Ты ведь можешь платить за эту работу кому-то другому.

– Помнишь, как я говорил, что однажды тебе придется предоставить рекомендации мне? Кто-то другой не может выдать восторженный отзыв с полпинка. Рассказать этим кибердетишкам, как моя компания помогла его стартапу. Ты единственная, кто может написать и программу, и сценарий. Мне нужна актриса и компьютерный гений.

– И с чего ты взял, что у меня будет время на это?

– Ты же все равно ищешь работу, раз решила уволиться? Ты же решила уволиться, верно?

Я сморгнула.

– Твой Генри Аптон говорил со мной так, будто у него на этот счет есть сомнения. Мне будет очень неприятно, если ты солгала мне.

Сначала я думала, что тюремный срок так сильно на него повлиял. Но его ожесточила не отсидка. А уроки моего отца.

Он положил руки на пояс, продемонстрировав свой дизайнерский ремень.

– Давно ты объявился в Нью-Йорке, Оз?

– Четыре года назад. Или нет, пять?

В моей голове задвигались шестеренки.

– Четыре или пять лет назад ты еще должен был отбывать наказание в Британской тюрьме. Я отправляла тебе письма.

– Поправка: Сима отправляла мне письма. Меня освободили досрочно. Я думал сказать тебе, но ты сама оказалась далеко не образцом честности. Ты уехала из страны, не предупредив меня.

– Почему ты был так в этом уверен?

– У меня есть друзья, Грейс. Люди из муниципалитета. Ты думаешь, они не сообщили мне, когда в квартиру переехала твоя лесбийская подруга-компьютерщица?

– Ты прекрасно знаешь, что ее зовут Сима.

– Когда я об этом узнал, я попросил кое-кого из компании навести справки в иммиграционной службе. Я не мог поверить, что ты даже не потрудилась сделать новые паспорта. Фитцпатрик остался Фитцем, а ты Грейс.

Когда я только переехала в Америку, я не могла вынести мысли о том, что Фитцу придется менять имя. Мы назвали его Фитцпатриком в честь благородного ирландского рода, Озу нравился девиз этой династии: «Fortis sub Forte Fatiscet», что означало «Сильный уступит сильному».

А тогда мне очень нужна была сила.

– Если я войду в дело – к слову, я пока еще не согласилась – то я сделаю это на нескольких условиях. Первое – ты больше никогда не будешь беспокоить моих работодателей.

Он просто смотрел на меня с дружелюбным выражением легкого вызова. Он прекрасно знал, что нельзя ни на что соглашаться сразу.

– Второе – ты не будешь получать процент с моей зарплаты. Ни сейчас, никогда. Еще одно – мы с тобой будем работать в тесной спайке. Ты будешь проверять каждый файл и подписываться под каждым словом, прежде чем что-либо отправится в Сеть.

– И все? По рукам.

– Нет. Условие номер три: я буду делать всю работу на одном из твоих компьютеров, не на своем. И на краденый ноутбук я тоже не соглашусь. Мне нужна лицензированная машина с серийным номером, по которому я смогу тебя отследить. Это моя страховка.

– Ради бога. Можешь взять этот, если его достаточно для работы.

Он отдал мне средненький ноутбук с предустановленной операционной системой, который лежал у него на столе.

– Ну что, договорились?

– Договорились.

Он пожал мне руку, и в этом жесте проблеснуло что-то, напомнившее о нашей старой дружбе. На одну секунду мне стало его жалко. Да, он предпочел моего отца мне, но кто знает, принял бы он то же решение, если бы я нашла в себе смелость рассказать ему, что сделал мой отец, когда я была маленькая.

Когда мы прощались, у меня завибрировал телефон. Виктор написал в «Бахрам»:

«Мне бы хотелось поподробнее обсудить вашу теорию, что моя жена общалась с убийцей по одноразовому телефону. Вы возьмете образцы ДНК тогда же, когда будете проверять Рэнди на полиграфе?»

Глава тридцать два

Я была сыта по горло. Оз со своими деловыми предложениями. Виктор со своими зловещими визитами в мой дом. А теперь еще и гнетущие мысли о том, что где-то во Флориде Рэнди исполняет роль испорченного телефона, пока к его пальцам подключают провода полиграфа.

На следующий день я попала в какой-то особенный, подготовленный лично для меня уголок ада. Фрэнсис решил устроить «разгрузочные» выходные без гаджетов.

Он очень хотел настоящей жизни за рамками нашей пятидесятитрехчасовой рабочей недели, поэтому запретил использование электронных устройств по субботам, чтобы у нас гарантированно был хотя бы один день без ответов на письма родителей и заполнения электронных дневников.

Когда он предложил эту идею, она показалась мне замечательной. Даже возвышенной. Я представила, как дети играют в свои любимые карточные игры, пока Фрэнсис переписывает роман от руки, яростно вдавливая ручку в бумагу. Я убедила себя, что могла бы провести время за приготовлением изысканного завтрака и прослушиванием «Субботнего выпуска» на «Радио Нью-Йорка».

Но через двадцать минут завыла пожарная сирена. Дети дрались врукопашную, поспорив о правилах «Пьяницы», а я даже не могла открыть интернет, чтобы найти способ помочь им или хотя бы спасти испорченный голландский соус.

Через час у меня появилось учащенное сердцебиение, и я почувствовала, как ко мне подкрадывается отчаяние. Я подумала, что если еще раз услышу, как очередной болтун с Общественного Радио своим монотонным голосом произносит слово «привилегии», то запихну в духовку приемник вместо булочек в глазури.

Как только мы закончили завтракать, я легла в постель, сославшись на мигрень.

– Мам! – крикнула Кэт. – Ма-а-ам! Мы уходим!

Фрэнсис открыл дверь в темную спальню.

– Мари? – прошептал он. – Мари, с тобой все в порядке? – Его силуэт напоминал букву «Р», потому что под мышкой он держал баскетбольный мяч.

Я приложила руку к своей «раскалывавшейся» голове и стала жалобно извиняться.

– Я сама виновата. Выпила слишком много кофе. Я заместила интернет-зависимость кофеиновой.

Он подошел поближе.

– Не переживай. Я свожу детей на Большую Лужайку в Центральном Парке. Пообедаем мы тоже, наверное, в городе.

– Завтрак был просто катастрофой. Не булочки, а хоккейные шайбы. Надо было дать тесту подняться. Я чувствую себя отвратительно…

Он постучал по мячу двумя пальцами.

– Не надо. Прими аспирин. Отдохни. Мне кажется, на тебя так влияет то, что происходит.

– То, что происходит?

– Я имею в виду, на работе. А ты о чем подумала?

Мы внимательно вгляделись в лица друг друга в приглушенном свете.

– Я не знаю. Тяжело думать. Кажется, что у меня мозги кровоточат. А мне сегодня надо быть на улице, с детьми.

– Постоянный стресс и давление сломают кого угодно. Послушай, не волнуйся по поводу детей. У нас еще будет много времени для укрепления семейных связей. Например, поездка в Сингапур. Генри пригласил нас в качестве сопровождающих. Я забыл сказать тебе вчера вечером.

– Я знаю. Вик сказал мне, когда они с Генри вчера зашли ко мне в театр.

– Звучит так, как будто ты не хочешь ехать.

– Дело не в этом. Путешествие – это отлично. Я просто волнуюсь из-за стоимости.

Фрэнсис посмотрел на меня с недоумением.

– Но все расходы уже оплачены. Очередной широкий жест Виктора.

Я сильнее вдавила голову в подушку.

– Я просто хочу немного это обдумать. Можно я сначала закончу с «Современными трагедиями», и тогда мы решим?

– Хорошо. Я пока попридержу коней на этой неделе. Генри поймет. Он знает, что постановка – это твой приоритет. Ты бросаешь на нее все свои силы. Так что попытайся отдохнуть, хорошо?

– Попытаюсь.

Не прошло и пяти минут после их ухода, как я распахнула глаза и пошла за своим ноутбуком.

Видеочат выдал целых два гудка, так что я даже испугалась, не позвонила ли я Симе во время ее занятия по дайвингу. Это был единственный час в неделе, когда их с Гвен носы не были прижаты к экрану. Но в следующее мгновение на моем экране появились ее очки-дольки. Она отодвинулась подальше, и стали видны ее покатые плечи и короткий асимметричный боб, сделанный в день переезда в отдельную квартиру.

– Грейс, – улыбнулась она. В последние годы она делала это все чаще. Но для меня это по-прежнему было непривычно.

Наша муниципальная квартира за ее спиной выглядела лучше, чем когда бы то ни было. На стене висела винтажная ярмарочная вывеска с надписью «Ценные призы». На столе я заметила профессиональную соковыжималку. Это была большая удача, что большинство жильцов этого дома тоже проживали там нелегально, а то они, увидев уровень благосостояния леесбийской пары, обязательно засудили бы их за мошенничество с арендой жилья.

– Это Грейс? – раздался голос Гвен. Она отодвинула Симу плечом и влезла в кадр. На ней был джинсовый плащ с заклепками, а чай она пила из кружки в вязаном рукаве.

– Помните тот ноутбук, который вы чистили для меня пять лет назад?

– Ага, – сказала Гвен. – А что? Ты хочешь его назад?

– Вы его сохранили?

Гвен сложила руки, засунув ладони под мышки.

– Было бы расточительством просто его выбросить. Это была абсолютно новая машина. Нам нужен был Mac, чтобы работать с iOS и OSX.

– Ты видишь, с кем мне приходится иметь дело? – сказала Сима. – Крохоборство, вот что это такое. Я постоянно угрожаю ей, что когда-нибудь просто соберу все и вынесу на свалку, пока она спит. – Конечно же, она шутила.

– Нет, это отлично. У вас он будет в большей безопасности, чем на какой-нибудь лондонской помойке. Слушайте, а вы случайно не читали письма прежнего владельца, прежде чем удалять их?

Сима затеребила свою сережку в верхней части уха.

– Только если парочку?

– В каком-нибудь из них упоминался Рэнди?

– Я такого не помню. Я бы тебе сказала об этом.

Но что ожидал найти Вик в старых письмах Мелани? Может быть, в «Бахраме» решили, что Рэнди тоже участвовал в обмане с пристройкой? Может, они гарантировали ему неприкосновенность, если он приведет их ко мне?

Гвен отхлебнула чая и улыбнулась.

– Ха! Вообще там было очень много разговоров про озабоченных мужиков. Хотя твоего среди них не было.

Сима покраснела.

– Ой, только не притворяйся, что ты не помнишь! Что она там постоянно ему писала? «Закрой глаза и фантазируй». На какое-то время эта фраза у нас стала крылатой. Это ужасно, но на самом деле нам понравилось ее читать.

– Да. Мел любила подбавить огонька, – сказала я, вспоминая, как бесстыдно она улыбалась, убегая разговаривать по видеосвязи с Виком в мокром бикини.

Гвен положила руку на плечо Симы.

– Ну, в ней был огонек, пока она не начала вести себя жалко: «Я умоляю тебя. Ты единственный мужчина, который мне нужен. Только попроси, и я брошу все ради тебя». У меня не особо богатый опыт общения с мужиками, но даже я знаю, что они сматываются, как только женщина говорит о готовности уйти от мужа.

– Подождите. У Мел был роман на стороне?

Я не верила в это. Она бы так себя не вела. Она же не переставая твердила о том, что они с Виком – самая идеальная пара в мире. Они «всегда находили время друг для друга». И у них была та самая «чуть не сорвавшаяся» свадьба.

– Нет, – сказала я. – Нет, это невозможно. Мелани рассказывала мне все. Если она изменяла Виктору, я была бы первой, кто бы об этом узнал.

А может, я и была первой? Как она тогда мне сказала?

«Я не могу даже смотреть на тебя. Мы никогда не сможем снова быть друзьями после всего этого».

А что, если она не рассказывала мне об этом потому, что я назвала Ванессу «дешевкой»? Из-за моих слов о том, что роман Рэнди разрушил мое доверие к нему?

Сима наклонилась вперед.

– Грейс? С тобой все в порядке?

Когда родители Симы отказались от нее, ее представление о правильности сильно изменилось. Если гомофобия была «моральна», то она спокойно могла позволить себе встать на грешный путь. Она нелегально жила в моей квартире. Она создавала интерфейс и навигацию для сайтов моих несуществующих частных школ. Она не допустила и мысли о том, чтобы позвонить в полицию, когда я сказала ей, что утопила свой объект.

– Я неправильно поняла ее слова… Той ночью, когда она умерла.

Сима и Гвен мрачно на меня смотрели.

– Она сказала, что ее муж звонил юристам. Я сразу же подумала, что она хочет засудить меня за обман с пристройкой. Вы думаете, она могла иметь в виду адвоката по разводам?

– Может быть, – сказала Сима.

Гвен слегка толкнула ее плечом.

– Скорее всего – я бы так сказала. Ты разве не помнишь то сообщение, в котором он писал, как ей теперь придется жить с теми решениями, которые она принимала? – Она наклонилась, чтобы лучше видеть экран. – Это было жестко. Он сказал, что не оставит ей даже горшка, чтобы поссать. И мне показалось, что он был готов насмерть стоять за то, чтобы отобрать у нее дочь…

– Развод пробуждает в людях самое худшее, – сказала я. – Почему вы ничего мне не сказали тогда?

– Мы думали, ты знаешь, – сказала Гвен. – Ты же своими объектами крутишь, как хочешь.

– Если дело Мел переквалифицируют в убийство и откроют снова, – сказала я, – он не захочет чувствовать себя виноватым в доведении до самоубийства. Вот зачем ему нужна ее почта.

– Почему бы им просто не оформить ордер на обыск и не забрать жесткий диск ее любовника? – сказала Сима. – Таким образом они все равно все выяснят.

– О боже мой, – сказала я. – Они не знают, кто он. Вот что имела в виду Мелани, когда говорила, что не называла имен. Но зачем ей было хранить этот секрет?

Обе женщины озадаченно покачали головами.

– Представляю, как это было унизительно. – сказала Гвен. – Она сказала своему любовнику, что ее брак окончательно и бесповоротно разрушен, а он ответил ей на это: «Было весело. Но я никогда не уйду от жены».

– В «Бахраме» сказали, они считают, что она общалась со своим убийцей по одноразовому телефону. Вы не думаете, что они могут подозревать в убийстве того любовника?

– Может быть.

– Они могут думать, что Рэнди был ее любовником, – внезапно сказала Сима.

– Нет, – сказала Гвен. – Они думают, что Рэнди трахал Мелани?

На лице Симы появился тот терпеливый взгляд, с которым она обучала меня программированию.

– Могут, если идут от преступления к его причине. В конце концов, вы с Мелани умерли в одно и то же время. По крайней мере, если верить свидетельствам о смерти…

– Которые, как они теперь знают, поддельные.

– К тому же они давно подозревали Рэнди в мошенничестве со страховкой. Он соврал по поводу того, что забрал твой прах.

– А вот это действительно могло вызвать подозрения.

Теперь они говорили исключительно друг с другом, и это даже могло бы выглядеть романтично – два друга, укрывшиеся от остального мира, – если бы не мрачная тема их беседы.

– Может быть, они считают, что Рэнди убил тебя, чтобы быть с Мелани, – сказала Сима, вспомнив про меня. – И когда она об этом узнала, то передумала оставаться с ним. К тому же, если она спала с мужем своей лучшей подруги, ей, должно быть, было слишком стыдно называть его имя.

Я потянулась за пузырьком с аспирином, который Фрэнсис оставил на моей прикроватной тумбочке. Моя голова раскалывалась уже по-настоящему. Я не только убила Мелани, я еще и сломала жизнь Рэнди. Он был придурком и изменщиком, да. Он не умел обращаться с деньгами. Но это вовсе не значило, что он заслуживает пожизненного тюремного заключения за убийство.

Я внимательно посмотрела на Симу.

– Как думаешь, ты сможешь восстановить файлы Мелани?

Гвен недоуменно сощурилась на меня.

– Сима вычистила весь диск.

– Это правда. – сказала Сима. – Но это не то же самое, что нажать кнопочку «Стереть». Если бы я удалила все, полиция бы заметила. Так что вместо этого я спрятала ее старые файлы внутри новых. Я не знаю, смогу ли я восстановить все файлы. Но некоторые – возможно.

– Достаточно для того, чтобы было не видно, что над ним кто-то колдовал?

Гвен все еще не могла успокоиться.

– Я не могу в это поверить. Грейси, ты попросила ее стереть все подчистую, чтобы с диска есть можно было, чтоб даже лучший аналитик ничего не нашел. Она использовала стеганографию.

– Да, но ведь зашифрованные файлы просто прячут в обычные? – Насколько я понимала, это было похоже на экономический коллапс: рисковые ипотечные кредиты шли в комплекте с ссудами самой высшей категории.

Сима протерла очки полой своей фланелевой рубашки.

– Главное, что у меня осталось приложение для шифровки файлов, пароли и почти все файлы-носители, куда я спрятала данные – те секретные файлы твоей подруги. Я ничего не обещаю. Но это не должно быть так уж сложно.

– А ее письма?

– Тоже должны были остаться.

– Ты можешь поменять имейлы с ее аккаунта? Поменять даты сообщений?

– Да. Что ты задумала?

– Есть одна идея. Нужно уточнить детали. Если нам все удастся, мы поможем и Рэнди, и Вику.

– А тебя-то это спасет? – спросила Сима обеспокоенно.

– Да, – сказала я. – Думаю, может.

Вечером того дня, свободного от гаджетов, Фрэнсис предложил всем вместе сыграть в настольную игру, и из огромного количества вариантов дети выбрали чертову «Операцию»[118]. Я не могла смотреть на миниатюрное ведерко во время хода «Вода по колено», не думая о Мелани. А каждый раз, когда пинцет ударялся о серебристые края в «Полом Сэме», громкий резкий сигнал красной лампочки заставлял меня думать о скачущей игле полиграфа, подключенного к Рэнди.

Когда ваша жена начала подозревать о том, что у вас роман? – спросит детектив из «Бахрама», подразумевая Мелани.

Я без труда могла представить, как Рэнди ударяется в тупое отрицание:

Я… Я не изменял Грейс.

Бз-з-з-з.

Вы с Грейс не очень-то хорошо ладили в последнее время, не так ли? Проблемы с деньгами. Скучная сексуальная жизнь. Послушайте, никто не винит вас за то, что вы искали утешения на стороне. Но нам нужно поговорить о том, как вы устранили Грейс и детей, когда решили, что эти отношения с любовницей должны приобрести долгосрочный характер. Мы должны поговорить о телах и о страховой выплате.

Бз-з-з-з-з-з-з-з.

Рэнди так сильно пил, когда мы уехали, что он мог не помнить, где находился в тот день, поэтому алиби было под вопросом.

– Ага! У меня тут ребрышки! – сказал Фрэнсис. Потом он внимательнее посмотрел на свою добычу: – Подождите-ка. Это не ребрышки. Это… Это картофельные чипсы! Кто тут ел последний раз, когда мы играли в эту игру? Ты, Джио?

– Нет!

Кэт смеялась как сумасшедшая.

– Да, ты!

– На воре шапка горит! – сказал Фрэнсис, делая вид, что пытается дотянуться до них щипцами. – Вы оба отправляетесь в суд за халатность!

– Извини, что? – сказала я.

Дети валялись на полу, корчась от смеха.

– Мы просто шутили насчет халатности, – сказал Фрэнсис.

«Как идет процесс в суде?»

«Мы выиграли».

У нее был такой подавленный вид.

– А, да, – сказала я. – Это забавно. Извините, я на минутку.

– Ты случайно не почту проверять идешь? – сказала Кэт с озорной улыбкой.

– Просто хочу быстренько сходить в туалет, если тебе обязательно это знать. До всего есть дело!

Через минуту я уже сидела в туалете за запертой дверью, склонившись над смартфоном с тем же вороватым видом, с которым Рэнди нюхал кокаин с ободка унитаза.

Поиск в интернете по запросу «Юрист в сфере образования + Долина Гудзона, Нью-Йорк» дал только два имени, и при этом одно из них было женским, Элизабет Эдвард. Я кликнула на второе. Это был мужчина по имени Эллиот Лебб, работающий на фирму «Басх, Лефкофиц и Лебб».

Я быстро просмотрела их сайт:

«Наши юристы имеют практику работы во всех штатах, а также в рамках федеральной судебной системы… Они имеют обширный опыт взаимодействия со всеми аспектами школьного и муниципального управления…»

По профилю Эллиота Лебба на сайте я сразу поняла, что он из тех людей, которых я всегда обходила стороной, выбирая себе цель. Объемные волосы. Маленькие, колючие глаза. «Я могла ее предостеречь…» – подумала я. Если бы только Мелани доверилась мне… Я могла бы предупредить ее, что такие люди, как Эллиот, всегда мечтают о счастливом конце, но при этом готовы на любые подлости и каверзы. Они везде ищут для себя выгоду и никогда не рискуют.

Я снова вернулась в поиск и спросила Гугл, может ли по закону адвокат спать со своим клиентом. Эллиота могли отстранить от юридической практики на три года за связь с Мелани. Неудивительно, что он дал ей одноразовый телефон – тот самый, который она вернула ему, когда он сказал, что никогда не уйдет от жены.

– Марианна, – позвал Фрэнсис.

Когда я открыла дверь ванной, перед ней стояли Фрэнсис и Кэт.

– Прости, что побеспокоили тебя.

– Это экстренная ситуация, – сказала моя дочь, добавив что-то про толпу людей снаружи.

В дверях меня встретил мужчина в засаленном балахоне и молодая пара, которую, как мне показалось, я раньше никогда не видела. Женщина держала на руках маленького ребенка в ползунках, и выражение ее лица было как у актрисы из фильма-катастрофы. Можно было подумать, что за ее спиной сейчас поднимется торнадо.

– Это наши соседи снизу, – сказал Фрэнсис. – И водопроводчик. Одна из наших труб лопнула, и у них залило гостиную.

– Какой ужас, – сказала я слишком по-британски. – О нет. Просто кошмар.

Фрэнсис продолжил разъяснять мне ситуацию, как будто между мной и пострадавшими был языковой барьер.

– Нам нужно освободить квартиру, пока они будут искать причину засора.

Незнакомцы закивали. Они смотрели на нас с осуждением – так, как будто мы затопили их квартиру специально.

– О, понятно. Значит, нам нужно ехать в отель?

– Мы можем поехать в «Трамп-СоХо»? – спросила Кэт. – Каждый раз, когда мама и папа Норы ссорятся, ее отправляют в «Трамп-СоХо».

Фрэнсис улыбнулся.

– Я попробую узнать, есть ли номера в «Холидей Инн» или «Сикст Авеню».

Я посмотрела на Джио. Он уселся в глубокое кресло-мешок в углу комнаты, прижав колени к груди и глядя в пустое пространство.

После того как соседи ушли, мы с Фрэнсисом вытащили чемоданы из-под кровати и велели детям идти собирать вещи.

Но когда я пошла проверить, как у них идут дела, то обнаружила их комнату в плачевном состоянии. Она была как после бомбежки.

Кэт растянулась на нижней полке и раскрашивала ногти. У нее в ногах лежал чемодан, забитый в основном плюшевыми зверями и ободками для волос.

– Кэт. Ау? Тебе нужно взять еще много чего. Твою школьную форму, например.

– Зачем?

– Потому что мы можем не вернуться домой еще неделю. Они там внизу в резиновых сапогах ходят. Им на голову штукатурка с потолка сыпется.

Она по-прежнему не сдвинулась с места.

– Давай, Кэт. Мне нужно, чтобы ты мне помогла. Это меньшее, что ты можешь сделать, учитывая то, что этот потоп – твоих рук дело.

– Я не лопала трубы.

– Нет, конечно, это природный катаклизм. Тогда объясни мне, как твои куклы попадают в слив?

– Я не знаю.

Если Кэт выбрала минималистский подход при сборе вещей, то Фитц пошел по противоположному пути, запихав слишком много книг и одежды в свой вещевой мешок. Когда на нем не застегнулась молния, он вытряхнул все обратно на пол.

– Тебе не надо брать все, дорогой, только самое необходимое.

– А если мы поедем в «Фитц-Карлтон»! – сказал он, заливаясь слезами.

– Ты хотел сказать, «Ритц-Карлтон»?

– Я так и сказал!

Его бессильные страдания заставили меня острее ощутить свои собственные. Я была не в силах запретить ему говорить то, что больше всего подвергало нас опасности. Как ты можешь заставить ребенка не произносить собственное имя? Никак. Только если будешь угрожать ему насилием.

В этот момент у меня перед глазами встал образ: мой отец, направляющий на меня ружье в Клашердоне. Только на этот раз вслед за ним начали возникать и другие призрачные картины – воспоминания, которые я до сих пор не готова была принять во всей их полноте. Словно ослепительную вспышку, я вдруг увидела папу – кажется, в том самом отеле в Пиле – держащего в руках старомодный дисковый телефон, который он готовился в меня запустить. А потом я словно кожей ощутила, как он держал меня за руку настолько крепко, что я скулила от боли.

Дыхание перехватило от ужаса, и я так смотрела на Джио, что он, наверное, разнервничался еще сильнее. По прошествии времени я понимала, что должна была переступить через эту кучу смятых вещей и просто обнять Джио, ведь именно в этом он нуждался больше всего. Но в тот момент мне даже в голову это не пришло. Я как будто окаменела.

Фрэнсис просунул голову в дверь.

– Как идут сборы?

Я молча развела руками, демонстрируя ему бардак на полу, которому я не могла или не хотела придумывать оправданий.

– Ты молодец, – сказал он Джио. – Видно, подходишь к вопросу основательно. Мне это нравится. Я тоже всегда так делаю. Почему бы мне не помочь тебе с этим, пока мама соберет свои оставшиеся вещи?

Когда я выходила за дверь, я услышала, как Фрэнсис говорит Кэт взять купальник.

– В отеле есть бассейн.

– Я не хочу. Я все равно не умею плавать.

Почти девять лет – ни одного урока по плаванию.

После заселения я рассчитывала оставить Кэт, Джио и Фрэнсиса в спортивном зале, пока занялась бы реализацией придуманного мной плана.

Только Джио, который все еще был не в духе, как будто прилип ко мне.

– Можно я пойду с тобой? – спросил он.

– Я должна честно тебя предупредить – будет скучно. Может, ты лучше останешься и поплаваешь в бассейне?

– Я могу научить тебя прыгать бомбочкой, – попытался соблазнить его Фрэнсис.

Но Джио только покачал головой.

– Что это? – спросил меня Джио в офисе UPS, пока я оформляла экспресс-доставку ноутбука, который мне дал Оз.

– Это компьютер.

– Куда ты его отправляешь?

– Моей подруге – моей самой старой подруге – в Британию. Она вроде как компьютерный гений, и она его для меня перепрограммирует. Я развлекалась чем-то подобным, когда была ненамного старше тебя.

– Правда?

– Ага. Если ты интересуешься компьютерными науками, она, может, согласится дать тебе пару уроков по программированию.

Он задумался над этим, пока я заполняла таможенные формы, молясь небесам, чтобы посылка не потерялась на почте.

– Да, – сказал он. – Хорошо.

– Но, Джио…

– Да?

– Прежде чем ты начнешь учиться программировать, выбери себе цель. Веб-сайты, игры, мобильные приложения, что угодно – и занимайся, ориентируясь на это.

– Хорошо. – Он немного помолчал. – А это тяжело?

– Программировать? Да. Но здесь все зависит только от трудолюбия, не от таланта. В программировании нельзя потерпеть неудачу. Только допустить ошибку, на которой можно чему-то научиться. И продолжать попытки. Это все, что ты можешь сделать.

Пока мы ждали на светофоре, он вложил свою руку в мою и прижался ко мне, чтобы согреться – такого не было уже много лет.

* * *

Следующей остановкой был «Бульвар», потому что Аптон сказал, что уже можно начинать развешивать постеры «Современных трагедий», а еще я нуждалась в тихом месте без Фрэнсиса – для телефонного разговора, который был стержнем моего плана.

Я сказала Джио, что мне нужно выйти на минутку.

– Ты не против подождать здесь? Может, ты поможешь мне размотать вон те провода в коробке? Обматывай их вокруг ладони, как я тебе показывала, хорошо?

Он согласился, и через минуту я уже стояла в коридоре, рядом с бюстом Цзяо Синтао[119], целиком слепленным из упаковок от жвачки, и набирала номер, который нашла в списке на RandallMuellerRealty.com. Я очень долго слушала гудки, а потом попала на голосовую почту. Я подозревала, что Рэнди отслеживает звонки. Должно быть, я его до чертиков напугала своим нью-йоркским номером. Возможно, он даже подумал, что ему звонят из «Бахрама», чтобы устроить повторный допрос на полиграфе.

Я снова начала набирать его номер, когда услышала чей-то голос:

– Марианна.

Когда я подняла глаза, то увидела, что в мою сторону шагает Вик.

– Виктор. Привет. Вот это сюрприз, – сказала я, пролистывая сообщения на своем телефоне. Пока я дозванивалась Рэнди, я пропустила сообщение – геолокация Виктора сообщила, что он находится в здании.

– Я видел вас по камерам, – сдержанно и озабоченно сказал он.

– Вы видели меня в аудитории? Прямо сейчас? С Джио?

– Ну да, я просто был неподалеку. А Генри как раз тестировал новую функцию камер – они теперь реагируют на движение. Когда кто-то заходит, они включаются.

– Вы пришли специально, чтобы увидеть меня?

Рационально я понимала, что «Бахрам» подозревает Рэнди, а не меня. Но мне все равно было некомфортно оставаться с Виктором один на один.

– Я приходил к вам домой вчера вечером. Я переживал, что слишком надавил с Сингапуром. Вы, очевидно, понимаете, почему я хочу, чтобы вы туда поехали.

Я неопределенно улыбнулась.

– Я это к тому… – сказал он и сделал шаг вперед, оказавшись слишком близко: руки и ноги онемели от страха, – что мы слишком долго плясали вокруг да около.

– Да, – сказала я, чувствуя, как разум отделяется от тела. Я смотрела мимо него, на скульптуру из жвачки, и красные стрелы на ней будто бы начали приобретать объем.

– Но я знаю, что вы тоже это чувствуете. Я вижу, как застенчиво вы себя со мной ведете. С другими родителями вы не такая. А потом вы подписались на меня в соцсетях. Я понимаю, что это неправильно, поверьте мне. Я был пострадавшей стороной в такого рода делах. Я знаю, что это сделает с Фрэнсисом и Камиллой. Я как будто бы обманываю ее, испытывая к вам все эти чувства…

Я отвернулась от скульптуры как раз в тот момент, когда его лицо оказалось совсем рядом с моим. Мой рот приоткрылся от удивления, и он поцеловал меня прямо в него, воспользовавшись этой возможностью. Я высвободилась из его рук, когда они обвились вокруг моей талии.

– И то, как вы обращаетесь с Габи. Как вы выделяете ее. Камилла с моей дочерью даже более холодна, чем со мной. – Он все еще крепко меня держал, прижав спиной к стене. – Мой брак стал казаться мне займом, который я взял по собственной глупости. И теперь я должен расплачиваться за него до конца своей жизни…

– Вы хороший отец, Виктор. Вы действительно всегда рядом со своим ребенком, – сказала я и положила руку ему на грудь, отстраняя его.

– О, – неловкость этого момента возрастала с каждым дюймом, который добавлялся к расстоянию между нами. – Я просто хочу, чтобы для нее все стало хоть немного проще. Когда она потеряла Мелани… – Его глаза покраснели.

– Мне так жаль, Виктор. Очень жаль. Должно быть, вам невыносимо одиноко.

Он, кивая, достал из кармана носовой платок.

– Я все еще скучаю по ней, по Мелани. Я правда думал, что Камилла станет для меня вторым шансом. В этот раз я решил быть более внимательным. Более снисходительным…

– Мне действительно жаль, – повторила я, испытывая неподдельное и самое глубокое в жизни сожаление. – Я бы очень хотела сделать что-нибудь, чтобы вам стало легче. Что-нибудь, но только не это. Этого я не могу сделать. Я правда пытаюсь выстроить жизнь без лжи вместе с Фрэнсисом.

– Мне так стыдно, – сказал он, мигая, будто очнувшись от какого-то дурмана, – вы себе не представляете. – Он сказал что-то про то, каким же уродом я теперь должна его считать. Каким извращенцем.

– Я тоже проявляла к вам слишком много нездорового интереса. Поверьте мне, – сказала я. – Но сейчас я предпринимаю все возможное, чтобы с этим бороться.

После того как Вик ушел, я заблокировала идентификатор вызывающего абонента на своем телефоне и набрала номер еще раз.

– Здравствуйте. Рэндалл Мюллер. – В его голосе больше не было прежней хаотичной развязности. На заднем плане не было слышно обычного адского грохота.

– Рэнди?

– Кто это?

– Я…

– Я спросил: «Кто это?»!

– Рэнди, я понимаю, это тяжело…

– Грейс? Мать твою, Грейс?!

– Да.

– Чего ты хочешь?! Где ты?

Я уже собиралась сказать, что в Нью-Йорке, но он перебил меня.

– Иди к черту. Это уже неважно. Сообщи это полиции.

– И что ты думаешь, они сделают? – сказала я, стараясь говорить безэмоционально. Как прагматик.

– Отследят твой звонок. Посадят тебя в тюрьму за похищение.

– Просто дай мне шанс…

– Ты инсценировала смерть наших детей! Это жуткое дерьмо, Грейс! Это преступление!

Когда я начала объяснять ему, что вообще-то нет, потому что законы, регулирующие интернет, еще только разрабатываются, он повесил трубку.

Но я перезвонила ему через секунду, и, к моему облегчению, он ответил.

– Я не думаю, что этот разговор к чему-то приведет, Грейс. Прежде всего потому, что я не верю ни одному твоему чертову слову. Ты никогда не любила меня. Ты отказываешься брать на себя любую ответственность. И не только по отношению ко мне. Когда мы встретились, у тебя не было ни семьи, ни друзей. Это неестественно и нездорово…

– Просто заткнись, ладно? У тебя проблемы.

– Ух ты, Грейс. Спасибо что позвонила мне спустя пять гребаных лет, с этой потрясающей новостью.

– Я знаю, что ты встречался с сыщиками.

– Значит, за мной ты тоже следишь?

– У тебя сейчас есть законный представитель?

– Ну нет. Ты не можешь допрашивать меня. Ты потеряла это право, когда скрылась с моим ребенком…

– Отвечай на вопрос.

– Нет. У меня пока нет адвоката. Понятно?

Вот идиот.

– Но почему?

– Я сейчас не могу позволить себе такие расходы.

– Что случилось с деньгами, которые ты получил по страховке?

– Я вложил их в бизнес.

– Все? Сколько же тебе стоило создать фирму по торговле недвижимостью?

– Мне нужно было отдать кое-какие долги.

– Как ответственно. Но все же не настолько, чтобы побеспокоиться об отмене конфискации.

Он недовольно фыркнул – как раньше. Он всегда так делал, когда хотел выразить свое презрительное отношение к моим расспросам по поводу ящика вина, который пришел нам по почте, или к моим попыткам выяснить, не ехал ли он пьяный за рулем весь путь от Беркшира до дома.

– Рэнди, послушай. Напортачила я по-царски.

– Да, Грейс. Так и есть.

– Так и есть. Я признаю свою вину. Я серьезно облажалась. Я не имела права исчезать с детьми вот так. Но я хотела бы пересмотреть вопросы опеки…

– Пересмотреть? Ты говоришь так, как будто мы подписывали какие-то документы или еще что-то! Но ты просто забрала их! А, точно! Это, наверное, потому, что развестись мы бы не смогли, правда? Учитывая то, что мы никогда на самом деле не были женаты! Хочешь узнать, как я это выяснил?

– Это едва ли имеет значение…

– Это имеет значение для меня, потому что из-за этого я выгляжу лжецом. Я сказал детективам: «Нет, я не спал с этой женщиной, потому что был женат». А они мне говорят: «Это ложь, мистер Мюллер! Записи о вашем браке нигде нет!»

– Не пытайся смотреть на меня с воображаемых вершин своего морального превосходства, Рэнди. Ты не спал с Мелани. Но у тебя была Ванесса.

– Я вешаю трубку.

– Послушай, я ни капли не заинтересована в том, чтобы вспоминать прошлое и обсуждать наш брак. Я звоню тебе только потому, что могу вытащить тебя из неприятностей, в которые ты попал. И я могу возобновить твое общение с Джио и Кэт.

– Кто, к чертовой матери, такие Джио и Кэт?

– Кит. Я имела в виду, с Китти и Фитцем.

– Ты сменила им имена? Господи, Грейс! Что же ты за мать?

– Я хорошая мать. Большую часть времени. Пока не возникают трудности с документами.

– Трудности с документами. Вот как ты это называешь.

– Приезжай в Нью-Йорк. Давай встретимся, – снова сказала я. – Я могу помочь тебе.

– Да тебе никакого дела до меня нет, Грейси. Ты самая эгоистичная женщина, которую я встречал в своей жизни. Я нужен в Нью-Йорке только затем, чтобы помочь тебе.

– Справедливо, но если мы будем работать вместе, то пользу получат оба. Мы можем помочь друг другу. Так, как мы должны были помогать друг другу все годы брака. Ты сказал сыщикам, что, по твоему мнению, это я убила Мелани?

– А это так? Это ты убила Мелани, я имею в виду?

– Отвечай на вопрос.

– Мне хотелось. Ничего на свете не было бы для меня так приятно, как помочь отправить тебя в тюрьму за убийство. Но я не мог.

– Потому что тогда тебе пришлось бы признаться, что ты надул страховую на полмиллиона фунтов. Ты никогда не думал продать бизнес и вернуть деньги?

– Я уже сказал тебе… Они не все ушли на фирму.

– Так куда же они делись?

Он уклончиво молчал.

– Просто скажи мне, Рэнди. Все теперь не так, как когда мы были женаты. С чего меня должно волновать, как ты тратишь деньги? Меня волнует только то, чтобы тебя не посадили за убийство.

– Я задолжал дилеру, ясно?

– Сколько?

Повисла еще одна долгая пауза.

– Рэнди? Я спросила, сколько ты задолжал дилеру?

Он прочистил горло.

– Двадцать пять.

– Штук?! Господи! Ты потратил на кокаин двадцать пять тысяч долларов? Как так получилось, что ты не умер от сердечного приступа?

– О, нет-нет-нет. Ты не можешь осуждать меня. Только не ты. К тому же это было не только для меня. Я начал заниматься этим после извещения о конфискации, когда с делами стало совсем туго. Я брал восьмушку[120] на выходные, разбивал ее на несколько частей и продавал младшим менеджерам с наценкой.

– Очень увлекательно.

– Это помогало оплачивать счета. До какого-то момента.

– Что за момент?

– Слушай, Грейс. Это сложно. – Он на секунду замолчал. – У меня было двадцать пять штук, на которые я собирался купить килограмм на весь следующий месяц. Но это был первый уикенд сезона американского футбола, и я решил поставить на «Флориду».

– Это была плохая ставка.

– Она не была плохая. Я сделал ее, будучи практически уверенным, что они выиграют. И я думал, что мы сможем использовать эти деньги, чтобы купить новый кондоминиум, сразу за наличные. И так нам больше не пришлось бы волноваться за наш кредит. Но в последний момент Оле Мисс вытянули «Миссисипи». Там был не только я. Никто этого не предвидел. К тому же у меня тогда была продажа на миллион в процессе.

Он продолжил рассказывать мне, как взял у дилера килограмм в долг, рассчитывая вернуть деньги, когда продавец закроет сделку по дому.

– Мы проводили финальный осмотр, когда покупатель отказалась и сделка сорвалась.

– Ты всегда говорил: «Не рассчитывай на сделку, пока ее не закроешь».

– С этим домом все шло как по маслу. Покупатель предлагал выплату наличными. Я полагал, что это уже решенное дело.

– Так что ты взял выплату по страховке, чтобы отдать долг? – сказала я, стараясь говорить спокойно и без осуждения.

– Я задолжал в общей сложности тридцать тысяч фунтов. Дилер добавлял по тысяче в день в качестве процентов.

– Ты хотя бы проконсультировался с юристом по этому поводу?

– Да.

– И что он сказал?

– Он сказал, что мне лучше ни в чем не признаваться и просто принять тот факт, что я обычный человек и склонен совершать ошибки. Либо так, либо я могу прийти с повинной и отсидеть срок в тюрьме за мошенничество со страховкой.

– А что, если есть третий вариант?

– Я не смогу принять тебя снова, Грейс.

– Ты думаешь, я позвонила, чтобы помириться? Слушай, тебе нужны доказательства, что ты не убивал меня. А я – твой ходячий и говорящий оправдательный приговор. Более того, я хочу, чтобы ты участвовал в жизни детей.

– Ха! По твоим поступкам этого не скажешь.

– У тебя с ними кровная связь. С Кит, по крайней мере. А с Фитцем у вас есть общая история. Ты заслуживаешь место за общим столом.

– Как я могу быть уверен, что ты меня не подставишь?

– Господи, Рэнди, просто приезжай в Нью-Йорк. Я куплю тебе билет.

Когда я обернулась, я увидела в дверях театра Джио с округлившимися глазами и сжатыми кулаками.

Глава тридцать три

– Зачем Рэнди ехать в Нью-Йорк? – сурово спросил Джио.

Я начала объяснять, но он продолжал говорить одно и то же, двигаясь по замкнутому кругу, трясясь от ярости и обращаясь скорее к себе, чем ко мне.

– Я не хочу, чтобы Рэнди приезжал сюда, – сказал он. – Ему нельзя приезжать.

– Почему бы нам просто не встретиться с ним ненадолго и не узнать, как у него дела? Может быть, он станет еще одним любящим человеком в твоей жизни.

– Мама! Нет!

– Это всего на один день, максимум. Он будет рад увидеть тебя.

Джио уселся на пол с недовольным видом и скрестил ноги так, как я учила детсадовцев.

– Именно поэтому я и хочу, чтобы Оз вернулся!

– Оз? – Я взяла его за локоть и подняла с пола. – Ты считаешь, что Оз лучше, чем Фрэнсис или Рэнди? Это не так, милый. Поверь мне. Он преступник. Бог свидетель, я не всегда веду себя правильно. Но Оз работает на страхе. Он пугает людей.

Джио отвернулся и стал уходить. Его кеды, поскрипывая, скользили по отполированному каменному полу.

– Именно поэтому он и должен быть здесь. Чтобы защитить нас от Рэнди!

Я догнала его, совершенно ошарашенная таким заявлением, и протянула к нему руки.

– Что? Повернись ко мне. Рэнди никогда нас не обижал.

Он ускорил шаг.

– Он обижает тебя!

Я посмотрела вверх, на высокие потолки, размышляя, не можем ли мы попасть на какую-нибудь из IP-камер.

– Словами – да. Но физически – никогда.

Он внезапно остановился, и, когда он обернулся, я увидела, насколько у него бледное, изможденное лицо.

– Ты просто врешь, чтобы защитить его. Я видел. Я был маленький. И было темно. Я слышал крики…

У меня помутилось в глазах. Все эти годы я меняла нам имена и биографии, избегая и опасаясь даже самых мелких, незначительных упоминаний о Вудстоке. А тем временем мой сын пять лет подряд повсюду таскал, словно ведро застывших нечистот, ношу стыда и страха, на которые я не могла заставить себя даже взглянуть.

– Почему ты никогда не упоминал об этом до сегодняшнего дня?

Его темные глаза наполнились слезами.

– Я пытался! Но у тебя всегда появлялось это тупое выражение на лице! Ты каждый раз говорила: «О»… Как робот. «О»! Как будто это не ты. Как будто кто-то вселился в твое тело. Так что я перестал. Я больше не говорю о нем.

Я взяла его за руки.

– Слушай, ты прав. Я не всегда могла постоять за себя, когда мы жили с Рэнди. Было такое, что я позволяла ему кричать на меня и по-всякому меня называть. Это было неправильно. Особенно учитывая то, что я всегда пыталась учить вас стоять за себя. Но ты не видел того, что, как тебе показалось, ты увидел тогда в воде.

Он вытер свое лицо.

– Он пытался утопить тебя. Я должен был помочь. Я мог бы взять лодку. Или позвонить в полицию.

– Ты давно уже хотел поговорить об этом, верно? Поэтому ты кидаешь разные вещи в раковину? Я думала, это Кэт.

– Нет, – сказал он. А потом добавил, уже менее уверенно: – Я делал это не потому, что хотел поговорить. Это мой секрет. Просто это помогает мне почувствовать себя лучше. Ты не поймешь.

На секунду я вспомнила, как я себя чувствовала, когда встречала фантастически удачный объект или натыкалась на полезного персонажа.

– Твое сердце бьется быстрее, верно?

Он кивнул.

– И тебе страшно и в то же время радостно?

Он медленно открыл и закрыл глаза.

– А спустя некоторое время после этого ты не чувствуешь ничего. В хорошем смысле. Тебе кажется, что ты очень далеко от всего, что может тебя ранить или напугать.

По его щеке покатилась слеза.

– Ох, мой милый мальчик, иди ко мне. Я прекрасно понимаю, о чем ты говоришь. Правда.

Неделя перед представлением была самой счастливой в моей жизни. Я чувствовала невероятную легкость, будто наконец стала собой.

В течение дня я наблюдала, как мои ученики в ботинках на каблуках и остроконечных шляпах заучивают свои реплики. А ночью я сворачивалась рядом с Фрэнсисом на огромной гостиничной кровати, чувствуя себя измотанной, но полезной.

У меня ком вставал в горле каждый раз, когда я видела, что у ребенка, которого я учу, что-то получается. Это была такая радость – наблюдать, как они искренне погружаются в воображаемую реальность пьесы.

А теперь еще раз, с чувством. Это, черт возьми, было настоящее вдохновение: они выходили на сцену с четким планом действий, но всегда радовались неожиданностям. Мне оставалось только надеяться, что, когда придет время общаться с Озом, Рэнди, Виком или сыщиками из «Бахрама», я буду такой же жесткой, но ловкой, и смогу так же четко различать свои намерения и свои ощущения. В конце концов я осознала, что в этом и была суть драмы: в хаосе. А отыгрывая ее, мы расставляли все по местам и называли вещи своими именами. Ужас к ужасу. Радость к радости. Когда я раздавала режиссерские указания и расставляла звук и свет, мне постоянно приходилось напоминать себе, что для меня все это – вовсе не возвращение в тихую гавань. Что таким образом я готовлюсь разрушить свою жизнь.

Я постоянно поддерживала контакт с Симой и Гвен по электронной почте. Помимо перекидывания файлов с доказательствами на компьютер, который мне дал Оз, Сима занималась еще и первоначальными наработками для их с моим отцом технического блога. Она отправляла ему макеты с моего почтового ящика в виде приложений, так что он наверняка напрямую перекидывал их папе, вместе с дискредитирующими документами, спрятанными внутри. Пока она занималась всем этим, Гвен воскрешала из мертвых компьютер Мелани, восстанавливая файлы моей покойной подруги (кроме писем от Эллиота). Параллельно она писала новые письма, которые должны были указывать на романтическую связь между Мелани и Озом.

Я всегда держала ноутбук открытым, и, когда у меня выдавался перерыв в занятиях, мы обсуждали все подробности в чате электронной почты.

Гвен: Как Мелани и Оз встретились?

Марианна: Напиши имейл от Трейси Бьюллер, в котором она представляет Оза как своего коллегу из архитектурной фирмы.

Гвен: Можно просто копировать и вставить то, что было в другом письме?

Марианна: Большую часть. Замени все упоминания о судебном процессе болтовней про пристройку.

Гвен: Они с Эллиотом много разговаривали о ее ребенке. Мне вырезать эти куски?

Марианна: Правда?

Пока иконка из изогнутых линий показывала мне, что «Гвен печатает», я пыталась как-то переварить саму идею того, что Мел болтала о материнстве, периодически получая при этом фотографии члена Эллиота.

Гвен: Ага. Ее дочь была постоянной темой для разговора. «Как Габи держится?» И: «Не переживай, мы разберемся с этой злой и страшной школой. Они не могут сотворить такое с нашей девочкой и остаться безнаказанными».

Марианна: Мерзко.

Гвен: Да уж. Довольно противно.

Гвен: Ладно. Что дальше?

Я: Оз проводит с ней много времени и помогает ей вновь обрести уверенность в себе. Она чувствует себя не такой одинокой и покинутой, как во время первой разлуки с Виктором. Он для нее просто развлечение, пока все не заходит слишком далеко.

Гвен: И она опустошена, когда Оз отказывается уходить от своей жены?

Марианна: Подружки. Веры.

Марианна: Нет. Подожди. Перепиши письмо так, как будто это Мелани решила все прекратить.

Не в моей власти было вернуть Мелани, но по крайней мере я могла повлиять на то, как Вик запомнит ее. Я могла использовать имеющуюся у меня власть для достижения простой, вполне выполнимой задачи: с помощью этих писем сказать Вику все то, что из-за моего обмана сама Мелани уже никогда сказать не сможет.

Гвен: Я не умею бросать людей – никогда этого не делала.

Марианна: Давай ты будешь продолжать в том же духе.

Гвен: Пожалуйста. Мы с Симой не собираемся расставаться. Мы недавно вместе купили новый монитор.

Марианна:???

Гвен: Он стоит двенадцать сотен фунтов. Это как если бы мы взяли ребенка из детского дома. Демонстрация доверия. Что Мелани должна сказать Озу?

Марианна: Пусть она напишет, что их роман показал ей, насколько она ценит свой брак. Мел понимает, что она была неверна не только Вику. Она видит, что изменила еще и самой себе. Она украла у себя самой возможность через много лет, по прошествии жизни, просто сесть и с восхищением окинуть взглядом то, что они с Виком построили вместе. О, и пусть Мел обязательно скажет Озу, что она не может больше работать с ним и Трейси. Она собирается нанять нового архитектора для своего проекта.

Гвен: Будет сделано.

Марианна: Когда вы сможете закончить и выслать оба компьютера мне?

Гвен: Мы отправим их завтра через экспресс-доставку. Хотя стоит это как билет до Франции и обратно. Но они будут у тебя.

Марианна: Спасибо. Франция с меня. Возьми Симу, я плачу. Только бы все это побыстрее закончилось…

В течение двух рабочих дней я отслеживала медленное перемещение посылки через Атлантику, молясь, чтобы частная транспортная компания, в которую обратилась Гвен, оказалась более надежной, чем Почтовая служба США, имеющая неприятную привычку только начинать отправлять посылку в тот момент, когда ты уже собрался идти в отделение, чтобы ее забрать.

Эти два ноутбука были не просто реквизитом. Вокруг них строилась вся постановка. Я никак не могла исполнить свой план без них.

К счастью, во время одного из перерывов я получила сообщение из головного офиса, что на мое имя пришла посылка, за которую нужно расписаться.

– Кажется, кто-то занимался онлайн-шопингом? – сказал Генри Аптон, появившись из-за угла, пока я жонглировала массивными картонными коробками.

– Последние детали реквизита, – сказала я робко.

– Спектакль уже на носу.

– Да. Вечер премьеры вот-вот наступит. – Я посмотрела на часы. Рэнди только что приземлился в аэропорту Кеннеди. – Но мы готовы.

– Я уверен в этом. На самом деле я хотел назначить вам встречу. У вас есть время зайти ко мне в офис прямо сейчас?

Я кивнула, как будто у меня действительно был еще какой-то выбор.

Он позвал свою ассистентку:

– Констанс?

– Да, сэр?

– У меня есть несколько минут до интервью с «Уолл-стрит джорнал»?

– Звонок запланирован на двенадцать.

– Прекрасно. Марианна, пройдемте? Можете пока оставить свои коробки у Конни.

* * *

Оказавшись в своем кабинете, он сразу убрал в сторону толстую стопку газет и журналов с упоминаниями школы. Там был и последний выпуск «Мира образования». Рядом были собраны вырезки из зарубежной прессы. Среди них виднелись заголовки на русском и португальском.

– Извините, – сказал он, – давайте я это уберу. Машина пиара работает сейчас на полную мощность. Только между нами – мы скоро станем публичной компанией. Все эти статьи подводят к этой новости.

– Публичной? – Я понятия не имела, что он имеет в виду. – Значит, общественной? Мы станем частью образовательной системы города Нью-Йорка?

Мое предположение его искренне рассмешило, и он расхохотался.

– Вот это был бы номер. Нет, мы станем публичной компанией на Уолл-стрит. Наши акции будут продаваться на бирже.

– Вау. Я и не знала.

– Это должно увеличить наши доходы. И никаких больше дополнительных взносов за обучение, которых всегда с таким вожделением ждал наш Совет. Впрочем, я хотел обсудить с вами не это. Мы здесь, чтобы поговорить о вашей должности.

– «Исполняющий учитель драматического искусства и музыки». Да.

– Вероятно, я не сообщу вам ничего нового, когда скажу, что вы стали одним из самых популярных учителей в нашей школе. Энсли и Дариус собрали специальную встречу для того, чтобы обсудить крупное пожертвование для Театрального отдела, которое будет отдано полностью в ваше распоряжение. Не проходит и дня, чтобы Виктор Эшворт не приезжал сюда и не пел вам дифирамбы.

Я отогнала от себя воспоминание о прикосновениях Виктора.

– Да. Мистер Эшворт очень поддерживает меня.

– Когда я смотрю трансляции ваших уроков, я вижу человека, который день за днем делает маленькие, но важные шаги вперед и учит этому своих подопечных.

Я сказала, что мне очень приятно это слышать.

– Мы научились созидать вместе. Большая цель не требует больших шагов, просто больше маленьких: уверенных и посильных.

Он погладил рукой диагональные линии своего дизайнерского галстука.

– Тогда почему бы нам немного не дополнить наш договор? Мне хотелось бы убрать слово «исполняющий» и сделать вас постоянным учителем драматического искусства и музыки.

– Я польщена. Я говорю вполне искренне. Время, которое я провела в «Бульваре», по-настоящему трансформировало мою личность.

Он нахмурился.

– То, что вы говорите, очень похоже на отказ.

– Могу я попросить у вас неделю на размышление? Вы можете передумать после «Современных трагедий».

– Я сильно в этом сомневаюсь. Меня очень впечатлила ваша репетиция на днях.

– Плохо дело. Есть старая театральная примета: провальная генеральная репетиция предвещает успешную премьеру.

Он улыбнулся.

– В таком случае, она была ужасна.

– Мне очень приятно получить от вас это предложение. Правда. Но мне нужно переговорить об этом с Фрэнсисом.

– Я готов удвоить вам зарплату. Так что если дело в деньгах… Если ваш старый директор все еще держит нос по ветру и пытается вас переманить, предлагая больше…

– Дело не в этом. Я больше никогда не буду на него работать.

– Ну и ну. Не хотелось бы мне вступать в финансовое противоборство с этим парнем.

– Ужасный человек.

Он посмотрел на меня с большим удивлением.

– Я не хочу показаться неблагодарной. Он замечательный наставник, страстно влюбленный в свое дело. Он искренне верит в правильность своего подхода. Но так получилось, что я была не согласна с его методами. Я могу с уверенностью сказать, что он скоро выйдет на пенсию.

– Да, он явно к ней уже близок, – заметил Аптон. – Ему должно быть уже сколько – ближе к восьмидесяти?

– Восьмидесяти? – Я не смогла скрыть своего недоумения.

– Извините. К семидесяти? Преждевременное старение – это один из побочных эффектов нашей работы.

А потом меня осенило: Оз не общался с Аптоном по видеосвязи. Это был мой отец.

Я поклялась себе, что это была последняя большая ложь Фрэнсису в моей жизни: я сказала, что иду вместе с Энсли Дойл на бродвейскую постановку «Двенадцатой ночи», а на самом деле отправилась на встречу с Озом в «Тамаринд Трайбека».

– Она пришлет за тобой машину? – спросил он, наблюдая, как я выхожу из спальни на низких каблуках и в платье, которое я купила специально для «Современных трагедий», но решила надеть сейчас. Я как будто устраивала генеральную репетицию и для него.

– О нет. Мы встречаемся с ней прямо в театре.

– А ты не опаздываешь? В интернете написано, что представление начинается в семь.

– Энсли хотела прийти после того, как погаснет свет в зале, чтобы никто не показывал на нее пальцем и не требовал автограф. Быть знаменитостью – это ужасно неудобно.

– Понятно, ладно, повеселись там.

– Обязательно, – честно ответила я.

– За нас, – сказал Оз, поднимая свой бокал. Нас окружали золотые колонны света. В воздухе витал аромат лобстеров со специями.

– За нас.

– А теперь перейдем к обсуждению потрясающих новых возможностей, открывающихся для нашего бизнеса. Мы с моим партнером были весьма впечатлены теми макетами, которые ты прислала.

– У вас не возникло никаких трудностей с приложениями? Вы без проблем смогли их открыть?

Я попросила его встретиться со мной в самом лучшем индийском ресторане Нью-Йорка, потому что это было безопаснее, чем встречаться в «Вайсрое». Находясь в отеле, где в одном из номеров жил мой отец, я слишком рисковала снова оказаться под дулом ружья. Или с очередной подушкой на лице.

– Никаких технических проблем. Как всегда, твоя работа безупречна.

– Прекрасно.

– Так что давай обсудим следующий этап.

– Да, – сказала я. – Давай.

– Я хочу назначить встречу с создателями приложения, которое мы собираемся приобрести. Я притворюсь, что мы владеем твоим личным интернет-стартапом. Расскажи им, каких высот тебе помог достичь наш венчурный капитал…

Я покачала головой в сторону Оза и поблагодарила официанта, принесшего бел пури[121].

– Нет.

Оз изобразил крайне фальшивый смех специально для официанта. Но как только мы остались одни, он посмотрел на меня хищным взглядом, который появился у него после тюрьмы.

– Говорить «нет» – это роскошь, которую ты сейчас не можешь себе позволить. Ты уже согласилась на это, Грейс.

– Я соврала, – сказала я, втыкая вилку в комок хрустящей лапши.

На его лице отразились весьма противоречивые чувства. Он вскинул брови от удивления, но челюсти были плотно сжаты. Он взялся за угол стола.

– Никого не интересует, что ты там задумала, родная. Ты обязана выполнять свою часть сделки. Ты встретишься с этими людьми. В противном случае тебя ждут последствия. Серьезные. Пострашнее, чем мой разговор с твоим директором.

Я промокнула салфеткой уголки рта и одарила его испепеляющим, но веселым взглядом.

– Не меня тебе нужно бояться, родная, – сказал он. – А моих коллег.

– Ты имеешь в виду моего отца?

Целую секунду я наслаждалась его шоком. Но потом он начал вести себя так раздраженно, будто я донимала его по поводу этого обмана долгие годы.

Сначала он закатил глаза.

– Ну и что? Что ты хочешь, чтобы я сказал?

– Если только: «Я эгоистичный засранец, который бросил тебя ради последнего оставшегося члена твоей семьи. И заставил тебя поверить, что ты приложила руку к его убийству, убедительно рассказав дурацкую небылицу»?

– Изначально все это делалось для тебя. Нам нужны были деньги. А ему с Альбиной нужна была помощь. Там, в Шотландии, они оказались в ужасном положении. И он знал, что ты пальцем не пошевелишь ради него. Такая уж ты была дочь. Постоянно сбрасывала его звонки. Оставляла его письма без ответа.

У меня не было ни времени, ни желания исправлять последствия двадцати лет общения с гениальным манипулятором, который внушил ему все эти мысли. В конце концов, то, что только я знала свою часть истории, позволяло мне решать, с кем ею стоит поделиться. А Оз не заслуживал знать правду о моей матери. Он еще найдет, как повернуть ее в свою пользу.

– Слушай, что сделано, то сделано. Ты всегда была связующим звеном. И ты очень хороша в этой роли, так что именно поэтому будешь исполнять ее снова.

– Как забавно. Эта твоя новая поза. Ведешь себя так, будто можешь говорить мне, что делать. Но я больше не играю.

– Я придумываю план. Ты его выполняешь. Так было всегда.

– Не в этот раз.

– Ты… Ты просто живая декорация. Ты появляешься в своих милых платьицах и отвлекаешь всех своими длинными волосами и звонким смехом. Ты собираешь свои маленькие сайты, как другие женщины собирают букеты.

– Об этом-то как раз сейчас и пойдет речь. Я тут кое-что насобирала…

Его глаза сузились. Он пытался понять, насколько серьезно я настроена.

– Помнишь ноутбук, который ты дал мне? – сказала я. – Я уже отнесла его в частное детективное агентство под названием «Бахрам».

– Думаешь, ты первая, кто пытается обвинить нас в махинациях с венчурным капиталом? Это довольно частый сценарий в нашем бизнесе. У нас есть план на случай непредвиденной ситуации.

– Оз. Послушай меня, пожалуйста. В этот конкретный ноутбук, а также еще в один загружены доказательства, которые можно приобщить к делу об убийстве. Погибла женщина по имени Мелани Эшворт, из Вудстока. Она утонула при загадочных обстоятельствах пять лет назад. Сейчас ведется расследование.

Оз выглядел почти что воодушевленным. Он любил опасных противников.

– Ты хочешь повесить на меня убийство? Это очень амбициозно, Эрин. Но, боюсь, тебя ждет неудача. Я был в Соединенном Королевстве пять лет назад. Сидел в тюрьме, помнишь?

– Нет, не был. Тебя освободили досрочно. Ты был здесь, в Штатах.

– Не слишком ли ты в этом уверена?

– Нет. Не слишком. Это подтвердила Тюремная Служба Ее Величества. И визовый отдел американского посольства. Обычно они не выдают личную информацию такого рода. Но я твоя жена. Помнишь? – Я откинула свои «декоративные» волосы за плечи и рассмеялась.

– Будь ты проклята, – сказал он. – Твой отец был прав насчет тебя.

– Ну, я училась у лучших. Как и ты.

Он поднялся, безуспешно пытаясь скрыть страх, отобразившийся на его лице.

– Я ухожу.

– Боюсь, что нет. – Я сделала знак официанту. – Повторите напитки, пожалуйста. Расслабься. Сядь, Оз. Серьезно, сядь.

– Ты знаешь, какие дают сроки за убийство? Не уверен, что протяну так долго.

– Я разве сказала, что в этом заключается мой план? Нет. Я сказала, что это ты будешь играть роль связующего звена.

– И почему я должен на это согласиться?

– Потому что, если ты этого не сделаешь, я уверяю тебя, ты сядешь за убийство. На тех двух ноутбуках, которые я распотрошила, более чем достаточно железных доказательств, что именно ты его совершил. Тот, что ты дал мне, весь в твоих отпечатках, и на нем, как и на компьютере Мелани, куча цифровых следов вашего с ней романа, за которым последовал бурный разрыв, случившийся именно в тот день, когда она умерла.

Он откусил от своего алу тикки[122] с неожиданно проснувшимся аппетитом человека, который опасается, что больше не увидит еды, кроме как на пластиковом подносе.

– И чего же ты хочешь?

– Когда детективы из «Бахрама» придут к тебе – а они придут – я хочу, чтобы ты сказал, что ты, я и мой отец пытались отработать на Мелани мошенническую схему с недвижимостью, которую мы придумали еще в Лондоне. Только на этот раз все крутилось вокруг пристройки к ее дому.

Он улыбнулся и положил вилку.

– Ты недостаточно тщательно все продумала. Ты сама себя выдашь. Если ты хочешь приплести сюда меня и твоего отца, тебе придется признаться, что ты участвовала в нашей турецкой схеме. Британское правительство заставит тебя отсидеть свой срок, как меня в свое время.

– Срок давности подобных дел – шесть лет. – Я посмотрела на свой телефон. – Ты тратишь мое время, а мне нужно возвращаться домой, к детям.

– К моему ребенку.

– Ты так говоришь, будто теперь хочешь его увидеть. Спустя все эти годы.

Он выглядел слегка озадаченным. Как будто сам не мог понять, правда ли он хочет увидеть Джио или просто тоже хочет чего-нибудь от меня потребовать.

– Сделай, что я сказала, и мы сможем организовать что-то типа посещения под надзором.

– Ты это серьезно?

– Почему нет? Мальчику никогда не вредно послушать поучительные истории.

– Я могу получить часть денег за ту липовую пристройку?

– Нет. Но ты получишь относительную свободу.

– Ненадолго, если сяду в американскую тюрьму за мошенничество.

– Как информатора тебя, скорее всего, оправдают.

– Скорее всего?

– Все дело будет держаться только на твоих свидетельских показаниях.

Из-за острого карри у него на лбу выступил пот.

– И что же я видел?

– Мелани уволила нас с проекта, когда разорвала с тобой отношения. Моему отцу это не понравилось. Ему нужен был этот контракт. Так что вы все вместе поехали в ее дом на Бердклифф Драйв и попытались уговорить ее вернуть вас. Когда вам это не удалось, отец столкнул ее в воду с большой высоты. Ты хотел спасти ее, но он не дал тебе этого сделать.

Оз покачал головой.

– Тебе нужны будут серьезные доказательства, чтобы в это поверили.

– Помнишь те макеты, которые ты пересылал моему отцу? В них были зашифрованы документы по пристройке. Так что доказательства есть и на папином компьютере.

– Как компьютерный вирус?

– В общем и целом – да.

– А что насчет ДНК?

– Преступление было совершено на открытом воздухе. Вода и ветер смыли и унесли большую часть доказательств. Не стоит списывать со счетов и то, что в коттедже остался биологический материал Джио. Вы близкие родственники. Его ДНК будет так схожа с твоей и с ДНК моего отца, что очень сложно будет отрицать, что вы там были.

Он решительно замотал головой.

– Это невозможно. Сыщики никогда не найдут твоего отца. У него было слишком много паспортов. Сейчас он проходит, наверное, под двенадцатью именами.

– Это не проблема. Потому что ты сам приведешь его к ним.

– Твой отец никогда в жизни не зайдет в полицейский участок.

– Ты не поведешь его в отделение. Ты поведешь его на мой школьный спектакль.

– Твой школьный спектакль? Ха! Эрин, ты выглядишь совсем как маленькая девочка, когда так говоришь. С чего это он вдруг захочет туда пойти?

– Это моя забота, не твоя. Просто передай ему это. Он придет. Поверь мне.

Я поставила сумку себе на колени и достала программку «Современных трагедий», которую изготовила специально для него. Ее можно было даже принять за индивидуальное приглашение с тиснением: на глянцевом ярко-красном фоне ярко выделялся белый череп. А сверху на него падали кристаллы сахара, сыпавшегося из банки с нарисованным листочком клевера.

– Макабрически. Но ладно. Я передам ему. Посмотрим, разделяет ли он твой интерес к детскому театру.

– Я расскажу со сцены историю, которая ему хорошо знакома. Обязательно скажи ему это.

Глава тридцать четыре

Я просветила Фрэнсиса и детей по поводу всех суеверий, связанных с премьерами. Гости должны заходить в гардероб с правой ноги. Перед выходом на сцену актеру нужно говорить «Ни пуха ни пера», а не «Удачи». Цветы надо дарить после спектакля, и никогда – до. А еще, когда спектакль закрывают, актеры по традиции дарят режиссеру цветы, украденные с кладбища, – как символ того, что представление окончено и его нужно упокоить с миром.

Но в данном случае сам спектакль был моим способом попрощаться. К тому времени, как свет в зале зажжется и театр опустеет, я уже закончу со всем этим – прежде всего с моими рабочими отношениями с Озом и ежедневным контролем над Виктором, который я начала осуществлять с того самого дня, как Габи пришла в «Бульвар».

За день до премьеры я пришла в «Бахрам» с двумя компьютерами под мышкой и признанием, что я со своими «коллегами» обманывали Мелани Эшворт, пообещав ей спроектировать пристройку к ее дому.

Они говорили со мной несколько часов.

– Откуда вы узнали про это расследование? – спросили они.

– Вы разговаривали с моим бывшим, Рэндаллом Мюллером.

– Почему вы не признались во всем тогда, пять лет назад?

– А это не очевидно? Я нелегальная иммигрантка. К тому же я не очень-то хотела, чтобы меня судили за мошенничество. И я не знала наверняка, что Мелани убили. Оз только недавно рассказал мне о том, что видел той ночью.

– Как вы достали эти компьютеры?

– Я забрала их из его временного офиса в «Вайсрое».

– Зачем?

– Потому что он пытался шантажом заставить меня снова работать на него. А я больше не хочу этого делать.

– Я так понимаю, нет никого, кто мог бы подтвердить вашу историю о том, что вы работали тем же составом в Лондоне?

– Я предоставлю вам список наших жертв. Вы можете связаться с ними сами. А еще я порекомендовала бы вам побеседовать с Королевской прокурорской службой.

– Вы преподаете в школе, где обучается Габи Эшворт?

– Да. Это еще одна причина, почему я к вам пришла. Я очень прониклась к семье Эшвортов. Мне кажется, они заслуживают того, чтобы поставить точку в этой истории.

Наверное, я должна была чувствовать вину за то, что подставляю этих мужчин, сформировавших мою личность и сыгравших важную роль в моей жизни. Но я использовала их, чтобы выручить Рэнди – и это казалось справедливым обменом. И кроме того, я не вменяла им в вину преступления, которых они не совершали. Мой отец был убийцей. А Оз играл роль посредника двадцать лет. Он сам рассказал мне про спор Хомского и Фуко.

Сыщики очень долго на меня смотрели. Наконец один из них захлопнул ноутбук и сказал:

– Сидите смирно, а мы пока найдем кого-нибудь, чтобы взглянуть на это, и свяжемся с мистером Джаббуром.

За кулисами мы с Джанет поправляли детям костюмы и подбадривали их, ведь на них впервые обрушился страх настоящей сцены.

– Это просто невероятное ощущение, словно внутри все поет, – говорила я. – Это значит, что вы гордитесь тем, что делаете. Это значит, что вам действительно не все равно. – Впрочем, саму меня в этот момент обуревал шквал сомнений.

За тридцать минут до занавеса я убежала в туалет. Меня чуть не стошнило от одной мысли, что Оз и мой отец могут вообще не появиться. После того как меня вывернуло наизнанку, я подставила запястья под холодную воду и постаралась вспомнить, что сказал мне Фрэнсис в начале этой недели, когда я загадочно спросила, присмотрит ли он за Кэт и Джио, если со мной вдруг что-то случится.

«Конечно, – сказал он мне. – Ты знаешь, с ними все так странно, как будто не совсем реально. Бывают такие дни, когда я действительно испытываю гордость за них. А потом мне начинает казаться, что я не имею на это права. Мне очень хочется защитить их, но я понимаю, что не должен переступать некоторые границы. Но я на самом деле думаю о твоих детях, как о своих. То, что мы создали, – это семья».

Я приложила холодное влажное полотенце к своей шее, когда услышала звук открывающейся двери. Я сразу же вышла из уборной, потому что ждала Рэнди: он приехал в город накануне поздно вечером. Но вместо этого я увидела Фрэнсиса.

– Привет, – сказала я хриплым голосом. – Я думала, это какая-то мамаша, которая пришла уговаривать меня взять ее дочь на роль Дороти в весеннем мюзикле.

Фрэнсис постоянно сглатывал, как будто пытался сдержать слезы.

– Что такое? – спросила я, подойдя ближе.

– Я понимаю, что сейчас, наверное, худшее время для того, чтобы приходить к тебе и требовать больших ответов.

Я почувствовала, как из моих легких уходит кислород. Грим жег мне глаза. Я совершенно ослепла от туши и слез.

– Нет. Я обязана дать тебе очень много больших ответов. Много о чем надо рассказать…

– Меня просто очень обеспокоило, что ты сказала мне вчера. По поводу того, готов ли я заботиться о детях…

– Я просто пытаюсь готовиться к будущему. Делать маленькие, посильные шаги. Как ты всегда говоришь, – я вытерла слезу тыльной стороной ладони. – До встречи с тобой я никогда ничего не планировала и не заглядывала за пределы самого ближайшего будущего. Что для матери совершенно немыслимо. Но, думаю, тогда я просто не могла расстаться со своим прошлым.

Он выглядел очень бледным.

– Я не хочу будущего без тебя.

– Я тоже не хочу. Но существует такая возможность, и весьма реальная, что после сегодняшнего вечера…

– Мы можем пожениться?

Я снова вытерла свои влажные щеки и увидела, что он стоит на одном колене и держит в руках синюю бархатную коробочку.

– Я знаю, что это плохая примета, дарить тебе его до спектакля. Но… – Он поднялся, чтобы заглянуть мне прямо в лицо. – Я не ожидал, что случится что-то подобное. Я был один очень долго. На самом деле настолько долго, что это перестало меня беспокоить. А потом – ты, Джио, Кэт. Мне не нужен другой дом, кроме того, что я нашел в вас. Мне нужно знать, что вы никуда не денетесь.

Он тоже заливался слезами. Я поцеловала его и почувствовала его мокрые ресницы на своем лице.

– Я люблю тебя, – сказала я, почувствовав, как в моей груди все перевернулось. – Нет ни одной вещи, которую ты бы для меня не изменил. Я вижу мир совершенно иначе, чем год назад.

– Ты же не пытаешься подсластить мне пилюлю, правда? Пожалуйста, скажи мне, что это «да».

– Я думаю, что тебе надо спросить меня еще раз, следующей ночью. Когда все эти трагедии будут наконец разыграны.

Может, это было безумием, но всю прошедшую неделю я говорила себе, что есть шанс – совсем крошечный – что Фрэнсис сумеет увидеть во мне героя, застрявшего в своего рода мономифе, про который он рассказывал у себя на занятиях. Понять, что каждая роль, которую я на себя примеряла, служила раскрытию истины.

Прозвенел звонок, сообщающий о том, что родителям пора занять свои места.

– Эх, Мари. Вечно тебя спасает звонок. Но разговор не закончен.

– Хорошо. Я совсем не хочу, чтобы он был закончен.

– Рэнди? – прошептала я. Я обнаружила его стоящим у двери кулис и жующим жвачку. Его глаза остекленели от страха.

Он дернулся, когда я коснулась его руки.

– Грейси? Мать твою. Я не узнал тебя. Черт. Я бы прошел мимо тебя на улице.

– Ты и сам изменился.

Это было действительно так. Теперь, когда он бросил пить, по его лицу больше не шли красные пятна. А еще он стал стройным и опрятным, как в то время, когда мы только познакомились.

– У тебя все нормально с отелем? Ты заселился без проблем?

– Да, все нормально. – Он наклонился, положил руки на колени и выдохнул, но когда я похлопала его по спине, чтобы приободрить, он сбросил мою руку.

– Что?

– Я просто не знаю, не делаю ли я глупость.

– В каком смысле?

– В том смысле… что я вообще здесь. Что я доверился тебе. Ты сказала, что хочешь очистить мое имя. Но теперь я вижу, что сыщики, которые практически держали меня в заложниках на прошлой неделе…

– Тебе страшно. Я понимаю. Рэнди, посмотри на меня. Это не ловушка, ясно? Все идет по плану. Мы нужны друг другу.

– Напомни мне, что тебе нужно от меня? Потому что, насколько я могу судить, ты и сама прекрасно справляешься – вот у тебя и прическа новая, и работаешь ты в частной школе. Нил Патрик Харрис здесь, ты в курсе? И Том Брэди. А Джей-Зи ты видела?

– Да. И – да. Ты нужен мне, чтобы подтвердить мою личность перед «Бахрамом». А еще ты мне нужен, потому что ты папа Кэт. – Снова прозвенел звонок, и я услышала голос Генри Аптона. Он просил родителей занять свои места.

– Давай просто пойдем и посмотрим представление из-за кулис. Будь рядом и доверься мне. Господи, Рэнди. Пошли. Все ждут. Я тут из-за тебя скоро с ума сойду!

Стоя за кулисами, я заглядывала за занавес и всматривалась в толпу, пытаясь найти папу и Оза. В креслах сидели лысеющие мужчины и женщины в роскошных украшениях и тесных, сшитых на заказ платьях. Энсли Дойл заметила меня и помахала рукой. Как и Лили из совета. Но, кажется, худший сценарий оказался самым реалистичным. Я нигде не видела Оза.

Джио постучал по моей спине.

– Мам?

– Да, дорогой? Ты готов к своей первой сцене? Ты нервничаешь?

– Это Рэнди?

Своей маской он указал на режиссерский стол, за которым сидел Рэнди, грыз ногти и с выражением экзистенциального отчаяния глядел на подсветку на полу.

– Да. Прости меня. Мне не стоило его сюда приводить. Я не подумала. Я попрошу его подождать снаружи.

– Да ничего страшного.

– Ты уверен?

– Ну да. Только если мне не надо с ним здороваться.

– Конечно, нет. Ты не обязан делать то, чего не хочешь. Это что-то новенькое для всех нас – вот так собраться всей семьей в одном месте. Так что будем действовать по обстоятельствам.

Я использовала последнюю возможность собрать всех актеров вместе и произнесла предпремьерную речь.

– Я так горжусь каждым из вас, – сказала я, всматриваясь в их маленькие лица, некоторые – в белом гриме, некоторые – в гротескных масках. – Я буду всегда помнить вас как класс, который сделал меня такой, какой я теперь стала. Вы научили меня следить за моим собственным развитием, трудиться изо всех сил и искать свой путь к успеху. Ничего никогда не случается, пока ты не даешь этому случиться. В этом смысле жизнь не похожа на актерскую игру. Слишком важны для нас подлинные эмоции. Воспоминания и ощущения – их не избежать. Они всплывают на поверхность. А как иначе? Но в итоге все, конечно, сводится к действию.

Габи стянула свою маску, чтобы лучше видеть меня.

Я ей улыбнулась.

– Я не хочу, чтобы вы воспринимали себя слишком серьезно сегодня. Я хочу, чтобы вы поняли, что актерство – это просто веселый розыгрыш. Всю тяжелую работу вы уже сделали на репетициях. Вы выяснили, чего хотят ваши персонажи, и теперь вам нужно просто играть так, будто вы пытаетесь придумать, как бы его желания осуществить. Сейчас вы нервничаете, и это нормально. То, что вы по-настоящему боитесь, не означает, что вы в то же время не можете быть по-настоящему готовы.

Я пожелала им ни пуха ни пера, и тут к нам пришел Генри Аптон.

– Ну? – сказал он. – Не начать ли нам представление?

Я испытала такой прилив адреналина, какого у меня не было со времен Гилдхолла – казалось, что я могу поднять автомобиль голыми руками.

– Да. Начать.

Я вышла на сцену и последний раз посмотрела на толпу, прежде чем в зале погас свет. Тут был Вик, который сидел рядом с Камиллой и улыбался в предвкушении. Энсли и Дариус. Тут были Кэт и Фрэнсис, которые показывали мне два больших пальца. Детективы из «Бахрам» стояли рядом с выходами и с интересом наблюдали за последними входящими в зал бедолагами. Все были в сборе, не считая самых важных гостей. Не было Оза. И папы.

– Мы с детьми хотели бы начать с рассказа о вашей сегодняшней роли в качестве аудитории, – начала я.

За моей спиной эмблема «Бульвара» растворилась в первой нашей видеовставке. Она начиналась с того, что одна из Петр в зловещей замедленной съемке кружится на карусели в пышном платье и трагической маске. «Мама!» – кричала она с экрана. Она подняла свою маску: «Мама!»

В пол сцены была встроена камера, и сейчас она снимала маму Петры, как будто она была номинанткой на премию «Оскар». Живое изображение ее лица проецировалось на экран, где только что было видео с ее дочерью. Женщина выглядела комично – как человек, которого застали врасплох: она засмеялась, поправила очки и застенчиво помахала.

Потом включилось такое же видео с Габи, которую я засняла на качелях. «Папа! Папа!»

Оказавшийся на экране Вик сыграл на камеру. Он пожал плечами и закричал:

– Что такое, милая?

Я благодарно ему улыбнулась.

– Как вы, вероятно, поняли, ваше участие – это самая важная часть нашего сегодняшнего опыта. Вы, наверное, слышали выражение «ломать четвертую стену», которое обозначает ситуацию, когда актеры знают о присутствии зрителей. В большинстве современных произведений этого не делается. Это называется «сохранять иллюзию». Но мы сегодня это сделаем. Так что мы будем использовать термин «разрушать иллюзию». Пожалуйста, не удивляйтесь, если актеры заговорят c вами напрямую. Все так и должно быть. Это часть шоу. Также вы, наверное, заметили, что на наших третьеклассниках надеты традиционные греческие маски. В них встроены микрофоны, чтоб их голоса звучали громче.

Я кинула взгляд за кулисы и жестом попросила учеников в традиционных оранжевых тогах выстроиться на сцене в одну линию.

– Теперь хочу вам представить наш вариант древнегреческого хора, который будет служить мостиком между вами и актерами. Они – это подлинный глас народа, который прокомментирует происходящее на сцене.

Хор перемещался по сцене профессионально. На их лицах плотно сидели маски, выражающие спектр эмоций от легкого удивления до шока.

Они спустились к оркестру. Я уже хотела подать знак специально нанятому флейтисту, когда заметила две тени, спускающиеся по центральному проходу. Возможно, мне показалось, но удлиненные конечности одной из них были совсем как у Оза, как и деревянная походка.

Я решила добавить импровизации.

– Я могу попросить греческий хор сейчас повторить за мной? «Не выполнил обещание вовремя – соврал».

Дети немного растерялись, но потом подчинились этому изменению в сценарии:

– Не выполнил обещание вовремя – соврал.

– «Соврал вовремя – не покривил против правды».

Дети в унисон повторили и эту строчку.

– Нельзя ли направить свет и камеру на наших опоздавших?

После небольшой задержки – мы никогда не говорили про это на репетициях – яркий белый луч прожектора упал на центральный проход, и круг света расширился, чтобы захватить обе фигуры. Это был он: абсолютно седой, с торчащими ушами и подбородком. Он не снял темные очки даже в помещении, как будто был какой-то знаменитостью или играл роль собственного охранника.

Это был простой старик, не имеющий ничего общего с монстром из моих воспоминаний, но его вид все еще внушал мне страх. Всего на секунду я почувствовала, что это он собирается разоблачить меня. Даже несмотря на то, что это его лицо крупным планом снимали на камеру и транслировали на экран. Все его жизненные уроки вспомнились мне в один момент.

«Не только я бросил твою маму. Ты тоже ее бросила».

«Когда люди узнают, ты станешь им противна. Они возненавидят тебя за это».

Но в следующую секунду я услышала другой голос – свой собственный – который звучал не менее отчетливо.

Поднеся к губам микрофон, я произнесла:

– Леди и джентльмены, позвольте представить вам Ронана Эйлиша.

Все, что последовало за этим, я увидела будто в замедленной съемке. Детективы из «Бахрама» кинулись к нему: фалды их строгих костюмов развевались за спинами, а галстуки болтались, как маятники. Полиция Нью-Йорка проникла в здание через запасные выходы: сцену заполнили молодые люди в защитных очках с руками на кобурах, готовые использовать оружие в случае необходимости. Отсюда им открывался хороший обзор. В зале началось какое-то беспорядочное движение и суматоха. Одна часть занавеса оборвалась, когда дети побежали за кулисы. Зрители сверкали своими бриллиантами, испуганно пригибаясь или, напротив, вставая, чтобы рассмотреть, что происходит. Оз поднял руки и отошел в сторону, когда полиция уложила моего отца на пол.

Я увидела несколько людей, стоящих на коленях. Офицер, производивший арест, агрессивно выкрикивал приказы типа: «Лежать!», «Не двигаться!», «Вытянуть руки!».

У него наготове была дубинка. Я услышала короткий, тихий звук защелкивающихся наручников.

«Кто это?» – слышала я возгласы родителей. – «Вы его узнаете?» «Я не знаю». «Я не вижу».

– Это оружие? – спросил офицер полиции, вытаскивая у папы из-за пояса пистолет. Зрители закричали. – У вас есть на него разрешение, сэр? Вам знакомы законы Нью-Йорка по поводу хранения и ношения огнестрельного оружия?

– Вы находитесь в школе, – крикнула одна из женщин под шквал аплодисментов.

Оглашенные по правилу Миранды[123] права папы утонули в голосе Аптона, который взял в руки микрофон и начал извиняться.

– Пожалуйста! Оставайтесь на своих местах! Пожалуйста, уважаемые родители, уделите мне минуточку внимания! Дети находятся в полной безопасности в школьном кафетерии. Мы сейчас… Да, мэм, школьный психолог находится рядом с детьми, пока мы с вами разговариваем. В свете этого неожиданного происшествия мы сделаем незапланированный антракт, а через пятнадцать минут продолжим просмотр спектакля, к которому дети так готовились.

Офицеров, организованно выходящих из зала через центральный проход, проводили бурными овациями. Жуткие зеркальные очки моего отца сползли набок после того, как он приложился головой к огромному черному ботинку.

И все это время я держала свою голову высоко поднятой. Я продержалась до конца. Я не сдвинулась с черного креста из изоленты под своими ногами ни на сантиметр. Я подумала, что, возможно, – просто возможно – если я буду стоять неподвижно, то потом смогу пойти куда угодно.

Эрин Эйлиш

Эмерсон сказал: «Ты меня любишь» на самом деле означает «Ты веришь той же истине?» или по меньшей мере «Важна ли тебе та же истина?»

К. С. Льюис. Четыре любви

Эпилог

Наверное, тебя не волнует, где я сейчас нахожусь, но я все равно скажу. Потому что именно так я теперь делаю. Оставляю за собой следы. Общаюсь с людьми. Даю им знать, где я нахожусь, где я была до этого и где меня можно будет найти в будущем.

Если честно, бывают дни, когда мысли о «будущем» вновь начинают казаться мне какими-то чуждыми. Смешно, правда? Это все из-за того, что я всегда действовала так, будто «играю». Только теперь я узнала, что на самом деле «действовать» – это «совершать поступки, которые повлияют на мою дальнейшую жизнь».

Естественно, все это идет из детства. Девочкой я всегда пыталась хотя бы немного изменить обстоятельства в свою пользу. Но мы были в постоянном движении. Мы покинули Ирландию и оказались на острове, а потом поехали еще дальше; мы отзывались на такое количество имен, сколько у северян названий для булочек. Выстроить что-то в таких условиях было словно пытаться лопнуть шарик, висящий в воздухе: невозможно. Я могла стараться сколько угодно, но наше движение я остановить не могла. Не могла заставить своего отца стать нормальным человеком или прекратить совершать преступления. Я превратилась в женщину, которая постоянно ранила людей – в том числе мужчин, которых любила, – потому что считала, что ничего из сделанного ею на самом деле на них не повлияет.

Просто чтобы ты знал: я говорю о детстве не для того, чтобы вызвать у тебя сочувствие. Поскольку я раскрыла перед тобой все свои ценные секреты, я больше не рассчитываю их использовать. И не хочу. У меня нет желания показывать свои раны за деньги, как мой отец показывал свои фокусы в баре. Это не туз в рукаве. Они не дают мне преимуществ и не делают меня настолько жалкой, чтобы мне нельзя было отказать. Я просто честно рассказала свою историю. Если ложь говорит не только об отсутствии понимания, но и о нежелании быть понятным, то я хотела бы полностью исключить вторую возможность.

Я хочу, чтобы ты понял, через что я прошла, чтобы потом, если ты решишь, что хочешь жить со мной снова, ты не удивлялся, когда внезапные вспышки воспоминаний будут сбивать меня с ног, словно инсулиновый шок. Вот чем для меня является мое прошлое: неизлечимой болезнью.

Не то чтобы игра в «бедненькую и несчастненькую» когда-то с тобой срабатывала. Веря в лучшее во мне (на самом деле, веря в лучшее во всех), ты всегда умел найти дыры в моей жизненной концепции. Ты говорил, что мои дети, мои браки, даже мои аферы доказывают, что на самом деле я никогда не заботилась только о выживании. И что у меня всегда была дополнительная мотивация, которая хорошо объясняется моим происхождением – некоторая чисто ирландская амбициозность.

Даже несмотря на то что я столько тебя обманывала и так подводила, ты продолжал настаивать, что нужно «настроиться на внутренний рост», и говорил, что выдуманные и воплощенные образы («Марианна», «Грейси», «Трейси») на самом деле отражали то, чего я действительно хотела от жизни.

Я стараюсь, Фрэнсис. Правда. У меня есть работа. Вообще-то даже две.

С девяти до пяти я тружусь ищейкой в детективном агентстве «Бахрам», которое помогло мне с получением грин-карты. Моя официальная должность – «интернет-специалист», хотя на самом деле я что-то вроде «репутационного менеджера». Я не столько «ищу» пропавших людей, сколько пытаюсь помочь им стереть из их цифровой биографии какие-то дискредитирующие факты. У нас есть клиенты, за которыми нужно убрать беспорядок, который они же сами и устроили – это обычно банкиры с Уолл-стрит, которые нанимают «Бахрам» для зачистки информации о своих доходах или текущих судебных разбирательствах из публичного доступа. А есть такие, которые обращаются к нам по своим личным делам – поп-звезды и актрисы с желанием удалить из Сети нелицеприятные слухи или нелестные фотографии. Большую часть прошлого года я занималась тем, что вычищала из интернета фото с выступления Бейонсе в перерыве суперкубка.

Наверное, я нарушу правила конфиденциальности, если скажу, что Энсли Дойл – тоже мой клиент. Я убираю из Сети фото ее дочери, сделанные папарацци. Бесплатно. Если бы не она и Дариус, мне бы пришлось обойтись бесплатным адвокатом, когда меня судили за превышение преподавательских полномочий. Энсли не только появилась на пороге моего дома вместе с высококлассным юристом по уголовным делам, так еще и заставила половину родителей в «Бульваре» письменно за меня поручиться. Когда наступил день суда, у меня на руках было больше пятидесяти писем о том, как хорошо я умела удовлетворять детскую любознательность. Как я позволяла детям быть смелыми и неистовыми. Они писали, что я смогла убедить их детей, что они нечто большее, чем просто бессмысленные, непрактичные, пошлые личности, какими обычно рисуют представителей «золотой молодежи». Мне пришлось поискать в интернете, что такое «золотая молодежь», потому что написано это было по-французски. В общем, вот что я хочу сказать: доступ к большим деньгам (ну, или дружба с их обладателями) позволил мне легко отделаться. Я была хорошо подготовлена к столкновению с системой правосудия, что позволило мне добиться оправдания для Оза и засадить моего отца на девятнадцать лет.

Но подожди, дальше – хуже. В свободное время я подрабатываю консультантом по онлайн-безопасности в правительстве США, которое сняло все обвинения с Рэнди и с меня (похищение, причинение опасности детям, мошенничество) в обмен на то, что я покажу им, как мне удалось инсценировать нашу смерть, и помогу им залатать жуткие дыры в их системе.

Но что мне оставалось делать? Выбирая между тюрьмой и коллаборационизмом, я остановилась на последнем.

Мне хочется думать, что я делала это ради детей. Но когда я смотрю из окна своей комнаты на Центральный Парк каждое утро, я понимаю: я на самом деле не знаю. Я делала много ужасных вещей «в интересах детей», хотя на самом деле просто пыталась спрятать маленькую девочку, которой была когда-то, от пережитых ею ужасов.

Теперь я в безопасности. Как и дети. Они растут у меня на глазах, озаряя нашу прекрасную квартиру своим радостным присутствием. Разумеется, я жалею о том времени, которое потратила на попытки устроить их в шикарную школу или свозить на дорогой курорт. Оказалось, все, что мне нужно было сделать, чтобы улучшить их жизнь, – это стать человеком, на котором хочется жениться.

По документам их теперь снова зовут Фитцпатрик и Катрин Мюллер, но они предпочитают, чтобы их называли Джио и Кэт. Немного неудобно, я понимаю. И смена имен – это далеко не единственное, что я сделала, чтобы усложнить им дальнейшую жизнь.

Радует хотя бы то, что они каким-то чудом вроде как не унаследовали от меня синдром самозванца. Для них сахар – это сахар, а не метафора возвращающегося прошлого. Мне кажется, их вера в будущее, чувство контроля над ситуацией и осознание собственной ценности пошатнулись не сильнее, чем у других детей, переживших развод родителей. Кэт стала меньше врать. Джио больше не забивает канализацию Манхэттена расчлененными куклами. Когда мы только съехали от тебя, они постоянно плакали и раздражались. А во время судебного процесса нам пришлось бороться с проблемами со сном и паническими атаками при расставании; в какой-то момент я просто сдалась и разрешила им спать со мной в кровати.

Восторг от того, что у меня теперь не фальшивые документы, до сих пор не улегся. Меня все еще поражает, что я могу просто пойти в поликлинику, сказать свой Номер Государственного Страхования и получить помощь.

Это основная причина, почему я работаю – чтобы получить медицинскую страховку. Но еще мои конторы выдали мне настоящую визу и помогли не сесть в тюрьму.

А деньги? Мне стыдно признаться, но сейчас я в них вообще не нуждаюсь. Я купила кондоминиум с тремя спальнями в Плаза, когда курс биткоина перевалил за шестьсот долларов. Тридцать тысяч биткоинов, которые оставались у меня на счете еще с 2009 года (а ведь я чуть не забыла об этой мелочи, завалявшейся в моем цифровом кармане), таким образом, стали стоить почти что двадцать миллионов долларов. Также я вложилась в кондо в Майами-Бич, куда я вожу детей на каникулы, чтобы повидаться с Рэнди.

Они пережили много невидимых глазу потерь, и теперь моя главная задача – обеспечить им мир, покой, уверенность и безопасность. Как только мы крепко встанем на ноги, я брошу работу и вернусь в университет. Я поняла, что школа – это и есть мой настоящий дом, которого у меня не было с тех пор, как я покинула Ирландию. И я до боли скучаю по этому дому. Мне нужно жить и работать там, где разум будет держать в узде мои эмоции. Там, где учиться никогда не поздно и где никто не задает бессмысленных вопросов.

Я понимаю, что сейчас ты хочешь защититься от меня. Я лгала тебе. Я лгала, даже когда «случайно столкнулась» с тобой тогда в музее. Я показала тебе фальшивый фасад, притворившись тем, кем не являлась. Я заявила свои права на то, чего не заслужила: на работу и на твое сердце. Как я могла знать, что найду в них столько подлинного?

Ты проявил огромное великодушие, когда написал в предпоследнем прошлогоднем письме, что нельзя «притворяться учителем». Если ты научил кого-то чему-то, ты – учитель, и точка. Может быть, акции «Бульвара» и обвалились самым нещадным образом, но нельзя рассчитать рыночную стоимость твоих уроков человечности.

Но я понимаю и твой скепсис. Я слышу твой голос, когда ты пишешь о бессонных ночах, проведенных в попытках понять, что в наших отношениях было подлинного (если вообще что-то было). Теперь ты сомневаешься, было ли искренним то или иное признание, и ищешь за каждым поцелуем или обещанием тайный мотив. Я осознаю, что больше всего тебя огорчает не столько моя ложь, сколько то, что я сделала лжеца из тебя. Я была просто в шоке оттого, что ты мне рассказал. Я и представить не могла, что ты выдвинул Генри ультиматум, как и то, что вы вдвоем одурачили совет директоров и протолкнули мою кандидатуру, прекрасно осознавая, что моя квалификация очень сомнительна.

Я не знаю, что в твоем письме было самым невыносимым. То, как мягко ты меня отверг, или то, как уверенно ты закрыл за собой дверь.

Я придумала кучу схем, как вернуть тебя обратно. Я следила за тобой в Колледже Далвич в Пекине и даже позволила себе денек-другой пофантазировать о том, как я могла бы устроиться туда на работу, хотя, конечно, ничего в итоге делать не стала. Когда я наконец набралась смелости, чтобы поговорить с тобой – не в качестве «нанимателя», или «родителя», или «коллеги из соседней школы», а в качестве самой себя – в головном офисе мне сообщили, что ты ушел и теперь строишь карьеру, не связанную с образованием.

Я видела ту единственную фотографию без подписи, которую ты недавно выложил: лодка, пришвартованная у берега какой-то реки (хэштег: #япишу). Я решила, что это может быть Лейк Остин или Томагавк Айленд. Мне стыдно признаться, но несколько дней я занималась разработкой плана: Что, если я прикинусь издателем и пришлю тебе договор с шестью нулями? Может, по точке доступа Wi-Fi я смогу отследить твое местоположение и встретиться с тобой лично? Так что, как видишь, я не преображенная женщина. Но я потихоньку начинаю избавляться от старых повадок и учусь управлять теми силами, которые раньше управляли мной.

Дурацкий вопрос: может, ты все еще любишь меня? По этой причине ты стараешься увеличить физическое расстояние между нами? Чтобы лишить себя возможности принять меня назад?

Ты блестящий писатель, Фрэнсис. И если ты напишешь историю любви, то она будет очень простая и приземленная. Никаких бурных расставаний. Никаких убийств. Никакой недосказанности. И никакой тьмы – по крайней мере, такой, которая преследует тебя годами и заслоняет и отвращает от тебя людей, чей внутренний свет может победить ее.

В этом смысле ты напоминаешь мне Клири, который тоже всегда говорил мне идти навстречу свету и любить не только грустные песни, печальные концы и фатальные изъяны. Так я теперь и буду делать. Я учусь верить и в счастливые концы, особенно в контексте этих отношений. В общем, я все еще надеюсь, что ты сможешь смириться с моей вечной ироничностью и допустить возможность, что любовь – иногда самая большая, самая искренняя – может не выражаться прямо.

Я излагаю все это на бумаге исключительно для себя, но ты в этом деле моя муза и мой учитель. Ты вдохновил меня на то, чтобы стать цельной личностью – а не просто случайным набором из национальных идентичностей и самых мрачных событий моей жизни. Я часто думаю о том, что ты говорил своим ученикам: «Мы – не те, кем были, а те, кем хотим стать».

Еще раз, для ясности: мое имя Эрин Эйлиш. Я родилась в Ирландии, была единственным ребенком в семье, унаследовала от отца умение ловко обращаться со словами, а от мамы – свойство легко привязываться. Вначале я была впечатлительной и любопытной, быстро прощала обиды и никогда не бежала ни от чего необычного или сложного. Когда мой отец убил мою мать, я это видела и не видела. Я оказалась вне своего тела. Я потеряла связь со своим источником силы, со своей интуицией, сердцем, со всем. Я была как человек, который слишком долго пробыл в холодной воде.

Смерть моей матери пошатнула мою жизнь до основания. Позже тот факт, что я стерла из своей памяти воспоминание об этом, стал казаться мне лишь доказательством, что я была такой же бесчувственной, как и человек, который похитил мою душу и таскал за собой по всей Британии то, что от меня осталось. Поскольку я, разумеется, знала абсолютно все о работе центральной нервной системы, я предположила, что мое умение забывать выдавало во мне хладнокровного социопата, и моя отчужденность и привычка бежать от людей укреплялись с каждым днем. Очень часто я чувствовала полную беспомощность, пыталась вписаться там, где мне не нравилось, с головой погружалась в преступную жизнь, или в работу, или в достижение совершенства, или в отношения с людьми, которые обещали мне избавление.

Однажды я убила одного такого человека, не сумев спасти. Я бросила ее, когда ей нужна была помощь. Моя личная история научила меня ассоциировать умирающих женщин с исчезновением моей собственной личности. Я бежала от своих чувств. Похоронила в себе чуткость и человечность. Я сбежала от призрака Мелани и была искренне убеждена, что это правильно. А что хуже всего: это было просто. Можно даже сказать, что я действовала инстинктивно.

Я не невинна. Так про меня точно нельзя сказать. И я пойму, если твои идеалы не позволяют тебе связать себя с человеком, способным на то, что делала я.

Я дала Мелани умереть. Убийца ли я?

Иногда я думаю, что да. А иногда – что мне просто промыли мозги и заставили думать, что я не человек, а персонаж, которого я играю в попытках справиться со своей жизнью. Но я не «соблазнительница», завоевывающая и разбивающая сердца, и не «актриса», идущая по сотне голов ради своей карьеры, и не «хакер», использующий в своих целях уязвимые места в системе. Я не «беспризорница», не «боец» и не «бунтарка», и даже не «творец». Я Эрин Эйлиш, и я люблю тебя.

Вот в чем дело: я просто не могу забыть тебя. Ни один из моих старых защитных механизмов не срабатывает. Я пыталась забыться в работе. Я пыталась убедить себя, что моя нынешняя деятельность говорит о моем интеллектуальном и моральном превосходстве. Я занималась детьми в надежде, что моя тоска по тебе растворится в океане их чувств и желаний. Но ничего из этого не сработало. Потому что ты не травма, Фрэнсис. Ты не угроза моему существованию. Причина того, что я не могу убежать от тебя, проста: ты пробурил путь прямо к ядру моей личности.

Только не подумай, что я говорю об этом с позиции испуганного, зависимого человека с чувством самости, взращенном на почве чужого. Я просто имею в виду, что люди, которых мы любим, укореняются в нашем мозгу точно так же, как создаются и закрепляются воспоминания. Связь между нами стала результатом всех моих странствий и впечатлений, моих триумфов и ошибок, моих ран, воспоминаний, ценностей и мечтаний – из всего этого вместе. И теперь, когда я полностью кристаллизовалась как личность, любовь к тебе пронизывает меня насквозь. Ее уже нельзя из меня извлечь. Я никак не смогу от нее избавиться – только если забуду, кто я такая. Я Эрин Эйлиш. Я верю в человеческую стойкость. Я ценю образование. Я люблю тебя.

Мне бы хотелось, чтобы мое развитие происходило на твоих глазах. Но я не жду, что ты сразу пойдешь мне навстречу (хочу этого – да; жду этого – нет). Я готова снова начать с нуля. Медленно и постепенно вновь выстраивать то доверие, взаимопонимание и близость, которые между нами были. Нам обоим придется притвориться, что мы дети, начинающие новый учебный год с радостным предвкушением, но и с ностальгией по прошлому. Для начала нам нужно признать, что ошибки идут рука об руку с развитием. А еще научиться задавать друг другу вопросы, когда нам тяжело.

Даже в самые безмятежные времена ты всегда предпочитал работать медленно и методично, изучать предмет со всех сторон и читать мелкий шрифт. Не торопись. Моя любовь никуда не денется. На тебе не лежит никаких обязательств в этой борьбе за будущее, если даже ты согласишься вступить в нее вместе со мной. И, естественно, ты можешь думать о ней все что хочешь. Доверься своей интуиции и мудрости. А я доверюсь тебе.

Как бы то ни было, я не перестаю надеяться. Ну, только если иногда. Бывают дни, когда я фантазирую о том, как ты «выделишь мне комнату», как говорят в Вудстоке, хоть мы и будем жить как соседи. Может быть, как добродушно предполагает мой психотерапевт, тебе нужно время, чтобы залечить собственные раны и убрать эмоциональный блок, чтобы однажды прийти ко мне с чистым, открытым сердцем.

А вообще, я могла бы поклясться, что ты любишь меня, Фрэнсис. Время от времени, когда мне не так больно, я просматриваю твои странички в интернете, которые ты все еще используешь для связи с учениками и коллегами. И вот там все выглядит так, словно мы до сих пор работаем плечом к плечу, разделяя общие интересы и стремления. Мы как будто снова дискутируем во время ужина, уперев локти в обеденный стол; у тебя все тот же задумчивый взгляд, и ты все так же прижимаешь два пальца к губам. Недавно ты написал: «#хитростиучителя: хороший урок – это на одну пятую подготовка, на четыре пятых – театр». И еще: «#советвыпускникам: Новые технологии могут быть отличными партнерами на сцене. Только не давайте им переиграть вас». Иногда мне серьезно кажется, что твоя любовь ко мне витает прямо в воздухе, как запах дождя.

Бог свидетель, я прочла и услышала очень много умных мыслей по поводу «правды» за все эти годы. И можно честно? От большинства из них мне хочется взвыть или провалиться сквозь землю.

«Правда ранит», – говорят некоторые.

Нет, не ранит, если помогает тебе распрощаться со старыми предубеждениями. Тогда она лечит.

«Правда освободит тебя».

Чушь. Только ты сам можешь это сделать.

«Лжецу не верят, даже когда он говорит правду».

Но неужели моя правда не заслуживает даже большего доверия, учитывая то, как долго и упорно я ее скрывала?

В мире существует объективная истина, я уверена. Сложности с ее фиксацией возникают, потому что она начинает расширяться и усложняться, как только мы пытаемся рассмотреть ее более внимательно. Она как узор на обоях. Или как тема научной работы. Или как вселенная.

Истина – она как Солнечная система в том видео, которое вам с Джио так понравилось. То, что началось с демонстрации Земли, продолжилось орбитой Луны, а потом вы полетели через всю Солнечную систему мимо зодиакальных созвездий. Тогда вы увидели, что Солнце «на самом деле» яркое в сравнении со всеми остальными звездами. А правда продолжает распространяться дальше всех человеческих радиосигналов, за пределы галактики Млечного Пути, на сто тысяч световых лет вперед, и даже на сто миллионов, охватывая все галактики, известные ученым, а потом и все неисследованные темные пятна, которые еще только предстоит нанести на карты, а за ними и квазары – самые далекие объекты, которые мы способны увидеть.

Сейчас ты где-то далеко, за пределами радиосигнала. Ты и все, что ты считаешь правдой, в миллионах световых лет от меня. Но наши с тобой правды вращаются вокруг одной оси – я верю в это. А дальше – больше: неизведанная истина, к которой мы можем приблизиться только с надеждой и большой страстью к обучению.

Я хочу сказать тебе, что вижу твой истинный свет.

Во мне достаточно веры, смелости и любопытства, чтобы перешагнуть через свои представления о «себе», о «тебе», о «мире» и учиться. Даже если это значит признать собственную неправоту там, где я была непоколебима.

Как я уже говорила, обучение – это самая большая и искренняя любовь в моей жизни.

Но не единственная.

Я посылаю тебе это письмо в надежде, что старые пословицы не врут. «Когда ученик готов, приходит учитель». Возвращайся как можно скорее. Обещаю, я тоже тебя многому научу.

Благодарности

Я бесконечно благодарна Аманде Урбан, которая привела меня туда, где социопатия встречается с сочувствием, и вдохновила меня на образ, который позже превратился в Эрин Эйлиш. Также я бы никогда не решилась ступить на этот путь, если бы не Молли Стерн, которая всегда настаивала на том, что надо мыслить масштабнее. Алексис Уошем, Сара Бедингфил и Джулиан Бакли были поглощены этой историей в течение нескольких лет, и благодаря их четкому видению и мудрости она приобрела большую глубину, как и благодаря страсти Сары Брейвогель и живому участию всех в «Краун». Кэтлин Капрони помогала мне перемещаться между главами, во всех смыслах. Джоан и Дэвид Леманы – это живое воплощение любви – научили меня практически всему, что я знаю не из книг и не от учителей. Джонатан Итон научил меня искусству преподавания, радикальной смелости и стремлению к развитию. Джози Фриман помогла Эрин перенести ее современную трагедию на большую сцену. Дэвид Гейтс принял мою писательскую индивидуальность и помог мне сделать то же самое. Перефразируя Эдит Уортон, в жизни у нас есть один друг, который кажется продолжением нашей души; в лицах Клэр МакМиллан и Ивонн Джорджины Пюиг я нашла двоих.

Я не смогла бы написать этот роман без вдохновения, видения, поддержки и/или дружеского отношения людей, которых я перечислю ниже. Это: The American Program Bureau, Хизер Артнер, Элизабет Бэйли, Девон Бэнкс, Кристи Беннетт, Стефани Гулд Венсли, Меган Мэйхью Бергман, Свен Биркертс, Келли Браффет, Анджела Брасельманн, Дейв Берджесс, Рэйвен Кэйси, Берт Дарга, Эми Федерико, Джордонна Грэйс, Фрэнсис Морган Грейтхед, Имон Хэмилтон, Сара К. Хармвелл, Эми Хемпел, Сара Хендрик, Кит Хьюз, Корветт Хант, все в International Creative Management (особенно Молли Атлас и Ребекка Жочор), Том и Джеки Джэксоны, Мари Карр, Эйслин Кеог, Джефф Клиггман, Кристи ЛаФранчи, Эми Лайонс, Меган Маик, Ребека МакДугалл. Брук МакИвен, Стюарт Надлер, Бет О’Нил, Рена О’Коннор, Тесс Пэйдж, Патрисия Пин, Ирен Голдман-Прайм, Кит Робинсон, Акадия Уоллес Ресснер, Джина Ли Ронговд, семья Захсов (Каролина, Дуэйн, Дилан и Катрин), Патрик Шили, Нина Шенголд, мои друзья в Публичной Библиотеке Стоун Риджа (Барбара, Джуд, Тим и ныне покойная Сэнди Цинаман), Линн Шэрон Швартц, Кианна Саттон, Милана Тепермайстер, Пайпер Тикнор, Шалини Трехан, Анамин Туровски, Эбби Уилсон, Сьюзан Уисслер и Марк Вундрелих. Отдельную благодарность хочу выразить Колледжу Беннингтона с его замечательной магистерской Писательской программой, дому-музею Эдит Уортон «Маунт» в городе Ленокс в Массачусетсе и книжному магазину «Постмарк Букс» в Розендейле, Нью-Йорк. И последними, но не по значению, я хочу упомянуть своих детей, которые научили меня искренности на собственном примере и остались для меня семьей, о которой только можно мечтать.

Примечания

1

Бротиган Ричард. В арбузном сахаре. Азбука, 2010. Пер. Фаина Гуревич. (Прим. пер.)

2

ИМКА (YMCA, Young Men’s Christian Association) – молодежная волонтерская организация. Известна благодаря организации детских лагерей… (Прим. пер.)

3

Известный стейк-хаус в Нью-Йорке. (Прим. ред.)

4

Поджанр инди-попа, для представителей которого характерна примитивная простота звучания. (Прим. ред.)

5

«Селестинские пророчества» («The Celestine Prophecy») – роман Джеймса Рэдфилда 1993 года, в котором поднимаются различные психологические и духовные темы в контексте древних восточных традиций и течения нью-эйдж (new-age). (Прим. пер.)

6

«Клан Пещерного Медведя» – роман Джин Ауэл, ставший одним из самых читаемых произведений современности. (Прим. ред.)

7

«Дзен и искусство ухода за мотоциклом» – бестселлер американского писателя Роберта Персига. (Прим. ред.)

8

Джон Хьюз – американский кинорежиссёр, сценарист и кинопродюсер. Среди его работ такие фильмы, как «16 свечей», «Клуб „Завтрак“», «Феррис Бьюллер берет выходной» и многие другие. (Прим. ред.)

9

Kmart – сеть розничных магазинов в США. (Прим. ред.)

10

United Airlines – американская авиакомпания, одна из крупнейших в США и в мире. (Прим. ред.)

11

Пол Дюркан (Paul Durcan, род. в 1944 г.) – современный ирландский поэт. (Прим. пер.)

12

Гэльская атлетическая ассоциация, или ГАА – ирландская международная общественная организация, действующая в сфере культуры и спорта и вовлекающая спортсменов-любителей. (Прим. ред.)

13

Джоан Арматрейдинг – британская вокалистка, гитаристка, пианистка, композитор, автор текстов, продюсер, выступающая в жанрах поп и рок. (Прим. ред).

14

Джон Чарльз Джулиан Леннон – британский рок-музыкант, певец, первый сын основателя группы The Beatles Джона Леннона. (Прим. ред.)

15

«Too Late for Goodbyes».

16

«And She Was»

17

Филип Артур Ларкин (англ. Philip Arthur Larkin, 1922–1985 гг.) – британский поэт, писатель и музыкальный критик. (Прим. пер.)

18

Делать подношения феям и лепреконам, обосновавшись на новом месте, – старинная ирландская традиция. (Прим. пер.)

19

Tesco – британская транснациональная корпорация, крупнейшая розничная сеть в Великобритании. (Прим. ред.)

20

Братья Харди (The Hardy Boys) – серия книг детских детективов, написанных различными литературными призраками под псевдонимом Франклин У. Диксон. В США выходит с 1927 года. (Прим. пер.)

21

Школа прерий (Prairie school) – восьмая книга в серии писательницы Лоис Ленски «Американская региональная серия», вышедшая в 1951 году. (Прим. пер.)

22

Элоиза (англ. Eloise) – серия детских книг, написанных американской писательницей Кей Томпсон в 1950 году. (Прим. пер.)

23

Kiehl’s LLC – американская сеть магазинов косметики, специализирующаяся на средствах по уходу за волосами и телом. (Прим. ред.)

24

Шорле – коктейль из вина с минеральной водой или с лимонадом. (Прим. ред.)

25

Randy (англ.) – в британском сленге означает «перевозбужденный», «озабоченный», «похотливый». (Прим. ред.)

26

American Express Credit Cards – американская финансовая компания, занимающаяся выпуском кредитных карт. (Прим. ред.).

27

«Крик Вильгельма» – звуковой эффект предсмертного вопля, часто используемый в кинематографе. (Прим. ред.)

28

Майя Энджелоу – американская писательница и поэтесса, удостоенная Пулитцеровской премии. (Прим. ред.)

29

Эйр-би-эн-би (англ. Airbnb) – онлайн-платформа для размещения и поиска объявлений о краткосрочной аренде частного жилья по всему миру. (Прим. пер.)

30

Понивилль (англ. Ponyville) – вымышленный город из вселенной сериала «Дружба – это чудо». (Прим. ред.)

31

Джексон Поллок (англ. Jackson Pollock) – американский художник, работавший в жанре абстрактного экспрессионизма. (Прим. ред.)

32

МЭШ (англ. M*A*S*H) – американский телесериал, выходивший в эфир на канале CBS с 1972 по 1983 год, о жизни военного передвижного хирургического госпиталя во время Корейской войны. (Прим. пер.)

33

Убрать Картера (англ. Get Carter) – американский художественный фильм 1971 года в жанре криминального триллера с Сильвестром Сталлоне. (Прим. пер.)

34

Придурки из Хаззарда (англ. The Dukes of Hazzard) – американский телесериал, выходивший в эфир на канале CBS с 1979 по 1985 год. (Прим. пер.)

35

Хауди-Дуди (англ. Howdy Doody) – американская детская телепередача с цирковыми элементами и номерами на тему американского Запада, которая транслировалась по телеканалу NBC в 1947–1960 годы. (Прим. пер.)

36

Флаг острова Мэн представляет собой красное полотнище, в центре которого расположен трискелион – соединенные вместе три бегущие ноги (мэнск. ny tree cassyn – «три ноги»). (Прим. ред.)

37

Время Вопросов, Охота за антиквариатом (англ. «Question Time», «Antiques Roadshow») – британские телевизионные передачи. (Прим. пер.)

38

Голубой Питер (англ. Blue Peter) – британская детская телевизионная передача. (Прим. пер.)

39

Магнус Бэрфут (англ. Magnus Barefoot) – Магнус Голоногий, или Босоногий; король Норвегии (1093–1103). (Прим. ред.)

40

Мананнан Мак Лир – в ирландской мифологии владыка моря, живущий в Эмайн Аблах (в переводе – Яблоневый Эмайн, Яблочное имение), Стране Вечной Юности. (Прим. пер.)

41

Персонажи пьесы британского драматурга Бернарда Шоу «Пигмалион» (1912 г.), в которой лондонский профессор пытается обучить уличную цветочницу языку и правилам поведения, принятым в высшем обществе. (Прим. пер.)

42

Игра слов: Портаун (англ. Poortown) в буквальном переводе с английского – «Бедный город». (Прим. пер.)

43

Джейн Моррис Гудолл (англ. Jane Morris Goodall) – британский приматолог, этолог и антрополог, посол мира ООН. Широко известна благодаря изучению социальной жизни и интеллекта шимпанзе. (Прим. пер.)

44

«I was in the dark, I was falling hard with an open heart» (англ.) – строчка из песни «Wide Awake». (Прим. ред.)

45

«How strange that I don’t know you at all» (англ.) – строчка из песни «Come Back Be Here». (Прим. ред.)

46

Игра слов: героиня называет себя Miss Grace, то есть своим настоящим именем. (Прим. ред.)

47

НСРКА (NCARB, National Council of Architectural Registration Boards (англ.) – Национальный Совет Регистрационной Коллегии по Архитектуре, некоммерческая организация, действующая в США и еще ряде регионов.

48

«Fly Me to the Moon» – традиционная джаз-песня, написанная Бартом Ховардом в 1954 году. (Прим. ред.)

49

Вероятно, отсылка к т. н. «Ленголленским леди». Элеанор Бартлер и Сара Понсонби – две аристократки из знатных ирландских семей, жившие в конце XVIII – начале XIX веков, которые шокировали и потрясли общество своего времени своими нетрадиционными отношениями. (Прим. пер.)

50

Имеются в виду события 1995 года, когда махинации Лисона были раскрыты (создание липовых счетов во избежание отправки отчетов о торгах в лондонский офис). (Прим. ред.)

51

20 декабря 1995 года Букингемский дворец официально объявил, что королева послала письма принцу Чарльзу и принцессе Диане. (Прим. ред.)

52

Выступление группы «Blur» в сентябре 1995 года. (Прим. ред.)

53

Убийство Филипа Лоуренса. (Прим. ред.)

54

Sky, The Face – британские журналы, посвященные музыке, моде и популярной культуре. (Прим. ред.).

55

Аттары – духи на основе масел, популярные прежде всего в Индии. Масла для них изготовляются из ароматического сырья (цветочных лепестков, древесины, специй, смол и др.), дистиллированного в воде при низкой температуре и давлении, и эфирного масла белого сандала. (Прим. пер.)

56

Цепь (chain – англ.) – в отношении купли и продажи недвижимости – это последовательность приобретений домов, каждое из которых связано с последующим и предыдущим. Термин используется в основном в Великобритании. (Прим. пер).

57

Письмо о намерениях – письмо, где автор (например, покупатель) формально сообщает о своих намерениях что-то совершить. (Прим. ред.)

58

Найджела Лоусон – британская журналистка, ресторанный критик и автор кулинарных книг. (Прим. ред.)

59

Бенджамин Мур (англ. Benjamin Moore) – элитная марка краски. (Прим. пер.)

60

Крейгслист (англ. Craigslist) – сайт электронных объявлений, популярный в США. (Прим. ред.)

61

Димсам – легкие блюда, представляющие собой разложенные по нескольким блюдцам небольшие порции десерта, фруктов, овощей или морепродуктов. (Прим. ред.)

62

Даркнет (англ. DarkNet) – анонимная сеть, которая представляет собой систему не связанных между собой виртуальных туннелей, предоставляющая передачу данных в зашифрованном виде. (Прим. ред.)

63

Sic – латинское слово, означающее «так», «таким образом», «именно так». Употребляется для того, чтобы показать, что предыдущее необычное написание является верным, а не ошибочным. Здесь героиня указывает на распространенную ошибку: использование «Your» (рус. ваша) вместо «You’re» (рус. вы). (Прим. ред.)

64

Антациды – лекарственные препараты, предназначенные для лечения заболеваний желудочно-кишечного тракта. (Прим. ред.)

65

Джон Клиз (англ. John Cleese) – известный британский актер, сценарист, комик, участник культовой комедийной группы «Монти Пайтон». (Прим. пер.)

66

Тайм-Уорнер-Центр (англ. Time Warner Center) – двухбашенный многофункциональный комплекс в Мидтауне Манхэттена, к югу от Центрального парка. (Прим. ред.)

67

Здесь и далее – игра слов: английское cat (читается как «кэт») – переводится как «кошка», английское kitty (читается как «китти») – переводится как «котенок». (Прим. пер.)

68

Тук-тук (моторикша) – крытый трехколёсный мотоцикл или мотороллер, предназначенный для перевозки пассажиров или груза. (Прим. ред.)

69

Сонгтхэу (сонгтэо, тайск. สองแถว – «две скамьи») – открытый пикап или средних размеров грузовик с оборудованными в кузове сиденьями. Часто используются в Таиланде и Лаосе в качестве маршрутных такси. Аналог – тук-тук. (Прим. пер.)

70

Бат – денежная единица Таиланда. (Прим. пер.)

71

Луангпхабанг – город в Лаосе. (Прим. пер.)

72

Риель – денежная единица Камбоджи. (Прим. пер.)

73

Пханган – остров в Сиамском заливе в Таиланде. Известен благодаря проводимой на нем ежемесячной вечеринке «Full Moon Party». (Прим. пер.)

74

Барода – княжество в составе Британской Индии. (Прим. пер.)

75

Палак панир – традиционное вегетарианское блюдо индийской кухни. (Прим. пер.)

76

«Матильда» (англ. Matilda) – книга британского писателя Роальда Даля, вышедшая в 1988 году, про девочку-гения, у которой не ладятся дела ни дома, ни в школе. (Прим. пер.)

77

Ганга Аарти – это ежедневный ритуал поклонения богине Ганге, обычно проводится на рассвете или закате на берегу священной реки Ганг. (Прим. пер.)

78

Садху- термин, которым в индуизме и индийской культуре называют аскетов, святых и йогинов. (Прим. пер.)

79

Асси Гхат – самый южный гхат города Варанаси, который находится возле места, где река Асси втекает в Ганг; гхаты – буквально «причал», «пристань» – каменные сходы к реке Ганг. (Прим. пер.)

80

Кейлогер – программное обеспечение или устройство, регистрирующее различные действия пользователя. (Прим. пер.)

81

Кармен Сандиего (англ. Carmen Sandiego) – выдуманный персонаж, профессиональная воровка, которая переквалифицировалась и стала детективом; появлялась в ряде компьютерных игр, передач и мультфильмов, выпущенных в США. (Прим. пер.)

82

Ergo (лат.) – следовательно. (Прим. ред.)

83

В оригинале героя зовут Francis – как и папу римского Франциска (англ. Pope Francis). (Прим. ред.)

84

Дэвид Ремник (англ. David Remnick) – американский журналист, писатель и редактор. Лауреат Пулитцеровской премии. Главный редактор журнала The New Yorker. (Прим. пер.)

85

«Дельта Венеры» (англ. Delta of Venus) – роман французской писательницы Анаис Нин, написанный писательницей еще в 40-х годах XX века, но выпущенный впервые только в 1977 году. Роман считается одним из классических произведений эротической литературы. (Прим. пер.)

86

Strand (англ.) – крупный независимый книжный магазин на Бродвее. (Прим. пер.)

87

«Невежественный учитель: пять уроков интеллектуальной эмансипации» (франц. Le maître ignorant: Cinq leçons sur l’émancipation intellectuelle) – книга французского мыслителя Жака Рансьера (франц. Jacques Rancière), выпущенная в 1987 году. (Прим. пер.)

88

Лоферы – туфли без шнурков и с небольшим каблуком, мыски которых украшены приподнятым полукруговым швом. (Прим. ред.)

89

Лакшми – богиня благополучия, изобилия, процветания, богатства, удачи и счастья в индуизме. (Прим. ред.)

90

Бенарес – другое название города Варанаси. (Прим. пер.)

91

Вада – вегетарианские картофельные котлеты, обычно подающиеся с несладкими булочками; блюдо, распространенное в некоторых индийских штатах. (Прим. пер.)

92

Аспары – в индуистской мифологии полубогини, духи облаков и воды. (Прим. пер.)

93

Шерпы – народность, проживающая в Восточном Непале, в районе горы Джомолунгма. (Прим. пер.)

94

Чиллум – приспособление для курения конопли. Представляет из себя прямую трубку с ограничителем внутри. (Прим. пер.)

95

Бом Шанкар – одна из мантр, которые приверженцы индуизма произносят во время курения. (Прим. пер.)

96

Геррит Томас Ритвельд (1888–1964) – нидерландский дизайнер мебели и архитектор, участник художественной группы «Стиль». Один из создателей стиля неопластицизм. (Прим. пер.)

97

Кит Харинг (1958–1990) – американский художник, скульптор и общественный деятель; представитель стиля поп-арт. (Прим. пер.)

98

Лоретта Люкс (род. 1969 г.) – фотограф-художник, известная прежде всего сюрреалистичными портретами детей. (Прим. пер.)

99

BAFTA (Британская академия кино и телевизионных искусств; англ. The British Academy of Film and Television Arts) – независимая общественно-благотворительная организация Великобритании и название награды, которая вручается этой институцией за достижения в области кинематографии. (Прим. пер.)

100

Daily Beast, Gothamist, Gawker – нзвания сайтов с новостями и слухами Нью-Йорка. (Прим. пер.)

101

Карточки Делэйни (англ. Delaney card) – часть метода управления школьным классом; используются в школах Нью-Йорка с 1950-х годов; на карточке отображается место, где сидит ученик, даты, когда он отсутствовал, а также важная личная информация – имя, фамилия, адрес, телефон и др… (Прим. пер.)

102

Строчка из песни группы Wham! «I’m your man» (Call me good, call me bad / Call me anything you want to, baby). (Прим. ред.)

103

Мэнсплейнинг (англ. Mansplaining, неологизм, состоящий из слов man (англ. «мужчина») и explain (англ. «объяснять») – слово, обозначающее стремление мужчины объяснить женщине нечто очевидное, возникающее из чувства собственного превосходства. (Прим. пер.)

104

«She Walks in Beauty» (1814 г.)

105

Ласси – индийский напиток. Приготовляется на основе йогурта с добавлением воды, соли, сахара, специй, фруктов и льда путем взбивания. (Прим. пер.)

106

Travelzoo, Expedia – американские компании, занятые в сфере туризма; через одноименные сайты осуществляется поиск отелей, транспорта, услуг и др. (Прим. пер.)

107

Telnet – сетевой протокол, средство связи, которое устанавливает транспортное соединение между терминальными устройствами, клиентами, то есть компьютером и другой машиной, сервером, если они объединены в единую сеть. (Прим. пер.)

108

Top of the Standard – один из самых дорогих баров-ресторанов Нью-Йорка. (Прим. пер.)

109

Кэти Курик (англ. Katie Couric) – американская телеведущая и журналистка; первая женщина в истории американского телевидения, которая вела выпуски вечерних новостей на одном из главных каналов страны. (Прим. пер.)

110

Рутинг (англ. Rooting) – процесс получения прав суперпользователя на устройствах под управлением операционной системы Android или оболочек Android. Основными целями рутинга являются снятие ограничений производителя либо оператора связи, манипулирование системными приложениями и возможность запуска приложений, требующих прав администратора. (Прим. пер.)

111

«Дербеттс» (англ. Debrett’s) – контора по оказанию различных услуг и издательство, авторитет в области этикета и правил поведения. Основана в 1769 году в Англии: в этом же году вышло первое «Руководство Дербетта». (Прим. пер.)

112

«Пиппин» (англ. Pippin) – мюзикл 1972 года композитора Стивена Шварца.

113

«Heat» – британский журнал, специализирующийся на новостях и сплетнях о знаменитостях. Считается классической желтой прессой. (Прим. пер.)

114

Запеченная Аляска – десерт. Мороженое на бисквитной подложке, покрытое взбитыми яичными белками, зарумяненными в духовке. (Прим. пер.)

115

Мономиф – термин, обозначающий единую для любой мифологии структуру изображения странствий и жизни героя. Введен американским исследователем Джозефом Кэмпбеллом (1904–1987), который считал, что в любом из известных нам мифов герой проходит одни и те же испытания, один и тот же жизненный путь. (Прим. пер.)

116

«Топорик» (англ. «Hatchet») – роман для подростков американского писателя Гэри Полсона, написанный в 1986 году и рассказывающий о выживании в диких условиях. (Прим. пер.)

117

Отсылка к цитате У. Шекспира: «Что значит имя? Роза пахнет розой, Хоть розой назови её, хоть нет» («Ромео и Джульетта», перевод Б. Пастернака). (Прим. ред.)

118

«Операция» (англ. «Operation») – настольная игра, развивающая мелкую моторику. Игроки выступают в качестве «докторов», которые «оперируют пациента» (неофициальное имя «пациента» – «Полый Сэм»). Задача заключается в том, чтобы щипчиками доставать из металлических полостей мелкие пластиковые предметы разных форм и размеров (форма полости и извлекаемый предмет зависят от того, какая выполняется «операция»; например, во время операции под названием «Вода по колено» игрок извлекает из углубления на колене «Полого Сэма» маленькое ведерко, а при операции «Адамово яблоко» – яблочко из углубления на шее). Если щипчики ударяются о края углубления, то мигает лампочка и звучит специальный сигнал. (Прим. пер.)

119

Цзяо Синтао (англ. Jiao Xingtao) – современный художник и скульптор.

120

Восьмушка (англ., сленг. eight ball) – примерно 3,5 грамма. (Прим. пер.)

121

Бел пури – индийская пряная закуска из хрустящей лапши, орехов, воздушного риса, сушеных овощей и сушеных картофельных чипсов с сухой смесью для приготовления соуса чатни… (Прим. пер.)

122

Алу тикки – индийская закуска из вареного картофеля, бобов и специй карри. (Прим. пер.)

123

Правило Миранды – юридическое требование в США, согласно которому во время задержания задерживаемый должен быть уведомлен о своих правах. (Прим. ред.).

Content

Корен Зайлцкас
Учитель драмы

Грейси Мюллер

Глава один

Глава два

Глава три

Глава четыре

Глава пять

Глава шесть

Глава семь

Трейси Бьюллер

Глава восемь

Глава девять

Глава десять

Глава одиннадцать

Глава двенадцать

Глава тринадцать

Глава четырнадцать

Глава пятнадцать

Глава шестнадцать

Марианна де Феличе (Пять лет спустя)

Глава семнадцать

Глава восемнадцать

Глава девятнадцать

Глава двадцать

Глава двадцать один

Глава двадцать два

Глава двадцать три

Глава двадцать четыре

Глава двадцать пять

Глава двадцать шесть

Глава двадцать семь

Глава двадцать восемь

Глава двадцать девять

Глава тридцать

Глава тридцать один

Глава тридцать два

Глава тридцать три

Глава тридцать четыре

Эрин Эйлиш

Эпилог

Благодарности

Примечания