Джордж Стайнер

Толстой и Достоевский

Противостояние

Печатается с разрешения литературных агентств Georges Borchardt, Inc и Andrew Nurnberg Associates

© 1959, 1996 by George Stainer

© Григорьев Г. Л., 2018

© ООО «Издательство „АСТ“», 2019

Все даты, относящиеся к жизни и творчеству Толстого и Достоевского, приведены по старому стилю — т. е. минус двенадцать дней относительно нового стиля.

Дж. С.

* * *

Часть 1

Книгу только тогда и находишь, когда можешь понять ее[1].

Письмо Гете Шиллеру, 6 мая 1797 г.

I

Литературная критика должна рождаться из долга любви. Очевидным, но и таинственным, путем стихотворение, пьеса или роман захватывают наше воображение. Закрывает книгу уже не тот человек, что открыл ее. Воспользуемся образом из другой сферы: тот, кто подлинно проникся картиной Сезанна, будет теперь видеть яблоко или стул по-новому. Великие произведения искусства проходят через нас подобно штормовому ветру, они распахивают двери восприятия, наседают своей преображающей мощью на архитектуру наших представлений. Мы стремимся зафиксировать результаты их воздействия, навести новый порядок в нашем покачнувшемся доме. Повинуясь некоему базовому общинному инстинкту, мы стремимся поведать другим о том, какие чувства и какой силы мы испытали. Стараемся убедить их открыться нашему опыту. Из этого и рождаются наиболее глубокие наблюдения из тех, что подвластны литературной критике.

Я говорю так, поскольку современная критика обладает совсем иными чертами. Насмешливая, придирчивая, безмерно продвинутая в плане философских корней и сложных инструментов, она зачастую больше любит хоронить, чем хвалить. Разумеется, существует немалый объем того, что похоронить стоит, если речь идет о здоровье языка и чувства. Есть много книг, которые не обогащают наше сознание, не служат источниками жизни, а вместо этого искушают нас, предлагая легкость, грубость и эфемерные утешения. Но такие книги — объект для подневольного ремесла книжного обозревателя, а не для медитативного, сотворческого искусства критика. Число выдающихся произведений в мире не исчерпывается списками «ста великих книг», и тысячей оно тоже не исчерпывается. Но оно все же не бесконечно. В отличие от обозревателя или историка литературы, критик должен посвящать себя шедеврам. Его основная задача — проводить черту не между хорошим и плохим, а между хорошим и наилучшим.

Опять же, современная система взглядов теряет уверенность оценки. Расшатав крепления установленного культурно-политического строя, она утратила ясную уверенность, которая позволяла Мэтью Арнольду[2] в своих лекциях о переводе Гомера говорить о «пяти или шести величайших поэтах мира». Такие слова — не для нас. Мы стали релятивистами, которым некомфортно от мысли, что литературная критика пытается наложить недолгие чары диктата на естественную переменчивость вкуса. По мере отклонения Европы от опорной оси истории мы перестали считать классические и западные традиции единственными в своем роде. Горизонты искусства вышли за доступные человеку пределы обзора во времени и пространстве. Две наиболее характерные поэмы нашего времени — «Бесплодная земля» Элиота и «Песни» Эзры Паунда — опираются на восточную философию. С полотен Пикассо на нас взирают искаженные мстительностью конголезские маски. Наш рассудок омрачен войнами и жестокостями XX века, мы с недоверием смотрим на оставленное нам наследие.

Но нельзя сдаваться окончательно. В излишнем релятивизме лежат семена анархии. Критика призвана вернуть нас к нашей великой родословной, к непревзойденной традиции высокой эпопеи и ее развитию от Гомера до Мильтона, к грандиозности древнегреческой, елизаветинской и неоклассической драмы, к мастерам романа. Критика должна стоять на том, что даже если Гомер, Данте, Шекспир и Расин больше не считаются величайшими поэтами в масштабах всего мира (мир стал для этого слишком огромен), они все равно сохраняют свое величие в той части мира, из которой наша цивилизация черпает свои жизненные силы, и которую она защищает, отстаивая свои пошатнувшиеся позиции. Настойчиво указывая на бесконечное многообразие человеческих отношений, на роль социально-экономических факторов, историки хотят, чтобы мы отбросили старые определения, фундаментальные, значимые для нас категории. Как можем мы, задают они вопрос, применять одно и то же понятие к «Илиаде» и «Потерянному раю», если их разделяет тысячелетняя история? Имеет ли какой-либо смысл термин «трагедия», если мы относим его и к «Антигоне», и к «Королю Лиру», и к «Федре»?

Ответ состоит в том, что древние базовые ориентиры и навыки осмысления — глубже, чем неумолимость времени. Традиция и нарастающая волна единства не менее реальны, чем чувство разлада и дезориентации, которое наслали на нас новые темные времена. Давайте называть «эпической» ту форму поэтического восприятия, в центре которой лежит исторический момент или религиозный миф, давайте определять как «трагедию» то видение мира, чьи смысловые принципы происходят из бренности человеческого существования, из того, что Генри Джеймс называл «способностью вообразить катастрофу». Ни одно из этих определений не будет исчерпывающим или всеохватным. Но они вполне достаточны, чтобы напомнить нам о великих традициях и духовных родословных, чьи ветви роднят Гомера с Йетсом и Эсхила с Чеховым. Именно к ним должна обращаться критика с восторженным благоговением и ощущением непрестанно возобновляемой жизни.

В сегодняшней критике этого вопиюще недостает. Вокруг нас процветает новая безграмотность — безграмотность тех, кто может прочесть лишь односложные слова или полные ненависти или дурновкусия фразы, но не способен ухватить смысл языка, когда тот пребывает в состоянии красоты или истины. «Полагаю, — справедливо пишет Р. П. Блэкмур[3], один из тончайших современных критиков, — что у нас налицо — явные свидетельства дефицита (и именно в нашем обществе дефицит этот никогда прежде не был столь серьезным) ученых и критиков, которые могли бы справиться с одной конкретной задачей — наладить чуткую связь между аудиторией и произведениями искусства, выполнить работу посредника». То есть, не судить, не анатомировать — а посредничать. Лишь через любовь к произведению, через постоянное и мучительное признание дистанции, отделяющей его профессию от искусства поэзии, критик может осуществить подобное посредничество. Эта любовь обрела свет через горечь. Она наблюдает за чудом творческого гения, распознает принципы его бытия, демонстрирует его аудитории, сознавая, что никакого участия в его создании не принимала — или, разве что, самую малость.

Это я и понимаю под основными принципами «старой критики» в отличие, отчасти, от блестящей и превалирующей ныне школы, которую называют «новой критикой». Старая критика рождена восхищением. Порой она делает шаг назад, дабы взглянуть на текст отстраненно и оценить нравственные цели. Она полагает, что литература существует не изолированно, а является одним из центров игры историко-политических энергий. Самое главное — старая критика философична по своему характеру и охвату. Она исходит — в самом общем приложении — из веры, конкретизированной Жан-Полем Сартром в его эссе о Фолкнере: «техника романа всегда отсылает нас к метафизике романиста». В произведениях искусства собраны мифологии ума, героические попытки человеческого духа придать порядок хаосу опыта, истолковать его. Хотя философское содержание, введенные в поэму мировоззрения или размышления и неотделимы от эстетической формы, они все же работают по собственным принципам. Есть множество примеров, когда искусство внушает нам идеи и убеждения, подвигает к действию. Современные критики, за исключением марксистов, не всегда уделяют этому внимание.

У старой критики есть свои пристрастия: она склонна верить, что к уступкам или бунту «величайших поэтов мира» подвигает божественное таинство, что существуют масштабы замысла и поэтической силы, которых светское искусство достичь не может или, во всяком случае, пока не достигло. Как утверждает Мальро[4] в «Голосах безмолвия», человек заточен между конечностью человеческой природы и бесконечностью звезд. Лишь через созданные им памятники разума и художественные творения может претендовать он на трансцендентальное положение. В этом он имитирует творящую силу Божества и соперничает с ней. Таким образом, в самом сердце творческого процесса лежит религиозный парадокс. Ни один человек не создан в столь полной мере по образу Божьему, как поэт, и не является Его соперником с той же неизбежностью. «Я всегда чувствую, — писал Д. Г. Лоуренс, — словно стою обнаженным в ожидании, когда пламень Всемогущего пройдет сквозь меня — и это довольно жуткое чувство. Чтобы быть художником, надо быть чудовищно религиозным». Чтобы быть настоящим критиком, этого, пожалуй, не требуется.

Эти ценности я и буду иметь здесь в виду, говоря о Толстом и Достоевском. Это — величайшие романисты (всякая критика в моменты истины догматична; и старая критика тоже открыто оставляет за собой право быть догматичной и использовать превосходные степени). «Ни один английский романист, — писал Э. М. Форстер, — по величию не сравнится с Толстым, столь полно изобразившим жизнь человека как с частной, так и с героической стороны. Ни один английский романист не исследовал душу человека так глубоко, как Достоевский». Суждение Форстера можно распространить и за пределы английской литературы. Оно определяет соотношение Толстого и Достоевского с искусством романа в целом. Однако сама природа подобного утверждения такова, что его нельзя наглядно проиллюстрировать. В некотором любопытном, но вполне определенном смысле, это — вопрос «слуха». Те же ноты, которыми мы пользуемся, говоря о Гомере или Шекспире, хорошо звучат и в применении к Толстому и Достоевскому. Мы вполне можем одновременно говорить об «Илиаде» и «Войне и мире», о «Короле Лире» и «Братьях Карамазовых». Проще некуда, но и сложнее — тоже. Однако повторюсь: подобное заявление нельзя подкрепить рациональными доказательствами. Нет мыслимого способа продемонстрировать, что, если человек ставит «Мадам Бовари» выше «Анны Карениной» или считает, что «Послы» по размаху и значению сопоставимы с «Бесами», то он неправ и не различает на слух некоторые важные ступени тональности. Но подобное «отсутствие слуха» не поддается логическим аргументам (кто смог бы убедить Ницше — одного из острейших умов всех времен из тех, кто касался музыки, — в том, что ставить Бизе выше Вагнера — это противоестественная ошибка?) Я больше скажу: бесполезно оплакивать «неиллюстрируемость» критических суждений. Критики — может, из-за того, что они осложняют художникам жизнь, — обречены иметь нечто общее с покойной Кассандрой. Даже когда их зрение максимально ясно, у них нет способов доказать свою правоту. Но Кассандра была права.

Таким образом, позвольте мне твердо заявить о своей непоколебимой убежденности в том, что Толстой и Достоевский — это выдающиеся фигуры среди романистов. В охвате видения и в мощи исполнения им нет равных. Лонгин[5] употребил бы здесь — и вполне уместно — слово «возвышенное». Они обладали силой с помощью языка конструировать «реальности» — ощутимые чувствами и материальные, но в то же время проникнутые таинством и жизнью духа. Именно эта сила отличает упомянутых Мэтью Арнольдом «величайших поэтов мира». Хотя Толстой и Достоевский своим масштабом охвата стоят особняком — посмотрите, какая сумма жизни собрана в «Войне и мире», «Анне Карениной», «Воскресении», «Преступлении и наказании», «Идиоте», «Бесах» и «Братьях Карамазовых», — они все же представляют собой неотъемлемую часть расцвета русского романа XIX столетия. Расцвет этот — в данной, вводной главе я рассмотрю его обстоятельнее — был одним из трех главнейших моментов триумфа, которые знала история западной литературы (остальные два — это эпоха древнегреческих драматургов и Платона и век Шекспира). В каждый из этих трех моментов западная мысль посредством поэтической интуиции совершила скачок в неизведанное, и сформировалась большая часть наших представлений о природе человека.

Было и еще будет написано немало книг о драматизме и показательности биографий Толстого и Достоевского, о месте этих писателей в истории романа, о роли их политических и теологических взглядов в истории идей. Когда Россия с идеями марксизма подошла к порогу имперского статуса, нас настигла пророческая мысль Толстого и Достоевского, ее применимость к нашим собственным судьбам. Но здесь требуется более узкий и в то же время более обобщенный подход. Прошло уже достаточно времени, чтобы мы смогли осознать величие Толстого и Достоевского в перспективе основных традиций. Толстой предлагал сравнивать его произведения с Гомером. «Война и мир» и «Анна Каренина» в куда большей степени, чем «Улисс» Джойса, воплощают возрождение эпоса, возвращение в литературу тональностей, нарративных практик и форм артикуляции, которые ослабли в западной поэтике после эпохи Мильтона. Но чтобы понять, почему это так, и адаптировать к мысли критика непосредственное и безошибочное узнавание Гомеровых элементов, требуется чтение чуткое и внимательное. В случае с Достоевским более скрупулезный взгляд также необходим. Общепризнанным является то, что его гений лежит в плоскости драмы, что он во многих существенных отношениях обладал неведомым со времен Шекспира (на подобное сравнение он и сам намекал) всеобъемлющим и естественным драматическим складом. Но лишь публикация и перевод достаточного количества черновиков и записных книжек Достоевского (к этим материалам я собираюсь широко обращаться) — сделали возможным проследить многообразные взаимосвязи между его концепцией романа и техникой драмы. После «Фауста» Гете идея театра — говоря словами Фрэнсиса Фергюссона[6] — в части трагедии пережила резкий упадок. Цепочка бытия, которую выраженное родственное сходство позволяло протянуть назад до Эсхила, Софокла и Еврипида, казалась оборванной. Но роман «Братья Карамазовы» твердо укоренен в мире «Короля Лира»; в прозе Достоевского целиком восстановилось трагическое ощущение жизни в старом понимании. Достоевский — один из великих поэтов-трагиков.

Экскурсы Толстого и Достоевского в политическую теорию, теологию, историческую науку чаще всего игнорируют, считают эксцентричностью гениев или примерами курьезной слепоты, которую наследуют великие умы. В сфере же, где им уделяют серьезное внимание, проводится строгая граница между литературой и философией. Но у зрелой писательской техники и метафизики есть объединяющие аспекты. И у Толстого, и у Достоевского — как, думается, и у Данте — поэзия и метафизика, импульс к творчеству и импульс к систематическому осмысливанию являлись хоть и сменяющими друг друга, но все же неразделимыми реакциями на груз опыта. То есть, толстовская теология и присутствующее в его романах и рассказах мировоззрение прошли через один и тот же плавильный котел убеждений. «Война и мир» — это поэма об истории, но истории, рассматриваемой в особом свете — или, если угодно, в особой тьме — толстовского детерминизма. Поэтика этого писателя и выдвигаемый им миф о человеческих отношениях одинаково актуальны для нашего осмысления. Метафизике Достоевского в последнее время уделяется особое внимание, она составляет одну из определяющих основ современного экзистенциализма. Но почти ничего не говорится о взаимосвязи между мессиански-апокалиптическим взглядом автора и реальными формами его искусства. Как метафизика попадает в литературу и что с ней происходит, когда она там оказывается? В последней главе мы рассмотрим эту тему на примере «Анны Карениной», «Воскресения», «Бесов» и «Братьев Карамазовых».

Почему книга называется «Толстой или Достоевский?» Потому что я предлагаю рассмотреть созданное ими и определить природу их гения, противопоставив их друг другу. Русский философ Бердяев писал: «Можно установить два строя души, два типа души — один благоприятный для восприятия толстовского духа, другой — для восприятия духа Достоевского». Его слова подкреплены опытом. Читатель может считать их обоих великими мастерами литературы — то есть, он может найти в их романах самое всеохватывающее и доскональное изображение жизни. Но спроси его строже, и он выберет лишь одного из них. А если он еще и пояснит свой выбор, это, полагаю, будет значить, что вы постигли его собственную натуру. Выбор между Толстым и Достоевским предопределяет то, что у экзистенциалистов называется «вовлеченностью», он заставляет воображение остановиться на одной из двух радикально противоположных интерпретаций человеческой судьбы, исторического будущего, таинства Бога. Вновь обращаясь к Бердяеву: Толстой и Достоевский служат примером неразрешимого противоречия, где «сталкиваются две избирающие воли, два первоощущения бытия». Эта конфронтация затрагивает преобладающий дуализм западной мысли, уходящий корнями в диалоги Платона. Но также она самым трагическим образом имеет отношение к идеологической войне нашего времени. Советские печатные станки выдают буквально миллионы экземпляров толстовских романов; «Бесы» же были изданы в СССР лишь недавно и весьма неохотно.

Но можно ли вообще сравнивать Толстого и Достоевского? Или воображаемый диалог этих умов и их взаимная осведомленность — лишь сказка для критиков? Подобного рода сравнениям порой могут мешать диспропорции в масштабах или отсутствие материалов. Например, до нас не дошли картоны к фреске да Винчи «Битва при Ангиари». Поэтому у нас нет возможности сопоставить две соперничавшие работы Микеланджело и Леонардо[7]. Но документов по Толстому и Достоевскому более чем достаточно. Мы знаем, как они относились друг к другу, и что значила «Анна Каренина» для автора «Идиота». Более того, я подозреваю, что в одном из романов Достоевского содержится пророческая аллегория его духовной дуэли с Толстым. Статусного несоответствия между ними нет — они оба титаны. Читатели конца XVII века были, видимо, последними в истории, кто мог искренне считать, что Шекспира можно ставить в один ряд с другими современными ему драматургами. Для нас же он — огромная, почитаемая нами фигура. Говоря о Марло, Джонсоне или Вебстере, мы вынуждены закрываться от лучей Шекспира закопченным стеклом. Толстой и Достоевский — не тот случай. Для тех, кто занимается историей идей или литературной критикой, они представляют собой уникальное сочетание, противостояние соседних планет, равных по величине и испытывающих возмущения от орбит друг друга. Они провоцируют на сравнение.

При этом между ними существовали точки соприкосновения. Да, их образы Бога, их представления об образе действий находились в непримиримом противоречии. Но они писали на одном языке и в один и тот же ключевой момент истории. Случались ситуации, когда они оказывались в шаге от знакомства, но всякий раз отступали из-за некоего навязчивого предчувствия. Мережковский — непоследовательный, ненадежный, но все же полезный свидетель — называет Толстого и Достоевского «наиболее противоположными» писателями:

«Я говорю — противоположного, но не далекого, не чуждого, ибо часто они соприкасаются… по закону сходящихся крайностей».

Немалая часть настоящей книги будет по духу разъясняющей, направленной на то, чтобы провести различие между поэтом и драматургом, рационалистом и визионером, христианином и язычником. Но у Толстого и Достоевского имелись и схожие черты, родственные моменты, которые делали антагонизм их натур еще более радикальным. С этого я и начну.

II

Прежде всего — «массивность», обширность пространства, в котором работали оба гения. «Война и мир», «Анна Каренина», «Воскресение», «Идиот», «Бесы», «Братья Карамазовы» — романы чрезвычайно объемные. «Смерть Ивана Ильича» Толстого и «Записки из подполья» Достоевского — это длинные рассказы, новеллы с тенденцией к главной форме. Многие склонны игнорировать это обстоятельство в силу его очевидности и наивности — мол, так сложилось. Однако с точки зрения целей Толстого и Достоевского, вопрос объема их прозы существенен. Он характеризует их видение.

Размеры литературного произведения — тема расплывчатая. Но разница в толщине между «Грозовым перевалом» и «Моби Диком» или между «Отцами и детьми» и «Улиссом» уже заставляет нас думать, что мы имеем дело не только с вопросами писательской техники, но и с разницей в эстетике и идеалах. Даже если мы ограничимся примерами крупной прозы, их все равно придется разделить. Толщина романов Томаса Вулфа — это неуемная энергия и сбои в контроле, растворение в неумеренных красотах языка. «Кларисса» Ричардсона длинна — даже чересчур, — поскольку автор переводит дискретную, свободную по строению структуру традиционного плутовского романа на новый язык психологии. В гигантских формах «Моби Дика» мы различаем не только совершенную гармонию между темой и методом, но и повествовательный механизм, отсылающий нас к Сервантесу — к искусству длинных отступлений. Многотомные хроники Бальзака, Золя, Пруста и Жюля Ромена иллюстрируют силу объема в двух аспектах: такой механизм создает атмосферу эпичности и передает ощущение хода истории. Но даже в рамках этого класса (отчетливо французского) мы должны видеть разницу: звенья, связывающие отдельные романы в циклах Бальзака и Пруста, отнюдь не одинаковы.

Размышляя о различиях между поэмой и стихотворением, По обнаружил, что поэма может включать в себя монотонные фрагменты и отступления, может использовать раздвоенность интонации, сохраняя при этом свои основные достоинства. Зато в ней нельзя достичь неослабевающей интенсивности и напряженности короткого стихотворения. Это правило неприменимо к прозе. Недостатки книг Дос Пассоса связаны именно с неоднородностью ткани. С другой стороны, петельчатая структура сплетена в великом цикле Пруста не менее тонко и плотно, чем в блестящей миниатюре мадам де Лафайет «Принцесса Клевская».

Массивность романов Толстого и Достоевского отмечалась с самого начала. Толстого сокращали — и порой продолжают сокращать — за философские интерполяции, морализаторские отступления, за его заметное нежелание завершить сюжет. Генри Джеймс называл толстые романы «рыхлыми мешковатыми монстрами». Русские критики говорят, что длина романа Достоевского зачастую объясняется его вымученным, кричащим стилем, постоянными колебаниями в отношении персонажей, да и попросту тем фактом, что платили ему постранично. Подобно викторианским аналогам, «Идиот» и «Бесы» отражают экономику сериализации. Среди западных читателей многоречивость Толстого и Достоевского нередко интерпретируется как чисто русская особенность, которая неким образом происходит из физической необъятности самой России. Такое представление абсурдно: Пушкин, Лермонтов и Тургенев — просто образцы краткости.

По размышлении становится очевидным, что и для Толстого, и для Достоевского объем — одна из главных свобод. Это характеризует их жизни и личности, а также — их взгляд на искусство романа. Толстой творил на обширном холсте, соразмерном широте его бытия и заставляющем думать о связях между временными структурами романа и течением времени сквозь историю. Массивность Достоевского отражает его приверженность деталям и всеобъемлющее понимание бесчисленных нюансов жеста и мысли, которые накапливаются по мере приближения к драматическому моменту.

Чем больше мы думаем об этих двух писателях, тем отчетливее понимаем, что и они сами, и их работы — явления одного масштаба.

Притчей во языцех стали гигантская энергия Толстого, его медвежья мощь и психологическая устойчивость, безмерность всех жизненных сил. Современники — Горький, например, — описывали его титаном, шагающим по земле с античным величием. В самом его преклонном возрасте было что-то фантастическое и смутно богохульное. В свой девятый десяток он вошел королем от бога. Он трудился до конца — не знающий отдыха, задиристый, радостный в своей автократии. Его энергия была столь велика, что он не мог воображать или творить в мелких масштабах. Входил ли Толстой в комнату или принимался за ту или иную литературную форму, он производил впечатление гиганта, который нагибается перед дверью, построенной для обычных людей. В одной из его пьес — шесть актов. Некоторая закономерность видится в том факте, что духоборы — религиозная секта, чью эмиграцию в Канаду финансировал Толстой гонорарами за «Воскресение», — обнаженными вышли в непогоду на демонстрацию и в знак яростного протеста жгли фермы.

Повсюду в жизни Толстого — в приступах страсти к азартным играм и в медвежьей охоте его юности, в бурном и плодоносном браке, в девяноста томах его собрания сочинений — отчетливо видно могущество творческого импульса. Т. Э. Лоуренс[8] (который и сам отличался дьявольской мощью) признавался Форстеру:

«Пытаться одолеть Толстого — безнадежное дело. Этот человек — как вчерашний восточный ветер, от которого, стоит повернуться ему навстречу, — слезы и оцепенение».

Обширные фрагменты «Войны и мира» переписывались семикратно. Толстовские романы завершаются с неохотой, словно давление творчества — этот оккультный экстаз от создания жизни посредством языка — еще не исчерпало себя. Толстой сознавал собственную грандиозность и упивался напором и пульсом своей крови. Однажды в пароксизме особого величия он поставил под сомнение саму смертность. Он задался вопросом, действительно ли смерть — в виду явно имелась именно его физическая смерть — неизбежна? Почему он должен умирать, когда чувствует в своем организме непочатый край ресурсов, и когда он столь остро необходим пилигримам и ученикам, стекавшимся в Ясную Поляну со всего света? Пожалуй, прав был Николай Федоров, библиотекарь из Румянцевского музея, отстаивая идею полного и буквального воскрешения мертвых. Толстой говорил, что не разделяет взгляды Федорова, но они, очевидно, его притягивали.

О Достоевском зачастую говорят обратное, критики приводят его как архипример творческого невроза. Это мнение подкрепляется образами, обычно связываемыми с его жизненным путем: сибирская каторга, эпилепсия, горькие лишения и нить личных мучений, которая, судя по всему, проходила через все его произведения и все его дни. Основанием также служит ошибочное истолкование слов Томаса Манна, который проводил разницу между олимпийским здоровьем Гете и Толстого и болезненностью Ницше и Достоевского.

На самом же деле Достоевский был наделен исключительной силой и мощной устойчивостью, огромной жизнеспособностью и животной выносливостью. Это и помогало ему выдержать в чистилище его личной жизни и в воображаемом аду его произведений. В качестве одной из важных сторон натуры Достоевского Дж. Поуис[9] отмечает «таинственную и глубоко женскую радость жизни, даже когда жизнь приносит страдания». Он указывает на «переливающуюся через край жизненную силу», которая давала писателю возможность не замедлять неистовый шаг своего творчества даже в периоды материальной нужды или физического дискомфорта. Поуис также приходит к выводу, что радость Достоевского даже в минуты тяжелой боли не была мазохистской (хотя мазохизм в его характере и присутствовал). Скорее, она происходила от первобытного, искусного наслаждения, которое получает разум от собственной прочности. Достоевский жил на пределе сил.

Он перенес страшный опыт имитации казни перед лицом расстрельной команды; более того, он превратил память о том жутком часе в талисман выносливости и неиссякаемый источник вдохновения. Он пережил сибирскую каторгу и службу в штрафном полку. Он писал свои толстые романы, повести и полемические эссе в условиях финансовых и психологических невзгод, которые сломили бы любого, не обладающего такими жизненными силами. Достоевский говорил о своей кошачьей живучести. В отпущенных ему девяти жизнях большую часть времени он провел, работая в полную силу — вне зависимости от того, играл ли он накануне весь вечер напролет, боролся ли с болезнью, выпрашивал ли денег в долг.

И именно в этом свете нужно рассматривать его эпилепсию. Патология и происхождение «священной болезни» Достоевского остаются неясными. Немногие известные нам хронологические данные не позволяют принять теорию Фрейда о побочной связи между первыми припадками и убийством отца писателя. Собственная концепция Достоевского была путаной и пропитанной религиозными смыслами: он считал эпилепсию жестокой унизительной пыткой, но в то же время и таинственным даром, через который человек может достичь мгновений чудесного просветления и прозрения. И в рассказах князя Мышкина из «Идиота», и в диалоге Шатова и Кириллова из «Бесов» припадки представляются реализацией тотального опыта, попытками самых потайных и главных сил жизни вырваться наружу. В момент припадка душа освобождается от сковывающих ее чувств. Нигде Достоевский не упоминает, чтобы «идиот» сожалел о своем священном недуге.

Не исключено, что болезнь Достоевского была прямо связана с чрезвычайной крепостью его нервов. Возможно, она служила для выхлопа бушующей энергии. Томас Манн видел в ней «плод избыточной силы, некий взрыв, крайнюю форму титанического здоровья»[10]. Пожалуй, это и есть ключ к природе Достоевского: «титаническое здоровье», для которого недуг — инструмент восприятия. В этом отношении сравнение с Ницше оправдано. Пример Достоевского наглядно иллюстрирует тех художников и мыслителей, которые окружают себя физическим страданьем, словно «сводом разноцветного стекла»[11]. Сквозь это стекло они острее видят реальность. Достоевского, таким образом, можно сравнить и с Прустом, который встроил свою астму в стену, охраняющую монашескую келью его искусства, и с Джойсом, который слухом питал свою слепоту, вслушиваясь в тьму, словно в морскую раковину.

«Противоположный, но не далекий, не чужой», — написал Мережковский: здоровье Толстого и болезнь Достоевского несут на себе сходные печати творческой мощи.

Т. Э. Лоуренс однажды сообщил Эдварду Гарнету:

«Помнишь, я как-то говорил тебе, что собрал полку „титанических“ книг (тех, что отличает величие духа, „возвышенность“, как сказал бы Лонгин)? Это „Карамазовы“, „Заратустра“ и „Моби Дик“».

Пять лет спустя он дополнил список «Войной и миром». Определение «титанические», которое дает этим книгам Лоуренс, проявляется не только в их масштабе, но и в жизни авторов.

Но присущее искусству Толстого и Достоевского величие — то, как оно вернуло в литературу целостность концепции, ушедшей из нее вместе с закатом эпической поэзии и трагической драмы, — нельзя постигать изолированно. Как нельзя и ограничивать свое внимание исключительно русскими авторами, хотя вспоминается невольный вопрос Вирджинии Вульф о том, могут ли «замечания о современной прозе… обойтись без упоминания о русском влиянии»[12]. Прежде чем перейти непосредственно к работам Толстого и Достоевского, я хочу сделать небольшую паузу и остановиться на литературе как таковой и, в частности, на достоинствах русского и американского романов XIX столетия.

III

Т

радиция европейского романа родилась из самих обстоятельств, которые эпопею привели к краху, а серьезную драму — к увяданию. Благодаря неискушенности, связанной с большими расстояниями, а также — множественности случаев проявления индивидуального творческого гения, русские писатели от Гоголя до Горького заряжали свой материал такой энергией, столь высокой концентрацией откровения, столь неистовой поэзией веры, что проза как литературная форма стала соперничать по своему масштабу с эпопеей и драмой — а то и превосходить их. Но история романа — это не непрерывная череда последовательных событий. Русское чудо было реализовано через резкое отмежевание от превалирующей европейской формы, вплоть до противопоставленности ей. Русские мастера — подобно американцам Готорну и Мелвиллу, которые занимались тем же, но по-своему, — нарушили традиции жанра в том виде, в каком его понимали в период от Дефо до Флобера. Главный вопрос состоял в том, что для реалистов XVIII века эти традиции служили источником силы, а ко времени «Мадам Бовари» они превратились в ограничения. Что это за традиции и как они возникли?

Эпическая поэма в своем естественном виде адресована довольно узкому кругу слушателей; драма — в ее живом проявлении, а не тогда, когда она становится просто формой, — предназначена для коллективного организма — театральной аудитории. Но роман ведет разговор с читателем-индивидуумом в стихии его личной жизни. Это — способ общения писателя с фрагментированным обществом, «произведение воображения», как формулирует Буркхардт[13], «читаемое в уединении». Обитать в собственном жилом пространстве, читать книгу для себя — означает пребывать в условиях, богатых историческими и психологическими контекстами. Эти контексты имеют непосредственное отношение к истории и характеру европейской прозы. Они дали ей многочисленные и определяющие связи с материальным состоянием и мировоззрением среднего класса. Если мы можем говорить, что эпические поэмы Гомера и Вергилия — это форма беседы между поэтом и аристократией, то и роман можем назвать главной формой искусства эпохи буржуазии.

Роман возник не только как искусство частного европейского горожанина, имеющего свое жилье. Со времен Сервантеса он был зеркалом, через которое воображение рационально смотрело на эмпирическую реальность. «Дон Кихот» сказал неуверенное и сострадательное прощай миру эпопеи; «Робинзон Крузо» наметил мир современного романа. Подобно потерпевшему крушение моряку из книги Дефо, романист окружает себя оградой осязаемых фактов — дивно крепкие дома Бальзака, запах Диккенсовых пудингов, аптечные конторки Флобера и неиссякаемые описи Золя. Если романист увидит отпечаток ноги на песке, он заключит, что это — таящийся в кустах Пятница, а не след эльфа или — как в шекспировском мире — призрачный след «бога Геркулеса, которого Антоний считает покровителем своим»[14].

Мейнстрим западного романа прозаичен — скорее, в буквальном, чем в уничижительном смысле. В нем практически нет места ни Мильтонову Сатане, рассекающему воздух над бескрайними просторами хаоса, ни Трем Ведьмам из «Макбета», плывущим на решете к Алеппо. Ветряные мельницы перестали быть великанами, это просто ветряные мельницы. Зато проза расскажет нам, как ветряные мельницы строят, что они производят, и какие именно звуки издают в непогожую ночь. Ведь в этом и состоит гений романиста — описывать, анализировать, исследовать и накапливать фактические и интроспективные данные. Из всех толкований опыта, за которые берется литература, из всех сформулированных возражений против того, что предлагает действительность, роман дает аргументы наиболее последовательные и всеобъемлющие. Произведения Дефо, Бальзака, Диккенса, Троллопа, Золя или Пруста документируют наше ощущение мира и прошлого. Их книги — ближайшие кузены истории.

Разумеется, к некоторым видам прозы это не относится. На рубежах главенствующей традиции лежат устойчивые зоны иррационализма и мифа. Немалое количество готики (к ней я вернусь в разговоре о Достоевском), «Франкенштейн» миссис Шелли и «Алиса в Стране чудес» — характерные примеры бунта против доминирующего эмпиризма. Достаточно взять Эмили Бронте, Гофмана и По, и уже станет ясно, что развенчанная демонология «донаучной» эры вполне здравствовала и после своей смерти. Но европейский роман XVII–XIX веков был преимущественно светским по мироощущению, рациональным — по методу и социальным — по контексту.

По мере роста технических ресурсов и массивности реализма росли и его масштабные амбиции: он стал претендовать на создание посредством языка обществ, не менее сложных и вещественных, чем те, что существуют во внешнем мире. По малому счету из этих попыток на свет появились «Барчестерские башни» Троллопа, а по крупному — фантастическая мечта о «Человеческой комедии». Согласно планам автора, обрисованным им в 1845 году, она должна была включать 137 отдельных произведений. Французской жизни предстояло найти в ней своего полного двойника. В знаменитом письме 1844 года Бальзак сравнивал свой замысел со свершениями Наполеона, Кювье и О’Коннелла:

«Первый жил жизнью Европы, он сросся с армиями! Второй своими трудами объял весь шар земной! Третий олицетворял собой народ. А мне придется нести в своих мыслях целое общество!»[15]

У всепобеждающего бальзаковского замысла имеется современная параллель: округ Йокнапатофа, «единственный владелец — Уильям Фолкнер».

Но в доктрине и практике реалистического романа с самого начала присутствовал элемент противоречия. Соответствовала ли работа с современным жизненным материалом той самой «высокой серьезности», по выражению Мэтью Арнольда, истинно великой литературы? Вальтер Скотт предпочитал исторические темы в надежде с их помощью достигнуть величия и поэтической отстраненности, характерных для эпопеи и стихотворной драмы. Лишь после рождения произведений Джейн Остин и Джорджа Элиота, Диккенса и Бальзака стало видно, что современное общество и повседневные события могут предоставить материал, с художественной и этической точки зрения не менее захватывающий, чем тот, что поэты и драматурги черпали из древних космологий. Но произведения эти — именно в силу содержательности и мощи — поставили реализм перед лицом новой и, в итоге, более трудноразрешимой дилеммы. Не возобладает ли простая сплошная масса наблюдений за фактами над художественным замыслом романиста и его формальным контролем, не сведет ли она их на нет?

Благодаря этической проницательности и внимательному изучению моральных ценностей, зрелые реалисты XIX века — как показал Ф. Р. Ливис[16] — сумели не дать своему материалу посягнуть на целостность литературной формы. Более того, острейшие критические умы эпохи осознавали опасность излишнего жизнеподобия. Гете и Хэзлит[17] указывали, что попытки изобразить всю полноту современной жизни поставят искусство перед риском превратиться в журналистику. И Гете в прологе к «Фаусту» отметил, что распространение газет уже привело к снижению восприимчивости читающей публики. Это может показаться парадоксальным, но в конце XVIII и начале XIX веков реальность и сама стала более красочной; она захватила людей своими оживленными тонами. Хэзлит задавался вопросом, сможет ли человек, прошедший через эпоху Французской Революции и Наполеоновских войн, найти удовлетворение в наигранной страсти литературы? Прямой — хоть и неверно истолкованный — ответ на этот вызов и Хэзлит, и Гете усматривали в популярности мелодрамы и готического романа.

Эти опасения оказались пророческими, но, как выяснилось, преждевременными. Они предвосхитили агонию Флобера, как и коллапс натуралистического романа под гнетом документализации. Вплоть до 60-х годов XIX века европейская проза процветала в атмосфере вызова со стороны действительности. Возвращаясь к образу, к которому я прибегнул ранее: как Сезанн приучил глаз видеть предметы в новом, буквально, свете и в новой глубине, так эпоха Революции и Империи наделила повседневную жизнь статусом и великолепием мифа. Она бесповоротно доказала, что художники могут найти величественные темы, отражая настоящее. События, произошедшие между 1789 и 1820 годами, привнесли в осознание человеком современности ту же свежесть и яркость, что позднее привнес импрессионизм в осознание физического пространства. Краткий имперский период — от Тахо до Вислы — после нападения Франции на собственное прошлое и на Европу повысил степень непосредственной актуальности опыта даже для тех, кого эти события не затронули напрямую. То, что для Монтескье или Гиббона служило темой философских исследований, а для поэтов-августинцев и неоклассиков — сюжетами и мотивами из античной истории, для романтиков стало тканью повседневной жизни.

О том, как нарастал сам ритм опыта в те захваченные толпами и страстями часы, можно было бы составить антологию. Она начиналась бы с истории о Канте, который единственнейший раз в жизни отложил утреннюю прогулку — когда ему сообщили о падении Бастилии, а дальше шел бы пассаж из «Прелюдии» Вордсворта о том, как он услышал новость про смерть Робеспьера. Она включала бы фрагмент из Гете, где он говорит о рождении нового мира в битве при Вальми, и рассказ Де Квинси об апокалиптических ночных поездках, когда почтовые кареты летели из Лондона с известиями о Пиренейской войне. Там было бы о Хэзлите на грани самоубийства после поражения Наполеона при Ватерлоо и о Байроне с его итальянскими революционерами. Уместно было бы завершить эту антологию воспоминаниями Берлиоза — как он, выбежав во время революции 1830 года из Школы изящных искусств, дирижировал импровизированным хором повстанцев, которые исполнили «Марсельезу» в его аранжировке.

Романисты XIX столетия унаследовали обостренное чувство драматизма применительно к собственной эпохе. Мир, который успел увидеть Дантона и Аустерлиц, уже не считал необходимым прибегать к мифологии или античной истории в поисках сырья для поэтического видения. Однако это не значит, что добросовестные писатели непосредственно оперировали злободневными фактами. Имея острый инстинкт в отношении масштабов своего искусства, они, скорее, стремились воспроизвести новый темп жизни в частном опыте мужчин и женщин, которых никоим образом нельзя счесть историческими персонажами. Или же — как Джейн Остин, например, — передавали сопротивление старомодных, более сдержанных форм поведения натиску современности. Это может служить объяснением тому важному и любопытному факту, что самые значимые писатели века романтизма и викторианской эпохи не поддались очевидным искушениям наполеоновской темы. Как указал Золя в своем эссе о Стендале, Наполеон возымел далеко идущее влияние на европейскую психологию, на состояние и развитие сознания:

«Я особо обращаю на это внимание, потому что мне никогда не приходилось видеть, чтобы у нас изучали совершенно реальное влияние личности Наполеона на нашу литературу. Эпоха Империи породила весьма посредственные литературные произведения; но нельзя отрицать, что судьба Наполеона словно гвоздем засела в головах его современников… Все честолюбивые помыслы непомерно раздулись, все предприятия становились гигантскими; в литературе, как и везде, мечтали только о всемирном господстве»[18].

Прямое следствие — мечта Бальзака править царством слов.

Тем не менее, проза не стремилась узурпировать искусство журналиста или историка. Революция и Империя сыграли заметную роль, формируя фон в романах XIX столетия. Но только фон. Стоило той эпохе стать центральной темой произведения — как в случае с «Повестью о двух городах» Диккенса или романом Анатоля Франса «Боги жаждут», — произведение тут же начинало проигрывать в смысле зрелости и оригинальности. Бальзак и Стендаль остро чувствовали эту опасность. Они оба считали, что действительность в той или иной степени освещена и облагорожена чувствами, которые появились в жизни людей благодаря Революции и Наполеону. Их обоих очаровывала тема «бонапартизма» в частной и коммерческой сферах. Они стремились показать, как энергия, высвобожденная теми политическими переворотами, придала новую форму паттернам общества и человеческого самовосприятия. В замысле и архитектуре «Человеческой комедии» наполеоновская легенда — центр тяготения. Но сам Император появляется только в малозначимых ее книгах, и даже там — лишь вскользь. «Пармская обитель» и «Красное и черное» Стендаля — вариации на тему бонапартизма, исследования анатомии духа, где последний предстает миру в самых воинственных и величественных ипостасях. Но весьма показательно, что герой «Обители» видит Наполеона опять же только однажды и мельком — затуманенными алкоголем глазами.

Достоевский был прямым наследником этой традиции. Русский поэт и критик Вячеслав Иванов проследил эволюцию наполеоновского мотива от бальзаковского Растиньяка и стендалевского Жюльена Сореля до «Преступления и наказания». «Наполеоновская мечта» нашла свое глубочайшее воплощение в образе Раскольникова, и эта интенсификация свидетельствует о том, насколько широко искусство романа раздвинуло свои возможности, перейдя из Западной Европы в Россию. Толстой решительно порвал с предыдущими трактовками образа императора. В «Войне и мире» Наполеон представлен непосредственно. Но не сразу: его появление при Аустерлице несет отпечатки косвенного метода Стендаля (а Стендалем Толстой восхищался). Но впоследствии, по мере развития романа, Наполеон показан, что называется, в полный рост. Это отражает не просто перемену в повествовательной технике. Это — следствие, вытекающее из толстовской философии истории и из его близости жанру героической эпопеи. Кроме того, здесь проявляется стремление литератора, «человека слов» — а это стремление в Толстом чувствовалось с особой силой — обозначить пределы и таким образом подчинить «человека действия».

Но по мере того, как события первых двух десятилетий XIX века удалялись в историю, слава стала опускаться с небес на землю. Действительность делалась безрадостнее и беднее, и на первый план вышли дилеммы, присущие теории и практике реализма. Уже в 1836 году Мюссе в «Исповеди сына века» заявлял о закате эпохи опьянения, когда революционная свобода и наполеоновская героика звучали в атмосфере и воспламеняли воображение. Ее место заняло серое, унылое, мещанское правление промышленного среднего класса. То, что когда-то представлялось демонической сагой о деньгах, романтикой «финансовых Наполеонов», так увлекшей Бальзака, оказалось бесчеловечной рутиной бухгалтерии и сборочной линии. В своей работе о Диккенсе Эдмунд Уилсон[19] показывает, что на смену Ральфу Никльби, Артуру Грайду и Чезлвитам пришел Пексниф или — что еще ужаснее — Мердстон. Туман, висящий на каждой странице «Холодного дома», символизирует пласты лицемерия, под которыми капитализм середины XIX века скрывал свою беспощадность.

Через презрение или негодование такие авторы, как Диккенс, Гейне и Бодлер стремились преодолеть скрытое лицемерие языка. Но буржуазия наслаждалась их гением, прикрываясь теорией о том, что литературе, поскольку она не имеет отношения к практической жизни, можно позволить некоторые вольности. Отсюда и возник мотив разобщенности между художником и обществом — мотив, который по сей день преследует литературу, живопись и музыку, отчуждая их.

Я здесь не рассматриваю социально-экономические перемены, начавшиеся в 1830-х годах, когда через кодекс неукоснительной морали стала навязываться торгашеская безжалостность. Классический анализ был осуществлен Марксом, который, по словам Уилсона,

«в середине столетия продемонстрировал, что эта система, искажающая человеческие отношения и оптом поощряющая ханжество, является неотъемлемой и неустранимой особенностью самой экономической структуры».

Я имею дело лишь с влиянием этих перемен на мейнстрим европейского романа. Трансформации в ценностях и ритме реальной жизни поставили всю теорию реализма перед острой дилеммой. Должен ли романист по-прежнему придерживаться внешнего правдоподобия и воспроизводить действительность, если последняя перестала быть достойной воспроизведения? Не заразится ли сам роман монотонностью и моральной фальшью объекта своего описания?

Этот вопрос разрывал гений Флобера. Созданный с холодной яростью в сердце, роман «Мадам Бовари» несет на себе этот ограничительный и по большому счету неразрешимый парадокс реализма. Флобер смог избежать его лишь в вычурной археологии «Саламбо» и «Искушений святого Антония». Но действительность не давала ему покоя, и Флобер посвятил себя навязчивому и обреченному на провал труду, решив собрать все о ней известное в единой энциклопедии отвращения — романе «Бувар и Пекюше». В глазах Флобера XIX век разрушил основы человеческой культуры. Лайонел Триллинг[20] тонко отмечает, что флоберовская критика выходит за рамки социально-экономических вопросов. Книга «Бувар и Пекюше»

«отвергает культуру. Человеческий разум испытывает огромную концентрацию собственных трудов — как традиционно считающихся его величайшими достижениями, так и относящихся к малопочтенному разряду, — и он приходит к пониманию, что ни те, ни другие не служат его цели, что всё — скука и тщета, что вся безбрежная конструкция человеческой мысли и человеческих творений отчуждена от человеческой личности».

XIX век прошел долгий путь со времен «зари», когда Вордсворт провозглашал, что быть живым — это благословение[21].

В итоге «действительность» одержала верх над романом, и писатели перешли в разряд журналистов. Крах искусства под бременем факта наглядно иллюстрируется критическими работами и художественной прозой Золя. (Здесь я буду точно следовать мыслям Дьердя Лукача[22], одного из авторитетнейших критиков нашего времени, изложенным в его работе к столетию Золя). Эмилю Золя одинаково подозрительным казался реализм как Бальзака, так и Стендаля, поскольку оба позволили воображению посягнуть на «научные» принципы натурализма. В частности, он порицал попытки Бальзака воспроизвести собственный образ действительности, в то время как ему следовало приложить все силы, чтобы дать достоверное и «объективное» описание современной ему жизни:

«Автор-натуралист хочет написать роман о театре. Начиная с этого момента — безотносительно персонажей или других данных, — его первой заботой должен стать сбор материала, дабы выяснить всё, что ему под силу, о мире, который он собирается описать… Затем ему нужно поговорить с людьми, осведомленными о предмете, собрать высказывания, анекдоты, портреты. Но и это не всё. Ему следует прочесть все имеющиеся в наличии документы по этому поводу. И в конце концов он должен посетить место действия, походить пару дней в театр, ознакомиться с мельчайшими деталями, провести вечер в гримерной у актрисы, впитать атмосферу, насколько это возможно. Когда весь материал собран, роман оформится сам по себе. Автору останется лишь выстроить факты в логическую цепочку… Интерес уже не будет сосредоточен на частностях сюжета — напротив, чем более общим и банальным выйдет сюжет, тем более характерным он окажется».

К счастью, гений Золя, мощная палитра его воображения и страстный напор его этики, который оказывался сильнее, даже когда Золя считал, что подходит к вопросу самым «научным» образом, — все это не давало ему осуществить свою унылую программу. «Накипь» — один из лучших романов XIX столетия, он велик в своем комичном неистовстве и в напряженности конструкции. Как сказал Генри Джеймс,

«Мастерство Золя состоит в его великой чувственной игре с поверхностным и простым, и мы, разумеется, видим, что когда ценности невысоки, для получения суммы требуется невероятное число составляющих и их комбинаций».

Но в том-то и беда, что «мастерство» было в дефиците, а «поверхностное и простое» — в избытке. В отсутствие высокого вдохновения натуралистический роман превратился в искусство репортажа, в непрерывное воспроизведение того или иного «куска жизни», оживленное парой цветных мазков. По мере совершенствования и распространения инструментов абсолютного воспроизведения — таких, как радио, фотография, кино и, наконец, телевидение, — роман оказался в ситуации, когда он мог либо волочиться в хвосте этих инструментов, либо отказаться от канонов натурализма.

Но была ли дилемма реалистического романа (а натурализм — лишь самая радикальная его разновидность) исключительно следствием социально-политического обуржуазивания в середине XIX века? В отличие от критиков-марксистов, я полагаю, что ее корни лежат глубже. Эта проблема неотделима от тех посылок, на которых основывалась центральная традиция европейского романа. Посвящая себя светской интерпретации жизни и реалистическому изображению повседневного опыта, проза XVIII и XIX столетий предопределила собственные ограничения. Эта посвященность — не в меньшей мере, чем у Золя, — присутствовала и в творчестве Филдинга. Разница в том, что Золя превратил ее в осознанный и строгий метод, и что дух времени стал менее восприимчив к ироничной галантности и драматизму, с помощью которых Филдинг облагораживал реализм «Тома Джонса».

Отвергая мифическое и сверхъестественное — то есть, все то, без чего была бы немыслима философия Горация, — современный роман порвал с фундаментальным мировоззрением эпопеи и трагедии. Он стал претендовать на, так сказать, царство в этом мире. Это — громадное царство человеческой психологии, воспринимаемой через разум, и человеческого поведения в социальном контексте. Его исследовали Гонкуры, когда определяли литературу как этику в действии. Но, несмотря на всю широту этого царства (а иные будут даже настаивать, что это — единственное царство, подвластное нашему пониманию), у него все равно есть границы, и границы эти устанавливают вполне ощутимые ограничения. Мы пересекаем их, переходя из мира «Холодного дома» в мир «Замка» (при этом отмечая, что основной символ у Кафки связан с диккенсовским Канцлерским судом). Мы пересекаем их, явственно ощущая освобождение, когда переходим из мира «Отца Горио», бальзаковской поэмы об отце и дочерях, в мир «Короля Лира». И опять же мы пересекаем их, переходя от программы Золя для писателей в мир письма Д. Г. Лоуренса, которое я уже цитировал:

«Я всегда чувствую, словно встал обнаженным в ожидании, когда пламень Всемогущего пройдет сквозь меня — и это довольно жуткое чувство. Чтобы быть художником, надо быть чудовищно религиозным. Я часто обращаюсь мыслями к моему дорогому Святому Лаврентию, который, когда его жарили на решетке, сказал: „Переверните меня, братья, с этой стороны я уже пропекся“».

«Нужно быть чудовищно религиозным» — революционная фраза. Ибо — помимо всего прочего — великая традиция реалистического романа предполагала, что религиозное чувство не является атрибутом зрелого и всеобъемлющего описания человеческих историй.

Эта революция, в результате которой появились великие творения Кафки и Томаса Манна, Джойса и самого Лоуренса, началась не в Европе, а в Америке и России. Лоуренс провозглашал: «Два корпуса современной литературы смогли достичь настоящих пределов — русский и американский». А появление таких романов, как «Моби Дик» или книг Толстого и Достоевского, лежит даже за этими пределами. Почему именно Америка и Россия?

IV

История европейской прозы XIX столетия приводит на ум образ звездной туманности с широко расходящимися ответвлениями. Из их крайних точек исходит самый яркий блеск — там лежат американский роман и русский роман. По мере нашего движения от центра к окраинам (Генри Джеймса, Тургенева и Конрада мы можем считать промежуточными кластерами), материя реализма становится все разреженнее. Судя по всему, американские и русские мастера черпали часть своей неистовой энергии из тьмы внешней, из увядшей ткани фольклора, мелодрамы и религиозной жизни.

Европейские наблюдатели с тревогой осознавали, что лежит за пределами орбиты традиционного реализма. Они чувствовали, что русские и американские фантазии достигли сфер сострадания и неистовости, недоступных условному бальзаку или диккенсу. В частности, французская критика отразила стремление классической чувствительности и интеллекта, настроенного на меру и равновесие, дать справедливый отклик на чуждые и в то же время возбуждающие формы видения. Порой — как в случае с Флоберовым признанием «Войны и мира» — эта попытка чествовать чужих богов носила оттенок скептицизма или горечи. Даже Мериме, Бодлер, виконт де Вогюэ, Гонкуры, Андре Жид, Валери Ларбо — то есть те, кто приложили максимум усилий, чтобы познакомить европейцев со звездами восточного и западного полушарий, — даже они, скорее всего, сочли бы прискорбным тот факт, что в сорбоннском опросе 1957 года студенты поставили Достоевского выше французских литераторов.

Размышляя о свойствах американской и русской прозы, европейские наблюдатели конца XIX и начала XX веков стремились обнаружить точки соприкосновения между Америкой Готорна и Мелвилла и дореволюционной Россией. В свете холодной войны сегодня такой ракурс может представиться архаичным или даже ошибочным. Но мы сами виноваты в подобной профанации. Чтобы понять (применяя фразу Гарри Левина[23] о Джойсе), почему после «Моби Дика», «Анны Карениной» и «Братьев Карамазовых» стало гораздо труднее вообще считаться писателем, следует рассматривать разницу не между Россией и Америкой, а между Россией и Америкой с одной стороны и Европой XIX столетия — с другой. Эта книга посвящена России. Но психологические и материальные обстоятельства, освободившие русских писателей от дилеммы реализма, были теми же, что и в Америке, и некоторые из них лучше понятны именно при взгляде глазами американца.

Разумеется, вопрос этот весьма обширен, и то, что я сейчас собираюсь сказать, следует расценивать лишь как краткие заметки к более адекватному исследованию. На эту тему писали четыре острейших ума своего времени — Астольф де Кюстин[24], Токвиль[25], Мэтью Арнольд и Генри Адамс. Все они (каждый — со своей особой наблюдательной позиции) обнаружили аналогии между двумя нарождающимися державами. Генри Адамс пошел даже дальше, с потрясающей дальновидностью размышляя о том, что станется с цивилизацией, если эти два гиганта столкнутся друг с другом лоб в лоб над ослабшей Европой.

Неоднозначность и, при этом, кардинальная важность отношения к Европе — сквозной мотив русской и американской интеллектуальной жизни в течение всего XIX века. Генри Джеймс сделал классическое заявление: «Быть американцем — непростая судьба, и в нее включена миссия бороться с суеверными оценками Европы». Достоевский в своем посвящении Жорж Санд писал: «У нас — русских — две родины: наша Русь и Европа, даже и в том случае, если мы называемся славянофилами». Эта сложность и эта двойственность в равной степени проявляются в знаменитом обращении Ивана Карамазова к своему брату:

«Я хочу в Европу съездить, Алеша, отсюда и поеду; и ведь я знаю, что поеду лишь на кладбище, но на самое, на самое дорогое кладбище, вот что! Дорогие там лежат покойники, каждый камень над ними гласит о такой горячей минувшей жизни, о такой страстной вере в свой подвиг, в свою истину, в свою борьбу и в свою науку, что я, знаю заранее, паду на землю и буду целовать эти камни и плакать над ними, — в то же время убежденный всем сердцем моим, что это давно уже кладбище и никак не более».

Разве этот пассаж не мог бы стать эпиграфом ко всей американской литературе — от «Мраморного фавна» Готорна до «Четырех квартетов» Т. С. Элиота?

У обоих народов отношение к Европе принимало разнообразные и сложные формы. Тургенев, Генри Джеймс, а позднее — Элиот и Паунд, — все они являют собой примеры непосредственного приятия, обращения в старый мир. Мелвилл и Толстой были среди великих отрицателей. Но в большинстве случаев к этому вопросу относились, с одной стороны, неоднозначно, а с другой — он преследовал, как навязчивая идея. В 1828 году в своих европейских заметках Джеймс Фенимор Купер написал: «Если кому и простительно покинуть свою родину, то американскому художнику». Именно в этом вопросе русская интеллигенция отчаянно расходилась во мнениях. Но вне зависимости от того, приветствовали те или иные американские и русские писатели возможность отъезда или осуждали ее, они сходились в одном: необходимой частью формирующего их опыта является изгнание или «измена». Нередко европейское паломничество приводило к переоценке, переоткрытию собственной страны: Гоголь лишь в Риме «обрел» свою Россию. Но в обеих литературах тема европейского путешествия являлась важным инструментом самоопределения и поводом для типичного жеста: пересечение Герценом польской границы, прибытие Ламберта Стретера (главного героя «Послов» Джеймса) в Честер. Киреевский, один из ранних славянофилов, писал, что понять такую громаду, как Россия, можно, лишь взглянув на нее издалека.

Это противостояние с Европой придает российской и американской прозе некий особый вес и статус. Обе цивилизации, взрослея, пребывали в поиске собственного образа (этот поиск — одна из излюбленных ключевых тем Генри Джеймса). В обеих странах роман помогал разуму понять смысл места. Непростая задача — ведь если европейский писатель-реалист отталкивался от исходных позиций, зафиксированных богатым историко-культурным наследием, его американскому или русскому собрату приходилось либо импортировать ощущение преемственности из-за рубежа, либо создавать своего рода вымышленную автономию из подручного материала. Русской литературе на редкость повезло, что гений Пушкина оказался столь многогранным и классическим. Его произведения сами по себе создали традицию. Кроме того, они вместили в себя широкий спектр иностранных влияний и моделей. Именно это имел в виду Достоевский, говоря о «всемирной отзывчивости» Пушкина:

«Самые величайшие из европейских поэтов никогда не могли воплотить в себе с такой силой гений чужого, соседнего, может быть, с ним народа… Пушкин лишь один из всех мировых поэтов обладает свойством перевоплощаться вполне в чужую национальность».

В Гоголе же искусство русского нарратива обрело мастера, который с самого начала задал доминирующие тона и настрой языку и форме. Русский роман действительно вышел из гоголевской «Шинели». Американской литературе повезло меньше. Неустойчивость вкуса у По, Готорна и Мелвилла, мешающая пониманию особенностей их стиля, напрямую указывает на дилемму индивидуального таланта, творящего в относительной изоляции.

У России и Америки не было даже ощущения географической стабильности и целостности, которое европейскому роману досталось даром. Оба народа сочетали необъятность с ощущением романтической и растворяющейся границы. Для Пушкина, Лермонтова и Толстого роль Дикого Запада и «краснокожих» американской мифологии играли Кавказ с его воинственными народами или неиспорченные общины казаков и староверов на Дону и Волге. Для обеих литератур архетипична тема героя, который покидает порочный мир городской цивилизации и опустошающих страстей ради опасностей и морального очищения у границы. Кожаный Чулок и герой кавказских повестей Толстого — родственные души: они держат путь среди прохладных сосновых долин и диких зверей, исполненные меланхолии, но и движимые страстным преследованием «благородного» противника.

Безбрежность пространств несет с собой чувство незащищенности перед природными силами в самых грандиозных и свирепых своих проявлениях; только у сестер Бронте и позднее у Д. Г. Лоуренса европейский роман рисует сравнимое восприятие природы во всей ее неистовости. Капризная тирания моря у Ричарда Даны и Мелвилла, архаические ужасы у По в «Повести о приключениях Артура Гордона Пима», образ человеческой обнаженности в «Метели» Толстого — все эти столкновения человека со стихией пространства, которая может уничтожить его в минуты своенравного величия, не входят в репертуар западноевропейского реализма. В XIX веке рассказ Толстого «Много ли человеку земли нужно?» (который Джойс назвал «величайшей в мире литературой») мог быть написан только русским или американцем. Это — притча о безграничности земли; она потеряла бы смысл в диккенсовском кентском пейзаже или во флоберовской Нормандии.

Но пространство не только изолирует, оно в не меньшей мере и расширяет. Общей для русской и американской литератур была тема художника в поисках своей идентичности и аудитории в новой, бессистемной культуре, слишком сосредоточенной на нуждах материального выживания. Даже город, в котором европейское сознание видело квинтэссенцию и транскрипцию прошлого, в русском и американском отражении выглядел грубым и безликим. Со времен Пушкина и вплоть до Достоевского Петербург в русской литературе служил символом деспотического творения; вся его структура была создана из болот и воды, словно по волшебству — жестокому волшебству автократии. Он не имел корней ни в земле, ни в прошлом. Порой — как у Пушкина в «Медном всаднике» — природа мстила незваному гостю; а порой — как в случае с кончиной По в Балтиморе — город обращался в толпу, в этот аналог природного бедствия, и убивал художника.

Но в итоге человеческая воля одержала верх над гигантскими землями. Сквозь леса и пустыни проложили дороги, прерию и степь заселили люди. Эти достижения, как и превосходство воли, позволившее их реализовать, отражены в великом наследии русской и американской классики. В обеих мифологиях центральное место занимает то, что Бальзак назвал «поисками абсолюта». Эстер Прин, Ахав, Гордон Пим, подпольный человек Достоевского и лично Толстой сражались с ограничивающими волю барьерами традиционной морали и естественного закона. Эпиграфом к своей «Лигейе» По выбрал пассаж из английского богослова XVII столетия Джозефа Гленвилла: «Человек не предается до конца ангелам, ниже самой смерти, но лишь по немощи слабыя воли своея»[26]. Это — тайный боевой клич Ахава, и в этом — надежда Толстого, когда тот ставил под сомнение необходимость смерти. Как отметил Мэтью Арнольд, и в России, и в Америке сама жизнь несла в себе энтузиазм юности.

Но во всех случаях это вовсе не та жизнь, из которой европейская проза черпала материал и создавала ткань своих традиций. И в этом — главный вопрос Джеймсовых исследований о прозе Готорна. Последний в предисловии к «Мраморному фавну» написал:

«Ни один автор не сможет запросто представить себе, сколь трудно сочинить роман о крае, где нет ни сумрака, ни древности, ни тайны, ни колоритного и мрачного зла, где нет ничего — а лишь безликое благополучие у всех на виду, — как, к счастью, и обстоят дела на моей милой сердцу родине».

В устах автора «Алой буквы» и «Дома о семи фронтонах» эти слова могут прозвучать как тонкая ирония. Однако Джеймс решил так не считать, и остановился подробнее на Готорновых «трудностях». И его работа, и текст самого Готорна касаются исключительно Америки. Но сказанное Джеймсом является, пожалуй, самой проницательной из доступных нам мыслей, анализирующих главные качества европейского романа. Говоря о том, чего не-европейцы были лишены, он попутно упоминает и то, от каких препятствий они были свободны. И я полагаю, что его трактовка разницы между Флобером и Готорном не менее поучительна и в отношении различий между Флобером и Толстым.

Отмечая «разреженность» и «пустоту» атмосферы, в которой работал Готорн, Джеймс писал:

«Как Готорн, должно быть, понял позднее, когда познакомился с более плотным, богатым и теплым европейским ландшафтом, романисту для формирования запаса идей требуется весьма многое — огромная концентрация истории и традиций, многогранность стилей и типов».

После чего идет знаменитый список «предметов высокой цивилизации», отсутствующих в текстуре американской жизни и, следовательно, в матрице возможных аллюзий и эмоций, доступных американскому писателю:

«Ни Государства в европейском смысле — в этой связи, и о строгом названии нации тоже едва ли приходится говорить. Ни монарха, ни суда, ни личной преданности, ни аристократии, ни церкви, ни клира, ни армии, ни дипломатической службы, ни сквайров, ни дворцов, ни замков, ни поместий… ни увитых плющом руин… ни Оксфорда, ни Итона, ни Харроу; ни литературы, ни романов, ни музеев, ни картин, ни политического общества, ни скачек — то есть, ни Эпсома, ни Аскота».

Трудно сказать, можно ли всерьез относиться к этому списку целиком. Суд, армия или скачки в Англии времен Джеймса едва ли имели тесное касательство к художественным ценностям. Что касается Оксфорда, самый драматический момент в его отношениях с поэтическим гением — это исключение Шелли; поместья и руины в плюще являли собой продуваемое сквозняками проклятье живописцев и музыкантов, приглашенных развлечь светских хозяев, а Итон и Харроу не особо славились поощрением утонченных добродетелей. Но в списке Джеймса, тем не менее, есть резон. Он в острой миниатюре дает картину мира европейского реализма, то, что Бергсон[27] назвал бы données immédiates[28] искусства Диккенса, Теккерея, Троллопа, Бальзака, Стендаля или Флобера.

Кроме того, с определенными оговорками и поправками в подходах этот реестр лишений можно в равной степени применить к России XIX века. Она тоже не являлась государством «в европейском смысле слова». Ее автократический суд со своим полуазиатским флером относился к литературе враждебно. Основная часть ее аристократии погрязла в варварском феодализме, и лишь тонкая европеизированная прослойка думала об искусствах и свободной игре идей. Русский клир имел мало общего с английскими викариями или епископами, в чьих обшитых деревом библиотеках и гостиных, в сводах которых некогда вили гнезда грачи, Джеймс порой коротал зимние вечера. Это была фанатичная малообразованная толпа, где визионеры и святые соседствовали с полуграмотными сластолюбцами. Остальные пункты из Джеймсова списка — свободные университеты и древние школы, музеи и политическое общество, руины с плющом и литературные традиции — присутствовали в России не в большей степени, чем в Америке.

И, конечно же, для обоих случаев конкретные пункты указывают на более общий факт: ни в России, ни в Америке не свершилась полная эволюция среднего класса «в европейском смысле слова». Как в позднейшие годы отметил Маркс, России предстояло стать примером феодальной системы на пути к индустриализации без промежуточных стадий, на которых предоставлялись бы свободы и формировалась бы современная буржуазия. За европейским романом стояли придающие стабильность, набирающиеся зрелости структуры конституционного права и капитализма. В России времен Гоголя или Достоевского таких структур не существовало.

Джеймс признавал, что определенные вещи «компенсируют» эту скудость американской атмосферы. Он говорил о непосредственной близости физической природы в ее самых выразительных настроениях, о контакте писателя с широким спектром типажей, об ощущении «чуда» и «тайны», возникающем при знакомстве с людьми, которых нельзя отнести к тем или иным четким категориям устоявшегося общества. Но Джеймс поспешил добавить, что это отсутствие иерархии лишает художника «интеллектуальных стандартов» и критериев стиля. Напротив, оно отдает его в руки «холодного одиночества моральной ответственности».

Тяжкий приговор, даже если считать, что он применяется к одному Готорну. Это в значительной мере облегчает понимание того, почему Джеймс уже в зрелые годы не поскупился ни на восхищение Эмилем Ожье, Жип[29] и Дюма-сыном, ни на время, посвященное их работам. Это проливает свет на ценности, которые побудили его сравнивать «Алую букву» с «Адамом Блэром» Локхарта[30] — впрочем, нельзя сказать, что не во вред последнему. Это вносит ясность в то, почему Джеймс, говоря о будущем американской прозы, возлагал надежды на Хоуэллса[31], автора «восхитительной „Венецианской жизни“», а не на образы По, Мелвилла или Готорна с их «ребяческими» экспериментами с символизмом. И, наконец, это демонстрирует, почему Джеймс не мог воспринять русских современников Тургенева.

Это «одиночество моральной ответственности» (я бы здесь заменил «холодное» на «страстное»), это влечение к тому, что Ницше потом назовет «переоценкой ценностей», провело американскую и русскую литературу за границы истощающихся ресурсов европейского реализма в мир «Пекода»[32] и Карамазовых. Как отметил Д. Г. Лоуренс:

«В старой американской классике присутствует „иное“ ощущение. Сдвиг от старой ментальности к чему-то новому, замена одного другим. И это — болезненная замена».

В Америке «замена» носила характер пространственно- культурный — миграция интеллекта из Европы в новый мир, — а в России — историко-революционный. И в том, и в другом случае присутствуют боль и безумие, но также — и потенциал эксперимента, пьянящая убежденность в том, что на кону — не просто создание портрета современного общества или романтическое развлечение.

Да, по меркам Джеймса, Готорн, Мелвилл, Гоголь, Толстой и Достоевский были изолированными писателями. Они творили независимо от доминирующей литературной среды или даже вопреки ей. Самому Джеймсу, как и Тургеневу, повезло больше — в главных центрах цивилизации их чествовали, и они сами чувствовали там себя, как дома, не принося в жертву верность своим идеалам. Но сегодня мы видим, что к «титаническим» шедеврам пришли именно визионеры, те, кто были гонимы.

В нашей воображаемой лекции о России и Америке XIX столетия, о возможных аналогиях в великих образцах русского и американского романа, о том, как они, каждый по-своему, отходили от европейского реализма, нам следует остановиться еще на одной теме. Европейская проза отражает длительный период посленаполеоновского мирного времени. Если не считать судорожных, но непродолжительных всплесков 1854 и 1870 годов, мир длился от Ватерлоо и до Первой мировой. Раньше война была доминирующим мотивом эпической поэзии — даже если речь шла о войне на небесах. Она снабдила контекстом многие серьезные драматические произведения от «Антигоны» до «Макбета» и шедевров фон Клейста. Но эта тема лежит довольно далеко от сферы внимания европейского писателя XIX века. Мы слышим дальние залпы пушек в «Ярмарке тщеславия»; приближение войны придает последним страницам романа «Нана» их иронию и незабываемую энергию; но лишь когда в ту полную отчаяния и разгула ночь над Парижем появились «цеппелины», знаменуя собой финал прустовского мира, война вновь вошла в мейнстрим европейской литературы. Да, Флобер — у которого большинство перечисленных проблем видны особенно остро — тоже писал свирепые и яркие пассажи о битвах. Но то были давние битвы в музейных декорациях древнего Карфагена. Любопытно отметить, что убедительные повествования о человеке на войне мы можем обнаружить лишь в детских книгах того времени — у Доде или у Дж. А. Генти[33], который, как и Толстой, нес на себе глубокую печать опыта Крымской войны. А во взрослой литературе европейский реализм не произвел на свет ни «Войны и мира», ни «Алого знака доблести»[34].

Этим фактом подтверждается более широкий вывод. Сцена европейского романа — вся его политическая и физическая матрица от Джейн Остин и до Пруста — отличалась чрезвычайной стабильностью. Все главные несчастья носили личный характер. Искусство Бальзака, Диккенса и Флобера не было готово — и не было призвано — иметь дело с силами, способными полностью растворить ткань общества и поглотить частную жизнь. Силы эти неумолимо сосредоточивались по мере продвижения к веку революции и тотальной войны. Но европейские писатели либо игнорировали те предвестья, либо давали им ложную интерпретацию. Флобер заверял Жорж Санд, что Коммуна — лишь краткое возвращение к средневековой фракционной борьбе. Только два прозаика сумели четко разглядеть порывы к дезинтеграции и трещины в стене европейской стабильности — Джеймс в «Княгине Казамассиме» и Конрад в книгах «Глазами Запада» и «Тайный агент». Наиболее очевидная значимость этого факта состоит в том, что ни тот, ни другой по рождению не принадлежали к западноевропейской традиции.

Насколько я могу судить, влияние Гражданской войны в США — или, скорее, влияние ее приближения и последствий — на американскую атмосферу не получило должной оценки. Гарри Левин предположил, что мировоззрение По было затуманено предчувствиями неминуемой судьбы Юга. Лишь постепенно мы начинаем осознавать, сколь радикальную роль сыграла война в сознании Генри Джеймса. Отчасти именно из-за нее мы видим восприимчивость Джеймса к демоническому и деформирующему, которая сделала его романы глубже и вынесла их за пределы французского и английского реализма. Но в еще более общем смысле можно сказать, что искусство Америки отразило нестабильность ее общественной жизни, мифологию насилия, присущего пограничной ситуации, и сосредоточенность на военном кризисе. Все эти факторы внесли свою лепту в то, что Д. Г. Лоуренс назвал «наивысшей точкой экстремального сознания». Он говорил о По, Готорне и Мелвилле. Однако его слова равно применимы к «Веселому уголку» и «Золотой чаше»[35].

При этом элементы, которые в случае с Америкой можно считать хоть и сложными, но все же порой маргинальными, в России XIX столетия представляли собой фундаментальные реалии.

V

За исключением гоголевских «Мертвых душ» (1842), гончаровского «Обломова» (1859) и тургеневского «Накануне» (1859), расцвет русской прозы пришелся на период от отмены крепостного права в 1861 году до первой революции 1905 года. По творческой мощи и частоте проявления гения эти сорок четыре года могут сравниться с Афинами времен Перикла и с Англией времен Елизаветы и Иакова. То время считается одной из высочайших эпох человеческого духа. При этом несомненно, что русский роман был зачат под единым знаком исторического Зодиака — знаком надвигающегося переворота. От «Мертвых душ» и до «Воскресения» (главный образ здесь проявляется, даже если просто наложить два заголовка друг на друга) русская литература отразила грядущий апокалипсис:

«она полна предчувствий и предсказаний, ей свойственна тревога о надвигающейся катастрофе. Многие русские писатели XIX века чувствовали, что Россия поставлена перед бездной и летит в бездну. Русская литература XIX века свидетельствует о совершающейся внутренней революции, о надвигающейся революции»[36].

Взглянем на главные романы: «Мертвые души» (1842), «Обломов» (1859), «Отцы и дети» (1861), «Преступление и наказание» (1866), «Идиот» (1868–9), «Бесы» (1871–2), «Анна Каренина» (1875–7), «Братья Карамазовы» (1879–80) и «Воскресение» (1899). Это — пророческая серия книг. Даже роман «Война и мир», который придерживается, скорее, мейнстрима, завершается намеком на предстоящий кризис. С проницательностью ветхозаветных провидцев русские писатели XIX столетия осознавали надвигающуюся бурю и провозвещали ее. Нередко — как это было в случае с Гоголем и Тургеневым — пророчества шли вразрез с их собственными социально-политическими инстинктами. Но их представления подавлялись неизбежностью беды. Фактически русская литература — это расширенная интерпретация знаменитых слов Радищева, произнесенных в XVIII веке: «Душа моя страданиями человеческими уязвлена стала».

Ощущение преемственности и навязчивого видения можно передать, немного пофантазировав (это лишь игра воображения). Легендарная гоголевская тройка несется вперед через землю мертвых душ; герой Гончарова осознает, что ему нужно подняться и перехватить вожжи, но он фаталистически отказывается; в одном из городков «N-ского уезда», хорошо знакомого читателям русской прозы, тургеневский Базаров взял в руки плеть; в нем проявляется будущее — очистительное и смертоносное завтра; зараженные безумием и стремящиеся пустить тройку в бездну Базаровы являют собой тему «Бесов»; в нашей аллегории имение Левина из «Анны Карениной» может служить образом кратковременной передышки, где можно было бы проанализировать и, осмыслив, разрешить все проблемы; но поездка уже достигла точки невозврата, и нас несет к трагедии Карамазовых, которая — в масштабе частной жизни — предвосхищает грандиозное отцеубийство революции. В итоге мы доходим до «Воскресения» — странного, несовершенного и всепрощающего романа, чей взгляд устремлен за границы хаоса, навстречу грядущей благодати.

Маршрут этой поездки лежит через мир слишком бесформенный и трагический для инструментов европейского реализма. В письме Майкову, написанному в декабре 1868 года (у меня еще будет повод к нему вернуться), Достоевский восклицал:

«Господи! Порассказать толково то, что мы все, русские, пережили в последние 10 лет в нашем духовном развитии, — да разве не закричат реалисты, что это фантазия! А между тем это исконный, настоящий реализм!..»

Имевшаяся в распоряжении русских писателей XIX века реальность и впрямь была фантастической: ужасающий деспотизм; церковь, снедаемая апокалиптическими ожиданиями; невероятно одаренная, но лишенная корней интеллигенция, ищущая спасения или за границей, или среди дремучих крестьянских масс; легион изгнанников, звонящих в свой «Колокол» (журнал Герцена), или высекающих свою «Искру» (газета Ленина) в Европе, которую они одновременно любят и презирают; исступленные споры между славянофилами и западниками, популистами и прагматиками, реакционерами и нигилистами, атеистами и верующими; и нависающее над всеми этими настроениями, подобно одной из чудесных тургеневских летних гроз, — предчувствие катастрофы.

По качеству и способам выражения это предчувствие носило религиозный характер. Белинский писал, что вопрос существования Бога был первостепенной и всеопределяющей точкой сосредоточения русской мысли. Как отметил Мережковский, проблема Бога и Его природы поглощала русский народ «от „жидовствующих“ XV века» до современности. Иконография Спасителя и эсхатология Откровения придавали политическим дебатам экстравагантный и лихорадочный привкус. Тень тысячелетних ожиданий простерлась над подавляемой культурой. Во всей русской политической мысли — в высказываниях Чаадаева, Киреевского, Нечаева, Ткачева, Белинского, Писарева, Константина Леонтьева, Соловьева и Федорова — царствие Божие пугающе близко подошло к меркнущему царству человека. Русский разум был, в буквальном смысле, преследуем Богом.

Отсюда и радикальная разница между литературой XIX века в Западной Европе и России. Традиция Бальзака, Диккенса и Флобера имела светский характер. Искусство Толстого и Достоевского было религиозным. Оно рождалось в атмосфере, пронизанной религиозным опытом и верой в то, что России предначертано сыграть заметную роль в надвигающемся апокалипсисе. Толстой и Достоевский не в меньшей мере, чем Эсхил или Мильтон, относились к тем, чей гений попал в руки живого Бога. Для них, как и для Кьеркегора, человеческий удел — это «или-или». Их произведения, таким образом, не могут быть верно истолкованы в том же ключе, что «Миддлмарч»[37] или «Пармская обитель». Мы имеем дело с иной техникой и иной метафизикой. «Анна Каренина» и «Братья Карамазовы» — это, если угодно, романы или поэмы ума, но центральную роль в них играет идея, которую Бердяев называл искательством «всеобщего спасения».

Еще один пункт нуждается в пояснении: в настоящей книге я обращаюсь к работам Толстого и Достоевского с помощью перевода. Это означает, что она может оказаться не слишком полезной для тех, кто изучает русский или историю славянских языков и литератур. Надеюсь, что ни в одном из фрагментов книги, написанной благодаря их трудам и текстам, они не увидят грубых ошибок. Но книга не предназначена — и не может быть предназначена — для них. Как, по всей вероятности, и посвященные русскому роману работы Андре Жида, Томаса Манна, Джона Коупера Поуиса и Р. П. Блэкмура. Я привожу эти имена не из-за отсутствия скромности, а лишь для иллюстрации общей истины: критика порой может позволить себе свободы, которых филология или история литературы допустить не могут, поскольку те рискуют оказаться губительными для их целей. Переводы — чудовищные предатели, в большей или меньшей степени. Но именно в них мы черпаем то, что можем — и даже должны — почерпнуть о книгах, написанных на чужих языках. По крайней мере, в прозе мастерство зачастую способно пережить такую измену. Критика, привязанная к этой проблеме и отдающая себе в этом отчет, все равно имеет ценность, пусть и ограниченную.

Кроме того, Толстой и Достоевский — тема безграничная. Как писал Т. С. Элиот по поводу Данте, об авторах такого уровня у критика всегда есть надежда «написать что-либо значительное, в то время как, если взять авторов меньшего масштаба, потребуется подробнейший текст уже для одного только подтверждения, что писать о них вообще стоило».

Часть 2

С поэтами — то же, что с лицемерами: они защищают любые свои дела, но совесть никогда не оставляет их в покое

Из письма Расина Левассеру, 1659 или 1660 г.

I

Литературная критика с незапамятных времен стремилась к объективным канонам, к жестким и, в то же время, универсальным принципам суждения. Но при взгляде на ее многоплановую историю возникает вопрос: было ли — и может ли вообще быть — подобное стремление реализовано? И другой вопрос: являют ли собой доктрины критики нечто большее, чем вкус и восприимчивость того или иного гения, взгляды какой-либо школы, временно навязанные духу эпохи силой изложения? Когда произведение искусства проникает в наше сознание, что-то внутри нас воспламеняется. И далее мы пытаемся выделить и сформулировать исходный импульс узнавания. Умелый критик делает доступным для нашего разума и осмысленного подражания то, что изначально выглядело туманным и догматичным. Это и имел в виду Мэтью Арнольд, говоря о своих «пробирных камнях», или А. Э. Хаусман[38], когда заявлял, что при встрече с подлинно поэтической строчкой у него встает дыбом борода. В духе современной моды — осуждать принципы интуитивного и субъективного суждения. Но разве не отличаются они глубочайшей честностью?

Бывают моменты, когда непосредственный отклик видится настолько убедительным, настолько «правильным», что дальше него мы уже не идем. Некоторые впечатления оказываются самыми сильными именно из-за своей очевидной простоты. Они превращаются в освященные пылью предметы мебели нашего разума, о которых мы вспоминаем, лишь натыкаясь на них, задумавшись или в нездоровье. Наглядная иллюстрация — общепринятое представление об эпической природе романов Толстого. Толстой и сам пестовал эту точку зрения, и она вошла в список литературоведческих клише. Там она смотрелась вполне уместно и прижилась настолько хорошо, что попытка точно определить — а что, собственно, за этим стоит, — сделалась довольно непростой задачей. Что именно мы имеем в виду, говоря об «эпичности» «Войны и мира» и «Анны Карениной»? Что имел в виду сам Толстой, говоря о справедливости сравнения «Детства», «Отрочества» и «Юности» с «Илиадой»?

Несложно понять, откуда впервые возникло такое употребление слова «эпический». Его стилистические и мифологические коннотации получили широкое распространение в XVIII веке. Границы охвата этого термина размывались вплоть до того, что мы теперь можем говорить об «эпическом ландшафте» или «эпическом величии» в музыкальном контексте. Для современников Толстого понятие эпического вызывало закономерные ассоциации с масштабностью и серьезностью, с широким временным охватом, с героизмом, со спокойствием и прямотой повествования. Язык критики в области реалистической прозы не выработал никакого соответствующего термина сравнимой адекватности. Слово «эпический» само по себе представлялось достаточно ясным и исчерпывающим для характеристики толстовского романа или того же «Моби Дика».

Но те, кто назвал Толстого «эпическим романистом», даже не подозревали, насколько они правы. Они употребляли этот эпитет, в свободном смысле воздавая должное объемности его книг и архаичной величественности его личности. На самом деле это понятие в точности и по существу соответствует замыслам Толстого. «Война и мир», «Анна Каренина», «Смерть Ивана Ильича», «Казаки» — все эти произведения заставляют вспомнить эпическую поэзию не в силу неких смутных ассоциаций, а потому, что Толстой сам подразумевал вполне определенные аналогии между своим искусством и искусством Гомера. Мы настолько сильно поверили ему на слово, что стали редко задаваться вопросом — как он достиг своей цели, и насколько вообще возможно проследить родство между художественными формами, которые разделены почти тремя тысячелетиями и бесчисленными революциями духа. Кроме того, почти никто не обращает внимание на соответствия между эпической манерой Толстого и его анархической версией христианства. Но эти соответствия реально существуют. Отмечая, что в толстовской прозе многое перекликается с тоном и традициями «Илиады», и цитируя слова Мережковского о том, что душа у Толстого — «урожденная язычница», мы говорим о двух аспектах единой фигуры.

Естественным казалось бы начать с «Войны и мира». Ни одно прозаическое сочинение не представляется современному читателю более очевидно и блестяще выражающим эпическую традицию. Этот роман повсеместно признается как русская национальная эпопея, и он изобилует эпизодами — такими, например, как знаменитая охота на волков, — которые с неизбежностью заставляют сравнивать Толстого с Гомером. Более того, сам Толстой задумывал свой труд, открыто имея в виду Гомеровы поэмы. В марте 1865 года он рассуждал о «поэзии романиста». В своем дневнике он отмечал, что эта поэзия может рождаться из разных составляющих. Одна из них — это «картина нравов, построенных на историческом событии, — „Одиссея“, „Илиада“, „1805 год“». Тем не менее, «Война и мир» — случай особой сложности. Эта книга пронизана антигероической философией истории. Ее широкий размах и высокая ясность исторических предпосылок мешают нам разглядеть внутренние противоречия. Этот роман очевидно важен для изложения моей концепции, но он не позволяет изложить ее в максимально прямолинейной форме. Поэтому я предлагаю вычленить некоторые характерные и основополагающие элементы толстовского «эпического» искусства, остановившись на «Анне Карениной» и «Мадам Бовари».

Это классическое сопоставление, и у него своя история. Когда появилась «Анна Каренина», стали думать, что Толстой выбрал тему адюльтера и самоубийства как вызов флоберовскому шедевру. Это слишком упрощенный взгляд. Толстой читал «Мадам Бовари»; он как раз находился в Париже в то самое время, когда роман публиковался в «Ревю де Пари» (1856–57), и он был близок тому самому литературному кругу, который страстно интересовался романом Флобера. Но из записей Толстого нам известно, что мотив адюльтера и мести поглощал его мысли еще в 1851 году, и что реальный импульс к написанию «Анны Карениной» возник лишь в январе 1872-го после самоубийства Анны Степановны Пироговой, случившегося неподалеку от толстовского имения. В целом можно сказать одно: автор «Анны Карениной» был осведомлен о ее предшественнице.

Оба романа — шедевры, каждый по-своему. Золя называл «Мадам Бовари» подведением итогов реализма, величайшей по гениальности работой в традиции, восходящей к реалистам XVIII века и к Бальзаку. Ромен Роллан считал, что это — единственный французский роман, сопоставимый с Толстым «по мощности передачи жизни и по жизненной полноте». Однако в обоих пунктах эти два романа ни в коем случае не равны; «Анна Каренина» несравненно более велика — по своим масштабам, своему гуманизму, по техническому исполнению. Сходство некоторых основных линий лишь усиливает наше ощущение, что это — две разные величины.

Первым, кто систематически подошел к сравнению этих двух книг, был Мэтью Арнольд в своем труде о Толстом, к которому последний отнесся благожелательно. Идеи Арнольда о разнице между «Анной Карениной» и «Мадам Бовари» позднее получили широкое хождение. Описывая контраст между формальной строгостью Флобера и бессистемной, кажущейся неконтролируемой конструкцией Толстого, Арнольд отмечает:

«Истина состоит в том, что мы не должны воспринимать „Анну Каренину“ как произведение искусства; нам следует считать ее куском жизни… и там, где роман Толстого теряет в искусстве, он приобретает в реальности».

Отталкиваясь от совершенно иных предпосылок, Генри Джеймс утверждал, что толстовская проза не смогла адекватно отобразить жизнь именно из-за неспособности достичь того формального мастерства, которым славился Флобер. Говоря о Дюма и Толстом (это сопоставление уже само по себе подрывает ответственность суждения), Джеймс в предисловии к переработанному изданию «Трагической музы» задает вопрос:

«Какой художественный смысл несут в себе эти рыхлые мешковатые монстры с их сомнительными элементами случайного и произвольного? Мы слышали мнение… будто подобные вещи „выше искусства“; но смысл этого мы понимаем еще меньше… Жизнь жизни рознь, но сбрасывают со счетов и приносят в жертву за ненадобностью именно жизнь, которой я любуюсь, наслаждаясь дышащей полной грудью экономностью и естественностью формы».

Оба эти подхода основаны на глубоко ошибочном понимании. Арнольд поддается смешению категорий, проводя границу между «произведением искусства» и «куском жизни». Джеймс ни за что не позволил бы себе столь бессмысленное разделение, но он не смог разглядеть, что роман «Война и мир» (которому и были посвящены его замечания) — как раз и есть тот самый пример «дышащей полной грудью экономности естественной формы». Ключевое слово здесь — «естественность» с его оттенками, подразумевающими «живое». Оно дает точное определение того, в чем «Анна Каренина» превосходит «Мадам Бовари»: в ней жизнь дышит глубже. Если мы все же воспользуемся коварной терминологией Арнольда, то скажем, что толстовский роман — это произведение искусства, а флоберовский — кусок жизни, отмечая оттенки мертвенности и фрагментарности в слове «кусок».

Бытует известная история о Флобере и Мопассане. Наставник попросил ученика выбрать дерево и описать его с такой четкостью, чтобы читатель не смог перепутать его ни с одним другим деревом в округе. В этом предписании просматривается радикальный изъян натуралистической традиции. Ведь, чтобы выполнить задание, Мопассану пришлось бы просто-напросто взять на себя функции фотографа. Образы высохшего и цветущего дуба у Толстого — противоположный пример того, как достигается живой реализм через магию и высшую свободу искусства.

Характеристики физических предметов занимали одно из центральных мест в видении Флобера. Для них он не жалел точности и всех огромных ресурсов своего языка. В начале романа мы видим описание фуражки Шарля Бовари:

«Она представляла собой сложный головной убор, помесь медвежьей шапки, котелка, фуражки на выдровом меху и пуховой шапочки, — словом, это была одна из тех дрянных вещей, немое уродство которых не менее выразительно, чем лицо дурачка. Яйцевидная, распяленная на китовом усе, она начиналась тремя круговыми валиками; далее, отделенные от валиков красным околышем, шли вперемежку ромбики бархата и кроличьего меха; над ними высилось нечто вроде мешка, который увенчивался картонным многоугольником с затейливой вышивкой из тесьмы, а с этого многоугольника свешивалась на длинном тоненьком шнурочке кисточка из золотой канители. Фуражка была новенькая, ее козырек блестел»[39].

Этот чудовищный головной убор был навеян Флоберу карикатурой Гаварни, которую он увидел в Египте, в гостинице некоего Буваре. Сама фуражка в повествовании больше не появляется и играет весьма несущественную роль. Некоторые критики полагают, что она символизирует натуру Шарля Бовари и предвосхищает его трагедию. Это представляется надуманным. Внимательно читая этот пассаж, нельзя избавиться от подозрения, что его сочинили просто из любви к искусству вместе с другими гениальными и неослабными атаками на видимую действительность, с помощью которых Флобер стремился загнать жизнь в оковы языка. Знаменитое описание входной двери в «Евгении Гранде» имело цель поэтическую и гуманистическую: дом как внешнее одушевленное лицо его обитателей. Подробный же рассказ о фуражке Шарля Бовари выходит за рамки доступных пониманию целей. Это — кусок жизни, посягающий — сарказмом и нагромождением деталей — на экономность искусства.

Ни одного аналогичного примера из всей обширной панорамы толстовского мира на ум не приходит. Единственный элемент из флоберовского описания, который Толстой, пожалуй, сохранил бы, — это последнее предложение: «Фуражка была новенькая, ее козырек блестел». В толстовском романе физические объекты — платья Анны Карениной, очки Безухова, постель Ивана Ильича — получают смысл своего существования и свою цельность из человеческого контекста. В этом Толстой глубоко близок Гомеру. Как отметил — возможно, первым из всех — Лессинг, предметы в «Илиаде» неизменно даны в динамике. Меч — всегда часть разящей руки. Даже столь важный атрибут, как Ахиллов меч. Мы наблюдаем его в процессе ковки. Размышляя на этот счет, Гегель выдвинул замечательную теорию: он предположил постепенное отчуждение языка от непосредственности материального мира. Он отметил, что у Гомера даже детальные изображения бронзовой чаши или плота особой конструкции излучают жизненность, не имеющую равных в современной литературе. Гегель задавался вопросом, не случилось ли так, что полупромышленный и промышленный способы производства привели к отчуждению людей от орудий труда и от окружающей их жизнь обстановки. Доказательству этой глубокой гипотезы немало страниц посвятил Лукач. Но какими бы ни были исторические причины, Толстой связал всю внешнюю реальность теснейшим родством. В его мире — как и в мире Гомера — фуражки обретают значимость и включаются в произведение, только если они покрывают людские головы.

Характерные технические приемы «Мадам Бовари» — использование редких слов и специальных терминов, преобладание формального описания, намеренная ритмика внутри артикулированной прозы, тщательно проработанная композиция, которая позволяет важным эпизодам (таким, как бал, например) подготавливаться и завершаться повествовательным речитативом, — все эти приемы характерны не только для личного гения Флобера, но и в целом для концепции искусства, которой в своих наблюдениях придерживаются Мэтью Арнольд и Генри Джеймс. Это — инструменты, посредством которых реализм старается зафиксировать — с неумолимой доскональностью — тот или иной фрагмент современной жизни. Значимость или привлекательность этого фрагмента практически не имеют значения (смотрите романы Гонкуров). Главное — точность изображения. При этом маловажность предмета компенсируется его сложностью: Золя, надо сказать, был способен даже расписание поездов сделать достойным повторного чтения. Но в случае с Флобером все не так однозначно. Несмотря на мастерство, с которым написана «Мадам Бовари», и на все труды, которых Флобер не пожалел, роман оставил его неудовлетворенным. Создавалось ощущение, что в глубине крепкой прекрасной структуры книги лежит принцип отрицания и тщетности. Флобер в письме Луизе Коле писал о своем глубоком огорчении от осознания того, что даже если эта работа «будет выполнена безупречно, результат все равно окажется лишь приемлемым и далеким от красоты в силу самого предмета». Эти слова — очевидное преувеличение. Быть может, Флобер неосознанно мстил себе за книгу, которая стоила ему необыкновенных мук. Но, тем не менее, по сути он был недалек от истины. В этом шедевре реалистической традиции — атмосфера духоты и бесчеловечности.

Мэтью Арнольд назвал «Мадам Бовари» «книгой о застывших чувствах». Он писал, что в ней «нет ни одного персонажа, радовавшего бы нас или утешавшего…» По его словам, причина может скрываться в отношении Флобера к Эмме: «Он жесток, и это — жестокость застывших чувств… он преследует ее беспощадно и безостановочно, словно злонамеренно». Это написано в противовес жизненной и человечной «Анне Карениной». Но возникает вопрос, понимал ли Арнольд в полной мере, почему Флобер изводил Эмму Бовари с такой жестокостью? Флобера оскорбляла отнюдь не ее мораль, а скорее — ее достойные жалости попытки жить фантазиями. Губя Эмму, Флобер сводил счеты с той частью своего гения, которая бунтовала против реализма, против иссушающей теории о том, что романист — лишь обычный хроникер эмпирического мира, лишь фотообъектив, с бесстрастной тщательностью фиксирующий реальную действительность.

Даже Генри Джеймс, страстный поклонник «Мадам Бовари», чувствовал, что совершенству романа чего-то радикально недостает. Пытаясь объяснить «металличность»[40] книги (в эссе о Тургеневе Джеймс применил этот эпитет к творчеству Флобера в целом), он предположил, что Эмма, «несмотря на природу ее сознания и на то, что ее рефлексии в немалой степени близки рефлексиям ее создателя, — история слишком мелкая». Джеймс, может, и прав, хотя Бодлер, говоря о романе, назвал его героиню «истинно великой женщиной». Но, в строгом смысле, иррелевантны обе точки зрения. Аксиома реализма состоит в том, что внутреннее величие темы произведения почти никак не связано с достоинствами исполнения. Его догма, как написал Валери в эссе «Искушение (святого) Флобера», — это «внимание к банальному».

Писатели-натуралисты чуть ли не жили в научных библиотеках, музеях, на лекциях по археологии и статистике. «Мы требуем фактов», — вторили они диккенсовскому школьному директору из «Тяжелых времен». Многие из них были буквально врагами художественной литературы. «Мадам Бовари» вышла с подзаголовком «Провинциальные нравы». Это было в духе знаменитого бальзаковского разделения «Человеческой комедии» на сцены из парижской, провинциальной и армейской жизни. Но тон изменился: за флоберовской фразой лежит упорное желание сразиться с социологами и историками на их территории и превратить роман в монографию, подробно конспектирующую реальность. Это желание ясно проявляется в самой структуре стиля. Как отмечает Сартр, фраза Флобера «окружает объект, захватывает его, не дает двинуться и ломает ему хребет… Предопределенность натуралистического романа разрушает жизнь, она человеческое действие превращает в однолинейные механизмы»[41].

Если бы это высказывание всецело было истинным, «Мадам Бовари» не считалась бы гениальной книгой, каковой она, со всей очевидностью, является. Но оно достаточно справедливо, чтобы показать существование в литературе области, к которой этот роман, в конечном счете, не принадлежит, и объяснить, почему флоберовская трактовка темы не дотягивает до толстовской. Более того — поскольку Флобер относился к себе с весьма жесткой критичностью и не обладал даром самообмана, который не дает писателям рангом пониже впасть в отчаяние, «Мадам Бовари» предоставляет уникальную возможность увидеть ограничения европейского романа. «Эта книга рисует посредственность», — говорил Генри Джеймс. Но разве «посредственность» — не именно то королевство, границы которого очертили Дефо и Филдинг для своих последователей? И разве не весьма поучительно, что, стоило Флоберу отойти от «посредственности», ему — в «Трех повестях», «Саламбо», «Искушении святого Антония» — пришлось искать пристанище у святых из золотых легенд и у завывающих демонов иррационализма?

Но неудачу «Мадам Бовари» («неудача» здесь — понятие дерзкое и относительное) нельзя объяснить с позиций арнольдовской разницы между произведением искусства и куском жизни. В «Анне Карениной» нет никаких «кусков жизни» со всеми нотками гниения и препарирования, которые несут в себе эти два слова. Мы находим там саму жизнь во всей ее полноте и славе, которые передать может лишь произведение искусства. Более того, открытие этой жизни происходит из технического мастерства, из обдуманного и контролируемого освобождения поэтических форм.

II

Несмотря на некоторую ошибочность, замечания Арнольда имеют важное историческое значение. Они выразили общее мнение его европейских современников — в частности, виконта де Вогюэ, — которые первыми открыли русский роман французским и английским читателям, признав, что в русских авторах есть определенная свежесть и сила изобретательности. Но в их осторожном восхищении проглядывала мысль, которая и инспирировала эссе Арнольда, — мысль о том, что европейская проза — продукт постижимого разумом, узнаваемого искусства, а такие книги, как «Война и мир» — это таинственные творения природного гения и стихийной жизненной энергии. В своей самой примитивной форме эта концепция проявилась в нападках Бурже[42] на русскую литературу, а в более утонченном виде — вдохновила блестящие, хоть и неровные наблюдения Андре Жида в его работе о Достоевском. Для европейской критики в этой теории не было ничего нового, а лишь очередная версия традиционной защиты устоявшегося и классического от того, что не вписывалось в господствующие нормы. Попытки Арнольда рассматривать «Анну Каренину» в пределах викторианской критики, противопоставляя ее жизненную энергию эстетической утонченности Флобера, можно сравнить с попытками критиков-неоклассицистов определить границу между «природным величием Шекспира» и упорядоченным, как они полагали, каноническим совершенством Расина.

Но хотя в обоих случаях эти противопоставления иррелевантны и не находят подтверждений в текстах, они бытуют по сей день. Русский роман накладывает мощный, широко признанный отпечаток на наше восприятие литературных ценностей. Но его влияние на европейскую прозу по-прежнему приходит извне, и оно по-прежнему ограниченно. Те французские романисты, которых явно вдохновляли модели Достоевского, не блистали высокими достижениями — скажем, Эдуар Род и Шарль-Луи Филипп. Следы влияния Достоевского проглядывают у Стивенсона в «Маркхейме» и, пожалуй, в некоторых произведениях Хью Уолпола, Фолкнера и Грэма Грина. Толстой повлиял на Мура («Эвелин Иннез»), Голсуорси и Шоу, но это было влияние, скорее, идейное, а не техническое. Из крупных фигур только о Жиде и Томасе Манне можно сказать, что они переняли существенные аспекты русской практики. И дело здесь не в языковом барьере; Сервантес — одна из основ европейской традиции, и он оказал глубокое влияние на писателей — даже тех, кто не мог читать его книги на испанском.

Причина лежит в общем направлении, на которое указал Арнольд. Бытует смутное, но стойкое ощущение, что Толстой и Достоевский не вписываются в привычные рамки критического анализа. Их «величие» воспринимается как животный факт природы, не поддающийся более тщательному разбору. Язык наших восторгов в значительной мере расплывчат. Создается впечатление, что «произведения искусства» можно досконально изучить, а «куски жизни» — лишь разглядывать с благоговением. Это, разумеется, нонсенс: величие великого романиста должно быть оценено с точки зрения фактической формы и технической реализации.

Последняя в случае с Толстым и Достоевским представляет собой колоссальный интерес. Нет большего заблуждения, чем считать их романы «рыхлыми мешковатыми монстрами», рожденными благодаря некой таинственной или счастливой спонтанности. В эссе «Что такое искусство?» Толстой ясно сказал, что совершенство достигается через «малые моменты»: «чуть-чуть» менее или «чуть-чуть» более. «Анна Каренина» и «Братья Карамазовы» подтверждают это суждение в не меньшей мере, чем «Мадам Бовари». Более того, принципы их композиции богаче и сложнее, чем у Флобера или Джеймса. В сравнении с задачей нарративной структуры и мотива, решенной в первой части «Идиота», даже такое проявление высокого мастерства, как единый фокус зрения в «Послах», производит впечатление поверхностного. На фоне вступительных глав «Анны Карениной», на которых я еще подробно остановлюсь, зачин «Мадам Бовари» выглядит тяжеловесным. Причем нам известно, что Флобер вложил в этот роман максимум своих ресурсов. С чисто технической точки зрения роман «Преступление и наказание» имеет мало себе равных. По чувству темпа и плотности исполнения его можно сравнить разве что с лучшими книгами Лоуренса или с «Ностромо» Конрада.

В критике это все должно быть общими местами и положениями, на которых можно не останавливаться. Но так ли обстоят дела в действительности? Немало «новых критиков» все свои упорные наблюдения, всю свою убедительность посвящают искусству романа применительно к Флоберу, Джеймсу, Конраду, Джойсу, Прусту, Кафке и Лоуренсу (то есть, к официальному пантеону). Изыскания по поводу метафоры у Фолкнера или генезиса того или иного эпизода из «Улисса» постоянно прибавляют в почтенности и числе. Но многие из студентов и критиков, по праву считающих эти вопросы жизненно важными для сферы своих интересов, обладают лишь самыми общими и смутными познаниями о русских мастерах. Они идут — возможно, бессознательно — по тому же пути, что и Эзра Паунд, который в эссе «Как читать» возмутительно глупо отверг русскую литературу. Одна из моих целей здесь — выступить в противовес этой тенденции и показать правоту Ч. П. Сноу, который сказал: «Это — сверхъестественные произведения, которые более всего требуют технического анализа, если мы вообще хотим их поместить хоть в какие-то рамки».

Раз так — и если мы ни на мгновение не упускаем из виду тот факт, что жизненная энергия романа неотделима от технических достоинств, которые делают его произведением искусства, — значит, в замечании Арнольда есть доля истины. Он был прав, говоря, что к «Мадам Бовари» и «Анне Карениной» нельзя подходить с одними мерками. Но разница — не только в качестве. Мало просто сказать, что Толстой видел человеческую природу глубже и в более сострадательном свете, чем Флобер, и что его гений отличался несомненно большей широтой. Дело в том, скорее, что при чтении «Анны Карениной» наше понимание литературной техники, наше знание о том, «как это делается», может дать лишь предварительные идеи. Те типы формального анализа, с которыми мы большей частью будем сталкиваться в этой главе, позволяют нам проникнуть в мир Толстого куда менее глубоко, чем в мир Флобера. Толстовский роман несет в себе выраженный груз религиозных, этических и философских проблем, которые проистекают из обстоятельств повествования, но при этом живут независимой — или, скорее, параллельной — жизнью и требуют нашего внимания. Любое наше наблюдение о толстовской поэтике имеет ценность, поскольку именно она дает нам нужный подход к одному из самых внятных и всеобъемлющих учений об опыте, когда-либо предложенных индивидуальным интеллектом.

Это может объяснить, почему новые критики — за исключением достопочтенного Р. П. Блэкмура — в целом обходят русский роман стороной. Их сосредоточенность на отдельном образе или кластере языка, их предубежденность против косвенных или биографических свидетельств, предпочтение, которое они отдают поэтическим, а не прозаическим формам, — все это не попадает в лад с главными качествами прозы Толстого и Достоевского. Отсюда — потребность в «старой критике», имеющей в своем распоряжении богатую цивилизацию условного Арнольда, условного Сент-Бёва и условного Брэдли. Отсюда же — и потребность в критике, готовой посвятить себя изучению более свободных и крупных форм. В «Квинтэссенции ибсенизма» Шоу отметил, что «у Ибсена нет ни одного персонажа, который не был бы — прибегая к древней фразе — храмом Святого Духа, и который порой не волновал бы вас ощущением этого таинства».

Если мы хотим понять «Анну Каренину», подобные древние фразы вполне уместны.

III

«Анна Каренина» с самой первой страницы переносит нас в мир, далекий от флоберовского. Эпиграф из Святого Павла — «Мне отмщение, и аз воздам» — звучит трагически и двусмысленно. Отношение Толстого к его героине можно описать арнольдовской фразой «клад сострадания»; автор осуждает общество, которое травлей доводит Анну до гибели. Но в то же время цитата апеллирует к неотвратимой каре нравственного закона. Не менее поразителен и сам факт использования библейского источника в качестве эпиграфа. В европейской прозе XIX века редко можно увидеть, чтобы в ткань повествования вплетались пассажи из Писания, поскольку своим чистым светом и силой ассоциаций они вторгаются в окружающую их прозу. Это хорошо удается Генри Джеймсу — например, в кульминации «Послов» (слова Слезера «Воистину, воистину…») или в аллюзиях на Вавилон в «Золотой чаше». Но в «Мадам Бовари» библейский текст смотрелся бы фальшиво и развалил бы всю подчеркнуто прозаическую структуру. Однако Толстой (или Достоевский) — совсем иное дело. Длинные цитаты из Евангелия вплетены, например, в текст «Воскресения» и «Бесов». В нашем случае мы имеем дело с религиозной концепцией искусства и с высшей мерой серьезности. На карту поставлено столь многое — вне рамок качества технического исполнения, — что язык Павла смотрится на удивление уместным и возвещает начало романа, словно зловещий горн.

Затем следует знаменитая открывающая фраза: «Все смешалось в доме Облонских». Традиционно считалось, что Толстой почерпнул эту идею из пушкинских «Повестей Белкина». Однако подлинные черновики и письмо Страхову (опубликованное лишь в 1949 году) заставляют нас в этом усомниться. Кроме того, в окончательной редакции Толстой предварил это предложение краткой максимой: «Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему». Вне зависимости от конкретных деталей композиции, налицо — свободная стремительная энергия зачина, и Томас Манн, вероятно, не ошибался, говоря, что ни один другой роман не трогается в путь с такой отвагой.

Как это сформулировали бы в традиционной поэтике, мы сразу попадаем in medias res[43] — тривиальная, но скандальная супружеская измена Степана Аркадьевича Облонского (Стивы). Повествуя о мелком адюльтере Облонского, Толстой — как бы между прочим — излагает ключевые темы романа. Степан Аркадьевич обращается за помощью к своей сестре, Анне Карениной. Она едет восстановить лад в смятенном доме. В том, что Анна впервые появляется в романе как та, кто чинит разваливающиеся браки, виден оттенок тревожной иронии, той самой шекспировской иронии, которая граничит с состраданием. Разговор Стивы с его разгневанной женой Долли, несмотря на комический блеск, предвосхищает трагические стычки между Анной и Алексеем Александровичем Карениным. Но эпизод с Облонскими — не просто прелюдия, где с совершенным мастерством излагаются ключевые мотивы; это — колесо, легко и непринужденно приводящее в движение многочисленные шестеренки повествования. Ибо хаос, посеянный в домашних делах Стивы, приведет к встрече Анны с Вронским.

Облонский едет в присутствие — он получил место на службе через влиятельного мужа сестры, — и там его навещает истинный герой романа, Константин Дмитриевич Левин, «гимнаст, поднимающий одною рукой пять пудов». Тот появляется в расположении духа, которое в высшей степени его характеризует. Рассказывает, что перестал посещать собрания земства, подшучивает над стерильной бюрократией, которую символизирует официальная синекура Облонского, и признается, что прибыл в Москву из-за любви к Кити Щербацкой, свояченице Стивы. Уже из первого знакомства с Левиным мы узнаем о главных движущих силах его жизни: мечта о реформе сельского хозяйства и деревни, неприятие городской культуры и страстная любовь к Кити.

Далее следует ряд эпизодов, где Левин продолжает раскрываться как персонаж. Он встречается со своим сводным братом по матери, известным публицистом Сергеем Ивановичем Кознышевым, справляется о старшем брате Николае и затем едет на каток, чтобы вновь встретиться с Кити. Это очень толстовская сцена: «Старые кудрявые березы сада, обвисшие всеми ветвями от снега, казалось, были разубраны в новые торжественные ризы». Кити и Левин катаются на коньках, и все вокруг них залито свежим искрящимся светом. С точки зрения строгой повествовательной экономности, критика может назвать беседу Левина с Кознышевым отступлением от темы. Но я еще вернусь к этому вопросу, поскольку в структуре толстовского романа подобные отступления играют особую роль.

Облонский встречает Левина у катка, и они обедают в отеле «Англия». Левина раздражает бесстыдное изящество ресторана, и он кислым тоном заявляет, что ему лучше «щи да каша», а не гастрономические изыски, с щедростью предложенные официантом-татарином. Стива всецело увлечен блюдами, но все же возвращается к своим невзгодам и спрашивает Левина, что тот думает о супружеской неверности. Эта краткая часть диалога — шедевр нарративного баланса. Левин не понимает, как человек, «наевшись, тут же пошел мимо калачной и украл бы калач». Его убеждения — строго моногамны, и когда Облонский намекает на Марию Магдалину, Левин с горечью отвечает, что «Христос никогда не сказал бы этих слов, если бы знал, как будут злоупотреблять ими… Я имею отвращение к падшим женщинам». При этом на позднейших страницах романа никто другой не отнесется к Анне со столь сострадательным пониманием. Далее Левин развивает свою концепцию уникальности любви и обращается к Платонову «Пиру». Но потом вдруг обрывает себя, вспоминая, что и в его жизни есть вещи, идущие вразрез убеждениям. В этом фрагменте сконцентрировано многое из романа — столкновение между моногамией и сексуальной свободой, несоответствие между личными идеалами и личным поведением, попытка интерпретировать опыт сначала философски, а потом — прибегая к образу Христа.

Декорации сменяются домом Кити, где мы знакомимся с четвертым главным участником этого квартета любви, графом Вронским. В романе он впервые появляется как поклонник, волочащийся за Кити. Это — не просто пример технической виртуозности Толстого, который с удовольствием отказывается удовлетворить читательские ожидания, как отказывается удовлетворить их и сама жизнь. Это — проявление «реализма» и «дышащей полной грудью экономии» великого искусства. Флирт Вронского с Кити имеет те же структурные и психологические свойства, что и увлечение Ромео Розалиной. Ибо всепреобразующая сила страсти Ромео к Джульетте и Вронского к Анне может быть поэтически реализована и достоверно подана лишь в контрасте с предыдущей любовью. Именно открытие разницы между былыми влюбленностями и демонической полнотой зрелой страсти делает обоих мужчин безрассудными и толкает к катастрофе. Китино девичье увлечение Вронским (как и любовь Наташи к Болконскому в «Войне и мире») — это, подобным образом, прелюдия к самопознанию. Лишь через сравнение поймет она подлинность своих чувств к Левину. Разочарование во Вронском даст Кити возможность отказаться от московского блеска и уехать с Левиным в его имение. Как тонко и как естественно разматывает Толстой свой клубок!

Мать Кити, княгиня Щербацкая, размышляет о будущем своей дочери в одном из бессвязных внутренних монологов, языком которых Толстой повествует о семейных историях. Как все было проще в старые добрые времена! — и тут мы вновь сталкиваемся с главной темой «Анны Карениной» — проблемой брака в современном обществе. У Щербацких появляется Левин, чтобы сделать Кити предложение:

«Она тяжело дышала, не глядя на него. Она испытывала восторг. Душа ее была переполнена счастьем. Она никак не ожидала, что высказанная любовь его произведет на нее такое сильное впечатление. Но это продолжалось только одно мгновение. Она вспомнила Вронского. Она подняла на Левина свои светлые правдивые глаза и, увидав его отчаянное лицо, поспешно ответила:

— Этого не может быть… простите меня…

Как за минуту тому назад она была близка ему, как важна для его жизни! И как теперь она стала чужда и далека ему!

— Это не могло быть иначе, — сказал он, не глядя на нее.

Он поклонился и хотел уйти».

Поразительная корректность делает этот фрагмент одним из тех пассажей, что не поддаются анализу. Он пронизан тактом и девственной грацией. Но толстовское видение непоколебимо в своей честности и даже суровости, когда речь идет о путях души. Кити толком не осознает, почему предложение Левина наполнило ее счастьем. Но сам факт смягчает пафос ситуации и оставляет смутные надежды на будущее. В напряженности и достоверности этого эпизода есть нечто от лучших моментов Д. Г. Лоуренса.

В следующей главе (XIV) Толстой сталкивает двух соперников лицом к лицу и углубляет тему любви Кити, адресованной всем сразу. Зрелость и убедительность его искусства видны в каждой детали. Когда графиня Нордстон — говорливая кумушка — начинает поддразнивать Левина, Кити полуосознанно пытается его защитить, и это несмотря на то, что тут же присутствует Вронский, на которого она смотрит с непритворным счастьем. Вронский показан в самом выгодном свете. Левин без труда понимает все положительные и притягательные качества своего удачливого соперника. Мотивы здесь не менее тонкие и разветвленные, чем в какой-нибудь сцене из Джейн Остин; одного неверного штриха или просчета в темпе оказалось бы достаточно, чтобы все настроение сцены рухнуло бы в трагизм или позу. Но над всеми этими тонкостями всегда виден твердый взгляд, Гомерово чувство реальности вещей. В обращенном к Левину взгляде Кити нельзя не прочесть: «Я так счастлива!», а в его взгляде — «Я ненавижу их всех, и тебя, и себя». Но поскольку его горечь передана без всякой сентиментальности или искусственности, она человечна сама по себе.

Званый вечер завершается в одном из тех семейных «интерьеров», которые наделяют Ростовых или Щербацких столь бесподобной «реальностью». Отец Кити предпочитает Левина и инстинктивно чувствует, что у варианта с Вронским нет будущего. Выслушав супруга, княгиня начинает колебаться:

«И, вернувшись к себе, она, точно так же, как и Кити, с ужасом пред неизвестностью будущего, несколько раз повторила в душе: „Господи помилуй, господи помилуй, господи помилуй!“»

Это — неожиданная и мрачная нота, и именно с нее повествование весьма естественно переходит к главному сюжету.

Вронский отправляется на вокзал, чтобы встретить мать, которая должна приехать из Петербурга. Там он сталкивается с Облонским, поскольку Анна Каренина едет тем же поездом. Трагедия начинается на вокзальной платформе, там же она и завершится (о роли перронов в жизни и творчестве Толстого и Достоевского можно написать отдельный труд). Мать Вронского и очаровательная госпожа Каренина ехали вместе, и Анна при знакомстве с графом говорит ему: «Да, мы все время с графиней говорили, я о своем, она о своем сыне». Эта реплика — один из самых грустных и тонких штрихов во всем романе. Реплика старшей по возрасту женщины, адресованная сыну ее приятельницы, мужчине моложе нее и, можно сказать, не принадлежащему ее поколению. В этом и кроется катастрофа отношений между Анной и Вронским и глубинная двойственность этой катастрофы. Вся последующая трагедия выражена единственной фразой, и своим гением, способным это реализовать, Толстой встает в один ряд с Гомером и Шекспиром.

Вронские и Анна со Стивой идут к выходу, и тут происходит несчастный случай: «Сторож, был ли он пьян, или слишком закутан от сильного мороза, не слыхал отодвигаемого задом поезда, и его задавили». (Спокойное перечисление двух альтернатив характерно для Толстого). Облонский рассказывает, сколь ужасно выглядел погибший, слышны голоса обсуждающих, мучительной ли была смерть. Вронский полутайком передает двести рублей в помощь вдове. Но его жест не вполне чист; он, возможно, смутно надеется, что поступок впечатлит госпожу Каренину. Хотя происшествие быстро забывается, атмосфера остается омраченной. Это чем-то напоминает мотив смерти в увертюре к «Кармен», отзвуки которого остаются еще долго после поднятия занавеса. Поучительно сравнить использование этого основополагающего инструмента у Толстого и в «Мадам Бовари», где уже в начальных главах есть намеки на мышьяк. Толстовская версия менее тонка, но более внушительна.

Анна приезжает к Облонским, и мы погружаемся в горячий, комический водоворот Доллиного негодования, которое все более сменяется прощением. Тому, кто усомнится в наличии у Толстого чувства юмора, следует посмотреть, как Анна отправляет своего раскаявшегося, но смущенного брата к жене: «„Стива, — сказала она ему, весело подмигивая, крестя его и указывая на дверь глазами. — Иди, и помогай тебе бог“». Анна остается с Кити, и они говорят о Вронском. Анна хвалит его тоном старшей женщины, подбадривающей влюбленную девушку: «Но она не рассказала про эти двести рублей. Почему-то ей неприятно было вспоминать об этом. Она чувствовала, что в этом было что-то касающееся до нее и такое, чего не должно было быть». Разумеется, так оно и есть.

В этих предварительных главах Толстой с одинаковым мастерством раскрывает две стороны одной темы. Нюансы и оттенки индивидуальной психологии передаются с высочайшей точностью. Манера изложения близка к психологической мозаике, которая у нас ассоциируется с Генри Джеймсом и Прустом, и радикально от нее не отличается. Но в то же время громко бьется пульс физической энергии и жеста. Сильно передана материальная природа опыта, она окружает и в некотором роде очеловечивает жизнь разума. Лучше всего это видно в финале главы ХХ. Изощренный и плотно выстроенный диалог между Анной и Кити завершается на тревожной ноте. Кити кажется, что Анна «чем-то недовольна». В этот момент в комнату вбегают дети:

«Нет, я прежде! нет, я!» — кричали дети, окончив чай и выбегая к тете Анне.

«Все вместе! — сказала Анна и, смеясь, побежала им навстречу и обняла и повалила всю эту кучу копошащихся и визжащих от восторга детей…»

Мотивы здесь очевидны; Толстой вновь подчеркивает возраст Анны, ее зрелый статус, ее лучащееся обаяние. Изумляешься легкостью перехода от богатой внутренней игры предшествующего диалога к яркому скачку физической активности.

Кратко наведывается Вронский, но отказывается от приглашения присоединиться к семейному кругу. Кити думает, что он пришел из-за нее, но не стал показываться, «оттого что думал — поздно, и Анна здесь». Она смутно встревожена, как и сама Анна. На этой минорной и неясной ноте начинается трагедия обмана, в чьи сети Анне суждено попасть: этот обман ее в итоге погубит.

В Главе XXII мы оказываемся на балу, где Кити — словно новая Наташа Ростова — ожидает, что граф Вронский признается ей в любви. История чудесно выписана, и на ее фоне танцевальный вечер в Вобьесаре из «Мадам Бовари» смотрится тяжеловесно. Дело не в том, что Кити более духовно одарена, чем Эмма; на этой стадии романа она — заурядная молодая женщина. Разница обусловлена углом зрения двух писателей. Флобер отступает на шаг от своего холста и с холодной недоброжелательностью рисует вытянутой рукой. Даже в переводе мы чувствуем, что он гонится за особыми эффектами света и ритма:

«Слышался тот чистый звук, с каким сыпались на сукно игорных столов золотые монеты; потом все вдруг начиналось сызнова: точно удар грома, раскатывался корнет-а-пистон, опять все так же мерно сгибались ноги, раздувались и шелестели юбки, сцеплялись и отрывались руки; все те же глаза то опускались, то снова глядели на вас в упор».

Ироническая дистанция сохраняется, но видение в целом бедно и неестественно. В «Анне Карениной» с ее всеведущим рассказчиком единого угла зрения нет. Мы видим бал через внезапное отчаяние Кити, через ошеломленную очарованность Анны, видим в свете нарождающейся страсти Вронского и глазами Корсунского, «кавалера по бальной иерархии». Обстановка и персонажи неотделимы друг от друга, каждая деталь — и в этом Толстой резко отличается от Флобера — присутствует не ради себя самой и не ради создания атмосферы, а в качестве драматически важного элемента. Китиным страдающим взглядом наблюдаем мы, как Вронский поддается чарам Карениной. Именно юная княжна с ее смущением и стыдом доносит до нас всю силу обаяния Анны. Во время мазурки Анна смотрит на Кити «прищурившись». Это — мелкая деталь, но она с высочайшей точностью концентрированно передает лукавство Анны и ее потенциальную жестокость. Художник меньшего ранга показал бы Анну глазами Вронского. Но Толстой следует примеру Гомера, который предоставил хору стариков перечислять и превозносить блестящие достоинства Елены. В обоих случаях косвенный взгляд более убедителен.

В следующих главах Толстой углубляет образ Левина, и мы получаем возможность кратко взглянуть на него в его имении, в его естественной стихии — посреди темных полей, березовых чащ, агрономических проблем и угрюмого покоя земли. Контраст с балом — намеренный, он указывает на главную раздвоенность темы романа: Анна, Вронский и общественная жизнь города; Левин, Кити и вселенная природы. Впоследствии эти два лейтмотива будут приведены в гармонию и получат развитие в сложных конфигурациях. Но прелюдия как таковая завершена, и в последних пяти главах первой части начинается главный конфликт — трагический агон.

Анна — на пути к мужу в Петербург. Она садится в поезд и читает английский роман, с тоской сопоставляя себя с героиней. Этот эпизод — как и знаменитая сцена из следующей главы, — похоже, непосредственно отражает память Толстого о «Мадам Бовари». Поезд останавливается на станции в разгар вьюги, и Анна в состоянии возвышенного волнения выходит на «снежный, морозный воздух». Вронский, который, оказывается, следовал за ней, признается в своей страсти: «Весь ужас метели показался ей еще более прекрасен теперь. Он сказал то самое, чего желала ее душа, но чего она боялась рассудком». Как просто и даже архаично разделяет Толстой человеческий дух на душу и рассудок! Флобер никогда не написал бы такого предложения; но в его утонченности лежит и его ограниченность.

Поезд прибывает на вокзал; Анна сразу замечает Алексея Александровича Каренина: «„Ах, боже мой! отчего у него стали такие уши?“ — подумала она, глядя на его холодную и представительную фигуру и особенно на поразившие ее теперь хрящи ушей, подпиравшие поля круглой шляпы». Разве это не толстовская версия Эммы Бовари, когда та обнаружила, что Шарль при еде издает неприличные звуки? Дома Анна замечает, что сын не вызывает у нее такого восторга, как она ожидала. Ее способности к различению и нравственные критерии уже начали деформироваться под влиянием страсти, которую она пока осознает лишь частично. Чтобы усилить ощущение остроты разъединения между Анной и средой, куда она вернулась, Толстой вводит графиню Лидию, одну из елейных и ограниченных знакомых Каренина. Но в тот самый момент, когда мы ожидаем, что Анна сейчас раскроется, пробудится к новой жизни, жар спадает. Она обретает спокойствие и удивляется, почему ее эмоции разыгрались по столь банальному и тривиальному поводу, как мимолетный флирт с элегантным молодым офицером.

В вечерней тишине Каренины — вместе. Алексей со своей жесткой честностью отмечает, что находит выходку Облонского непростительной. Его слова — как вспышка молнии на горизонте, но Анна принимает их и радуется его прямоте. В полночь Каренин приглашает Анну в спальню. Мелкие штрихи — его домашние туфли, книга под мышкой, точность часа — показывают нам, что в физических отношениях Карениных царит монотонность. Когда Анна входит в спальню, «огонь» кажется «потушенным в ней или где-то далеко припрятанным». Образ этот в данном контексте приобретает чрезвычайную силу; но даже когда Толстой наиболее пристально рассматривает тему секса, его гений остается целомудренным. Как вспоминал Горький, даже самые грубые и конкретные слова из эротического языка в устах Толстого приобретали естественную чистоту. Ощущение эротической незавершенности в браке Анны реализовано в тексте в полной мере; но здесь даже близко нет никакого шнурка от корсета Эммы Бовари, который «свистел» вокруг ее бедер «скользящей змеей». Этот момент имеет некоторую важность, поскольку именно своим блестящим изложением физической страсти Толстой — во всяком случае, до поздних лет — более всего приближался к Гомеровому настрою.

Первая часть романа завершается на оживленной ноте. Вронский возвращается в свою квартиру и погружается в разгульную и амбициозную жизнь молодого офицера в имперском Петербурге. Толстой категорически отвергает подобный образ жизни, но он — слишком тонкий художник, чтобы не показать, насколько великолепно такая жизнь подходит Вронскому. Лишь самые последние предложения возвращают нас к трагической теме. Граф планирует поехать «в тот свет, где бы он мог встречать Каренину. Как и всегда в Петербурге, он выехал из дома с тем, чтобы не возвращаться до поздней ночи». Это с виду случайное замечание обладает пророческой точностью. Ибо впереди лежит тьма.

Еще много что можно сказать о первой части «Анны Карениной». Но даже беглого знакомства с тем, как заявлены и развиты основные темы, достаточно, чтобы разглядеть несостоятельность мифа, будто романы Флобера и Генри Джеймса — это произведения искусства, а романы Толстого — куски жизни, преобразившиеся в шедевры некоей сверхъестественной и не имеющей отношения к искусству некромантии. Р. П. Блэкмур указывает, что «„Война и мир“ имеет все качества», предписанные Джеймсом, когда он призывал к «дышащей полной грудью экономности и естественности формы». Даже в большей степени это касается «Анны Карениной», где требования философии Толстого не настолько посягают на целостность его поэтического дара.

Если следить за развитием понятия естественного и органичного на начальных страницах «Анны Карениной», на ум то и дело приходят музыкальные аналогии. В развертывании двух главных линий «прелюдии» с Облонским содержатся контрапункт и гармония. В дальнейших главах (происшествие на вокзале, шутливый разговор Вронского и баронессы Шильтон о разводе, «красный огонь», слепящий глаза Анны) используются мотивы, повторяющиеся с растущей амплитудой. Но главное, присутствует впечатление множественности тем, подчиненных устремленному вперед импульсу грандиозного замысла. Метод Толстого полифоничен, но основные гармонии разворачиваются с колоссальной прямотой и широтой. Даже с малой степенью точности нельзя сравнивать лингвистическую технику с музыкальной. Но как еще растолковать ощущение, что романы Толстого растут из некой внутренней упорядоченности и жизненной энергии, в то время как романы меньших по рангу писателей кажутся сшитыми из кусков?

Но поскольку «Анна Каренина» — роман крупный по объему и поскольку он сразу устанавливает контроль над нашими эмоциями, обдуманность и утонченность частных деталей чаще всего от нас ускользают. В эпической поэзии и стихотворной драме метрическая форма концентрирует наше внимание, фокусирует его на конкретном пассаже, на той или иной строчке или повторяющейся метафоре. Читая объемную прозу (особенно в переводе), мы подчиняемся суммарному эффекту. Отсюда и мнение, что русских романистов следует воспринимать в целом, и что едва ли можно получить ощутимый результат, внимательно изучая их теми же методами, которые мы применяем к Конраду или, скажем, к Прусту.

Как видно из толстовских черновиков и редакций, он много внимания уделял работе над конкретными задачами в повествовании. Но он никогда не забывал, что за технической виртуозностью, за «деланием красиво» лежит то, что именно нужно сделать красиво. Он осуждал «искусство ради искусства», полагая его эстетикой легкомыслия. И как раз то, что в прозе Толстого присутствует столь крупное и основополагающее мировоззрение, столь сложный гуманизм, столь ясный тезис о том, что великое искусство подходит к опыту с философских и религиозных позиций, — все это затрудняет попытки вычленить какой-либо отдельный элемент, отдельную сцену, метафору и сказать: «вот — толстовская техника».

В толстовских романах есть ключевые сцены- отступления: знаменитая косьба в «Анне Карениной», охота на волков в «Войне и мире», церковная служба в «Воскресении». В них есть сравнения и тропы, не менее тщательно выписанные, чем у Флобера. Вспомним, например, конфликт между светом и тьмой, давший название двум важным пьесам Толстого и пронизавший «Анну Каренину». В последнем предложении Седьмой части смерть Анны передается через образ свечи, вспыхнувшей на мгновение ярким светом и навсегда потухшей; в последнем предложении Главы XI в Восьмой части Левин ослеплен светом, когда к нему приходит понимание пути Господня. Это — намеренная перекличка; она разрешает двойственность эпиграфа из Павла и помогает согласовать две главные линии. Как всегда у Толстого, технический прием служит для передачи философии. Вся великая сумма замысла приводит к морали, которую Левин слышит от старого крестьянина: «Не для нужд своих жить, а для Бога».

Не претендуя на точное определение, Мэтью Арнольд говорил о «высокой серьезности», которая выделяет те или иные книги из некоторого числа шедевров. Он видел это в большей степени у Данте, нежели у Чосера. Возможно, мы сейчас ближе всего подошли к различию между «Мадам Бовари» и «Анной Карениной». «Мадам Бовари» — действительно великий роман; благодаря чудесному мастерству и художественному методу, исчерпывающему все потенциальные возможности темы, он убедителен. Но сама тема и степень нашего отождествления с ней остаются, в конечном счете, «историей слишком мелкой». В «Анне Карениной» мы выходим за пределы технического мастерства к ощущению самой жизни. Это произведение стоит в одном ряду (в том смысле, в каком этого нельзя сказать о «Мадам Бовари») с Гомеровыми эпопеями, пьесами Шекспира и романами Достоевского.

IV

Гуго фон Гофмансталь[44] однажды отметил, что любая страница толстовских «Казаков» напоминает о Гомере. Его взгляд разделяют читатели не только «Казаков», но и творчества Толстого в целом. По воспоминаниям Горького, сам Толстой говорил о «Войне и мире»: «Без ложной скромности — это как „Илиада“», — и то же самое он сказал о «Детстве», «Отрочестве» и «Юности». Кроме того, Гомер и гомеровская атмосфера играли, по всей видимости, небезынтересную роль в толстовском образе собственной личности и творческого статуса. В своих воспоминаниях его шурин С. А. Берс пишет о «скачке на 50 верст» в самарском имении Толстого:

«Все местные и окрестные национальности, башкиры, киргизы, уральские казаки и русские мужики… Лев Николаевич заготовил призы: быка, лошадь, ружье, часы, халаты и т. п… Мы сами выбрали ровную поверхность, опахали и измерили огромный круг в пять верст длиною и на нем расставили знаки. Для угощения были заготовлены бараны и даже одна лошадь. К назначенному дню съехалось несколько тысяч народу. Башкиры и киргизы приехали со своими кочевками, кумысом, котлами и даже баранами… На коническом возвышении, называемом по местному шишка, были разостланы ковры и войлоки, а на них кружком расселись башкиры с поджатыми под себя ногами… Пир длился два дня и отличался чинностью, порядком и оживлением…»

Это фантастическая сцена: перекинут мост через тысячелетия, отделяющие троянские степи от России XIX века, Песнь XXIII «Илиады» внезапно оживает:

… Ахиллес же

Там народ удержал и, в обширном кругу посадивши,

Вынес награды подвижникам: светлые блюда, треноги;

Месков представил, и быстрых коней, и волов крепкочелых,

И красноопоясанных жен, и седое железо[45].

Словно Агамемнон, Толстой царственно восседает на холме; степь усеяна шатрами и кострами; башкиры и киргизы, подобно ахейцам, соревнуются на дистанции в пять верст и получают награды из рук царя-бородача. И здесь нет никакой археологии или надуманной реконструкции. Стихия Гомера была для Толстого естественной, укорененной в его собственном гении. Прочтите его антишекспировское эссе, и вы обнаружите, что его чувство сродства с автором — или авторами — «Илиады» и «Одиссеи» было ощутимым и непосредственным. Толстой говорил о Гомере как равный о равном; разделяющие их века не имели большого значения.

Что же в сборнике ранних воспоминаний Толстого кажется особо близким Гомеру? Думаю, это и окружающая обстановка, и стиль жизни, которые он воскрешает в памяти. Взглянем на «Охоту» из «Детства»:

«Хлебная уборка была во всем разгаре. Необозримое блестяще-желтое поле замыкалось только с одной стороны высоким синеющим лесом, который тогда казался мне самым отдаленным, таинственным местом, за которым или кончается свет, или начинаются необитаемые страны. Все поле было покрыто копнами и народом… Рыженькая лошадка, на которой ехал папа, шла легкой, игривой ходой, изредка опуская голову к груди, вытягивая поводья и смахивая густым хвостом оводов и мух, которые жадно лепились на нее. Две борзые собаки, напряженно загнув хвост серпом и высоко поднимая ноги, грациозно перепрыгивали по высокому жнивью, за ногами лошади; Милка бежала впереди и, загнув голову, ожидала прикормки. Говор народа, топот лошадей и телег, веселый свист перепелов, жужжание насекомых, которые неподвижными стаями вились в воздухе, запах полыни, соломы и лошадиного пота, тысячи различных цветов и теней, которые разливало палящее солнце по светло-желтому жнивью, синей дали леса и бело-лиловым облакам, белые паутины, которые носились в воздухе или ложились по жнивью, — все это я видел, слышал и чувствовал».

В этом описании нет ничего такого, что нельзя было бы перенести на степи Аргоса. Это глядя из сегодняшнего дня, сцена выглядит чудно´ и архаично. Здесь — патриархальный мир охотников и крестьян: узы между хозяином, гончими и землей естественны и подлинны. В самом описании сочетается ощущение поступательного движения с чувством покоя; общий эффект — динамическое равновесие, как на фризах Парфенона. А за знакомым горизонтом — нехоженые леса, как за Геркулесовыми столбами — неведомые моря.

Мир толстовских воспоминаний — в не меньшей мере, чем у Гомера, — заряжен чувственной энергией. Осязаемое, зримое и обоняемое глубоко и ярко наполняют его каждую секунду:

«В сенях уже кипит самовар, который, раскрасневшись как рак, раздувает Митька-форейтор; на дворе сыро и туманно, как будто пар поднимается от пахучего навоза; солнышко веселым, ярким светом освещает восточную часть неба, и соломенные крыши просторных навесов, окружающих двор, глянцевиты от росы, покрывающей их. Под ними виднеются наши лошади, привязанные около кормяг, и слышно их мерное жевание. Какая-нибудь мохнатая Жучка, прикорнувшая перед зарей на сухой куче навоза, лениво потягивается и, помахивая хвостом, мелкой рысцой отправляется в другую сторону двора. Хлопотунья хозяйка отворяет скрипящие ворота, выгоняет задумчивых коров на улицу, по которой уже слышны топот, мычание и блеяние стада…»

Все было так же, когда «розоперстая Эос» приходила в Итаку двадцать семь веков назад. И так должно быть, провозглашает Толстой, если человек собирается существовать в единстве с землей. Даже гроза в своем одушевленном неистовстве делается частью общего ритма вещей:

«Молния светила шире и бледнее, и раскаты грома уже были не так поразительны за равномерным шумом дождя…»

«… осиновая роща, поросшая ореховым и черемушным подседом, как бы в избытке счастия стоит, не шелохнется и медленно роняет с своих обмытых ветвей светлые капли дождя на сухие прошлогодние листья. Со всех сторон вьются с веселой песнью и быстро падают хохлатые жаворонки… Так обаятелен этот чудный запах леса после весенней грозы, запах березы, фиалки, прелого листа, сморчков, черемухи, что я не могу усидеть в бричке…»

В своем эссе «Наивная и сентиментальная поэзия» Шиллер написал, что поэты или сами «становятся Природой», или «ищут утраченную природу»[46]. В этом смысле Толстой есть Природа; между ним и ее миром язык выступает не как зеркало или увеличительное стекло, а как окно, через которое льется свет, накапливаясь и обретая постоянство.

Невозможно в единой формулировке или иллюстрации сосредоточить все взаимосвязи между позициями Гомера и Толстого. Сюда включено слишком многое: архаичный и пасторальный антураж; поэтика войны и сельского хозяйства; первичность чувств и физического жеста; ясный, всепримиряющий фон чередования времен года; признание, что энергия и жизнь священны сами по себе; приятие простирающейся от грубой материи до звезд цепочки бытия, вдоль которой люди занимают назначенное им место; и, самый глубокий момент, — непременная гигиена души, решимость следовать, по выражению Кольриджа, «высокою стезей», а не темными окольными путями, чрезвычайно комфортными для гения условного Достоевского.

И в эпопеях Гомера, и в романах Толстого отношения между автором и персонажами носят парадоксальный характер. Жак Маритен[47] в своей книге «Творческая интуиция в искусстве и поэзии» проводит фомистскую аналогию. Он пишет об «отношениях между трансцендентной созидательной вечностью Бога и свободными тварями, следующими собственному выбору и в то же время неуклонно повинующимися Его предначертанию»[48]. Творец одновременно всеведущ и вездесущ, но он при этом отстранен, безучастен и безжалостно объективен. Гомеров Зевс взирает на битву со своей горной цитадели, он держит весы рока, но не вмешивается. Или, точнее, вмешивается, но лишь для того, чтобы восстановить равновесие, защитить переменчивость человеческой жизни от чудесного вмешательства извне или чрезмерного героизма. Ясное видение Гомера и Толстого — как и эта отстраненность Бога — жестоко и сострадательно.

У них такой же отсутствующий, обжигающий и непреклонный взгляд, как тот, что направлен на нас из прорезей в шлемах древнегреческих статуй. Их отношение было пугающе трезвым. Шиллера восхищала бесстрастность Гомера, его способность передать крайнюю степень скорби или ужаса абсолютно спокойным тоном. Шиллер считал, что это качество — он называл его «наивностью» — присуще именно ранним эпохам, и его невозможно было бы вновь воспроизвести в современной литературе с ее искусственностью и расчетом. Из этого качества Гомер черпал свои самые острые эффекты. Возьмем, например сцену из Песни XXI «Илиады», где Ахилл поражает мечом Ликаона:

«…Так, мой любезный, умри! И о чем ты столько рыдаешь?

Умер Патрокл, несравненно тебя превосходнейший смертный!

Видишь, каков я и сам, и красив, и величествен видом;

Сын отца знаменитого, матерь имею богиню;

Но и мне на земле от могучей судьбы не избегнуть;

Смерть придет и ко мне поутру, ввечеру или в полдень,

Быстро, лишь враг и мою на сражениях душу исторгнет.

Или копьем поразив, иль крылатой стрелой из лука».

Так произнес, — и у юноши дрогнули ноги и сердце.

Страшный он дрот уронил и, трепещущий, руки раскинув,

Сел; Ахиллес же, стремительно меч обоюдный исторгши,

В выю вонзил у ключа, и до самой ему рукояти

Меч погрузился во внутренность; ниц он по черному праху

Лег, распростершися; кровь захлестала и залила землю.

Повествование почти бесчеловечно в своем спокойствии; но потом голый ужас охватывает нас и повергает в смятение. Кроме того, Гомер никогда не жертвует твердостью видения ради пафоса. Приам и Ахилл встречаются и изливают друг перед другом свои беды. Но затем они вспоминают о мясе и вине. Ибо — как Ахилл говорит о Ниобе:

«Пищи забыть не могла и несчастная матерь Ниоба,

Матерь, которая разом двенадцать детей потеряла».

И вновь мы видим сухую приверженность фактам и отказ поэта от внешнего проявления эмоций, чтобы передать горечь в его душе.

В этом отношении из писателей западной традиции нет никого ближе Гомеру, чем Толстой. Как отметил в своем дневнике (1887 г.) Ромен Роллан, «в искусстве Толстого отдельно взятая сцена не видится с двух точек зрения, ракурс только один: все вещи таковы, каковы они есть, и никак иначе». В «Детстве» Толстой вспоминает о кончине своей матери: «Я был в сильном горе в эту минуту, но невольно замечал все мелочи», в том числе то, что сиделка была «молодая, очень белокурая, замечательной красоты девушка». Когда мать умирает, мальчик испытывает «какое-то наслаждение», зная, что он несчастлив. В ту ночь он спит «крепко и спокойно, как всегда бывает после сильного огорчения». На следующий день ему предстоит узнать запах тлена:

«Только в эту минуту я понял, отчего происходил тот сильный тяжелый запах, который, смешиваясь с запахом ладана, наполнял комнату; и мысль, что то лицо, которое за несколько дней было исполнено красоты и нежности, лицо той, которую я любил больше всего на свете, могло возбуждать ужас, как будто в первый раз открыла мне и истину и наполнила душу отчаянием».

«Не отрывайте взгляд от света, — говорит Толстой, — вот и все».

Но твердая ясность гомеровской и толстовской позиции состоит не просто в отстраненности. Есть еще радость, та радость, которой искрятся «древние горящие глаза» мудрецов у Йейтса в «Ляпис-лазури». Ибо они любили и чтили человеческое в человеке; они любовались жизнью тела, когда она со спокойствием воспринята, но с пылкостью изложена. Более того, они интуитивно стремились устранить разрыв между духом и жестом, соотнести руку мечу, судно — водам океана, обод колеса — поющим дорожным камням. И Гомер в «Илиаде», и Толстой видели действие во всей целостности; вокруг персонажей дрожит воздух, а их внутренняя сила электризует неживую природу. Кони Ахилла оплакивают его неумолимый рок, а распустившийся дуб уверяет Болконского, что сердце еще оживет. Эта созвучность между человеком и окружающим миром распространяется даже на кубки, в которых Нестор после заката ищет мудрость, и на березовые листья, сверкающие внезапным буйством алмазов после грозы в поместье Левина. Ни Гомера, ни Толстого не останавливал барьер между разумом и объектом, двусмысленность, которую метафизики усматривают в самих понятиях «реальность» и «восприятие». Жизнь, словно море, неслась на них потоком.

И они наслаждались ею. Называя «Илиаду» «Поэмой о силе» и рассматривая ее как хронику о трагической тщетности войны, Симона Вейль[49] права лишь отчасти. «Илиада» весьма далека от пессимистического нигилизма Еврипидовых «Троянок». У Гомера война — это доблесть и, в итоге, благородство. И даже в разгар кровопролития жизнь бьет ключом. У погребальной насыпи Патрокла троянские военачальники соревнуются в борьбе, беге и метании дротиков, прославляя свою силу и радуясь жизни. Ахилл знает, что судьба его предрешена, но еженощно его навещает «Брисеида, румяноланитная дева». В мирах Гомера и Толстого война и бренность сеют хаос, но главный стержень остается неизменным: жизнь сама по себе воистину прекрасна, труды и дни людей достойны увековечения, а любая катастрофа — будь то даже сожжение Трои или Москвы — еще не конец. Ибо вдали за обугленными башнями и полями брани катит волны свои винно-черное море, а когда Аустерлиц забудется, нивы вновь, по выражению Поупа, «засмуглеют на склоне».

Эта космология всецело выражена фразой Боссолы, когда он напоминает герцогине Мальфи[50], поносящей мироздание в отчаянном бунте: «А звезды как светили, так и светят!»[51] Это жуткие слова, в них — отстраненность и суровое указание на то, что природа взирает на наши горести без всяких эмоций. Но если отвлечься от их жестокости, в этих словах выражена вера в то, что сиюминутный хаос пройдет, а жизнь и звездный свет пребудут вечно.

Гомер как автор «Илиады» и Толстой близки друг другу еще в одном аспекте. Изображение реальности у них антропоморфно; человек есть мера и главная движущая сила опыта. Более того, персонажи «Илиады» и толстовской прозы нам показаны в атмосфере глубоко гуманистической и даже мирской. Значение имеет только царство этого мира — здесь и сейчас. Тут, в некотором смысле, парадокс; в троянских степях дела смертных непрестанно путаются с делами богов. Но само схождение богов к людям, их беззастенчивая включенность в чисто человеческие страсти — все это придает произведению иронический оттенок. К этому парадоксальному мировоззрению обращается Мюссе, когда пишет о древней Греции в начальных строчках поэмы «Ролла»:

Когда еще была божественна земля

И были горести божественны земные;

Когда был сонм богов — зато среди людей

И слуху не было еще об атеистах…[52]

Вот именно: когда сонмы богов воюют в человеческих распрях, волочатся за смертными женщинами и ведут себя скандально даже по меркам самой либеральной этики, — тут никакого атеизма не нужно. Атеизм возникает в противовес живому и достоверному Богу, а мифология с комическим оттенком атеистической реакции не вызывает. В «Илиаде» божественное по своей сути человечно. Боги — это гиперболизированные смертные — причем зачастую в сатирическом ключе. При ранении их стоны громче людских, при влюбленности их вожделение более всепоглощающе, при бегстве от человеческих дротиков они резвее земных колесниц. Но в морально-интеллектуальном плане боги «Илиады» напоминают гигантских дикарей или зловредных детей, наделенных избыточной силой. Действия богов и богинь в Троянской войне увеличивают масштабы человека, ибо при равных шансах смертные герои более чем успешно удерживают сильные позиции, а если весы склоняются не в их пользу, условные Гектор или Ахилл демонстрируют, что в смертности есть свое величие. Понижая богов до уровня человеческих ценностей, «первый» Гомер не только добивается комического эффекта, хотя подобный эффект очевидно усиливает свежесть и «сказочность» поэмы. Он, скорее, подчеркивает превосходство и достоинство человека-героя. И именно это — главная тема его поэмы.

В «Одиссее» пантеон играет роль менее заметную, но вызывает больший трепет, а другая античная эпопея, «Энеида», и вовсе пронизана симпатией к религиозным ценностям и практике. Но «Илиада», хоть она и принимает мифологию сверхъестественного, обращается с ней иронично и очеловечивает ее материал. Подлинный центр веры лежит не на Олимпе, а в признании Мойры, непреклонной судьбы, которая своими явно слепыми казнями утверждает принцип справедливости и равновесия. Религиозность Агамемнона и Гектора состоит в приятии рока, в вере, что спонтанные порывы к гостеприимству священны, в почитании назначенного богами часа или места и в смутной, но неотступной вере, что гнев богов — причина движения звезд или упрямства ветра. В остальном же действительность имманентна миру человека и его чувств. Не знаю более подходящего слова, чтобы выразить нетрансцедентальность и безусловную «физичность» «Илиады». Ни одна другая поэма сильнее не спорит со словами «мы созданы из вещества того же, что наши сны»[53].

И именно здесь лежат важные точки ее соприкосновения с искусством Толстого. Его реализм тоже имманентен — в мире, основанном на соответствии наших чувств действительности, Бог странным образом отсутствует. В Главе 4 я попытаюсь показать, что подобное отсутствие не только увязано с религиозным смыслом толстовских романов, но и составляет скрытую аксиому толстовского христианства. Сейчас же достаточно сказать, что за литературной техникой «Илиады» и Толстого стоит более или менее одинаковая вера в центральное место персонажа-человека и в непреходящую красоту окружающей природы. В случае с «Войной и миром» аналогия даже полнее; там, где «Илиада» напоминает о законах Мойры, Толстой излагает свою философию истории. В обоих произведениях хаотичность битвы символизирует повышенную степень случайности в человеческой жизни. И мы считаем роман «Война и мир» героической эпопеей в подлинном смысле именно потому, что война в нем — как и в «Илиаде» — изображена в своем блеске, в своей радостной свирепости и в своем пафосе. Никакой толстовский пацифизм не может отменить восторг юного Ростова, когда тот бросается на отставших от части французов. Наконец, дело еще и в том, что в «Войне и мире» речь идет о двух народах — даже, скорее, о двух мирах, — схлестнувшихся в смертельной схватке. Уже одно это дает повод многим читателям — да и самому Толстому — сравнивать «Войну и мир» с «Илиадой».

Но ни военная тема, ни изображение судеб народов не должны помешать нам разглядеть антигероичность философии романа. В книге есть моменты, где Толстой настойчиво проповедует, что война — это бессмысленное кровопролитие, результат тщеславия и недалекости высших кругов. Кроме того, в некоторых фрагментах Толстой занят исключительно поисками «истинной правды» в противовес правде мнимой, утверждаемой официальными историками и мифографами. Его латентный пацифизм, его поиски исторических свидетельств — все это не находит параллелей с позицией Гомера.

«Война и мир» теснее всего приближается к «Илиаде» в тех местах, где не столь проявлена философия этого романа, где, выражаясь словами Исайи Берлина, лиса меньше всего старается быть ежом. В действительности, близость Толстого к Гомеру лучше проявляется в менее многоаспектных произведениях — в «Казаках», в кавказских повестях, в зарисовках о Крымской войне и в зловещей серьезности «Смерти Ивана Ильича».

Но не будет преувеличением, если мы подчеркнем, что сродство между автором «Илиады» и русским романистом состоит в близости их темперамента и видения; и вопрос о подражании Толстого Гомеру здесь не стоит (разве что, в мелких отдельных случаях). Скорее, могло случиться, что Толстой, обратившись, когда ему было уже за сорок, к греческому оригиналу Гомеровых поэм, с удивлением обнаружил родственную душу.

V

До сих пор мы ограничивались общими утверждениями, пытаясь пространно объяснить, что мы вкладываем в понятие «эпические» применительно к произведениям Толстого, или — в более узком смысле — сравнивая их с поэмами Гомера. Но справедливость этих утверждений требует дальнейшей аргументации. Главные черты и свойства, формирующие особый тон толстовских текстов, рождаются из целой мозаики технических приемов. И сейчас я хочу обратиться к некоторым из них.

Общеизвестно, что для гомеровского стиля характерны постоянные эпитеты, повторяющиеся сравнения и метафоры. Их происхождение, вероятно, имеет мнемоническую природу: в устной поэзии повторение фраз помогало — и певцу, и аудитории — запоминать; оно работало внутренним эхом, воскрешающим в памяти прошлые события саги. Но такие рефрены, как «розоперстая Эос» или «винно-черное море», а также повторяющиеся сравнения вроде тех, где гнев уподоблен набегу льва на стадо, апеллируют не просто к памяти. Они составляют мозаику обычной жизни, какой она была до начала героического действия. С их помощью создается тот фон устойчивой действительности, который придает персонажам полноту и рельефность. Ибо Гомер, напоминая о пасторальном духе или повседневном укладе сельского хозяйства и рыболовства, говорит, что Троянская война посягнула не на все без исключения жизни. Где-то резвится в море дельфин, а пастух мирно дремлет в покое горных лугов. В разгар кровопролития, когда каждое мгновение совершаются переломы в человеческих судьбах, эти неизменные фразы возвещают, что ночь сменится зарей, что морские приливы продолжат накатывать на сушу, когда даже само местоположение Трои станет предметом исторических диспутов, а львы будут нападать на стада, когда даже последние из рода Несторова впадут в старческое слабоумие.

В своих сравнениях и метафорах Гомер сополагает эти элементы для вполне определенного эффекта. Глаз отдаляется от места бурных действий и, по мере того, как угол зрения становится шире, он фокусируется на сцене, где царит покой. Картинка воинов в шлемах, бросившихся врассыпную перед Гектором, затуманивается, и мы видим клонящуюся в ожидании грозы траву. Сопоставляемые элементы проникают в наше сознание тоньше и более непосредственно. Этим приемом великолепно владели фламандские живописцы; вспомните брейгелевского Икара — он несется с небес в спокойное море, а на заднем плане пахарь возделывает свою борозду, — вспомните страсти Христовы или побоища, написанные на фоне красочных и лишенных эмоций пейзажей — окруженные стенами города, безмятежные луга, сказочные горные пастбища. Это «двойное знание» — самый, пожалуй, важный инструмент Гомера при работе с пафосом и покоем. Трагедия обреченных героев — вспоминать о том, навеки оставленном мире осенних охот, полевых работ и домашних застолий. В то же время, устойчивая гармония поэмы как раз и достигается благодаря ясности воспоминаний героев вместе с постоянным присутствием второго плана — опыта спокойствия и равновесия среди бури и ярости битвы.

В искусстве есть моменты (и они представляются нам примерами вершин воображения), где «двойное знание» само становится темой формальной интерпретации. Вспомним, например, цитирование Моцартом арии Фигаро в последнем акте «Дон Жуана» или аллюзию на балладу Китса «La Belle Dame sans Merci» в его же поэме «Канун Святой Агнессы». Такой момент есть и у Гомера. В Песне Восьмой «Одиссеи» певец Демодок цитирует троянскую сагу, и Одиссей начинает горько рыдать. В этом остром эпизоде два уровня реальности, два объекта метафоры меняются местами. Троя теперь — далекое воспоминание, а Одиссей — вновь в нормальном мире.

Толстой, как и Гомер, использует постоянные эпитеты и повторяющиеся фразы, дабы облегчить задачу нашей памяти по усвоению крупных фрагментов повествования и создать эффект, передающий дуализм опыта. Массивность и сложность таких произведений, как «Война и мир» и «Анна Каренина», — вкупе с тем обстоятельством, что они публиковались по частям в течение довольно долгого времени, — создавали проблему, сравнимую с проблемами устной поэзии. В первых главах «Войны и мира» Толстой пытается сделать так, чтобы у читателя отчетливо отложились в памяти все многочисленные персонажи. Вновь и вновь повторяется, что у княжны Марьи «тяжелая походка». Пьер прочно ассоциируется с очками. Наташа еще не сделалась важным персонажем, но в нашем сознании уже закреплены легкость ее шага и живость движений. Как написал один современный поэт о другой юной даме:

«Как ее хрупкое тело проворно,

Как ее поступь легка…» [54]

Дефект речи Денисова вводится не только для комизма, но и чтобы сразу выделить его из множества других военных персонажей. Толстой продолжает эту практику и в позднейших главах. В тексте нередко так или иначе фигурируют руки Наполеона, а о «тонкой шее» Верещагина — как отметил Мережковский — упоминается пятикратно, прежде чем появляется он сам в короткой, но страшной сцене.

Постепенно усложнять портрет, не удаляя первые широкие мазки — важный элемент толстовского гения. Хотя мы по ходу романа знакомимся с Наташей ближе, чем со многими из женщин, которых знаем в жизни, первоначальный образ — проворство движений и грациозная импульсивность — никуда не девается. Более того, мы с трудом верим утверждению Толстого из первой части Эпилога, что Наташа «бросила сразу все свои очарованья», «пополнела и поширела». Разве могли бы мы поверить Гомеру, если бы он сказал, что Одиссей стал туповат?

Что еще важнее, образность и метафора служат Толстому, чтобы соотнести и противопоставить две грани опыта, которые интересуют его более всего, — сельскую и городскую. Здесь мы касаемся того, что, очень может быть, составляет центр толстовского искусства; ибо различие между жизнью на земле и в городе иллюстрирует, с его точки зрения, извечную разницу между добром и злом, между противоестественными и бесчеловечными законами городской жизни с одной стороны и золотым веком пасторальной жизни — с другой. Этот фундаментальный дуализм — одна из причин двух- и трехсюжетности в структуре толстовских романов, он окончательно упорядочен внутри толстовской этики. Ибо своей философией Толстой в той же степени обязан Сократу, Конфуцию и Будде, в какой его мысль проникнута и пасторализмом Руссо.

И у Гомера, и у Толстого мы находим наложение воспоминаний о сельских впечатлениях на текущую сцену. За сиюминутным эпизодом — в свете критической мысли — открывается неизменный и, в итоге, весьма значимый план опыта. В «Детстве» есть прекрасный пример этой техники. Попытки мальчика станцевать мазурку удручающе провалились, и он отходит, покрытый унижением:

«О, это ужасно! Вот будь тут мамаша, она не покраснела бы за своего Николеньку… И мое воображение унеслось далеко за этим милым образом. Я вспомнил луг перед домом, высокие липы сада, чистый пруд, над которым вьются ласточки, синее небо, на котором остановились белые прозрачные тучи, пахучие копны свежего сена, и еще много спокойных радужных воспоминаний носилось в моем расстроенном воображении».

Таким образом, к ощущению гармонии рассказчика возвращает то, что Генри Джеймс в «Женском портрете» назвал «глубинными ритмами жизни».

Другой пример, где техника и метафизика становятся неразделимым целым, мы находим в рассказе «После бала» с его зловещей атмосферой. (В толстовском словаре у слова «бал» — двоякий оттенок: это одновременно и событие, ассоциирующееся с грацией и элегантностью, и символ абсолютной искусственности). В этой краткой истории рассказчик охвачен любовью и, протанцевав всю ночь, не хочет ложиться спать. Чтобы развеять свое радостное возбуждение, он на заре идет пройтись по городку: «Была самая масленичная погода, был туман, насыщенный водою снег таял на дорогах, и со всех крыш капало». По дороге он натыкается на жуткую сцену — избиение солдата, которого прогоняют сквозь строй за попытку дезертировать. Поркой с педантичной жестокостью руководит отец девушки, в которую влюблен рассказчик. На балу, всего час назад, он был воплощением благообразия и отцовской любви. Какая же из этих личин настоящая? И тот факт, что экзекуция происходит под открытым небом посреди покоя пробуждающегося городка, делает эту сцену еще более отвратительной.

В Первой части Второго тома «Войны и мира» есть два прекрасных примера толстовского двойного видения. В Главе III описывается торжественный обед в честь Багратиона, устроенный 3 марта 1806 года в московском Английском клубе. Хлопотами по организации обеда занимается граф Илья Ростов, который поэтому пока отложил решение финансовых затруднений, нависших над его семьей. Толстой яркими штрихами рисует снующих слуг, членов клуба, юных героев, вернувшихся со своей первой войны. Он увлечен художественным потенциалом сцены; он сознает, насколько хорошо ему удается роль хроникера высшего общества. Но мы ясно видим его затаенное неодобрение. Роскошь, расточительство, неравенство слуги и хозяина — все это стоит у Толстого поперек горла.

Вбегает лакей с испуганной миной объявить, что прибыл главный почетный гость:

«Раздались звонки; старшины бросились вперед; разбросанные в разных комнатах гости, как встряхнутая рожь на лопате, столпились в одну кучу и остановились в большой гостиной у дверей залы».

Это сравнение работает трояко: оно четко описывает движение гостей; оно поражает и оживляет воображение, поскольку берется из сферы опыта, чрезвычайно далекой от той, что у нас сейчас перед глазами; оно тонко, но ясно раскрывает значение всего эпизода. Отождествляя элегантных членов Английского клуба с зернами ржи, которые бесцеремонно встряхивают на лопате, Толстой сводит их к чему-то механическому и слегка комичному. Это сравнение одним ударом пронзает самое сердце их пошлости. Кроме того, намеренно обращаясь к пасторальной жизни, оно противопоставляет мир Английского клуба — «фальшивый» общественный мир — миру земли и цикла урожаев.

В Главе VI той же части мы видим Пьера у черты нового существования. Он стрелялся на дуэли с Долоховым, и у него теперь нет иллюзий по поводу жены, графини Элен. Он размышляет о падении, которое принес ему брак, и ищет благодати, которая могла бы преобразить его душу. Входит Элен с «всёвыдерживающим спокойствием» и принимается высмеивать ревность Пьера. Он «робко чрез очки» бросает на нее взгляд и пытается вернуться к чтению:

«как заяц, окруженный собаками, прижимая уши, продолжает лежать в виду своих врагов…»

И снова мы имеем дело со сравнением, эффекты которого разнообразны и противоречивы. Первое непосредственное впечатление — жалость с примесью насмешки. Графический образ Пьера с очками на носу и прижатыми ушами выглядит одновременно умилительно и комично. Но, имея в виду конкретную ситуацию, сравнение представляется ироническим: ведь, несмотря на свою беспардонность, гораздо слабее выглядит именно Элен. Не пройдет и минуты, как Пьер взорвется, поднимется во весь рост и едва не убьет ее мраморной столешницей. Заяц развернулся и обратил охотников в бегство. Кроме того, перед нами опять — образ из сельской жизни. Его воздействие — как порыв ветра или солнечный луч среди удушающей городской интриги. И в то же время картинка сжавшегося зайца раскалывает поверхность социального приличия и недвусмысленно дает понять: то, что мы наблюдаем, — не более чем следствие элементарной распущенности. Высшее общество ходит на охоту стаей.

Приведенные примеры в миниатюре отражают основную модель толстовского творчества. Два образа жизни, два извечно несопоставимых по природе опыта подаются как противоположности. Эта дуальность не всегда служит простым символом добра и зла: в «Войне и мире» городская жизнь расписана самыми привлекательными красками, а во «Власти тьмы» нарисована жестокость, которая порой может господствовать в деревне. Но в целом Толстой рассматривал эти два опыта разделенными этически и эстетически. Существует жизнь в городе с ее социальной несправедливостью, искусственными сексуальными условностями, бездушной демонстрацией богатства — жизнь, чья власть отчуждает человека от фундаментальных моделей природного существования. А на другой стороне — жизнь в полях и лесах с ее общностью разума и тела, с ее приятием сексуальной сферы как священной и созидательной, с ее природным тяготением к череде бытия, которая соотносит фазы луны с фазами зачатия и связывает наступление времени сева с воскрешением души. Как отметил Лукач, природа для Толстого — это «надежная гарантия, что за миром условностей существует „подлинная“ Жизнь».

Эта двойственность видения была характерна для мысли и эстетики Толстого с самого начала. Его позднейшие учения, эволюционное превращение его инстинктивных предпочтений в последовательную общественно-философскую дисциплину — все это сложилось не в результате внезапных перемен, а путем вызревания идей, впервые выдвинутых еще в юности. Молодой помещик, который в 1847 году пытался облегчить удел своих крепостных, а в 1849-м основал школу для их детей, был тем же Толстым, который в 1855 году замыслил «колоссальную идею» рационалистического и фундаменталистского христианства, и который, в итоге, отрекшись от несовершенств суетного мира, ушел в октябре 1910 года из дома. Никакого внезапного обращения, никакого резкого отказа от искусства ради высшего блага. Еще будучи совсем юношей, Толстой однажды со слезами на глазах встал на колени перед проституткой, а в дневнике записал, что путь мира есть путь проклятия. Это убеждение всегда горело внутри него, и неослабная энергия его произведений свидетельствует: каждая из этих книг была победой поэтического гения над верой в то, что обретение высшей художественной славы ничего человеку не даст, если он утратил душу. Даже в высших точках своего творчества Толстой обнаруживает внутреннюю борьбу и облачает ее в форму постоянно повторяющейся темы — переход от города к земле, от моральной близорукости к самопознанию и спасению.

Наиболее отчетливая версия этой темы — отъезд героя или одного из важных персонажей из Москвы или Петербурга в свое поместье или куда-нибудь в провинцию. Подобный символичный отъезд испытывали в своей жизни и Толстой, и Достоевский. Толстой — когда в 1851 году уезжал из Петербурга на Кавказ, а Достоевский — когда в рождественскую ночь 1849 года его этапировали в кандалах из города, за чем последовали жуткая дорога в Омск и каторга. Можно было бы предположить, что такой момент наверняка исполнен редкой мучительной боли. Но все обстояло наоборот:

«Сердце жило какой-то суетой и потому ныло и тосковало глухо. Но свежий воздух оживлял меня, и так как обыкновенно перед каждым новым шагом в жизни чувствуешь какую-то живость и бодрость, то я в сущности был очень спокоен и пристально глядел на Петербург, проезжая мимо празднично освещенных домов и прощаясь с каждым домом в особенности. Нас провезли мимо твоей квартиры, и у Краевского было большое освещение. Ты сказал мне, что у него елка, что дети с Эмилией Федоровной отправились к нему, и вот у этого дома мне стало жестоко грустно… После 8-ми месяцев заключения мы так проголодались на 60 верстах зимней езды, что любо вспомнить. Мне было весело».

Это — удивительное воспоминание. Пребывая в суровой жизненной ситуации, уезжая по дороге, ведущей от обычной жизни, семейных привязанностей, физического комфорта к вероятной смерти после долгой деградации, Достоевский — подобно Раскольникову в похожих обстоятельствах — испытывает чувство физического освобождения. Звуки вечернего веселья сзади постепенно затухают, и он, похоже, обретает некое предчувствие воскресения, которое ждет его после срока в чистилище. Даже когда дорога ведет к мертвому дому или — как в случае с Пьером Безуховым в «Войне и мире» — к возможной казни перед французской расстрельной командой, сам факт перемещения из города на землю под открытым небом несет в себе элемент радости.

Этим мотивом Толстой, возможно, заинтересовался еще в 1852 году, когда работал над переводом «Сентиментального путешествия» Стерна. Но лишь в «Казаках», первые наброски которых появились несколько месяцев спустя, он в полной мере изучил и реализовал сюжет, ставший впоследствии повторяющейся аллегорией в его философии. После ночного прощального кутежа Оленин отправляется на далекий Кавказ сражаться против воюющих племен. Дома он оставляет лишь неоплаченные карточные долги и выдохшиеся воспоминания о времени, потраченном на праздные великосветские развлечения. Хотя ночь холодна и снежна,

«отъезжающему казалось тепло, жарко от шубы. Он сел на дно саней, распахнулся, и ямская взъерошенная тройка потащилась из темной улицы в улицу мимо каких-то не виданных им домов. Оленину казалось, что только отъезжающие ездят по этим улицам. Кругом было темно, безмолвно, уныло, а в душе было так полно воспоминаний, любви, сожаления и приятных давивших слез».

Но вскоре он выезжает из города, глядит на засыпанные снегом поля и начинает радоваться. Все светские хлопоты, занимавшие его ум, растаяли. «Чем дальше уезжал Оленин от центра России, тем дальше казались от него все его воспоминания, и чем ближе подъезжал он к Кавказу, тем отраднее становилось ему на душе». Наконец он видит горы «с их нежными очертаниями и причудливую, отчетливую воздушную линию их вершин и далекого неба». Началась его новая жизнь.

В «Войне и мире» Пьер совершает необдуманные фальстарты — например, когда отказывается от своего фальшивого существования в качестве юного богатого аристократа ради не менее фальшивого прибежища в виде масонства. Но по-настоящему очистительная дорога начинается, когда в числе других пленных его ведут из обугленных руин Москвы, во время тяжкого перехода через подмерзлые равнины. Подобно Достоевскому, Пьеру пришлось пережить минуты перед казнью и внезапную отмену приговора. Но та «пружина, на которой все держалось и представлялось живым» была выдернута, и «уничтожилась вера и в благоустройство мира, и в человеческую, и в свою душу, и в Бога». Однако несколько минут спустя он знакомится с Платоном Каратаевым, «человеком природы». Каратаев угощает его печеной картошкой. Обыденный, непринужденный поступок; но именно он знаменует начало Пьерова паломничества, его мучительного принятия судьбы. Как подчеркивает Толстой, сила Каратаева — в его покорности жизни даже во вред себе: отрастив бороду (символ, нагруженный библейскими ассоциациями), «видимо, отбросил от себя все напущенное на него, чуждое, солдатское и невольно возвратился к прежнему, крестьянскому, народному складу». Так он становится для Пьера «вечным олицетворением духа простоты и правды», новым Вергилием, ведущим его из кромешного ада сожженного города.

По Толстому, великий пожар разрушил барьеры между Москвой и чистым полем. Пьер видит «морозную росу на пыльной траве… холмы Воробьевых гор и извивающийся над рекою и скрывающийся в лиловой дали лесистый берег»; он слышит звуки галок и ощущает «новое, не испытанное им чувство радости и крепости жизни». Более того, это чувство возрастает по мере того, как увеличиваются физические трудности его положения. Как впоследствии замечает Наташа, Пьер вышел из плена «точно из бани… морально из бани». Очищенный от былых пороков, Пьер открывает для себя фундаментальную толстовскую догму: «Пока есть жизнь, есть и счастье».

Первая часть Эпилога подтверждает знак равенства между жизнью в деревне и «правильной жизнью». При одном из наших последних мимолетных визитов в Лысые Горы мы видим, как дети графини Марьи, играя, «на стульях» едут в Москву, и эта деталь — непринужденный ироничный штрих.

В «Анне Карениной» контраст между городом и селом выступает — что вполне естественно — осью, вокруг которой вращается этика и структура романа. Все спасение Левина предвосхищено его прибытием в деревню после отказа Кити:

«Но когда он вышел на своей станции, узнал кривого кучера Игната с поднятым воротником кафтана, когда увидал в неярком свете, падающем из окон станции, свои ковровые сани, своих лошадей с подвязанными хвостами, в сбруе с кольцами и мохрами, когда кучер Игнат, еще в то время как укладывались, рассказал ему деревенские новости, о приходе рядчика и о том, что отелилась Пава, — он почувствовал, что понемногу путаница разъясняется и стыд и недовольство собой проходят».

В деревне даже отношения между Анной и Вронским, над которыми к тому времени уже нависло ощущение конца, принимают идиллическую и освященную форму. Ни в одном другом романе (кроме разве что «Белого павлина» Лоуренса) язык не приближается столь плотно к чувственным реалиям фермерской жизни — к сладкому запаху коровника в морозную ночь или к шуршанию лисы в высокой траве.

В «Воскресении» Толстой-проповедник и учитель совершает насилие над Толстым-художником. Чувство баланса в композиции, которое прежде контролировало творческий процесс, принесено в жертву настойчивой риторике. В этом романе сравнение двух образов жизни и тема паломнического пути от фальши к спасению изложены с неприкрытостью памфлета. Тем не менее, «Воскресение» знаменует собой окончательную реализацию мотивов, заявленных Толстым в ранних рассказах. Нехлюдов — это тот самый князь Нехлюдов из незавершенного «Утра помещика». Между этими двумя произведениями лежит тридцать семь лет размышлений и творчества; но в том рассказе уже узнаваемы многие элементы последнего романа. Кроме того, Нехлюдов выступает главным героем странного рассказа «Люцерн», написанного Толстым в 1857 году. Этот персонаж, по всей видимости, служил писателю чем-то вроде автопортрета, чьи черты он мог видоизменять по мере углубления собственного опыта.

Более того, в «Воскресении» прекрасно изображено возвращение к земле как коррелят возрождения души. Прежде чем отправиться за Катюшей Масловой в Сибирь, Нехлюдов решает навестить свои владения и продать поместье крестьянам. Его измученные чувства внезапно оживают; он вновь видит себя таким, каким он был до «падения». В речке поблескивает солнце, водит носом жеребенок, и вся пасторальная сцена заставляет Нехлюдова полностью осознать, что мораль городской жизни основана на несправедливости. Ибо с точки зрения толстовской диалектики, сельская жизнь исцеляет дух человека не только своими безмятежными красотами, но и тем, что она открывает ему глаза на присущие классовому обществу пошлость и эксплуатацию. Это четко проявляется в черновиках к «Воскресению»:

«В городе не видно, почему работает на меня портной, извозчик, булочник, но в деревне ясно, почему поденные идут чистить дорожки в сад, убирают хлеб или луга, половину сработанного отдавая землевладельцу».

Земля пробуждает толстовского героя и служит ему вознаграждением.

Я остановился на этом вопросе относительно подробно, поскольку трудно переоценить его важность в понимании Толстого и нашей общей темы. Противопоставление городского сельскому охватывает основные элементы конструкции и замысла толстовских романов, оно же лежит в основе его неповторимого стиля. Кроме того, оно связывает в единое целое литературные, моралистические и религиозные аспекты толстовского гения. Дилеммы, с которыми сталкивается Нехлюдов 1852 года, занимают и князя Андрея, и Пьера, и Левина, и Ивана Ильича и рассказчика из «Крейцеровой сонаты». Вопрос, вынесенный Толстым в заголовок одной из его статей, остается неизменным: «Что же делать?» Можно сказать, что портрет в конце концов одолел художника и вцепился ему в душу; Нехлюдов отказался от своей мирской собственности и отправился в последнее паломничество под личиной Толстого.

Противоположность города и села — тема, которая всегда звучит при сравнительном анализе Толстого и Достоевского. Мотив отъезда навстречу спасению присутствовал и в жизни, и в творчестве обоих писателей, и «Воскресение» — это во многих отношениях эпилог к «Преступлению и наказанию». Но у Достоевского мы не видим земли обетованной (кроме быстро промелькнувшего смутного образа раскольниковской Сибири). Ад Достоевского — это Großstadt[55], современный мегаполис — в частности, Петербург «белых ночей». У него тоже есть искупительные отъезды, но примирение и благодать — то, что толстовским героям дает земля, — «великие грешники» Достоевского обретут только в Царствии Божьем. Для Достоевского — в противоположность Толстому — Царствие это не от мира сего. Именно в этом контексте следует оценивать тот нередко отмечаемый факт, что Достоевский, превосходно описывая городскую жизнь, практически никогда не изображает сельский пейзаж.

И наконец, двойственная проекция опыта в толстовских романах — одна из тех черт, которые делают возможным и продуктивным проведение параллелей между Гомером и Толстым. Угол зрения в «Илиаде» и «Одиссее» (отсылки к последней теперь для нас также актуальны) рождается из сочетания барельефа и глубокой перспективы. Как отметил Эрих Ауэрбах[56] в книге «Мимесис», одновременность событий в Гомеровом нарративе создает впечатление плоского изображения. Но под поверхностью лежит, просвечивая сквозь нее, перспектива морского и пасторального миров. Именно благодаря этому второму плану, поэмы Гомера внушают глубину и пафос. Думаю, только так можно понять, почему определенные сцены у Гомера и Толстого столь поразительно близки друг другу по композиции и производимому эффекту. Томас Манн считал портрет Левина на покосе с крестьянами архетипическим для философии и техники Толстого. Здесь переплетены многие нити: триумфальное возвращение Левина к самому себе, его невысказанный лад с землей и с теми, кто ее возделывает, испытание его телесной силы в сравнении с крестьянской, физическое утомление, которое оживляет разум и упорядочивает прошлый опыт в очищенной и великодушной памяти. Все это, по выражению Манна, — echt tolstoïsch[57]. Но в Песне XVIII «Одиссеи» мы находим близкую параллель. Неузнанный в нищенских лохмотьях Одиссей сидит у собственного дома, снося брань Пенелопиных служанок и насмешки Евримаха. Одиссей отвечает:

«Если б с тобой, Евримах,

состязаться пришлось мне в работе

В дни весенней поры,

когда они длинны бывают,

На сенокосе, и нам

по косе б, изогнутой красиво,

Дали обоим, чтоб мы

за работу взялись и, не евши,

С ранней зари дотемна траву луговую косили;

Если бы также пахать на волах

нам с тобою пришлося, —

Огненно-рыжих, больших,

на траве откормившихся сочной,

Равных годами и силой, —

и силой немалою; если б

Четырехгийный участок

нам дали с податливой почвой,

Ты бы увидел, плохую ль

гоню борозду я на пашне»[58].

Эти слова произносятся в контексте печали и подлого разграбления, Одиссей пробуждает в памяти то, что было, прежде чем двадцать три года назад он отправился в Трою. Но острыми эти воспоминания видятся нам еще и потому, что мы знаем: никогда больше женихам Пенелопы не суждено косить на вечерней заре.

Положите рядом эти два пассажа, сравните их тон и создаваемый ими образ мира. Третьего, подобного им, не сыщется. Такие сопоставления и делают убедительной идею, что «Войну и мир» и «Анну Каренину» по некоторым ключевым признакам можно соотнести с произведениями Гомера.

Возникает соблазн поразмышлять, не является ли мотив странствия на пути к материальному или духовному воскресению и противопоставление двух миров, столь ярко выраженный у Толстого, типичным для эпической поэзии как таковой? Этот вопрос ставит ряд интереснейших и сложнейших проблем. Странствия — в буквальном или аллегорическом смысле — присутствуют и в «Одиссее», и в «Энеиде», и в «Божественной комедии». Во многих важных эпопеях — особенно в «Потерянном рае» и «Возвращенном рае» — мы обнаруживаем тему благословенного царства, пасторальных картин или сверкающей золотом Атлантиды. Такое разнообразие примеров затрудняет обобщения. Но в этой идее путешествия и разделенного мира есть нечто, объясняющее, почему — стоит начать размышлять о концепции «эпического романа» — на ум, скорее всего, сразу придут «Дон Кихот», «Путь паломника» и «Моби Дик».

VI

Толстовская проза поднимает давний вопрос — проблему множественности сюжета или разделенного центра. И здесь вновь техника направляет наше внимание на метафизические или, по меньшей мере, философские аспекты. Вопреки мнению многих критиков и недовольных читателей Толстого, двойные и тройные сюжеты толстовского романа — важнейшие составляющие его искусства, а не симптомы стилистического разброда или неаккуратности. Страхов в своем письме Толстому от 8 сентября 1877 года презрительно упоминает одного критика, который «изумляется, что вы размазываете… о каком-то Левине, тогда как следует говорить об одной лишь… Анне Карениной». Критик, может, и наивен в своем прочтении, но причины, по которым Толстой применяет этот метод, не столь очевидны, как полагал, видимо, Страхов.

Толстой с самого начала собирался распределить нарративный вес в романе между двумя основными сюжетами, и даже его поиски заголовка намекают на дуальность. Сперва он планировал назвать роман «Два брака», потом — «Две четы», и в этом отразились как ранние планы Толстого, где Анна получает развод и выходит замуж за Вронского, так и фундаментальная цель — исследовать природу брака с двух противоположных точек зрения. Поначалу Толстой точно не знал, как лучше сплести второй сюжет с историей Анны. Левин (которого сначала звали Ордынцев, а потом — Ленин) был задуман как друг Вронского. Лишь постепенно, по мере проработки материала — проработки, чьи удивительные детали можно подробно проследить по черновикам, — Толстой нашел ситуации и сюжетные линии, которые сегодня воспринимаются органично, и в ином виде их не представить. При этом в самый разгар написания книги Толстой обратился к проблеме народного образования. В течение некоторого времени работа над романом вызывала у него отторжение.

Как указывает Эмпсон[59] наряду с другими критиками, двойной сюжет — это комплексный прием, способный решить несколько задач. С его помощью можно обобщить частную идею и усилить ее, создавая ощущение повторяемости или универсальности какого-либо наблюдения, которое иначе могло ускользнуть от зрителя или читателя, если тот решит, будто то или иное наблюдение относится лишь к отдельному частному случаю. Это происходит в «Короле Лире». Двойная сюжетная линия передает повсеместный характер ужаса, разврата и измены. Она не дает разуму протестовать против универсальности судьбы Лира. В пьесе есть указания на то, что Шекспир при работе с двойной структурой чувствовал себя неуютно, но некие внутренние побуждения заставили его выразить свое трагическое видение дважды и тем самым удвоить силу высказывания.

Двойной сюжет — традиционный источник иронии. Шекспировский «Генрих IV» иллюстрирует оба способа применения этого инструмента: пьеса обобщает материал, чтобы создать мозаику, портрет целого народа или целой эпохи, и в ней два основных сюжета иронически накладываются друг на друга. Персонажи и их достоинства отражаются в двух установленных под разными углами зеркалах; героическое расщеплено между Шрусбери и Гедсхилем.

Наконец, двойной или множественный сюжет можно использовать, чтобы сгустить атмосферу и воспроизвести ощущение реальности в переплетении сложных ситуаций. Тонкий пример этого мы видим в «Улиссе», где разделенный фокус и разделенное сознание передают многолюдность и многообразие одного дня в современном мегаполисе.

Двойной сюжет в «Анне Карениной» срабатывает в каждом из перечисленных направлений. Этот роман — вторая бальзаковская «Физиология брака», только глубже. Широта и весомость толстовской трактовки объясняются тем, что он изобразил три разных брака; богатство и зрелость его суждений не были бы столь ясны нам, остановись он — подобно Флоберу — на единственном случае. В «Анне Карениной» изложены некоторые из толстовских педагогических доктрин: Страхов уверял Толстого, что даже самые передовые учителя находят в главах, посвященных сыну Анны, «важные указания для теории воспитания и обучения». Множественный сюжет позволяет роману нести на себе груз полемики и отвлеченных суждений. Некоторые из «программных» романов Диккенса кажутся нравоучительными и плоскими именно из-за того, что их проза частично ограничена задачей впитать в себя социальную полемику и переработать ее в драматический сюжет.

Сопоставление двух пар — Анна-Вронский и Кити-Левин — это основной прием, которым Толстой передает идейное содержание. Мораль фабулы делается концентрированной через ощущение контраста, соположения двух историй. Здесь есть что-то от Хогарта[60] — от параллельных серий гравюр, рисующих добродетель и безнравственность в браке или карьере. Но свет и тень у Толстого распределены тоньше; благородство сердца Анны нерушимо, а Левин в конце романа стоит в начале весьма непростого пути. В этом и состоит разница между сатирой и иронией. Толстой не был сатириком, а вот Флобер, судя по «Бувару и Пекюше», почти что был.

Но именно третья функция двойного или множественного сюжета — его способность внушать ощущение реальности, делая структуру произведения плотной, рельефной и многогранной — играет в романах Толстого важнейшую роль. Нередко можно услышать, что Толстой — писатель более «классический», чем Диккенс, Бальзак или Достоевский, поскольку он в меньшей степени опирается на механику сюжета, на случайные встречи, потерянные письма или неожиданные грозы. В толстовском повествовании события случаются естественным образом, без помощи совпадений, от которых столь откровенно зависели романисты XIX века. Это верно лишь отчасти. Техника современной Толстому мелодрамы повлияла на него гораздо меньше, чем на таких мастеров, как Диккенс или Достоевский, и занимательности своих историй он придавал несколько меньшее значение, чем условный Бальзак или Джеймс. Но на самом деле в толстовском сюжете маловероятных совпадений ничуть не меньше, чем в любом другом. И Толстой придумывал основные сцены своих романов с не меньшим вкусом к неправдоподобным положениям, чем славящиеся этим Дюма или Эжен Сю. И в «Войне и мире», и в «Анне Карениной» неожиданные встречи, своевременные уходы со сцены и воля случая играют важную роль. В «Воскресении» все основано на чистейшей случайности — как Нехлюдов узнает Маслову, как его назначают в присяжные на слушании ее дела. То, что случай взят, скорее всего, из «реальной жизни» (эту историю осенью 1877 года рассказал Толстому петербургский государственный деятель А. Ф. Кони, а героиню звали Розали Они), не отменяет его неправдоподобия и мелодраматичности.

Толстой использует, по выражению Джеймса, fiçelles[61], как в основных, так и во второстепенных эпизодах своих сюжетов. Князь Андрей в разгар роскошной викторианской метели возвращается в Лысые Горы как раз в тот момент, когда его жена собирается рожать; Наташа воссоединяется с ним во время эвакуации Москвы; Ростов случайно скачет в Богучарово и встречает там княжну Марью; Вронский падает с лошади на глазах у Анны и ее мужа — все это такие же трюки, как и потайные двери с подслушанными разговорами, вокруг которых строят свои романы писатели рангом пониже. В чем же тогда разница? Что именно в толстовском нарративе создает ощущение естественности и органичной согласованности? Ответ нужно искать в эффекте множественного сюжета и в сознательном избегании Толстым формальной аккуратности.

В силу своих многочисленных и непрерывных взаимопереплетений, нити повествования в «Войне и мире» и в «Анне Карениной» образуют плотную сетчатую ткань, внутри которой все совпадения и трюки перестают казаться таковыми и принимаются как должное. В некоторых теориях о происхождении Солнечной системы говорится, что для продуктивных столкновений потребовалась «необходимая плотность» материи в космосе. Толстовские разделенные сюжеты порождают такую же плотность, и через нее Толстой передает необыкновенную иллюзию жизни, реальности со всей ее суетой и конфликтами. В романах Толстого столько всего происходит, столь велико число персонажей, столь разнообразны ситуации, а промежутки времени столь протяженны, что персонажи не могут рано или поздно не встретиться, не повлиять друг на друга и не испытать те невероятные коллизии, которые раздражали бы нас в менее плотной среде.

В «Войне и мире» масса нечаянных столкновений; они откровенно выступают как части сюжетного механизма, но мы признаем их естественными в силу плотности жизни в толстовском «космосе». Когда Пьер, например, в самый разгар бородинского отступления и беспорядка подъезжает к мосту через Колочу, и солдаты сердито кричат ему уйти с линии огня, он «взял вправо и неожиданно съехался с знакомым ему адъютантом генерала Раевского». Мы принимаем этот факт, поскольку Пьер пробыл с нами уже столько времени, и мы видели его в таком числе контекстов, что нам кажется, будто мы уже знакомились и с этим адъютантом — в одной из предыдущих глав. Вскоре после этого раненого князя Андрея несут к перевязочному пункту. На соседнем с ним столе человеку ампутируют ногу; человек оказывается Анатолем Курагиным — и это несмотря на то очевидное обстоятельство, что в этот самый момент десятки тысяч людей по всей тыловой линии толкутся в перевязочных пунктах. Толстой трансформирует сиюминутное ощущение неправдоподобия в существенную для его истории и, в то же время, убедительную саму по себе деталь:

«Да, это он; да, этот человек чем-то близко и тяжело связан со мною, — думал князь Андрей, не понимая еще ясно того, что было перед ним. — В чем состоит связь этого человека с моим детством, с моей жизнью? — спрашивал он себя, не находя ответа. И вдруг новое, неожиданное воспоминание из мира детского, чистого и любовного, представилось князю Андрею. Он вспомнил Наташу такою, какою он видел ее в первый раз на бале 1810 года… Он вспомнил теперь ту связь, которая существовала между им и этим человеком, сквозь слезы, наполнявшие распухшие глаза, мутно смотревшим на него. Князь Андрей вспомнил все, и восторженная жалость и любовь к этому человеку наполнили его счастливое сердце».

Постепенное вспоминание в мыслях князя пробуждают подобный процесс в уме читателя. Образы Наташи на ее первом балу занимают в романе немало места и, собранные воедино, формируют в памяти связную сцену. Первая ассоциация, которая приходит на ум князю Андрею, — не зло, сотворенное Курагиным, а красота Наташи. Воспоминание о ней, в свою очередь, побуждает его к чувству приязни к Курагину, к признанию путей Господних и к миру с самим собой.

Психологическая трактовка столь убедительна и столь очевидно значима, что мы забываем о мелодраматичности и неправдоподобии реальных обстоятельств.

Сеть параллельных и переплетающихся сюжетов в толстовском романе неизбежно влечет за собой внушительный список персонажей, многие из которых второстепенны или эпизодичны. Однако даже самая незначительная роль наделена глубокими человеческими качествами. Любой из персонажей, плотно населяющих «Войну и мир», незабываем. Как можно забыть, например, Гаврилу, «огромного выездного лакея» Марьи Дмитриевны, или старика Михайлу, или Прокофия, «который был так силен, что за задок поднимал карету», и который, когда Николай Ростов вернулся с войны, сидел в комнате и вязал лапти? У Толстого нет безымянных или изолированных персонажей. У каждого из них, даже самого незначительного, есть свое величие прошлого. Когда граф Илья Ростов готовит обед для Багратиона, он говорит: «Поезжай ты на Разгуляй — Ипатка-кучер знает — найди ты там Ильюшку-цыгана, вот что у графа Орлова тогда плясал, помнишь, в белом казакине…» Если прервать предложение на имени Ильюшка, сразу пропадет глубоко толстовский мазок. Этот цыган присутствует в романе лишь мельком и косвенно. Но у него есть своя самостоятельная жизнь, и мы понимаем, что он будет плясать в своем белом казакине и на других застольях.

Наделять даже эпизодических персонажей именами и сообщать хоть какие-нибудь детали об их жизни за пределами их краткого появления в романе — прием достаточно простой, но весьма эффективный. Искусство Толстого человечно; в нем нет трансформации людей в животных или в инертные предметы, посредством которой басни, сатиры, комедии и натуралистические романы реализуют свои цели. Толстой глубоко уважает целостность человеческой личности и никогда не сводит ее к роли простого инструмента даже в художественной прозе. Красноречивый пример обратного — метод Пруста, в мире которого второстепенные персонажи часто остаются безымянными, и автор их именно использует — в буквальном и метафорическом смысле. В «Беглянке», например, рассказчик зовет в дом свиданий двух прачек. Он предлагает им заняться любовью друг с дружкой, а сам изучает каждую их реакцию, дабы в воображении восстановить лесбийское прошлое Альбертины. В современной литературе мне знакомо лишь несколько эпизодов, сравнимых по бессердечности. Но главный ужас — это не действия девушек и не вуайеризм рассказчика, а в том, что девушки безымянны; ужасна их метаморфоза в объекты, лишенные приватности и изначальной ценности. Рассказчик абсолютно бесстрастен. «Эти две малышки, — отмечает он, — ни о чем не могли меня осведомить — они понятия не имели, кто такая Альбертина»[62]. Толстой никогда бы не написал это предложение, и в этой неспособности заключено многое из его величия.

Наконец, толстовский подход убедительнее. Мы верим в реальность графа Ильи Ростова, его кучера, графа Орлова и цыганского плясуна Ильюшки, и эта реальность нас восхищает. Бестелесность и ничтожность тех двух прачек, с другой стороны, заражает весь эпизод зловещим автоматизмом. Мы оказываемся в опасной близости либо к смеху, либо к неверию. Подобно Адаму, Толстой давал имена попадающим в поле зрения предметам; для нас они по-прежнему живые, поскольку его собственное воображение не позволяло ему считать их неодушевленными.

Жизненность толстовского романа достигается не только за счет плотного переплетения различных сюжетов, но и благодаря пренебрежению архитектурной законченностью и аккуратностью. Основные романы Толстого не «завершены» в том смысле, в каком мы можем считать завершенными «Гордость и предубеждение», «Холодный дом» или «Мадам Бовари». Их можно сравнить не с размотанным и вновь смотанным клубком, а с рекой в непрестанном движении, утекающей за поле нашего зрения. Толстой — это Гераклит среди писателей.

Вопрос, как Толстой завершит «Анну Каренину», интриговал современников. Из предварительных набросков и черновиков видно, что за самоубийством Анны должен был следовать некий эпилог. Но когда Толстой в апреле 1877 года уже закончил работу над Седьмой частью, разразилась русско-турецкая война, которая вдохновила его на финал романа в известном нам виде. В первых черновиках Восьмая часть резко осудила отношение России к войне, фальшивые сантименты в адрес сербов и черногорцев, ложь, распространявшуюся царским режимом для подстегивания боевого духа, и ложное христианство богатых, которые собирали деньги на пули или радостно отправляли одних людей истреблять других ради фальшивых идей. В эти «оксфордские трактаты»[63] (которые возмутили Достоевского) Толстой вплел нити своего романа.

Мы вновь встречаемся с Вронским на перроне, но на этот раз он едет на войну. В поместье Покровское Левин пытается нащупать свой мучительный путь к vita nuova, к новому пониманию жизни. Полемика приходит в столкновение с психологическими мотивами; Левин, Кознышев и Катавасов спорят о злободневных событиях. Левин излагает толстовский тезис о том, что война — это афера, навязанная аристократической кликой безграмотному населению. На уровне дискуссии он терпит поражение перед ораторским мастерством своего брата. Это лишь убеждает его, что нужно обрести собственный этический кодекс и следовать своей паломнической дорогой, не обращая внимания на вероятные насмешки со стороны интеллигенции и великосветского общества. Левин и его гости спешат укрыться в доме от надвигающихся грозовых туч. Когда разражается гроза, Левин обнаруживает, что Кити с его сыном нет в доме («Случай, — как сказал Бальзак, — величайший романист мира»). Он бросается на поиски и обнаруживает их целыми и невредимыми, нашедшими убежище под липами. Страх и облегчение вырывают его из мира софистических споров, возвращают в лоно природы и семейной любви. Роман завершается в пасторальной тональности на заре откровения. Но это только заря, ибо на вопросы, которыми задается Левин, вглядываясь в безмятежную глубь ночи, нет адекватного ответа ни у него, ни — на тот момент — у Толстого. Здесь — как в финале «Фауста» Гете — спасение дается за стремленья.

Восьмая часть «Анны Карениной» сильнее всего впечатлила современников своей антивоенной полемикой. Несмотря на то, что Толстой предложил две более мягкие по интонации версии, Катков все равно отказался публиковать эту часть в «Русском вестнике», где печатались все предыдущие. Он поместил лишь краткое редакционное изложение истории.

Эпизоды с «дворянами-добровольцами» и с дискуссией в Покровском сохраняют немалый интерес, поскольку выражают толстовский пацифизм и относительно раннюю версию его критики царского режима. Однако еще увлекательнее посмотреть, как последние главы проливают свет на структуру романа в целом. Введение масштабной политической темы в ткань частной жизни — то, что Стендаль называл «пистолетным выстрелом посреди концерта», — можно обнаружить не только в «Анне Карениной»; достаточно вспомнить окончание романа «Нана» или эпилог «Волшебной горы», где мы видим Ганса Кастропа на Западном фронте. Но примечателен тот факт, что заключительная часть «Анны Карениной» основана на событиях, произошедших, когда Толстой уже написал и опубликовал семь восьмых всего произведения. Некоторые критики увидели здесь откровенный провал и сочли Восьмую часть триумфом реформатора и публициста над художником.

Думаю, это не так. Чтобы убедиться в жизненности придуманного персонажа — то есть понять, произошло ли таинственное обретение им собственного бытия, продолжающегося после ухода автора, вне страниц изначальной книги, — нужно задаться вопросом, сможет ли он расти и меняться вместе со временем, сохраняя отчетливую индивидуальность в иных декорациях. Поместите Одиссея в Дантов «Ад» или в Джойсов Дублин — он и там останется все тем же Одиссеем, пусть и с очками на носу, после долгих скитаний через легенды и память цивилизации, которые мы называем мифами. Как писателю удается наделить своих персонажей зачатками жизни — это тайна, но очевидно, что Вронский и Левин жизнью обладают. Они живут вместе с эпохой и за ее пределами.

Отъезд Вронского на войну — акт некоторого героизма и самопожертвования, но толстовский взгляд на русско-турецкую кампанию заставляет нас думать, что Вронский просто в очередной раз поддается легкомысленным, по сути, импульсам. Этот его порыв подчеркивает главную трагедию романа. Для Левина война — один из раздражителей, не дающих покоя, понуждающих его к пристальному самоанализу. Она подвигает его четко сформулировать отказ от господствующих моральных устоев и готовит его к толстовскому христианству.

Таким образом, Восьмая часть с ее импульсивно возникшей полемикой и публицистическим уклоном — это отнюдь не пристройка, неуклюже прилепленная к структуре основного романа. Она эту структуру расширяет и проясняет. Поведение персонажей в новой атмосфере соответствует их вероятному поведению, окажись они в новых обстоятельствах «реальной жизни». Выстроенный Толстым мировоззренческий город состоит из множества особняков, и в каждом он в равной мере присутствует как писатель и как проповедник. Это стало возможным исключительно в силу полной независимости его строительства от формальных архитектурных канонов. Он не ставит целью добиться радиальной симметрии, прекрасно реализованной у Джеймса в «Послах» или в герметичной «Мадам Бовари», где любые добавления или убавления изувечили бы текст. В «Анне Карениной» легко можно себе представить Девятую часть, где говорилось бы о боевом искуплении Вронского или о начале новой жизни Левина. На самом деле «Исповедь» Толстого, к работе над которой он приступил осенью 1878 года, начинается ровно там, где заканчивается «Анна Каренина». Или не «заканчивается», а обрывается? — наверное, так было бы точнее.

Последний абзац «Воскресения» еще четче иллюстрирует отсутствие в толстовском романе финального занавеса; и итоговый эффект — непрерывное течение жизни, в котором отдельный сюжет становится лишь кратким искусственным фрагментом:

«С этой ночи началась для Нехлюдова совсем новая жизнь не столько потому, что он вступил в новые условия жизни, а потому, что все, что случилось с ним с этих пор, получало для него совсем иное, чем прежде, значение. Чем кончится этот новый период его жизни, покажет будущее».

Толстой написал эти строки 16 декабря 1899 года, и вскоре после того — когда он принялся за статью «Рабство нашего времени» — сага о Нехлюдове уже переходила, в самом буквальном смысле, к своей следующей странице.

История создания романа «Война и мир» и бесконечных трансформаций его структуры, акцентов и поэтических смыслов хорошо известна. Вот что говорит о романе французский филолог Пьер Паскаль:[64]

«Сначала это история о семьях в обрамлении войны, затем — исторический роман, и наконец, — поэма с философским уклоном; сначала — изображение жизни в аристократических кругах, затем — национальная эпопея; она публиковалась частями в течение четырех или пяти лет и перерабатывалась в процессе публикации, после чего автор ее полностью переделал без особой уверенности, что переделка необходима; и наконец, ей вернули первоначальный вид, но без прямого участия самого писателя, — то есть, это не вполне завершенное произведение».

Роман в самом деле не завершен — окончательной версии не существует, а тема не исчерпана. Пространный эпилог в двух частях и послесловие наводят на мысль, что мобилизованная автором творческая энергия слишком велика, чтобы уместиться даже в фантастическом объеме «Войны и мира». В послесловии[65] он пишет: «Это не роман, еще менее поэма, еще менее историческая хроника. „Война и мир“ есть то, что хотел и мог выразить автор в той форме, в которой оно выразилось. Такое заявление о пренебрежении автора к условным формам прозаического художественного произведения могло бы показаться самонадеянностью, ежели бы оно было умышленно и ежели бы оно не имело примеров». Затем Толстой приводит «Мертвые души» и «Записки из мертвого дома» в качестве примеров прозы, которую нельзя назвать «романом» в строгом смысле. Толстовская апология немного лукава — из поэмы Гоголя до нас дошел лишь фрагмент, а текст Достоевского явно автобиографичен, — но несмотря на это, слова Толстого вполне оправданы. На огромных просторах «Войны и мира» именно в «пренебрежении к условным формам» кроется главный секрет волшебства книги и ее неумирающего очарования. Она содержит в себе целую серию романов, сочинение на историческую тему, догматическую философию и трактат о природе войны. В результате высвобожденная энергия придуманной жизни вместе с динамикой материала приобретают такую силу, что «Война и мир» начинает переливаться через край: появляется первая часть эпилога, который сам по себе уже начало нового романа, затем — вторая часть с ее попытками упорядочить толстовскую философию истории, а потом и послесловие, которое могло бы служить предисловием к автобиографии.

Ролью эпилога в анализе Толстого как романиста зачастую пренебрегают. Источники и значение мыслей об исторической закономерности во второй части Эпилога прекрасно раскрыты Исайей Берлиным. Его слова о подспудном противоречии между поэтическим видением Толстого и его философской программой проливают свет на весь роман в целом. Теперь мы ясно видим, что «мозаичная» техника толстовских батальных сцен — где целостность достигается через наложение мелких фрагментов — отражает веру в то, что военные действия есть результат совокупности частных телодвижений, не поддающихся исследованию или контролю. Также нам становится ясно, что весь роман был задуман как своего рода опровержение официальной историографии.

Но сейчас — о другом. Мнимая бесформенность «Войны и мира» — или, точнее, отсутствие в романе абсолютного финала — создает сильнейшее ощущение, что перед нами — произведение, которое, хотя формально и считается беллетристикой, воплощает всю многолюдную полноту жизни и, в итоге, становится частью наших воспоминаний, не уступая по яркости переживаниям из личного опыта. С этой точки зрения первая часть Эпилога приобретает чрезвычайную важность.

Эпилог привел немалое число читателей в замешательство, а некоторым даже показался отвратительным. Его первые четыре главы представляют собой краткое размышление о природе истории в наполеоновскую эпоху. Первое предложение — «Прошло семь лет» — было, вероятно, добавлено позднее, дабы соотнести исторический анализ с описанными в романе событиями. Толстой то и дело предлагал завершить «Войну и мир» решительным выражением его взглядов на «движение масс европейских народов с запада на восток и потом с востока на запад» и на значимость «случая» и «гения» в философии истории. Но после четырех глав он вернулся к прозаическому нарративу. А историографические размышления перенес во вторую часть. Вопрос — почему? Может, он следовал неодолимому инстинкту сохранить внешнее правдоподобие или стремился сыграть роль времени в жизни своих персонажей? Может, Толстому не хотелось прощаться со своим творением, со всей галереей созданных им персонажей, в мощном замесе которых присутствовал его дух? Нам остается лишь гадать. В мае 1869 года он пишет Фету, что эпилог к «Войне и миру» не «выдуман», а «выворочен с болью из утробы». Совершенно очевидно — он вложил в этот эпилог всю мощь своей энергии и мысли. Эффект этих незавершенных финалов — тот же, что в длинных кодах бетховенских симфоний — буря на фоне тишины.

Основной корпус романа завершается на ноте воскрешения. Даже обугленные развалины Москвы удивили Пьера «красотой». Извозчики, «плотники, рубившие срубы, торговки и лавочники, все с веселыми, сияющими лицами, взглядывали на Пьера». В тонком финальном диалоге между Наташей и княжной Марьей предсказаны оба брака, к которым шел весь сюжет. «Ты подумай, какое счастие, когда я буду его [Пьера] женой, а ты выйдешь за Nicolas!» — восклицает Наташа в минуту абсолютной радости.

Однако в первой части Эпилога «меркнет воздух рая». Восторг и ощущение новой зари 1813 года полностью сошли на нет. Интонацию задает первое же предложение Главы V: «Свадьба Наташи, вышедшей в 13-м году за Безухова, было последнее радостное событие в старой семье Ростовых». Старик-граф умирает, оставляя после себя долги, вдвое превышающие его состояние. Движимый сыновьей любовью и чувством чести Николай берет это огромное бремя на себя: «Он ничего не желал и ни на что не надеялся; и в самой глубине души испытывал мрачное и строгое наслаждение в безропотном перенесении своего положения». Эта суровая нравственность с оттенками нетерпимости и пафоса останется характерной чертой Николая даже после его женитьбы на княжне Марье и после того, как он вновь, благодаря своему труду, обретет состояние.

В 1820 году Ростовы и Безуховы собираются в Лысых Горах. Наташа «пополнела и поширела» и «в лице ее не было, как прежде, этого непрестанно горевшего огня оживления». Более того, «ко всем своим недостаткам… неряшливости, опущенности… Наташа присоединяла еще и скупость». Она жутко ревнива — расспрашивая Пьера о его поездке в Петербург, припоминает ссоры, омрачившие их медовый месяц. Толстой пишет: «Холодный, злой блеск засветился в ее глазах». Когда мы в последний раз видели Наташу, в ее глазах светился «веселый вопросительный блеск… на лице было ласковое и странно-шаловливое выражение». В своем иконоборчестве Толстой безжалостен; все персонажи один за другим покрываются ржавчиной. Старая графиня впадает в слабоумие: «Лицо ее было сморщено, верхняя губа ушла, и глаза были тусклы». Она превратилась в несчастную старуху, которая плачет, «как ребенок, потому что ей надо… просморкаться». Соня «уныло и упорно» сидит за самоваром, тратя на это занятие всю свою серую жизнь, время от времени разжигая искру ревности у княжны Марьи и напоминая Николаю о бравой невинности прошлых времен.

Самая печальная метаморфоза произошла в Пьере. Женатый на Наташе, он — ни то, ни се:

«Подвластность Пьера заключалась в том, что он не смел не только ухаживать, но не смел с улыбкой говорить с другой женщиной, не смел ездить в клубы, на обеды так, для того чтобы провести время, не смел расходовать денег для прихоти, не смел уезжать на долгие сроки, исключая как по делам, в число которых жена включала и его занятия науками, в которых она ничего не понимала, но которым она приписывала большую важность».

Этот портрет можно представить на самых мрачных и циничных страницах бальзаковского исследования физиологии брака. Наташино непонимание беспорядочных интересов Пьера и его вечной молодости — трагедия. И Наташа наказана за это — мелкомасштабностью их отношений и деспотичностью семейной жизни. Пьер поддался ее диктату: теперь «каждая минута его жизни принадлежит ей и семье». Как проницательно отмечает Толстой, требования Наташи Пьеру льстят. И это — тот самый Пьер, которого Платон Каратаев вел через ад 1812 года!

Толстой с избыточной честностью омрачает наше представление о персонажах. Эффект — почти макабрический, сродни испанским ретабло, где персонаж проходит все стадии распада на пути от зрелости к праху. В этих одиннадцати главах фантазия романиста сдает позиции перед памятью человека и верой реформатора. Основная часть повествования читается, как ранняя версия «Воспоминаний», написанных между 1902 и 1908 годами. То, как Николай Ростов берет ответственность за долги графа Ильи, имеет параллели с биографией отца Толстого. Тому тоже выпало пережить непростые годы со «старой, привыкшей к роскоши матерью, сестрой и кузиной на руках». В своих мемуарах Толстой пишет о бабушке, которая «сидит на диване и раскладывает карты, понюхивая изредка из золотой табакерки». Эти карты и сама табакерка — «с портретом покойного графа» — появляются в главе XIII эпилога. Игра детей в Лысых Горах — прямая реминисценция на «игру в рублик» в Ясной Поляне. В первой части эпилога Толстой отдает дань истории своей семьи, на которую он с изобретательной грациозностью опирался в течение всего основного текста романа.

Как и в остальных толстовских произведениях, в «Войне и мире» свою роль играют элементы его учения. В рассказе, как Николай управляет Лысыми Горами, в дневнике княжны Марьи, в изображении брака Пьера и Наташи Толстой облекает в драматическую форму свои тезисы об агрономии, педагогике и надлежащих отношениях между мужем и женой. Отсюда и неоднозначность изображения новой Наташи. Толстой с жесткой иронией поэта отмечает ее скупость, неопрятность и постоянную ворчливую ревность, но через этот образ провозглашаются фундаментальные толстовские доктрины. Мы должны принять Наташино полное пренебрежение элегантностью и кокетством, которые светские дамы сохраняют и в браке, мы должны согласиться с ее жесткими моногамными нормами и восхищаться ее поглощенностью деторождением и семейной жизнью. Толстой заявляет: «Если цель брака есть семья, то тот, кто захочет иметь много жен и мужей, может быть, получит много удовольствия, но ни в коем случае не будет иметь семьи». Наташа из Эпилога олицетворяет собой этот тезис, и вся картина Лысых Гор представляет собой один из эскизов к образу правильной жизни, картине, подробно описанной Толстым в «Анне Карениной» и позднейших произведениях.

Элементы автобиографии и этики объясняют нам характер первой части Эпилога, но не то, зачем он был создан, и каков его полный эффект. За этим эффектом лежит стремление к достоверности ценой формы. Эпилог и послесловия к «Войне и миру» выражают убежденность Толстого в том, что жизнь безостановочна, фрагментирована и пребывает в состоянии непрестанного обновления; условности финального занавеса и концовки, где все нити аккуратно распутаны — это насилие над реальностью. Первая часть Эпилога подражает разрушительному действию времени. Только сказки завершаются искусственной выдумкой о вечной молодости и вечной страсти. Приглушая наши светлые воспоминания о Пьере и Наташе, заставляя нас почувствовать запахи и монотонность «ненарушимо правильной жизни» в Лысых Горах, Толстой служит воплощением своего доминирующего реализма. Некоторые виды прозы особо подчиняются канонам симметрии и ключевому параметру. Действие завершается громом орудий. Эта концепция реализована в последнем абзаце «Ярмарки тщеславия». Теккерей убирает кукол в ящик. Волей-неволей драматург обязан дать формальную концовку и гарантию того, что «наше представление окончено». Но не Толстой; его персонажи стареют и угрюмеют, они не «живут-поживают, да добра наживают». Разумеется, он знал, что даже у самого длинного романа должна быть последняя глава, но в этой неизбежности он видел профанацию и стремился затушевать ее, встраивая в финал прелюдию к следующему произведению. В раме каждой картины, в неподвижности каждой статуи, в обложке каждой книги содержится своего рода поражение и признание, что, имитируя жизнь, мы ее обрезаем. Но у Толстого этот факт не так бросается в глаза, как, пожалуй, у любого другого романиста.

Истоки «Анны Карениной» можно проследить в финальных главах «Войны и мира». Жизнь Николая в Лысых Горах и его отношения с княжной Марьей — это предварительный набросок к истории Левина и Кити. Здесь уже вчерне видна символика позднейших мотивов: княжна Марья недоумевает, почему Николай «бывал так особенно оживлен и счастлив, когда он, встав на заре и проведя все утро в поле или на гумне, возвращался к ее чаю с посева, покоса или уборки». Кроме того, дети, с которыми мы знакомимся в первой части Эпилога, возвращают нам некоторую часть той свежести, которую Толстой методично погубил в их старших родственниках. Трехлетняя дочь Николая Наташа — реинкарнация ее тетки, какой мы ее когда-то знали. Она темноглаза, бойка и смекалиста. Налицо переселение душ; десять лет спустя эта вторая Наташа ворвется в мужские жизни с лучезарной стремительностью, выделявшей героиню «Войны и мира». У Николеньки Болконского тоже есть потенциал стать персонажем нового романа. Нам показывают его сложные отношения с Николаем Ростовым и любовь к Пьеру. Его рождение ознаменовало возвращение в роман князя Андрея, и именно на Николеньке роман фактически и завершается.

Сцена, где Ростов, Пьер и Денисов спорят о политике, напоминает острую дискуссию в финале «Анны Карениной». Но тематически этот эпизод подобен мосту, протянутому через долгий период толстовского творчества В нем есть аллюзии на декабристов, о которых Толстой собирался писать роман еще до того, как взялся за «Войну и мир». Но я бы предположил также, что в этом фрагменте воплощены первые импульсы к созданию историко-политического романа об эпохе Петра Великого, который занимал мысли Толстого между завершением «Войны и мира» (1869) и началом работы над «Анной Карениной» (1873).

Таким образом, Эпилог можно рассматривать двояко. В рассказе о ржавеющих браках Ростова и Безухова выражен почти патологический реализм Толстого, его поглощенность временными процессами и неприязнь к нарративным изяществам и недосказанностям — тем, что у французов называется «de la littérature»[66]. Но в первой части Эпилога также провозглашена толстовская убежденность в том, что нарративная форма должна стараться соперничать с бесконечностью — буквально, с незавершенностью — реального опыта. Последнее предложение в беллетристической части «Войны и мира» оставлено незаконченным. Думая о покойном отце, Николенька говорит себе: «Да, я сделаю то, чем бы даже он был доволен…» Многоточие вполне уместно. В конце романа, который в высшей степени под стать течению и многообразию действительности, не может стоять точка.

Русский историк литературы князь Мирский отмечал, что и здесь уместно сравнение между «Войной и миром» и «Илиадой». Ибо в романе, как и в поэме, «конца не наступает, поток жизни продолжает течь». Разумеется, говорить о «концовке» Гомеровых поэм довольно затруднительно. Аристарх утверждал, что «Одиссея» завершается 296-й строкой Песни двадцать третьей, и очень многие современные исследователи соглашаются, что остальной текст — более или менее позднейшая добавка. Немало сомнений бытует и в отношении концовки «Илиады» в том виде, в каком мы ее знаем. У меня недостаточно инструментов для участия в этих в высшей степени специальных спорах, но некоторый эффект, оказываемый произведениями, которые обрываются в разгар действия, несомненны. Лукач сформулировал это следующим образом:

«Гомеровские эпопеи, начинающиеся с середины и заканчивающиеся без завершения, обусловлены безразличием истинного эпоса к архитектурным конструкциям; введение чужеродного материала не сможет расшатать равновесие [подлинной эпопеи], ибо в ней все вещи живут своей жизнью, и из их внутренней значимости рождается их „законченность“ и сбалансированность».

Эта незавершенность отражается в нашем сознании и создает ощущение энергии, излучаемой произведением. Говоря о «Войне и мире», Э. М. Форстер совершенно верно сравнивает его действие с музыкой:

«Такая неопрятная книга. Но при этом — разве не начинаем мы слышать мощные аккорды, принимаясь за ее чтение, а когда закрываем ее — разве не осознаем, что каждая деталь — даже включая каталог стратегий — ведет существование более масштабное, чем это было мыслимо в то время?».

Самый, вероятно, таинственный эпизод в «Одиссее» — тот, где мы узнаем о предсказанном странствии Одиссея к земле, где людям неведомы ни море, ни вкус соли. Это последнее приключение пророчит герою душа Тиресия. Одиссей рассказывает о нем Пенелопе буквально сразу же после их воссоединения и даже прежде, чем они легли в постель. Одни исследователи считают текст этого рассказа неподлинным, другие видят в нем иллюстрацию к хладнокровной, лишенной воображения самовлюбленности, в которой обвиняет Одиссея Т. Э. Лоуренс. Я предпочитаю рассматривать его как пример типичного гомеровского фатализма и характерной для него уравновешенности взгляда, который управляет поэмой даже в моменты высокого пафоса. В самой этой теме есть аура древней магии. Исследователи не смогли пока объяснить ее происхождение и точное значение; Габриель Жермен предположил, что этот гомеровский мотив воплотил в себе память об азиатском мифе о сверхъестественном царстве в глубине материка. Но вне зависимости от корней этого эпизода и его места в поэме в целом, сила его воздействия несомненна. Он распахивает двери Одиссеева дворца к неизведанным морям и превращает концовку «Одиссеи» из финала сказки в финал одной из глав саги. В конце второй части бетховенского «Императора» мы вдруг слышим — поначалу глухо и отдаленно — нарастание темы рондо. Так же и в финале «Одиссеи» голос певца умолкает, прежде чем перейти к новому зачину. История последнего странствия Одиссея на пути к таинственному примирению с Посейдоном продолжала звучать через века — через псевдогомеровскую литературу и творчество Сенеки, — пока не достигла ушей Данте. Если у «Одиссеи» есть финал, его нужно искать в трагическом плавании мимо Геркулесовых столбов, описанном в Песни двадцать шестой «Ада».

И «Илиада», и «Одиссея» в том виде, в каком они известны широкому читателю, завершаются в самый разгар действия. После того, как троянцы оплакали прах Гектора, война возобновилась, и в конце Песни двадцать четвертой дозорные отправляются следить, чтобы не случилось внезапной атаки. «Одиссея» завершается неубедительной счастливой развязкой и перемирием между родом Одиссея и теми, кто может отомстить за женихов. Возможно, эти концовки не подлинные, но все доступные нам свидетельства показывают, что эпическую поэму или цикл поэм всегда следует считать элементом более крупной саги. Как для авторов греческих эпопей, так и для Толстого судьба, ведущая их персонажей к финалу, вполне может лежать за рамками знания или пророчества художника. Это представление хоть и мифическое, но, в то же время, в высшей степени реалистическое. Как в поэмах Гомера, так и в романах Толстого грубо обработанные грани обладают одинаковой убедительностью.

Таким образом, все элементы толстовского искусства в совокупности работают на то, чтобы ослабить неустранимый барьер между реальностью мира языка и реальностью мира факта. Многие находят, что Толстой превосходит любого другого романиста. В знаменитом предисловии к юбилейному изданию «Войны и мира» Хью Уолпол[67] написал:

«Пьер и князь Андрей, Николай и Наташа увлекли меня за собой в свой живой мир — мир более реальный, чем тот раздрай, в котором я сам тогда жил… Именно в этой его реальности и состоит решающая непередаваемая тайна…»

Именно эта реальность овладела Китсом, когда он вообразил себя кричащим вместе с Ахиллом на поле брани.

VII

В своих позднейших работах по искусству — этих упрямых, самобичующих, но странным образом трогательных статьях, — Толстой воспринимал Гомера как талисман, чьи поэмы не позволили ему дойти до тотального и окончательного иконоборчества. В особенности он старался провести границу между ложным изображением реальности, которое он связывал с Шекспиром, и подлинным, воплощенным в «Илиаде» и «Одиссее». С уверенным величием, не сводящимся к простой самонадеянности, Толстой давал понять, что его собственное место в истории романа сравнимо с местом Шекспира в истории драмы, и Гомера — в истории эпопеи. При этом он пытался продемонстрировать, что Шекспир не заслуживает подобной позиции, но сама страстность его критики выдает уважение дуэлянта к равному сопернику.

В ключевой точке своей статьи «О Шекспире и о драме» Толстой противопоставляет Шекспира и Гомера. Это довольно известный текст, но тех, кто его понял, гораздо меньше, чем тех, кто прочел. В число немногих серьезных его трактовок входят лекции Дж. Уилсона Найта «Шекспир и Толстой» и «Лир, Толстой и шут» Джорджа Оруэлла. У каждой из этих работ есть свои недочеты. Так, прочтение Найта, несмотря на всю свою остроту, обусловлено личными интерпретациями шекспировских значений и символов. Его не сильно интересуют мотивы Толстого, и он не упоминает о роли Гомеровой поэзии в толстовской аргументации. Оруэлл же чрезмерно упрощает тему общественно-политической полемики.

Главное в статье Толстого — его утверждение, что «при сравнении Шекспира с Гомером… особенно ярко выступает то бесконечное расстояние, которое отделяет истинную поэзию от подобия ее». Это заявление — плод предубеждений, основанных на опыте целой жизни. Мы не сможем оценить его, если не поймем, насколько непосредственное отношение оно имеет к толстовскому взгляду на его собственные шедевры. Более того, здесь в единственной фразе выражено то, что мне представляется базовым антагонизмом между искусством Толстого и Достоевского.

Но сначала нужно разобраться в отношении Толстого к театру. Здесь видны пуританские элементы толстовства. В самой архитектуре театра Толстой видел наглый символ социального снобизма и пошлой элегантности высших городских классов. И даже более радикально — в лицедействе, лежащем в основе актерской игры, он усматривал сознательное искажение человеческой способности отличать правду от фальши, иллюзию — от реальности. В «Сказке о том, как другая девочка Варинька скоро выросла большая» он демонстрирует, как дети — правдивые по природе и еще не испорченные обществом — видят в театре лишь смешное и неправдоподобное. Но осуждая сцену, Толстой все же поддавался ее обаянию. В ряде писем жене, датированных зимой 1864 года, он выдает свое двойственное отношение к театру. «Я поехал [в театр]. Я застал конец 2-го действия. Из деревни всегда мне кажется все дико, ломаньем и фальшью, но приглядишься, и опять нравится». В другом письме — о посещении оперы: «Мне было очень приятно и от музыки, и от вида различных господ и дам, которые были для меня все типы».

Но во всех романах Толстого его мнение выражено недвусмысленно: театр ассоциируется со снижением морали. И в «Войне и мире», и в «Анне Карениной» опера служит площадкой, где совершаются моральные и психологические кризисы в жизни героинь. Именно в оперных ложах мы видим и Наташу, и Анну (подобно Эмме Бовари) в тревожном и двусмысленном свете. С точки зрения толстовского анализа, опасность возникает там, где зрители забывают об искусственности и ненатуральности природы спектакля и проецируют на свои жизни фальшивые эмоции и мишуру сцены. Рассказ о Наташином посещении оперы в Пятой части Второго тома «Войны и мира» — это сатира в миниатюре:

«На сцене были ровные доски по середине, с боков стояли крашеные картины, изображавшие деревья, позади было протянуто полотно на досках. В середине сцены сидели девицы в красных корсажах и белых юбках. Одна, очень толстая, в шелковом белом платье, сидела особо на низкой скамеечке, к которой был приклеен сзади зеленый картон. Все они пели что-то. Когда они кончили свою песню, девица в белом подошла к будочке суфлера, и к ней подошел мужчина в шелковых, в обтяжку, панталонах на толстых ногах, с пером и кинжалом и стал петь и разводить руками».

Намеренная насмешка очевидна: с такой интонацией недалекий зритель пересказывал бы немой фильм. Наташа сначала реагировала «правильно»: «Она знала, что все это должно было представлять, но все это было так вычурно-фальшиво и ненатурально, что ей становилось то совестно за актеров, то смешно на них». Но постепенно черная магия театра вводит ее «в состояние опьянения. Она не помнила, что она и где она и что перед ней делается». В этот момент появляется Анатоль Курагин, «слегка побрякивая шпорами и саблей, плавно и высоко неся свою надушенную красивую голову». Нелепые персонажи на сцене «стали тащить прочь ту девицу, которая прежде была в белом, а теперь в голубом платье». Таким образом, происходящее в опере пародирует задуманное Курагиным похищение Наташи. Позднее на сцене в танце «мужчина с голыми ногами стал прыгать очень высоко и семенить ногами. (Мужчина этот был Duport, получавший 60 тысяч в год за это искусство)». Толстой раздражен как суммой, так и нереальностью происходящего. Но Наташа «уже не находила этого странным. Она с удовольствием, радостно улыбаясь, смотрела вокруг себя». Ближе к концу спектакля ее способность различать окончательно сходит на нет:

«Все, что происходило перед ней, уже казалось ей вполне естественным; но за то все прежние мысли о ее женихе, о княжне Марье, о деревенской жизни ни разу не пришли ей в голову…»

Ключевое слово здесь — «естественное». Наташа перестает отличать подлинную природу, «деревенскую жизнь» вместе с ее нравственным здоровьем, от фальшивой природы на сцене. С этого момента и начинается капитуляция Наташи перед Курагиным.

Второй акт этой полутрагедии тоже связан с искусством драмы. Анатоль продолжает свои назойливые ухаживания на вечере у княжны Элен в честь прославленной трагической актрисы мадемуазель George. Последняя декламирует «по-французски какие-то стихи, где речь шла о ее преступной любви к сыну». Аллюзия на «Федру» Расина неточна, но общий настрой очевиден. Стилизованность и инцестуальная тематика «Федры» делают ее для Толстого глубоко «противоестественной». Но Наташа во время декламации чувствует себя «в том странном, безумном мире… в котором нельзя было знать, что хорошо, что дурно…» Драматическая иллюзия губит нашу способность к нравственному различению.

В «Анне Карениной» ситуация иная. Отправляясь в оперу на бенефис Патти, Анна бросает вызов обществу на его самой сакральной территории. Вронский осуждает ее действия, и мы впервые замечаем, что его любовь утратила свежесть и ощущение таинства. Более того, он смотрит на нее сквозь ту самую линзу светских условностей, которым она пытается противостоять. Анну жестоко оскорбляет мадам Картасова, и, хоть вечер и завершается примирением с Вронским, будущая трагедия уже предопределена. Ироническая сила этой сцены — в самой обстановке: общество осуждает Анну Каренину именно в том месте, где оно более всего пошло, претенциозно и погрязло в иллюзии.

Толстому не давал покоя именно элемент иллюзии в театре. Статья «О Шекспире и о драме» — лишь одна из ряда его попыток обращения к этому вопросу. Он старался понять истоки и природу театральной иллюзии, найти различие между ее разновидностями. Кроме того, он хотел, чтобы сила театрального мимесиса была посвящена воспитанию реалистического, нравственного и, в конечном счете, религиозного видения жизни. Основная часть его текстов на эту тему сухи и саркастичны, но они проливают свет на романы Толстого и на разницу между эпическим и театральным духом.

В первой части своей статьи он ставит целью показать, что пьесы Шекспира — это сеть нелепиц, которые полностью противоречат правде жизни и здравому смыслу и не имеют «совершенно ничего общего… с художеством и поэзией». Толстовская диалектика основана на понятии «естественного». Шекспировские сюжеты «неестественны», а его персонажи говорят «неестественным языком, которым не только не могли говорить изображаемые действующие лица, но никогда нигде не могли говорить никакие живые люди». Положения, «в которые совершенно произвольно поставлены лица, так неестественны, что читатель или зритель не может не только сочувствовать их страданиям, но даже не может интересоваться тем, что читает или видит». Все это усугубляется еще тем, что шекспировские персонажи «живут, думают, говорят и поступают совершенно несоответственно времени и месту». Для доказательства своего тезиса Толстой указывает на отсутствие связных мотивов в поведении Яго и подробно анализирует сюжет «Короля Лира».

Почему именно «Король Лир»? Несомненно, отчасти потому что сюжет трагедии — один из самых причудливых у Шекспира, и в нем есть эпизоды — как, скажем, прыжок с дуврского утеса, — которые подвергают испытанию даже самое доброжелательное доверие. Но существовали и иные причины толстовского интереса к этой пьесе, и они подводят нас ближе всего к наиболее личным и глубинным чертам его гения. Руссо в «Письме о зрелищах» направил свой самый мощный огонь против мольеровского «Мизантропа» именно потому, что видел в Альцесте человека, подозрительно похожего на пестуемый им образ себя самого. Видимо, подобное ощущение сродства существовало между Толстым и фигурой короля Лира. Оно повлияло даже на его отдаленные воспоминания. Во второй главе «Отрочества» есть описание грозы. Когда стихия достигает апогея ярости,

«вдруг появляется, в одной грязной дырявой рубахе, какое-то человеческое существо с опухшим бессмысленным лицом, качающейся, ничем не покрытой обстриженной головой, кривыми безмускульными ногами и с какой-то красной, глянцевитой культяпкой вместо руки, которую он сует прямо под бричку.

— Ба-а-ашка! убо-го-му Хри-ста ра-ди, — звучит болезненный голос, и нищий с каждым словом крестится и кланяется в пояс.

…

Но только что мы трогаемся, ослепительная молния, мгновенно наполняя огненным светом всю лощину, заставляет лошадей остановиться и, без малейшего промежутка, сопровождается таким оглушительным треском грома, что кажется, весь свод небес рушится перед нами».

Между этим случаем и записанным воспоминанием стоит Третий акт «Короля Лира».

Это ощущение идентификации, которое отметил Оруэлл, усиливается многочисленными отсылками к Лиру в толстовских письмах, а в реальной истории немного найдется эпизодов, более близких к миру «Короля Лира», чем тот, где пожилой, но царственный Толстой бросает свой дом и в поисках справедливости уезжает в ночь. Поэтому я не могу отделаться от впечатления, что в толстовских нападках на «Короля Лира» присутствует смутный, стихийный гнев — гнев человека, заподозрившего, что некая черная магия демонстрирует ему его собственную тень. В моменты действия и самоопределения Толстого притягивала фигура Лира, и он, должно быть, ощущал тревогу — он, архипридумщик человеческих жизней, — когда обнаруживал в собственном зеркале творение гения-соперника. Здесь есть нечто от растерянной, но твердой ярости Амфитриона, когда тот открыл, что некая важная часть его жизни проживается не им, а кем-то другим, пусть даже этот «кто-то» — Бог[68].

Что бы ни двигало Толстым, он не на шутку ополчился на «Короля Лира» за то, что в пьесе постоянно происходят несуразные вещи и необъяснимые события. Если бы он ограничился этой аргументацией, тогда можно было бы согласиться с трактовкой Уилсона Найта, будто Толстой «страдал от трезвого взгляда на вещи». Но Толстой отвергал драматургию Шекспира не только за «неестественность». Он был слишком великим и тонким писателем, чтобы не понимать, что шекспировское видение выходит за рамки критериев рассудочного реализма. Его ключевое обвинение состояло в том, что Шекспир «не может производить на читателя той иллюзии, которая составляет главное условие искусства». Это заявление не очень ясно уже хотя бы потому, что Толстой не объясняет понятие «та иллюзия». За этой неясностью лежит целая сложная глава в истории эстетики XVIII и XIX веков. Над вопросом об источниках и природе драматической иллюзии бились многие острые и непохожие друг на друга умы, включая Юма, Шиллера, Шеллинга, Кольриджа и де Квинси. Многие из тех высокопарных эстетиков, которых Толстой упоминает в своем эссе «Что такое искусство?», пытались определить «законы», управляющие нашими психологическими реакциями в театре. Добились они немногого, да и мы — невзирая на все рейды современной психологии в область игры и фантазии — продвинулись немногим дальше. Что заставляет нас верить в «реальность» шекспировской пьесы? Почему мы смотрим «Эдипа» или «Гамлета» в десятый раз с тем же волнением, что и в первый? Откуда берется саспенс, если нет внезапности? Нам это неизвестно, а Толстой, прибегая к некой «подлинной иллюзии» и оставляя это понятие без определения, изменяет собственной аргументации.

Статья «О Шекспире и о драме» в итоге оборачивается парадоксом. Толстому шекспировские пьесы несомненно казались абсурдными и безнравственными. Но их обольщающая сила была фактом, и Толстой испытал ее на себе, что подтверждается уже самой страстностью его протеста. Это подтолкнуло Толстого постулировать существование двух типов иллюзии: иллюзия ложная, которая затмевает в театре Наташино ощущение нравственных ценностей, и иллюзия «подлинная». Именно последняя «составляет главное условие искусства». В чем разница между ними? В «искренности» художника, степени веры, которую он вкладывает в поступки и идеи, представленные в его произведениях. Позицию, которую явно занимал Толстой, некоторые современные критики называют «переоцененной ролью замысла»[69]. Он не отделял художника от произведения, а произведение — от идеи. Толстой осуждал пьесы Шекспира, поскольку видел в них проявление нравственно нейтрального гения.

Подобно Мэтью Арнольду, Толстой утверждал, что отличительные особенности великого искусства — это «высокая серьезность» и возвышенный тон, который отражает нравственные ценности и облекает их в драматическую форму. Но если Арнольд был склонен ограничивать свое суждение конкретным произведением, то Толстой стремился определить позицию автора. Акт литературной критики — в толстовском смысле — есть акт оценки, охватывающий художника, его произведение и воздействие того и другого на аудиторию. С точки зрения литературного критика или специалиста по истории вкусов результаты такого подхода зачастую гротескны или откровенно недоказуемы. Но если рассматривать статью о Шекспире как изложение толстовских принципов в отношении его собственного искусства или как отражение темперамента, создавшего «Войну и мир» и «Анну Каренину», она проясняет многое. От нее нельзя просто отмахнуться, сочтя очередным примером яростного иконоборчества стареющего человека. Ненависть Толстого к Шекспиру прослеживается, начиная с 1855 года. Задача осложняется преследовавшим позднего Толстого ощущением порочности собственных работ, но в статье, тем не менее, воплощены порывы и размышления всей его жизни.

В ее центральном фрагменте Шекспир противопоставляется Гомеру:

«Как ни далек от нас Гомер, мы без малейшего усилия переносимся в ту жизнь, которую он описывает. А переносимся мы, главное, потому, что, какие бы чуждые нам события ни описывал Гомер, он верит в то, что говорит, и серьезно говорит о том, что говорит, и потому никогда не преувеличивает, и чувство меры никогда не оставляет его. От этого-то и происходит то, что, не говоря уже об удивительно ясных, живых и прекрасных характерах Ахиллеса, Гектора, Приама, Одиссея и вечно умиляющих сценах прощанья Гектора, посланничества Приама, возвращения Одиссея и др., вся „Илиада“ и особенно „Одиссея“ так естественна и близка нам, как будто мы сами жили и живем среди богов и героев. Но не то у Шекспира… Сейчас видно, что он не верит в то, что говорит, что оно ему не нужно, что он выдумывает те события, которые описывает… и потому мы не верим ни в события, ни в поступки, ни в бедствия его действующих лиц. Ничто не показывает так ясно того полного отсутствия эстетического вкуса в Шекспире, как сравнение его с Гомером».

В приведенном пассаже текст пропитан предвзятостью и подчеркнутой слепотой. В каком отношении Гомер — меньший выдумщик, чем Шекспир? Что знал Толстой о мнениях и «искренности» последнего? Но оспаривать статью Толстого, исходя из логики или исторических свидетельств — занятие бессмысленное. В расплывчатом манифесте о Шекспире и драме мы должны видеть концентрированный манифест, в котором Толстой провидел истоки собственного гения. Нам следует сохранить в памяти положительный элемент — заявление о сродстве с Гомером.

Повторив вслед за Лукачем, что склад ума Толстого был «истинно эпичным и чуждым романным формам», мы бы допустили, что знаем о типах и структуре творческого воображения больше, чем на самом деле. Судя по «Поэтике» Аристотеля, древнегреческая теория хоть и признавала многочисленные практические различия между эпопеей и драмой, но не находила радикальной разницы в мышлении автора эпопеи и драматурга. Первым, кто ее обнаружил, был Гегель; заметив различие между «совокупностью объектов» в мире эпопеи и «совокупностью действий» в мире драмы, он выдвинул критическую идею, великую по своей тонкости и своему значению. Она многое объясняет о причинах неудачи смешения форм — как, например, в «Эмпедокле» Гельдерлина или в «Династах» Харди — и показывает, как в Викторе Гюго крепкий драматург непрерывно покушался на потенциального эпического поэта. Но за рамками этих вопросов мы оказываемся на опасной территории.

Мы видим, что Толстой, рассматривая свое творчество, допускал его сравнение с эпической поэзией и особенно — с Гомером. Его романы — и в этом их существенное отличие от книг Достоевского — охватывают крупные промежутки времени. Благодаря некой оптической иллюзии, мы ассоциируем временные масштабы с понятием эпического. На самом же деле, события, непосредственно описанные в Гомеровых эпопеях или в «Божественной комедии», ужаты в краткие промежутки — несколько дней или недель. То есть, именно метод повествования, а не временной охват, объясняет нашу интуитивную аналогию между романами Толстого и эпопеями. И в тех, и в других действие идет по центральной нарративной оси, а вокруг нее, словно вдоль спирали, мы видим пассажи воспоминаний, отступления и забегающие вперед пророчества. Несмотря на всю затейливость деталей, динамические формы «Одиссеи», «Илиады» и «Войны и мира» просты, и они сильно полагаются на нашу подсознательную веру в реальность и поступательное движение времени.

Гомер и Толстой — всеведущие рассказчики. Они не прибегают ни к внешнему вымышленному голосу, который Достоевский или Конрад любят помещать между автором и читателем, ни к сознательно ограниченному «углу зрения», как у зрелого Джеймса. Основные произведения Толстого (за важным исключением «Крейцеровой сонаты») рассказаны в античном стиле — повествователем от третьего лица. Свои отношения с персонажами Толстой очевидным образом считал отношениями между всезнающим творцом и его созданиями:

«Вот и я тоже, иногда пишешь, и вдруг — станет жалко кого-нибудь, возьмешь и прибавишь ему черту получше, а у другого — убавишь, чтоб те, кто рядом с ним, не очень уж черны стали»[70].

И все же в искусстве Толстого нет ничего от кукол и кукольного театра Теккерея. Персонаж и у Шекспира, и у Толстого «живет» отдельно от своего создателя. Наташа не менее «жива», чем Гамлет. Но по-иному. Она некоторым образом ближе к нашему представлению о Толстом, чем принц Датский — к нашему представлению о Шекспире. Думаю, разница здесь не в том, что о русском романисте нам известно больше, чем о елизаветинском драматурге, а, скорее, в природе и правилах русского романа и елизаветинской драмы. Но объяснить это не в силах ни критика, ни психология.

Говоря гегельянским языком, в романах Толстого — как и в основных мировых эпопеях — присутствует «совокупность объектов». Драма же — как и Достоевский — изолирует персонажей в их фундаментальной наготе; пространство лишено предметов обстановки, дабы ничто не заглушало лязг действия. Но в эпическом жанре простые атрибуты жизни — инструменты, дом, пища — играют важную роль; отсюда и почти комичная основательность Мильтонова Рая с его вполне осязаемой артиллерией и обеспечением ангелов продовольствием. Толстовский холст заполнен многочисленнейшими деталями, особенно в романе, который Генри Джеймс в минуту брюзгливой забывчивости назвал «Миром и войной». В нем изображены целое общество, целая эпоха — не в меньшей мере, чем у укорененного в своем времени Данте. И Толстой, и Данте иллюстрируют собой часто повторяемый, но редко до конца осознаваемый парадокс: некоторые произведения искусства становятся неподвластны времени именно в силу их неразрывной связи с конкретным периодом истории.

При этом наш подход в целом — попытки сопоставить романы Толстого с эпической поэзией и особенно с Гомером — наталкивается на две весьма существенные проблемы. Вне зависимости от итогов своих размышлений, Толстой — страстно и в течение всей жизни — был связан с фигурой Христа и ценностями христианства. Как он мог написать — причем, уже в 1906 году, — что чувствует себя комфортнее «среди богов и героев» гомеровского политеизма, чем в шекспировском мире, который, несмотря на всю свою нравственную нейтральность, изобилует христианскими символами и традициями? Эту сложную проблему затронул Мережковский в процитированном выше замечании, что «душа у Толстого — „урожденная язычница“». Я вернусь к этому вопросу в последней главе.

Вторая проблема более очевидна. Если мы говорим о глубоко скептическом отношении Толстого к театру, его отрицании Шекспира, о сродстве между его романами и эпопеей — чем тогда мы можем объяснить такое явление, как Толстой-драматург? К тому же случай Толстого практически беспрецедентен. Не считая Гете и Виктора Гюго, едва ли можно назвать хотя бы одного писателя, который создал бы шедевры и в жанре романа, и в драматургии. Но, строго говоря, с Толстым нельзя сравнить ни Гете, ни Гюго; романы первого интересны, в главную очередь, благодаря их философскому содержанию, а сочинения Гюго, несмотря на их громкую славу, вряд ли всерьез претендуют на внимание взрослой аудитории. Все-таки «Отверженные» и «Собор Парижской Богоматери» воспринимаются иначе, чем «Мадам Бовари» и «Сыновья и любовники». Толстой — исключение, и оно тем более удивительно в свете его собственных литературных и этических доктрин.

В первую очередь важно помнить, что Толстой занял бы свое место в литературе, даже если бы ничего, кроме пьес, не написал. Это — не побочные ответвления от основного корпуса произведений, как, скажем, в случае с драмами Бальзака и Флобера или с «Изгнанниками» Джойса. Основные толстовские пьесы относятся к высшему разряду. Этому уделяли мало внимания; отчасти — в силу известности романов Толстого, а отчасти — из-за близости таких произведений, как «Власть тьмы» или «Живой труп», ко всему натуралистическому движению. Когда думаешь, какого рода драмы писал Толстой, на ум сразу приходят Гауптман, Ибсен, Голсуорси, Горький и Шоу. Под этим углом зрения важность толстовской драматургии относят, по большей части, к ее тематике, изображению «дна», к ее резкому социальному протесту. Но на самом деле значение пьес Толстого выходит далеко за рамки полемики натурализма; они подлинно экспериментальны — как и драмы позднего Ибсена. Шоу писал в 1921 году: Толстой — «трагикомедиограф за неимением лучшего термина».

Достойных публикаций о драматургии Толстого немного. Самая, пожалуй, серьезная из них — недавняя работа советского критика К. Н. Ломунова. Вкратце остановлюсь на некоторых моментах из нее. Толстой интересовался драмой на протяжении большей части своего творческого пути. Еще в 1863 году, вскоре после женитьбы, он написал две комедии; несколько драматургических набросков есть и в его посмертных бумагах. Когда Толстой начинал осваивать технику драмы, его отношение к Шекспиру разительно отличалось от того, что мы видим в статье «О Шекспире и о драме». Наряду с Гете, Пушкиным, Гоголем и Мольером Шекспир был одним из мастеров, которых Толстой изучал с особым вниманием. В феврале 1870 года он писал Фету: «Поговорить о Шекспире, Гете и вообще о драме очень хочется. Целую зиму нынешнюю я занят только драмой…»

«Власть тьмы» писалась, когда Толстому было под шестьдесят — к тому времени его внутренний конфликт между искусством и нравственностью уже бушевал во всю силу. Это, вероятно, самая известная из его пьес. Золя, который в 1886 году способствовал ее первой парижской постановке, видел в ней триумф новой драмы, доказательство того, что произведение «социального реализма» может достичь уровня высокой трагедии. И что любопытно, именно в качестве трагической драмы в аристотелевском смысле «Власть тьмы» произвела впечатление на столь романтическую и чувствительную натуру, как Артур Саймонс. Эта пьеса — грандиозное произведение; в ней Толстой, подобно Ницше, «философствует молотом». Это пример толстовской крупной предметности, его способности подавлять массой точных наблюдений. В центре пьесы — русские крестьяне: «Вашей сестры в России большие миллионы, а все как кроты слепые, — ничего не знаете». Из их невежества вырастает скотство. Пять действий с обнаженной энергией движутся к обвинительному акту. Мастерство Толстого здесь проявляется в целостности интонации, и в западной литературе я не знаю ни одной другой драмы, которая настолько достоверно изобразила бы деревенскую жизнь. Для Толстого было тяжким разочарованием то, что крестьяне, для которых «Власть тьмы» и писалась, себя в ней не узнали. Но как указывают критики-марксисты, если бы узнали, революция случилась бы гораздо раньше.

Кульминация выходит за рамки реализма, вступая в область трагического ритуала. Гротескная, но при этом лиричная сцена с Никитой и Митричем (которой так восхищался Шоу) готовит нас к минуте искупления. Подобно Раскольникову из «Преступления и наказания», Никита отдает земной поклон, сознается в преступлениях и молит ошеломленных очевидцев о прощении «Христа ради». Только его отец Аким понимает все значение этого жеста: «Тут… Божье дело идет…» И с характерной толстовской проницательностью велит уряднику погодить, пока истинный закон не поставит в душе свою огненную отметину.

Сравнить с «Властью тьмы» можно лишь пьесы Синга[71]. «Плоды просвещения», написанные всего три года спустя для яснополянского рождественского праздника, отражают знакомство Толстого с Мольером, Гоголем и, пожалуй, Бомарше. «Плоды просвещения» — толстовские «Мейстерзингеры»[72], его единственная крупная вылазка в сторону комического. Эта пьеса с ее обилием персонажей, суматошной интригой и кутерьмой на сцене, веселой сатирой на спиритизм вполне могла бы сойти за чистую комедию Островского или Шоу. Мы знаем от Эльмера Моода[73], что Толстой хотел от исполнителей крестьянских ролей серьезности, но общий смех заразителен, и раз в кои-то веки голосу правдоискателя пришлось смириться. Подобно «Двенадцатой ночи», это произведение дарит праздничное веселье узкому кругу зрителей, для которого и было задумано. После первой постановки в толстовском поместье «Плоды просвещения» снискали огромную популярность и были превосходно сыграны перед царем любительской труппой дворян.

Следовало бы подробнее остановиться на пьесе «Живой труп», зловеще пленительной драме, в основу которой — как и многих других произведений Толстого и Достоевского — легло реальное судебное дело. Шоу сказал о Толстом: «Нет такого драматического поэта, чье касание было бы губительнее толстовского, если он хочет что-нибудь разрушить…» Именно «Живой труп» лучше всего иллюстрирует эти слова Шоу. Настроение и даже техника пьесы — стриндберговские. Однако для полноценного анализа этого произведения потребовалась бы отдельная книга о драматургии Толстого.

Наконец, мы подходим к грандиозной неоконченной пьесе «И свет во тьме светит». Согласно легенде, Мольер в «Мнимом больном» высмеивал собственные недуги и пародировал надвигающуюся смерть зловеще- иронической смесью фактов и фантазии. Толстой поступил еще безжалостнее: в последней, незавершенной трагедии он выставил на всеобщий обзор и посмешище свои самые святые убеждения. Говоря словами Шоу, он «самоубийственно обратил свое смертоносное касание на себя самого». Николай Иванович Сарынцев губит собственную жизнь и жизни тех, кто его любит, пытаясь реализовать программу толстовского христианства и анархии. И изображен он отнюдь не святым мучеником. С беспощадной достоверностью Толстой показывает слепоту этого человека, его самовлюбленность, суровость, какую может проявлять пророк, убежденный, будто ему даровано откровение. В пьесе есть сцены, которые Толстой, должно быть, писал, переживая тяжелые страдания духа. Княгиня Черемшанова требует от Сарынцева спасти ее сына, которого ждут суровые наказания за принятие сарынцевского учения о пацифизме и ненасилии:

Княгиня. А нужно мне вот что. Его переводят в дисциплинарный батальон, и я не перенесу этого. И вы довели его до того. И это вы сделали. Вы, вы, вы.

Сарынцев. Не я, Бог сделал это. И Бог видит, как мне жаль вас. Не противьтесь воле Бога. Он хочет испытать вас. Несите покорно.

Княгиня. Не могу я нести покорно. Вся жизнь моя была один сын мой, и вы отняли у меня его и погубили. Не могу я быть спокойна.

В финале княгиня убьет Сарынцева, и умирающий реформатор усомнится, хотел ли Бог, чтобы он был Его слугой.

Огромной силой эту пьесу наделяет именно беспристрастность Толстого. Он строит антитолстовский сюжет с потрясающей убедительностью. В диалогах между Сарынцевым и его женой (которые почти дословно эхом повторяют споры писателя с графиней Толстой) возражения Марии звучат более веско. Все же учение Толстого следует воспринимать именно через его «абсурдность». В пьесе «И свет во тьме светит» — как и на последних автопортретах Рембрандта — мы видим попытки художника быть предельно честным перед самим собой. Нигде Толстой не появляется до такой степени обнаженным.

Но как достижения Толстого в драматургии согласуются с образом автора эпических и в целом антидраматических романов? Однозначного и исчерпывающего ответа на этот вопрос не существует, но некоторый намек на него есть в аргументации из статьи «О Шекспире и о драме». Толстой здесь объявляет драму «важнейшей отраслью искусства». Не исключено, что этим он отрекается от своего прошлого, от себя как от романиста, но мы не можем судить наверняка. Чтобы быть достойным столь высокого статуса, театр «должен служить уяснению религиозного сознания людей» и вернуться к своим древнегреческим и средневековым корням. С толстовской точки зрения, сама «суть» драмы «религиозна». Если мы расширим содержание этого слова, включив в него идею лучшей жизни и подлинной нравственности, мы увидим, что такое определение полностью соответствует собственной толстовской практике. Ибо пьесы Толстого неприкрыто служили средством распространения его религиозно-социальной программы. В толстовских романах эта программа тоже присутствует, но в неявном виде, там она частично скрыта от взора самим произведением. В пьесах же — как на плакатах и афишах, которыми оформлял сцену один из наследников Толстого, Брехт, — глухому миру провозглашается «весть».

Подразумевается не «конфликт между религиозным и гуманистическим отношением к жизни»[74], выражаясь словами Оруэлла, а, скорее, конфликт между зрелыми учениями Толстого и его ретроспективным взглядом на собственное былое творчество. Он отрекся от романов, веря, что выше всего должна стоять дидактика. Но он осознавал, что «Война и мир», «Анна Каренина» и его великие рассказы и повести триумфально продолжат существование. Таким образом, Толстой обрел утешение в открыто моралистическом характере собственных пьес и принялся обосновывать свою мысль о том, что Шекспир извратил и предал миссию драмы. Почему мораль и «руководство в жизни» — предмет ответственности драматурга — в этот вопрос Толстой углубляться не стал. И без того слишком многое было поставлено на кон в его упорном стремлении подчинить свою жизнь принципу единства и доказать, что он все это время оставался ежом.

Но давайте сами не попадать в его ловушку. Никакая отдельно взятая анатомия толстовского гения не поможет увязать человека, который не переносит Шекспира и называет театральную атмосферу развратной, с автором превосходной комедии и по меньшей мере двух первоклассных трагических драм, где заметны следы пристального изучения драматургической техники. Мы можем сказать лишь то, что, выбрав Гомера в противовес Шекспиру, Толстой выразил господствующий дух своей жизни и своего творчества.

В отличие от Достоевского, который чрезвычайно многое почерпнул из театра, хотя сам пьес не писал (не считая пары юношеских стихотворных фрагментов), Толстой сочинял как романы, так и драмы, но проводил между этими жанрами строгое разграничение. Однако его опыт привнесения в художественную прозу элементов эпопеи остается самым тонким и цельным из всех, когда-либо предпринятых. Противопоставление Гомера и Шекспира в известной статье — это и речь в защиту романа, и заклинание старого колдуна, пытающегося застолбить для себя место в спасении и, в то же время, нейтрализовать чары, которые он своими непревзойденными заклинаниями сам же в прошлом и наложил.

Часть 3

Следует обратиться к театру…[75]

Письмо Бальзака г-же Ганской, 23–24 августа 1835 г.

I

Музыка — именно в ней XIX век воплотил мечту о создании трагических форм, сравнимых по величию и стройности с классической и ренессансной драмой: в торжественных и скорбных квартетах Бетховена, в квинтете до-мажор Шуберта, в «Отелло» Верди и, особенно, в «Тристане и Изольде» Вагнера. Великая идея «возрождения» поэтической трагедии, которая владела умами романтиков, осталась нереализованной. Позднее — когда театр с появлением Ибсена и Чехова вновь ожил, — былые модели героики претерпели необратимые изменения. И все же тот век произвел на свет одного из великих мастеров трагической драмы — Достоевского. Мысленно прослеживая путь во времени от «Короля Лира» и «Федры», мы приходим к мигу непосредственного узнавания, только дойдя до «Идиота», «Бесов» и «Братьев Карамазовых». Пытаясь дать Достоевскому краткое определение, Вячеслав Иванов назвал его «русским Шекспиром».

XIX век прославился лирической поэзией и прозой, но, тем не менее, высшим литературным жанром считалась именно драма. И тому были свои исторические причины. В Англии Кольридж, Хэзлитт, Лэм и Китс сформулировали каноны романтизма под знаменем елизаветинской драмы; французские романтики во главе с Виньи и Виктором Гюго равнялись на Шекспира, считая его своим святым покровителем и выбрав именно театр полем боя против неоклассицизма; за теорией и практикой немецких романтиков от Лессинга до Клейста неотступно следовала вера в то, что синтез Софокловой и Шекспировой трагедии может дать новую всеобъемлющую форму. Романтики видели в состоянии драмы мерило здоровья как языка, так и государственной власти. В «Защите поэзии» Шелли писал:

«Несомненно, что наивысшему расцвету драмы всегда соответствовал наилучший общественный порядок; а упадок или исчезновение драмы там, где она некогда процветала, служит признаком падения нравов и угасания тех сил, которые поддерживают живую душу общества»[76].

Ближе к концу века та же идея излагается в статьях Вагнера и воплощается в самой концепции Байрёйта[77].

Эти историко-философские установки отразились в социологии и экономике литературы. И поэты, и романисты расценивали театр как принципиально важное средство на пути к респектабельности и материальному достатку. В сентябре 1819 года Китс писал брату по поводу своей трагедии «Оттон Великий»:

«В Ковент-Гардене она скорее всего будет освистана. А имей она успех хотя бы там, это вызволило бы меня из трясины. Под трясиной я разумею дурную славу, которая преследует меня по пятам. В модных литературных салонах имя мое считается вульгарным — в глазах их завсегдатаев я ничем не отличаюсь от простого ремесленника-ткача. Трагедия избавила бы меня от многих бед. Беда стряслась прежде всего с нашими карманами»[78].

Английские романтики не вышли за рамки елизаветинских моделей и в целом не смогли создать жизнеспособную драму. «Ченчи»[79] и Байроновы венецианские трагедии дошли до нас как несовершенные памятники упорным и дерзновенным попыткам. Во Франции выстраданный успех «Эрнани» от полного провала «Бургграфов»[80] отделяют лишь тринадцать лет. Краткий расцвет немецкой драмы завершился со смертью Гете. После 1830 года театр и художественная литература оказались по разные стороны всё расширяющейся пропасти. Несмотря на спектакли Макреди[81] по пьесам Браунинга, на постепенное проникновение Мюссе в «Комеди Франсез», на одинокое присутствие гения Бюхнера, мост через эту пропасть начнут наводить только с наступлением эпохи Ибсена.

Последствия оказались весьма масштабными. Принципы драмы — главенство диалога и жеста, стратегия конфликта, через который персонажи раскрываются в ключевых эпизодах, концепция трагического агона — были применены к литературным формам, не предназначавшимся для театра. Основная часть истории романтизма — это история драматизации лирической формы (драматические монологи Браунинга — лишь наиболее яркий пример). Подобным образом ценности и техника драмы сыграли важную роль в развитии романа. Бальзак утверждал, что сама жизнеспособность литературы зависит от того, сможет ли автор романа овладеть «драматическим элементом», а Генри Джеймс обрел ключ к своему мастерству в «божественном принципе» сценического метода.

Спектр драматических жанров широк и разнороден, и разные романисты заимствовали у драмы различные инструменты. Так, Бальзак и Диккенс были мастерами театральной светотени, они играют на наших чувствах в мелодраматической манере. А при чтении романов Джеймса «Неудобный возраст» и «Послы» на ум приходят «пьес бьен фэт»[82], замедленные сложным ритмом повествования. Они отсылают нас к мастерству Дюма-сына, Ожье и ко всей традиции «Комеди Франсез», которую Джеймс столь прилежно изучал.

Однако трагедия для этих алхимиков XIX века оказалась недостижимым золотом. Да, у многих поэтов и философов можно найти признаки последовательно- трагического видения. Бодлер и Ницше — первые, кто приходит на ум. Но, полагаю, есть лишь два примера, где мы сталкиваемся с реализацией в литературной форме — со зрелым и отчетливым «конкретным воплощением» — трагического прочтения жизни. В обоих случаях речь идет о романистах. Это — Мелвилл и Достоевский. Сразу оговорюсь, что нужно понимать разницу между ними — как в отношении метода (Мелвилл проявил себя драматургом лишь в одном, исключительном, случае), так и в плане фокуса зрения. Мелвилл изображает человеческую природу на редкость концентрированно; немногим писателям удалось выработать столь полно соответствующие своему замыслу символические эквиваленты и декорации. Но фокус зрения у него рассредоточен и отделен от более общих потоков бытия в той же мере, что и корабль — от суши в течение трехлетнего плавания. В мелвилловской космологии человек — практически сам себе остров и сам себе корабль. У Достоевского масштаб куда шире: в сферу его охвата входят не только острова человеческих историй — крайние проявления безумия и одиночество, — но и континенты. Нигде в литературе XIX века опыт не был так ярко отражен в зеркале великой трагедии, как в «Моби Дике» и «Братьях Карамазовых». Но разница в количестве и качестве этого сосредоточенного света весьма сильна; то же явление мы видим при сравнении достоинств Вебстера и Шекспира.

В настоящей главе я хочу изложить те аспекты гения Достоевского, которые позволяют нам в «Преступлении и наказании», «Идиоте», «Бесах» и «Братьях Карамазовых» распознавать архитектуру и материю драмы. Здесь, как и в случае с толстовской эпопеей, изучение техники непосредственно и рационально побуждает нас обратиться к метафизике писателя. Данный текст — необходимое вступление.

В число самых ранних сочинений Достоевского входили две неоконченные пьесы. Насколько мне известно, они до нас не дошли. Но мы знаем, что в 1841 году он писал драмы о Борисе Годунове и о Марии Стюарт. Тема Бориса была одной из главных в русской драматургии. Достоевский не мог не читать и «Димитрия Самозванца» Александра Сумарокова, и пушкинского «Бориса Годунова». Но одновременный интерес к Борису и шотландской королеве указывает на влияние Шиллера. Последний был одним из «ангелов-хранителей» гения Достоевского; в письме брату он признается, что само имя Шиллера «стало мне родным, каким-то волшебным звуком, вызывающим столько мечтаний». Он несомненно читал и «Марию Стюарт», и «Димитрия», великолепную драму, которая, будь она завершена, вполне могла войти в число шиллеровских шедевров. Мы не можем сказать, насколько далеко Достоевский продвинулся в написании пьесы о царе и самозванце, но отзвуки Шиллера и темы Лжедмитрия слышны в «Бесах».

Замечание в письме брату от 30 сентября 1844 года показывает, что идея театральной постановки продолжала занимать его мысли, и у него, на самом деле, даже могла быть некая рукопись:

«Ты говоришь, спасение мое драма. Да ведь постановка требует времени. Плата также».

Достоевский к тому времени уже перевел «Евгению Гранде» Бальзака и почти закончил «Бедных людей». Но его очарованность сценой не ушла безвозвратно; нам известно, что зимой 1859 года он планировал написать трагедию и комедию, а на закате творческой жизни, работая летом 1880 года над Одиннадцатой книгой «Братьев Карамазовых», обдумывал сценическое переложение одного из главных эпизодов.

Он обладал глубокими и весьма обширными познаниями в области драматургической литературы. Он досконально изучил Шекспира и Шиллера, поскольку они считались главными богами романтического пантеона. Но Достоевский также ценил и французский театр XVII века. В январе 1840 года он написал брату интереснейшее письмо:

«Но скажи, пожалуйста, говоря о форме, с чего ты взял сказать: нам не могут нравиться ни Расин, ни Корнель, оттого, что у них форма дурна? Жалкий ты человек! Да еще так умно говорит мне. Неужели ты думаешь, что у них нет поэзии? У Расина нет поэзии? У Расина, пламенного, страстного, влюбленного в свои идеалы Расина, у него нет поэзии? И это можно спрашивать. Да читал ли ты „Andromaque“, а? брат! Читал ли ты „Iphigénie“, неужели ты скажешь, что это не прелестно. Разве Ахилл Расина не гомеровский? Расин и обокрал Гомера, но как обокрал! Каковы у него женщины! Пойми его… А „Phèdre“? Брат! ты бог знает что будешь, ежели не скажешь, что это не высшая, чистая природа и поэзия. Ведь это шекспировский очерк, хотя статуя из гипса, а не из мрамора.

Теперь о Корнеле?… Да знаешь ли, что он по гигантским характерам, духу романтизма — почти Шекспир. Бедный! У тебя на все один отпор: „классическая форма“. Бедняк, да знаешь ли, что Корнель появился только 50 лет после жалкого, бесталанного горемыки Jodel’я (с его пасквильною „Клеопатрою“), после Тредьяковского Ronsard’а и после холодного рифмача Malherb’a, почти его современника. Да где же ему было выдумать форму плана? Хорошо, что он ее взял хоть у Сенеки. Да читал ли ты его „Cinna“. Перед этим божественным очерком Октавия, пред которым <…> Карл Мор, Фиеско, Тель, Дон Карлос. Шекспиру честь принесло бы это… Читал ли ты „Le Cid“. Прочти, жалкий человек, прочти и пади в прах перед Корнелем. Ты оскорбил его! Прочти, прочти его. Чего же требует романтизм, если высшие идеи его не развиты в „Cid’е“».

Это весьма примечательный документ, и написал его — следует помнить — страстный поклонник Байрона и Гофмана. Обратите внимание, какие эпитеты он применяет к Расину: «пламенный», «страстный», «влюбленный в идеалы». Высшая оценка, данная «Федре», убедительна и обоснована (возможно, убежденности Достоевскому прибавляло то, что эту пьесу переводил на немецкий Шиллер). Еще более показателен абзац о Корнеле. Факт знакомства Достоевского с «Клеопатрой» Жоделя уже сам по себе поразителен, но по-настоящему впечатляет, когда он ссылается на эту пьесу, защищая архаичную, грубой обработки технику Корнеля. Более того, он увидел, что раннего Корнеля правильнее соотносить с Сенекой, а не с афинской трагедией, и что это соотнесение делает возможным сравнение с Шекспиром. Наконец, величайший интерес представляет то, что Достоевский проводит связь между Корнелем — и, в частности, «Сидом» — и понятием романтизма. Подобная оценка соответствует современным трактовкам Корнеля — как у Бразийака[83], например — и актуальному сегодня представлению о «романтических» чертах в героике, испанском колорите и риторической приподнятости французской доклассической литературы.

Хотя Достоевский не утратил связи с Расином («он великий поэт, хотим или не хотим мы этого с вами», говорит герой «Игрока»), влияние Корнеля в его творчестве все же проглядывает сильнее. В черновиках и набросках к последней части «Братьев Карамазовых», например, мы находим следующую запись: «Грушенька Светлова, Катя: Rome unique objet de mon ressentiment»[84]. Это, разумеется, отсылка к первой строчке проклятий Камиллы в адрес Рима из корнелевского «Горация». Возможно, Достоевский отталкивался от этой фразы, выстраивая черновой материал для сцены внезапного столкновения Кати и Грушеньки у Мити в арестантской больничной палате. В строчке из «Горация» звучит точно найденная нота беспощадности:

«Катя стремительно шагнула к дверям, но, поравнявшись с Грушенькой, вдруг остановилась, вся побелела, как мел, и тихо, почти шепотом, простонала ей:

— Простите меня!

Та посмотрела на нее в упор и, переждав мгновение, ядовитым, отравленным злобой голосом ответила:

— Злы мы, мать, с тобой! Обе злы! Где уж нам простить, тебе да мне? Вот спаси его, и всю жизнь молиться на тебя буду.

— А простить не хочешь! — прокричал Митя Грушеньке, с безумным упреком».

Таинственная пометка Достоевского, конечно, могла относиться и к внезапному мстительному порыву Кати, к ее обвинительному заявлению на суде. В любом случае автор мысленно прибегает к Корнелю, дабы оформить и зафиксировать некий момент в своем творческом процессе. То есть, настолько глубоко корнелевский текст был внедрен в ткани его сознания.

Позвольте считать приведенный пример одной из многочисленных иллюстраций к нашему главному тезису: восприимчивость Достоевского, модели его воображения, его лингвистическая стратегия — все было пронизано драматургией в большей, пожалуй, степени, чем у любого другого сравнимого по масштабам романиста. Отношения Достоевского с драмой — в плане фокуса зрения и выстраивания событий — аналогичны отношениям Толстого с эпопеей. Эти отношения характеризуют его индивидуальный гений в той же мере, в какой отличают его от Толстого. Привычка Достоевского (как и у Диккенса) имитировать при письме мимику персонажей — это наглядное проявление драматургического темперамента. То, как он умел управлять атмосферой трагического, вся его «трагическая философия» — это характерные проявления восприимчивости, которая переживала и преобразовывала материал через драматургию. То же относится и ко всей жизни Достоевского — от юношеских опытов и постановок, описанных в «Записках из мертвого дома», до осознанного и подробного использования приемов «Гамлета» и шиллеровских «Разбойников» в работе с динамикой «Братьев Карамазовых». Томас Манн писал, что романы Достоевского — это «грандиозные драмы, построенные по законам сцены, — драмы, в которых действие, раскрывающее самые темные глубины человеческой души и нередко развертывающееся в течение всего лишь нескольких дней, развивается в сверхреалистических и лихорадочных диалогах»[85]. То, что эти «грандиозные драмы» можно действительно ставить на сцене, осознали довольно скоро; первый спектакль по «Преступлению и наказанию» был показан в Лондоне в 1910 году. Говоря о «Карамазовых», Андре Жид отметил: «Среди созданий фантазии, среди героев истории нет таких, которые заслуживали бы [переноса на сцену] в большей степени»[86].

Список театральных интерпретаций романов Достоевского неуклонно рос. Только зимой 1956–57 годов в театрах Москвы шло девять «Достоевских» спектаклей. По книгам Достоевского написаны оперные либретто, включая «Игрока» Прокофьева, «Братьев Карамазовых» Отакара Еремиаша и экстравагантные, но глубоко волнующие «Записки из мертвого дома» Яначека.

Столь непохожие друг на друга читатели, как Суарес[87] и Бердяев, Шестов и Стефан Цвейг — все они в своих сочинениях о Достоевском прибегали к словам из театрального лексикона. Но лишь после публикации (и частичного перевода) архивов широкий читатель смог увидеть, сколь неизменно присутствует драматургический элемент в его приемах. Сегодня можно обстоятельно доказать, что «Преступление и наказание», «Идиот», «Бесы» и «Братья Карамазовы» задумывались в соответствии с Джеймсовым «принципом сценического метода», и что эти романы иллюстрируют тот тип видения, который имеет в виду Ф. Р. Ливис[88], говоря о «романе как драме». Нередко при изучении предварительных стадий и настроек творческого процесса создается впечатление, что Достоевский сначала писал пьесу, затем сохранял базовую структуру диалога и расширял драматургические ремарки (которые явно видны в черновиках), превращая их в то, что мы получаем в итоге как нарратив. Если в каких-то фрагментах его писательская техника дает сбой, то, как правило, обнаруживается, что материал или злободневный контекст этого фрагмента — из тех, что плохо поддаются драматургической переработке.

Это не означает, что завершенное и опубликованное произведение нужно оценивать в свете предварительных опытов, фактически не предназначенных для чужих глаз. Подобные свидетельства требуются нам не для оценки, а для понимания. «В идеале, — говорит Кеннет Берк[89], — критика должна пользоваться всем, что есть у нее под рукой».

II

В темах, которые Достоевский выбирал для своих произведений, неизменно отражались его драматургические пристрастия. Тургенев начинал с мысленного образа того или иного персонажа (или небольшой группы персонажей), а затем из позиций и конфликта характеров рождался сюжет. Достоевский же, напротив, сначала видел действие; в основе его творческого процесса лежал агон, драматическое событие. Он всегда начинал с краткого катаклизма или со вспышки насилия, где смещение обычных человеческих историй приводит к «моменту истины». Каждый из четырех его главных романов или строится вокруг акта убийства, или в момент убийства достигает кульминации.

В очевидном свете «Орестеи», «Эдипа», «Гамлета» и «Макбета» мы видим, что с античных времен убийство неразрывно связано с трагической формой. Возможно, правы антропологи, предполагая в самих истоках драмы наличие смутных, но неизгладимых воспоминаний о ритуальных жертвоприношениях. Возможно, маятниковое движение от убийства к возмездию — уникальный архетип, символизирующий переход от хаоса к состоянию примирения и равновесия, — то, на чем основаны сами наши представления о трагическом. Кроме того, убийство устраняет приватность; по определению, в доме убийцы двери могут выломать в любой момент. У него останутся лишь три стены, и это еще один способ сказать, что он живет, как на сцене.

Достоевский не обращался за сюжетами своих драм к истории или к легендам прошлого. Он черпал свой материал — вплоть до мельчайших деталей — из современных ему преступлений, из fait divers[90] — тех новостей, на которых Стендаль построил «Красное и черное». Достоевский читал газеты запоем, и в письмах он нередко жаловался, что за границей трудно достать русские газеты. Журналистика была для Достоевского тем же, чем исторические исследования — для Толстого. В газетах он находил подтверждение собственного пестрого видения реальности. В письме Страхову от 26 февраля 1869 года он заметил:

«В каждом нумере газеты Вы встречаете отчет о самых действительных фактах и о самых мудреных. Для писателей наших они фантастичны; да они и не занимаются ими; а между тем они действительность, потому что факты. Кто же будет их замечать, их разъяснять и записывать».

Связь между «Преступлением и наказанием» и реальными фактами — парадоксальная и довольно пугающая. Основная тема романа, судя по всему, зародилась у Достоевского в сибирском заточении. Первые главы были опубликованы в «Русском вестнике» в январе 1866 года. Вскоре после их публикации, 14 января того же года, один московский студент убивает ростовщика и его слугу при обстоятельствах, имеющих несомненное сходство с теми, что выдумал Достоевский. Нечасто природа подражает искусству столь незамедлительно и точно.

В марте 1867 года юноша по фамилии Мазурин убил ювелира Калмыкова, и это происшествие послужило материалом для сцены убийства Рогожиным Настасьи Филипповны в «Идиоте». Некоторые из знаменитых штрихов в романе Достоевского — клеенка, «ждановская жидкость», муха, жужжащая над телом, — в точности повторяют газетный репортаж. Однако это отнюдь не значит, что неверны выводы Аллена Тейта[91] относительно их символики. Ибо, повторим, связи между грубой материей реальности и произведением искусства сложны и, любопытным образом, взаимообусловлены. Жужжащую муху на месте убийства в полузабытьи видит Раскольников; пробудившись, он обнаруживает, что большая муха и впрямь бьется об оконное стекло. Другими словами, аутентичные обстоятельства случая с Калмыковым точно легли на картину, созданную воображением Достоевского; как и во сне Раскольникова, муха одновременно жужжала и во «внешней реальности», и в символике романа. Пушкин воздал дань подобной цепи совпадений в «Пророке» (стихотворении, к которому Достоевский нередко обращался), причем Достоевский и сам размышлял о подобных параллелях в поисках связи между эпилепсией и ясновидением. На ум также приходит и муха, которая вилась над князем Андреем в Части третьей Третьего тома «Войны и мира», возвращая своим жужжанием умирающего человека к жизни.

В создании «Бесов» роль факта еще более разнопланова. Как мы знаем, структура этого романа отражает неустойчивый компромисс между набросками неоконченного проекта «Житие великого грешника» и драматургической интерпретацией одного преступления по политическим мотивам. Хотя одним из первых импульсов, подтолкнувших Достоевского к написанию «Бесов», считается случившееся в апреле 1866 года покушение Каракозова на жизнь царя, точкой отсчета повествования послужило убийство студента Иванова, совершенное 21 ноября 1869 года по приказу Нечаева, руководителя кружка нигилистов. Достоевского захватило дело Нечаева, и он тщательно анализировал все доступные в Дрездене русские газетные публикации. Его вновь охватило это странное чувство, словно он предвидел преступление, предвосхитил — благодаря интуиции и своей политической философии — неизбежность перехода от нигилизма к убийству. Во многих фрагментах черновиков к «Бесам» персонаж, который в итоге станет Петром Степановичем Верховенским, фигурирует как просто «Нечаев». В письме Каткову от 8 октября 1870 года Достоевский пишет, что он не занимается копированием реального преступления, и что придуманный им персонаж, может статься, и не походит вовсе на этого яркого и жестокого нигилиста. Но заметки и наброски со всей ясностью показывают, что писатель задумывал и развивал свою тему именно в контексте смерти Иванова и широко известной философии Нечаева. Когда работа над романом еще продолжалась, жизнь привнесла в него новый важный мотив: майские пожары в дни Парижской коммуны 1871 года глубоко взволновали Достоевского и напомнили ему 1862 год — великий петербургский пожар. Отсюда — и тема поджога в «Бесах», огонь, уничтожающий часть города и убивающий Лизу.

Нечаевский процесс начался в июле 1871 года, и для финальных глав «Бесов» Достоевский почерпнул важные детали из судебных записей. Даже на завершающих стадиях работы над романом ему удалось включить в повествование внешний и удачно появившийся новый материал. Из черновиков, например, мы видим, что знаменитый вопль Виргинского после убийства Шатова — «Это не то, нет, нет, это совсем не то!» — был подсказан письмом консервативного публициста Т. И. Филиппова[92]. В этой связи критику «Бесов» можно было бы построить на том, что роман слишком «открыт» влиянию злободневных событий, что придает ему уязвимость. Видение Достоевским целостной картины претерпело раздробление, а некоторые нарративные контуры оказались размыты. С другой же стороны, «Бесы» — тот редкий случай, когда прозрения и страхи пророка предстают прямо перед его глазами как сцена из мелодрамы, ведь в случае с «Бесами» именно это и произошло.

Если в «Бесах» слышны мотивы пророчества, то «Братья Карамазовы» выросли из одного воспоминания. Отец Достоевского был убит тремя крепостными при обстоятельствах, которые, по мнению некоторых критиков и психологов, можно сравнить с событиями, описанными в романе. Но в предложенной Достоевским трактовке отцеубийства есть философские и фактологические элементы, лежащие еще ближе под рукой. Ему — как и Тургеневу с Толстым, чья повесть «Два гусара» изначально называлась «Отец и сын» — борьба между поколениями, между либералами 1840-х и их радикально настроенными наследниками представлялась главенствующей русской темой. В этой борьбе отцеубийство выступает символом абсолюта. Кроме того, Достоевский, работая над романом, обращался к сюжету, приведенному им в «Записках из мертвого дома». Один из арестантов, дворянин Ильинский, был ложно осужден за убийство отца в Тобольске. Просидев в заключении около двадцати лет, Ильинский был оправдан, а Тобольск фигурирует в ранних черновиках к роману.

В историю убийства Федора Павловича Карамазова свой вклад внесли еще два криминальных случая. В предварительных набросках неоднократно упоминается убийство некоего фон Зона, совершенное в ноябре 1869 года бандой преступников. А в марте 1878 года Достоевский посещал процесс по делу Веры Засулич, которая покушалась на жизнь одиозного градоначальника Трепова. Там Достоевский почерпнул материал для описания суда над Дмитрием Карамазовым; он видел духовную связь между частным актом отцеубийства и террористическим покушением на царя (то есть отца) или его избранного представителя. Другая важная тема романа — преступные деяния против маленьких детей, символически перевернутая идея отцеубийства. Я еще вернусь к ее литературным источникам и смыслу, но прежде стоит отметить, сколько жестоких примеров, упоминаемых Иваном Карамазовым в его обвинительной речи против Бога, было почерпнуто из современных Достоевскому газет и судебных дел. Некоторые из них он впервые пересказывает в «Дневнике писателя», а некоторые попали в поле его внимания, когда часть романа уже была завершена. Особенно мучительные детали Достоевский почерпнул из дела Кронеберга и из случая супругов Брунст, которых судили в Харькове в марте 1879 года. Книга девятая, «Предварительное следствие», в планах Достоевского не фигурировала. Она появилась после знакомства писателя с А. Ф. Кони. Благодаря этому знакомству, понимание Достоевским судопроизводства стало еще глубже и детальнее. Один из любопытных примеров «невстречи» Толстого и Достоевского — то, что именно Кони осенью 1887 года подсказал Толстому сюжет «Воскресения».

Таковы — в схематичном и усеченном виде — некоторые принципиальные элементы фактологии, лежащей за созданием главных романов Достоевского. Эти элементы подталкивают к очевидному выводу: родившиеся в воображении писателя картины формировались вокруг ядра актов насилия, вокруг происшествий, подобных друг другу по своей природе и стилистическому потенциалу. Движение темы от преступления к наказанию через промежуточный этап установления истины внутренне присуще — хоть в «Эдипе», хоть в «Гамлете», хоть в «Братьях Карамазовых» — форме драмы. Контраст с толстовским выбором материала и способов трактовки радикален и показателен.

Техника Достоевского и характерный почерк его искусства происходят из требований драматической формы. Диалоги достигают кульминации в жесте; весь избыточный покров нарратива сдирается, дабы обнажить и продемонстрировать конфликт персонажей; закон композиции — это закон максимальной энергии, высвобождаемой с минимальными параметрами пространства и времени. Роман Достоевского — один из предельных образцов «целостного движения» из гегелевского определения драмы[93]. Черновики и записные книжки Достоевского, несомненно, демонстрируют, что воображая и сочиняя, он мыслил театрально. Взглянем, например, на два фрагмента из черновиков к «Бесам»:

«Объяснение Лизы с Шатовым,

и хлестаковское появление Нечаева,

и драматическая форма,

и начало разными сценами, которые все вяжутся между собою в общий узел».

Упоминание Хлестакова, героя гоголевского «Ревизора», имеет очевидную значимость. Намечая роман в предварительных набросках, Достоевский воображал персонажей и ситуации, как если бы действие разыгрывалось на сцене. Нужная нота, взятая для появления Нечаева-Верховенского, достигается благодаря резонансу, а комедия Гоголя служит камертоном. Или возьмем краткую запись, где Достоевский — подобно Генри Джеймсу — беседует сам с собой:

«Не от манеры ли рассказывать затруднение? Не перейти ли после „Готовьтесь ко дню вашего рождения“ к Дроздовым и Лизе драматически?»

И в рамках повествовательной прозы Достоевский именно это и делает.

Более подробно мы остановимся на этом позднее. В безошибочно узнаваемом тоне и идиосинкразиях рассказчика у Достоевского подспудно проглядывает характер драматурга. Этот голос обращается непосредственно к аудитории, а в «Записках из подполья», книге, которую, пожалуй, можно назвать самым «достоевским» текстом, отношения между «я» и аудиторией одеты в риторику драмы.

В письме, отправленном Шиллеру в декабре 1797 года, Гете заметил, что романы в письмах «вполне драматичны»[94]. Этот момент имеет прямое отношение к первому роману Достоевского. «Бедные люди» составлены в форме писем, и не исключено, что мы видим переход от надежд Достоевского писать для театра к перерастанию театрального текста в литературную прозу. Желая четче очертить разницу между жанрами, Гете в том же письме добавляет: «Романы же, в которых повествование смешано с диалогами, должны были бы вызывать нарекания» (причем, он имел в виду именно театральные диалоги). «Преступление и наказание», «Идиот», «Бесы» и «Братья Карамазовы» позднее докажут его неправоту. Эти романы в буквальном смысле «имитируют» трагическое действие. Роль диалогов в них чрезвычайно значительна; это, по выражению Блэкмура, «язык как жест». Связующая проза усложняет, но никогда полностью не скрывает сценический замысел; она, скорее, выполняет роль режиссуры, направленной внутрь.

Все главные романы Достоевского многократно подтверждают справедливость подобного прочтения. Но нигде это не проявилось более отчетливо — и нигде с такой ясностью мы не видим столь тотального проникновения условностей и ценностей драмы, — как в начальных главах «Идиота». Следует помнить, что события в этих главах охватывают всего одни сутки.

III

Время в литературе — проблема весьма замысловатая. И в «Илиаде», и в «Одиссее» действие, на самом деле, длится всего около пятидесяти дней; точная хронология «Божественной комедии» пока остается предметом споров, однако мы наверняка знаем, что охватывает она не более недели. Но эпос использует замедляющие приемы — формальное перечисление в теле повествования событий или предметов, продолжительные вставные эпизоды с изложением прошлого того или иного персонажа или предмета, сны, сошествия в подземный мир — все они способны приостановить поступательное движение сюжета. Уже в древнегреческой теории эти мотивы, которые, по словам Гете, «отделяют действие от его цели», были выделены как признаки эпоса. Они характеризуют литературный жанр, чьи основные инструменты — память и пророчество.

С драмой дело обстоит противоположным образом. Осознанию, почему это так, мешало слишком буквальное понимание авторами эпохи Возрождения и неоклассицистами — знаменитых наблюдений Аристотеля о «единстве времени». Его высказывание в «Поэтике» о том, что «трагедия старается, насколько возможно, оставаться в пределах одного круговорота солнца или немного выходить из него»[95], на самом деле (как подчеркивает в своих комментариях Хамфри Хаус[96]) просто усиливает «элементарное сравнение физической продолжительности двух разных типов произведений — эпопеи, где несколько тысяч строк, и трагедии, где число строк редко превышает полторы тысячи». В противовес некоторым неоклассицистическим теориям, в древнегреческой практике нет и намека на то, что сценическое время должно соответствовать длительности придуманных событий. В «Эвменидах» Эсхила, в «Просительницах» Еврипида и, вероятно, в «Эдипе в Колоне» Софокла есть существенные временные разрывы между следующими друг за другом эпизодами. Своей концепцией «трех единств»[97] — особенно это касается всеобъемлющего единства действия — Аристотель хотел показать, что драма концентрирует, спрессовывает и изолирует от расплывчатой материи обычного опыта конфликт, строго обозначенный и искусственно сделанный «тотальным». Манцони[98] ясно это понимал, отвергая интерпретацию Аристотеля, распространенную Кастельветро[99]. В своем «Письме о единстве места и времени в трагедии»[100] Манцони отметил: «три единства» были способом сказать, что для максимального достижения своей цели драма сжимает и усиливает — вплоть до искажения — пространственные и временные координаты действительности. Драма преобразует в линейное действие то, что в обычном виде лишено непрерывности и перемежается вещами, не имеющими отношения к делу. Драматург работает с бритвой Оккама: он оставляет лишь строго необходимое и самую суть (где, например, жена короля Лира?) Как утверждает доктор Джонсон[101] в «Предисловии к Шекспиру», «для фабулы несущественно все, кроме единства действия». Если последнее соблюдено, драматическую иллюзию не смогут убить даже серьезные прорехи в хронологии. Более того, шекспировские хроники подсказывают, что наложение сюжетного времени на время сценическое может дать богатый драматический результат.

Роман унаследовал все эти сложности и спорные моменты, и мы можем видеть разницу между романистами, чье чувство времени склоняет их к эпосу, и теми, кто воспринимает время в драматическом ключе. Прозу читают глазами, а не вслух, и не играют на сцене, но все же «пьеса читаемая, — как говорит доктор Джонсон, — воздействует на сознание так же, как и пьеса исполняемая». И наоборот, роман читаемый влияет на воображение так же, как и увиденное действо. Таким образом, проблема реального и воображаемого времени актуальна для прозаика не в меньшей мере, чем для драматурга. Весьма неординарное и продуманное решение дано в «Улиссе», где ограниченная одним днем — а следовательно, драматическая — временная схема наложена на материал, чьи структура и связи явным образом эпичны.

Достоевский видел время глазами драматурга. «Что такое время?» — спрашивает он в набросках к «Преступлению и наказанию». И отвечает: «Время не существует; время есть цифры, время есть: отношение бытия к небытию». Он интуитивно концентрирует запутанные и многочисленные события в максимально — насколько это возможно для соблюдения правдоподобия — короткие промежутки времени. Эта концентрация блестяще создает ощущение кошмара — без жестов или слов, способных смягчить или замедлить действие. Толстой движется постепенно, подобно морскому приливу, в то время как Достоевский время скручивает и отжимает. Он выбрасывает из времени минуты досуга, которые могут успокоить или примирить. Его ночь преднамеренно населена не менее плотно, чем день, чтобы сон не приглушил гнев или не рассеял ненависть, вскармливаемую конфликтами персонажей. Петербургские дни и «белые ночи» у Достоевского сжаты и галлюцинаторны; это не просторный полдень под Аустерлицем, где лежит князь Андрей, и не глубокие звездные пространства, в которых обретает свой покой Левин.

Одна из главных частей в «Идиоте» охватывает всего сутки, основные инциденты в «Бесах» происходят в течение сорока восьми часов, а в «Братьях Карамазовых» все события, кроме суда, совершаются за пять дней, — для видения и замысла Достоевского этот факт не менее важен, чем ужасающая краткость периода, отделяющего Эдипа-царя от Эдипа-нищего. Скорость, с какой Достоевский порой работал (первую часть «Идиота» он завершил за двадцать три дня), — нечто вроде физического аналога стремительного ритма его сюжетов.

В «Идиоте» темп задан уже первым предложением: «В конце ноября, в оттепель, часов в девять утра, поезд Петербургско-Варшавской железной дороги на всех парах подходил к Петербургу». По одной из тех случайностей, которые играют ключевую роль в формировании сюжета у Достоевского, князь Мышкин и Рогожин сидят друг напротив друга в вагоне третьего класса. Это соседство — определяющий фактор, ибо они являют собой две стороны изначально задуманной двуединой фигуры. Здесь Достоевский использует «двойников» не настолько впрямую, как в своей ранней «гофмановской» повести про Голядкина, но Рогожин и Мышкин, тем не менее, все равно двойники. Отделение Мышкина от Рогожина можно проследить по следующим друг за другом вариациям в черновиках. На первых порах создания романа Мышкин — неоднозначная байроническая фигура, эскиз Ставрогина из «Бесов». В нем (как и в самой сердцевине метафизики Достоевского) добро и зло были неразрывно переплетены, а связанные с ним фразы включали в себя «убийство», «изнасилование», «самоубийство», «инцест». В седьмом по счету наброске Достоевский спрашивает: «Кто он? Страшный злодей или таинственный идеал?» Вдруг на странице записной книжки вспыхивает великая идея: «Он князь». И сразу же: «Князь. Юродивый (он с детьми)?!»{1} Видимо, это и стало решающим. Правда, в случае со Ставрогиным и Алешей Карамазовым мы видим, что в языке Достоевского титул «князь» несет в себе неоднозначные оттенки.

Мышкин — составной персонаж; мы узнаем в нем Христа, Дон Кихота, Пиквика и юродивых из православной традиции. Но связь его с Рогожиным несомненна. Рогожин — это первородный грех Мышкина. В той мере, в какой князь — человек, а значит, наследователь грехопадения, они оба должны оставаться одним целым. С них роман начинается, и заканчивается он тоже на них — разделяющих общий рок. В попытке Рогожина покончить с Мышкиным видна пронзительная горечь самоубийства. Их неразделимость — аллегорический рассказ о том, что у врат познания непременно присутствует зло. Как только Рогожина у Мышкина отбирают, князь вновь впадает в идиотизм. Как понять, что есть свет, если нет тьмы?

Рядом с ними в вагоне едет «дурно одетый господин, нечто вроде заскорузлого в подьячестве чиновника, лет сорока, сильного сложения, с красным носом и угреватым лицом». Лебедев — один из множества гротескных, но обладающих отчетливой индивидуальностью второстепенных персонажей, которыми Достоевский окружает своих главных героев. Порожденные в изобилии городом, они сбегаются, едва почуяв хоть легкий намек на запах насилия или скандала, и служат одновременно аудиторией и хором. Лебедев — потомок внушающего жалость чиновника из гоголевской «Шинели» и мистера Микобера — персонажа, который глубоко впечатлил Достоевского. Подобно Мармеладову из «Преступления и наказания», Лебядкину из «Бесов» и капитану Снегиреву из «Братьев Карамазовых» (сами их имена красноречиво говорят об униженности положения), Лебедев занят суетой в поисках вознаграждения или пинка от сильных мира сего. Он и ему подобные живут словно паразиты в львиной гриве.

Единственное реальное имущество Лебедева — огромный запас сплетен, которыми он на первых страницах «Идиота» сыплет в цокающем, дерганом ритме, наводящем на сравнение со стуком колес. Он рассказывает нам все, что надо знать о Епанчиных, которым Мышкин приходится дальней родней. Он выведывает у князя намек на древность и знатность рода Мышкиных (скрытая аллюзия, как мне кажется, на царскую родословную Христа). Лебедеву известно о богатом наследстве Рогожина. Не в силах сдержаться, он вываливает слухи о красавице Настасье Филипповне. Он даже знает о ее связи с Тоцким и о дружбе последнего с генералом Епанчиным. Раздраженный болтливостью этого человечка, Рогожин раскрывает свою бешеную страсть к Настасье. Мы захвачены скоростью диалога, его неприкрытой страстностью и не замечаем, что это, вообще говоря, довольно грубый способ изложения. Укачиваемые тряской поезда, мы принимаем главную условность драмы — «огласку» самых личных знаний и эмоций посредством диалога.

Поезд прибывает в Петербург, и Лебедев присоединяется к следующей за Рогожиным компании — ватаге фигляров, проходимцев и задир, живущих за счет широты души и дьявольской жизненной силы своего хозяина. То, что Лебедеву нечем больше заняться, или что у Мышкина нет ни вещей, ни крыши над головой, — подобные черты характерны для «достоевского» сюжета. Лайонел Триллинг заметил, что «у Достоевского любая ситуация начинается с социального самолюбия и некоторого количества рублей». Это — заблуждение, поскольку оно подразумевает наличие определяющего экономического стержня и устойчивых связей в обществе, которые мы видим, в частности, у Бальзака. Да, Раскольников отчаянно нуждается в некотором количестве рублей, как и Дмитрий Карамазов; абсолютно верно и то, что унаследованное состояние Рогожина играет в «Идиоте» одну из весьма важных ролей. Но участвующие в процессе деньги никогда не заработаны деятельностью, которой можно было бы дать ясное определение: нет ни изнуряющей рутины той или иной профессии, ни ростовщической практики, на которую бальзаковские финансисты тратят свои силы. У персонажей Достоевского — даже у беднейших из них — всегда найдется досужее время для хаоса или спонтанного полного погружения в процесс. Они доступны днем и ночью; их никогда не нужно вытаскивать с фабрики или из иного предприятия. Самое главное: они используют деньги, как короли — символично и не впрямую. Они могут сжечь деньги или носить их у сердца.

Гомер и Толстой очерчивают своих персонажей «целостностью объектов», ежедневными занятиями и всесторонне окутывающими нормами привычного опыта. Достоевский сводит героев к голому абсолюту, ибо в драме обнаженные стоят перед обнаженными. «С драматической точки зрения, — пишет Лукач, — любой персонаж, любая его психологическая черта должны считаться избыточными, если в их наличии нет настоятельной необходимости для живой динамики коллизии». Этому принципу подчинено искусство Достоевского. Мышкин и Рогожин расстаются на вокзале и отправляются в разные стороны. Но «динамика коллизии» принудит их орбиты сужаться, пока они не столкнутся и не воссоединятся в финальной катастрофе.

Мышкин позвонил в дверь генерала Епанчина «около одиннадцати часов». Повторяющиеся временные маркеры достойны внимания, поскольку для автора они служат мерой контроля над галлюцинаторным ходом повествования. В передней князь — в котором начинает раскрываться невинность его мудрости — выкладывает все как на духу ошарашенному камердинеру. Если существует строй, где комедия вдруг нагоняет на нас невыразимую печаль, оставаясь при этом комедией, то Достоевский здесь показывает себя мастером такой техники. Непосредственность восприятия у Мышкина — как у ангела. Перед ним вся обстановка жизни — сдержанность, постепенность знакомства, неторопливость и туманность в тактике беседы — все это сброшено со счетов. Все, к чему прикасается князь, обращается — не в золото, а в прозрачность.

К генералу Епанчину его проводит секретарь Гаврила Ардалионович, или Ганя. По одной из присущих драматическому методу случайностей выясняется, что Настасья Филипповна празднует в тот день двадцатипятилетие, и она обещала дать сегодня ответ на предложение Гани. По неким собственным мотивам генерал благоволит их возможному браку. Настасья подарила Гане свою фотографию, а тот показал ее патрону. Снимок — аналогичным приемом подготавливается первое появление Катерины Николаевны в «Подростке» — один из «реквизитов» (как крест Мышкина и нож Рогожина), которые связывают поразительные в своем разнообразии нити повествования и придают им согласованность.

Мышкин смотрит на фотографию и отмечает, что Настасья Филипповна «удивительно хороша». Похоже, по портрету он смог понять о Настасье больше, чем тем те, кто знаком с ней лично. Отвечая на расспросы генерала, он подробно пересказывает то, что услышал тем утром в вагоне от Рогожина. И вновь — строительные леса изложения могли бы показаться банальными и надуманными, но напряженность диалога и всецело захватывающая нас игра драматического интеллекта не позволяют оформиться этому чувству.

Ганины эмоции по поводу возможного брака неоднозначны. Он знает, что у Тоцкого с генералом какие-то свои соображения, и что намерения их нечестны или даже отвратительны. Но он жаждет состояния, которым одарят Настасью ее покровители. Вскоре после половины первого Епанчин покидает кабинет. Он пообещал помочь Мышкину получить должность и настоятельно порекомендовал поселиться в комнатах, которые сдает Ганина семья. Секретарь и «идиот» стоят перед портретом:

«— … Это гордое лицо, ужасно гордое, и вот не знаю, добра ли она? Ах, кабы добра! Все было бы спасено!

— А женились бы вы на такой женщине? — продолжал Ганя, не спуская с него своего воспаленного взгляда.

— Я не могу жениться ни на ком, я нездоров, — сказал князь.

— А Рогожин женился бы, как вы думаете?

— Да что же, жениться, я думаю, и завтра же можно; женился бы, а чрез неделю, пожалуй, и зарезал бы ее.

Только что выговорил это князь, Ганя вдруг так вздрогнул, что князь чуть не вскрикнул».

В этом диалоге кроется вся суть романа. Мышкин мельком увидел болезненную, саморазрушительную гордость Настасьи и теперь хочет разгадать тайну ее красоты. «Все» будет спасено, если она «добра» (и это слово нам следует здесь воспринимать в его теологической целостности), ведь жизни остальных персонажей будут, в итоге, предопределены именно моральными качествами Настасьи. Ганя видит в князе огромное и странное сочувствие к Настасье; он смутно понимает, что невинность князя беспрепятственно и напрямую может привести к радикальным решениям. На задворках его сознания витает мысль о браке между Мышкиным и Настасьей. Князь говорит, что не может ни на ком жениться, и это абсолютная правда, но поскольку речь идет лишь о материальном обстоятельстве — о вероятностях из мира фактов, — эта правда может оказаться не окончательной. Ганя «вздрогнул» не из опасения за жизнь Настасьи. Он лицом к лицу встает перед абсолютным прозрением, перед стихийным пророчеством. «Идиот» предсказывает убийство Настасьи, ибо он разглядел истинную суть характера и самого положения дел, которую Ганя — несмотря на весь свой ум — увидеть не смог или увидел, но подавил в своем сознании, дабы не портить картину мира. То, что этот его единственный жест — «вдруг так вздрогнул» — рождает в нас столь недвусмысленный и очевидный отклик, свидетельствует об уровне драматургии этого диалога.

Далее мы узнаём о детстве Настасьи и ее связи с Тоцким. Рискуя прослыть занудой, я еще раз укажу на то, что передача сложной информации о прошлом — одна из главных трудностей в рамках драматического метода. От этой дилеммы в тексте «Идиота» никуда не деться — именно потому, что, выражаясь словами Аллена Тейта, «сюжет развивается практически „театрально“».

Тоцкий планирует жениться на одной из дочерей Епанчина, а брак Настасьи с Ганей может упростить процесс. Кроме того, носится «странный слух», будто генерал и сам очарован Настасьей и рассчитывает на благоразумную покладистость своего секретаря. Этот намек вкупе с другими обстоятельствами настолько поглощает нас, что мы оставляем без внимания некий важный момент в напряженной — даже мелодраматической — ситуации.

Вскоре после полудня Мышкина представляют генеральше Епанчиной и трем ее дочерям — Александре, Аделаиде и Аглае. Дамы очарованы его светлой невинностью. В ходе расспросов князь излагает слегка беллетризованную историю несостоявшейся казни Достоевского, имевшей место 22 декабря 1849 года. В том или ином виде сцена казни присутствует в ряде его романов и повестей. В данном фрагменте она служит важным ключом «достоевского» стиля. Подобно звериным воплям Кассандры в «Агамемноне» Эсхила, она дает понять, что в основе поэмы лежит ужасающая и выстраданная истина. «Да для чего же вы про это рассказали?» — требует ответа Аглая. Этот резонный вопрос предопределяет ее последующие насмешки над тайной «простоватости» князя.

Но вместо ответа князь с воодушевлением излагает еще две истории. Он пересказывает свои впечатления от смертной казни (об этом он уже поведал камердинеру — то есть, и читателю — в передней у Епанчиных). И наконец — еще одну, откровенно диккенсовскую по духу историю о совращении и прощении, которая, по его словам, случилась на его глазах в Швейцарии. Из каких соображений Достоевский приводит эти рассказы — не вполне ясно. Можно предположить, что тема падшей женщины и детей, обретающих понимание и любовь, готовит нас как к ассоциациям князя с Христом, так и к особому пониманию Мышкиным Настасьи. Но Аглая настаивает (полагаю, вполне справедливо), что за поведением князя и выбором тем для рассказа стоят какие-то «особые мысли». Достоевский объяснить этого не может, что наводит на размышления: не исходит ли риторическая настойчивость, с которой подан материал в этих трех «ключевых моментах» от автора, а не от персонажа. Это кажется тем более вероятным, если вспомнить, насколько радикально мотивы, затронутые Мышкиным, связаны с личными воспоминаниями и маниями писателя.

Взглянув на Аглаю, князь называет ее «чрезвычайной красавицей», «почти как Настасья Филипповна». Он свел имена этих двух женщин в опасную близость и теперь вынужден рассказать госпоже Епанчиной о фотографии. Подобная болтливость приводит Ганю в бешенство, и он впервые произносит слово «идиот». Вдруг мы понимаем — и это открытие происходит в полностью драматическом контексте, — что Ганя терзаем не только неоднозначным отношением к Настасье Филипповне, которую презирает его семья, но и любовью к Аглае. Ганя уговаривает Мышкина передать Аглае записку. В ней он умоляет дать ему хоть малейшую надежду; одно лишь слово Аглаи, и он сразу откажется от Настасьи и своих лихорадочных ожиданий богатства. Аглая тут же просит Мышкина прочесть записку и унижает секретаря в его присутствии. Ее поступок наводит на мысли о нарождающемся интересе к «идиоту» и о склонности к истерической жестокости, которая темной ноткой проглядывает в ее характере.

В гневе от собственной униженности, Ганя напускается на князя и ругает его за «идиотизм». Но когда Мышкин делает ему вежливое замечание, от Ганиной злости не остается и следа, и он ведет князя к себе домой. В их диалоге проявляются те самые резкие смены настроения, которые так обожал Достоевский. Он имел обыкновение опускать нарративные вставки, переходя напрямую от ненависти к расположению или от истины к ее утаиванию, поскольку сочинял драматургически и видел выражение лиц и жесты своих персонажей, как если бы они говорили со сцены. По дороге Ганя злобно поглядывает на князя. Его дружелюбное приглашение имело целью выиграть время. Этот «идиот» может оказаться полезным. Здесь присутствует весь спектр физического взаимодействия, окружающего собой язык. Достоевский — один из тех писателей, которых следует читать с постоянно включенным зрительным воображением.

Время уже хорошо за полдень. Дом Гани — одна из тех «достоевских» Вавилонских башен, из чьих промозглых комнат летят, словно ослепленные летучие мыши, полчища персонажей. Пьяные чиновники, студенты без гроша в кармане, полуголодные швеи, добродетельные, но попавшие в опасное положение девы, дети с наивными глазами — все они нам уже знакомы. Это — потомки маленькой Нелл[102][103] и остальной галереи диккенсовских персонажей. Они населяют европейский и русский роман от «Оливера Твиста» до Горького. Они спят на «старом … диванчике, на дырявой простыне», питаются жидкой кашей, живут в страхе перед домовладельцами и ростовщиками, зарабатывают свои жалкие гроши стиркой или переписыванием бумаг и разводят удручающе огромные семьи в наводненном людьми мраке. Это — малые сии, обреченные в аду больших городов, через который вели своих многочисленных последователей Диккенс и Эжен Сю. Достоевский привнес в эту традицию довольно беспощадную комедию, которая рождается из унижения, и идею о том, что в литературе — как и в Писании — самую ясную правду можно услышать лишь из уст ребенка.

Мышкина вталкивают в муравейник новых персонажей: Ганина мать, его сестра Варвара, брат Коля (один из непостижимо восприимчивых «достоевских» подростков), Птицын (ухажер Варвары), некто Фердыщенко (пьющая версия Микобера) и отец Гани, генерал Иволгин. Последний — один из самых человечных и прекрасно выписанных персонажей в романе. «Отставной и несчастный», — представляется он при знакомстве с князем, и это задает ироикомический тон. Его воспоминания, которые он излагает всем и каждому, лежат в диапазоне от откровенной выдумки до клочков вчерашних газет. Когда его разоблачают или припирают к стенке неудобными фактами, этот местный Фальстаф принимается патетически ссылаться на осаду Карса[104] и пули в его груди. Присутствие Мышкина служит катализатором; соприкоснувшись с ним, разные персонажи загораются и начинают ярко светиться. Природа князя — и в этом состоит ее полностью драматизированная магия — открыта любому влиянию и определена его отношением к другим человеческим существам; но при этом она обладает несомненной и нерушимой индивидуальностью.

Между Ганей и его семейством разгорается ссора по поводу его брака с Настасьей. Мышкин покидает комнату и слышит звон колокольчика у дверей:

«Князь снял запор, отворил дверь и — отступил в изумлении, весь даже вздрогнул: пред ним стояла Настасья Филипповна. Он тотчас узнал ее по портрету. Глаза ее сверкнули взрывом досады, когда она его увидала».

Это первый из неожиданных поворотов, вокруг которых строится сюжет романа.

Достоевский собрал своих персонажей для «большого эпизода» (вспомните собрание у Ставрогина в «Бесах» или встречу в келье старца Зосимы в «Братьях Карамазовых»). Диалог прерывается лишь скупыми сценическими ремарками: «Ганя оцепенел от испуга», Варя и Настасья «обмениваются странными взглядами».

Ганю обуревают ненависть и смятение. Терзания достигают пароксизма, когда в комнату входит его отец во фраке и принимается за рассказ о, якобы, своем приключении, которое он на самом деле вычитал из газет. Настасья сначала с жестокостью поощряет его повествование, а потом разоблачает ложь. Движимая, как и Аглая, истерией собственной беззащитности, она хочет продемонстрировать свойственную мужчинам нечестность. «В это самое мгновение раздался чрезвычайно громкий удар колокольчика из передней. Таким ударом можно было сорвать колокольчик». Второе важное явление. Входит Рогожин в сопровождении дюжины буянов и прихлебателей, которых Достоевский обозначает словом «хор». Рогожин называет Ганю «Иудой» (подразумевается, что в наших мыслях должны твердо закрепиться символические смыслы, связанные с Мышкиным). Рогожин собирается сыграть на Ганином корыстолюбии и «выкупить» у него Настасью. И в этом — одна из частей тонкой фактуры сюжета: если Ганя «продаст» Настасью за рогожинское серебро, он обманет надежды Мышкина. Следует отметить, что при первом чтении романа нашему пониманию всех уровней действия мешают ровно те же сложности, с которыми мы сталкиваемся, когда впервые слышим сложный драматический диалог в театре.

Тон Рогожина конвульсивно переходит от звериной гордости к чему-то вроде смирения чувств. «Э-эх! Настасья Филипповна! Не прогоните, скажите словцо». Она, «обмерив [Рогожина] насмешливым и высокомерным взглядом», заверяет, что за Ганю не собирается, но, тем не менее, провоцирует его, и он предлагает за нее сто тысяч рублей. Ганина сестра в ужасе от этого «аукциона», она называет Настасью «бесстыжей». Потеряв голову, Ганя замахивается на Варвару:

«Но вдруг другая рука остановила на лету Ганину руку.

Между ним и сестрой стоял князь.

— Полноте, довольно! — проговорил он настойчиво, но тоже весь дрожа, как от чрезвычайно сильного потрясения.

— Да вечно, что ли, ты мне дорогу переступать будешь! — заревел Ганя, бросив руку Вари, и освободившеюся рукой, в последней степени бешенства, со всего размаха дал князю пощечину.

Раздались восклицания со всех сторон. Князь побледнел. Странным и укоряющим взглядом поглядел он Гане прямо в глаза; губы его дрожали и силились что-то проговорить; какая-то странная и совершенно неподходящая улыбка кривила их.

— Ну, это пусть мне… а ее… все-таки не дам!.. — проговорил он наконец; но вдруг не выдержал, бросил Ганю, закрыл лицо руками, отошел в угол, стал лицом к стене и прерывающимся голосом проговорил:

— О, как вы будете стыдиться своего поступка!»

Это один из сильнейших пассажей в «Идиоте» или даже, пожалуй, — во всей истории романа. Но поддаются ли подобные эффекты внимательному изучению? Ведь они зависят, — как в поэзии или в музыке, — от всего произведения в целом.

Интуиция затравленного зверя подсказывает Гане, что его главный соперник — не Рогожин, а «идиот». Но причина их конфликта — хотя ни Ганя, ни Мышкин этого полностью не осознают — это не Настасья, а Аглая. Князь принимает пощечину так, как принял бы ее Иисус, и, назвав его через пару мгновений «овцой», Рогожин озвучивает этот символ. Князь уже простил Ганю, но ему невыносимо, что он стал участником Ганиных мук и унижения. Ибо, поняв Аглаю еще при знакомстве, он уже вовлечен. То, что ему открылось столько правды, ощущается как соприкосновение с грехом, и снова мы видим, как близость Рогожина обостряет сознание князя. Страдание, которое буквально уводит Мышкина в угол, усугубляется предощущением его собственных будущих мук и его отношением к Гане. Также не пропускаем мы и намек на эпилепсию в его «странном взгляде» и дрожащих губах.

Настасья была свидетелем этого инцидента. Она взволнована «новым чувством» (это мне кажется или Достоевский нас слегка подталкивает к выводам?) Имея в виду князя, она вдруг говорит: «Право, я где-то видела его лицо!» Это бесподобный штрих: он указывает на таинственное сродство «идиота» с тем Князем, который смотрит на Настасью с икон. Мышкин спрашивает ее, правда ли она такая, какой сейчас притворяется? Настасья шепотом отвечает, что не такая, и поворачивается уходить. В этот раз она, вероятно, сказала правду. Но это лишь часть правды. Вторая часть известна Рогожину: в диалектике его отношений с Мышкиным необходимая истина состоит в том, что каждый из них приходит к своей, противоположной другому, половине знания. Ему ведомо, что в Настасье есть еще что-то, и это «что-то» он оценивает в сто тысяч рублей. В сопровождении своих прихвостней он в гневе отправляется на поиски денег.

Имея в виду обстоятельства жизни и тяготы Достоевского, во время которых он писал первую часть «Идиота», остается дивиться точности и уверенности его ходов. Внезапный жест (пощечина Гани, пощечина Шатова, поклон Зосимы перед Дмитрием) — это язык необратимого. После такого жеста мгновенно опускается тишина, но когда диалог возобновляется, его тон и наше восприятие отношений между персонажами — уже иные. Напряжение столь велико, что всегда есть риск, будто речь сейчас перерастет себя и перейдет в действие, обернется ударом, поцелуем или эпилептическим припадком. Слова заряжают контекст энергией и подспудным насилием. Жесты, в свою очередь, столь ошеломительны, что они резонируют внутри языка — но не в виде отстраненно пересказанной физической реальности, а как взрывной образ или метафора, высвобожденная силой синтаксиса (и здесь я говорю о синтаксисе в самом широком смысле). Отсюда — двусмысленная и галлюцинаторная атмосфера в изображении Достоевским физического действия. Что именно перед нами — то, что сказано, или же то, что совершено? Наши колебания показывают, насколько «достоевский» диалог драматургически точен. И в этом — суть драмы: речь есть движение, а движение — речь.

Опустим дальнейшие инциденты и осложнения в Ганином семействе. Около половины десятого князь Мышкин приходит к Настасье на званый вечер. Князя не приглашали, но его затягивает в водоворот. Генерал Епанчин, Тоцкий, Ганя, Фердыщенко и прочие гости с нетерпением ожидают Настасьиного решения о браке. Где-то в городе рыщет Рогожин в поисках нужной суммы и в итоге набирает ее. Квартира Настасьи — в типично «достоевском» и сценическом духе: создается впечатление, что там — три стены, и она буквально открыта для буйного вторжения Рогожина или для тихого проникновения князя. Дабы скоротать тянущееся время, Фердыщенко предлагает «великолепнейшую и новую» игру (она в самом деле была в те времена в ходу). Все гости по очереди должны рассказать «самый дурной поступок» из своей жизни. Тоцкий проницательно замечает, что эта «смешная идея» (Достоевский позднее снова воспользуется ею в готическом рассказе «Бобок») — лишь «хвастовство особого рода». Первый жребий достается Фердыщенко, и тот вспоминает про мелкую кражу, в которой он сознаваться не стал, а вину возложили на несчастную служанку. Эта тема преследовала писателя, она вновь появится в более одиозном виде в «Бесах». Возбужденный обещанием Настасьи раскрыть «один поступок» из собственной жизни, Епанчин повествует свою историю. Она очевидно происходит из пушкинской «Пиковой дамы», которая оказала влияние на «Игрока», предыдущий роман Достоевского. Тоцкий признается в жестоком розыгрыше, который косвенно привел к гибели одного его молодого приятеля.

Эти три истории сгущают атмосферу истерической откровенности, которая помогает Достоевскому сделать близящуюся развязку правдоподобной; они в миниатюре являют собой аллегории и размышления о более широкой трактовке добра и зла в масштабах всего романа; и они разрешают неизбежную ситуацию вынужденного бездействия. Но когда Тоцкий завершает свой рассказ, Настасья, вместо того чтобы принять эстафету в игре, вдруг категорично обращается к Мышкину:

«— Выходить мне замуж или нет? Как скажете, так и сделаю.

Афанасий Иванович [Тоцкий] побледнел, генерал остолбенел; все уставили глаза и протянули головы. Ганя застыл на месте».

Проза между строчками диалога напоминает сценическую стенограмму: просто фиксируется положение актеров. Как написал Мережковский: «Рассказ [у Достоевского] — еще не текст, а как бы мелкий шрифт в скобках, примечания к драме… это — построение сцены, необходимых театральных подмосток; когда действующие лица выйдут и заговорят — тогда лишь начнется драма».

«— [Замуж] за… за кого? — спросил князь замирающим голосом.

— За Гаврилу Ардалионовича Иволгина, — продолжала Настасья Филипповна по-прежнему резко, твердо и четко.

Прошло несколько секунд молчания; князь как будто силился и не мог выговорить, точно ужасная тяжесть давила ему грудь.

— Н-нет… не выходите! — прошептал он наконец и с усилием перевел дух.»

Настасья объясняет, что подчинила свою судьбу «идиоту», поскольку он — первый из встреченных ею людей, наделенный истинностью духа. Хотя это заявление — ключевая часть парадокса «Идиота» (знак равенства между невинностью и мудростью), оно, тем не менее, несправедливо. Рогожинская честность — двойник мышкинской и почти столь же абсолютна. Его христианское имя «Парфен» означает «целомудренный». Услышав приговор князя, Настасья сбрасывает с себя оковы. Она не примет деньги Тоцкого и жемчуг генерала Епанчина — «подарите супруге». Завтра она начинает новую жизнь:

«В это мгновение раздался вдруг звонкий, сильный удар колокольчика, точь-в-точь как давеча в Ганечкину квартиру.

— А-а-а! Вот и развязка! Наконец-то! Половина двенадцатого! — вскричала Настасья Филипповна. — Прошу вас садиться, господа, это развязка!»

События, начавшие разворачиваться в девять утра, движутся к мелодраматическому исходу. Последовавшая сцена (она достойна внимательного перечитывания) — один из самых театральных эпизодов в современной прозе.

Входит Рогожин, «чуть не одуревший от всех вынесенных им впечатлений». Он принес сто тысяч рублей, но робеет перед Настасьей, «как бы ожидая своего приговора». Для нее это грубое предложение обладает тем достоинством, что оно искренно. Это — неприкрытое изложение сексуального кодекса, по которому живут Тоцкий и Епанчин, но который они стараются приукрасить элегантными манерами. Неявность социальной критики в этом эпизоде усиливает ее выразительность. Настасья набрасывается на Ганю. Его раболепие, выраженное в том, что он, словно парализованный, продолжает сидеть, выводит ее из себя. Выставляя Ганино согласие на брак еще более жалким, она называет себя «рогожинской». «Да меня и Фердыщенко не возьмет!» — восклицает она. Но у Микобера-Фердыщенко острый глаз. Он спокойно замечает ей, что «зато князь возьмет». И он прав. Князь делает предложение:

«… Я сочту, что вы мне, а не я сделаю честь. Я ничто, а вы страдали и из такого ада чистая вышли, а это много».

Резкий ответ Настасьи, что все это «из романов», и что «куда тебе жениться, за тобой самим еще няньку нужно» — абсолютно ясный и, по-видимому, окончательный. Но в возникшем галдеже он остается незамеченным. Дабы придать предложению князя реальную форму, Достоевский прибегает к приему, который в те дни даже для популярной мелодрамы уже считался несвежим. «Идиот», еще нынче утром вынужденный взять в долг у генерала двадцать пять рублей, достает из кармана письмо, где сказано, что он наследует огромное состояние. Казалось бы, не оправданный никакими сюжетными или рациональными обоснованиями, этот фокус, тем не менее, «проходит» — просто в силу накаленности окружающей обстановки. Атмосфера столь напряжена, а хаос столь близко придвинулся к пределам возможного, что метаморфоза нищего в принца воспринимается нами как очередной оборот вращающейся сцены.

Настасья охвачена пламенем хохота, гордости и истерики — переходы между нюансами чувств наблюдаются в течение всей сцены. Она вне себя от явного восторга — ведь теперь она княгиня, которая может отомстить Тоцкому или указать на дверь генералу Епанчину. Достоевскому нет равных в таких полугорячечных монологах, когда человек пляшет вокруг собственной души. Рогожин, наконец, постигает, что произошло, и искренность его страсти несомненна:

«Он всплеснул руками, и стон вырвался из его груди:

— Отступись! — прокричал он князю».

Мышкин сознает, что страсть Рогожина сильнее и, в физическом смысле, она более подлинная. Но он вновь обращается к Настасье:

«Вы горды, Настасья Филипповна, но, может быть, вы уже до того несчастны, что и действительно виновною себя считаете».

Но, может, и нет. Фактов, укрепляющих ее чувство опозоренности, похоже, более чем достаточно. Князь хочет понять, не достигает ли гордость своих самых сладких высот в самоуничижении, и таким образом касается одного из лейтмотивов «достоевской» психологии. Безмятежная ясность его реплики выводит Настасью из экстатического безумия. Она вскакивает с дивана:

«А ты и впрямь думала? [обращаясь к Дарье Алексеевне]… Этакого-то младенца сгубить? Да это Афанасию Иванычу в ту ж пору: это он младенцев любит!»

Это она с жестоким ехидством намекает на то, что Тоцкий впервые выказал к ней сексуальный интерес, еще когда она была совсем девочкой. Объявив, что стыда у нее не осталось, и что она была «наложницей Тоцкого», Настасья наказывает князю жениться на Аглае. Достоевский не пояснил нам, откуда у нее могла взяться такая идея. Поддалась ли она в слепом ясновидении своей неприязни к Гане? Или успела где-то услышать о впечатлении, которое «идиот» произвел на Епанчиных? Нам неизвестно. Мы лишь принимаем тот факт, что в пылу действия персонажей могут посещать озарения. Сам язык выкладывает все свои секреты.

Рогожин уверен, что выиграл поединок, и щеголяет своей «королевой», задыхаясь от изнеможения и желания. Мышкин горюет, и Настасья пытается утешить его, преувеличивая собственную низость. Но она еще не все уладила с Ганей и своими покровителями. Ей тем вечером пришлось проползти через такую грязь, что теперь хочется заставить поползать кого-нибудь еще — только в физическом смысле. Она швыряет рогожинские сто тысяч в камин. Если Ганя вытащит деньги из огня, они достанутся ему.

Достоевский вызвал верховные силы тьмы, и читать эту сцену довольно мучительно. Не исключено, что ее корни лежат в балладе Шиллера «Перчатка». Любопытно, что подобный инцидент имел место в 1860-е годы в доме одной дамы из парижского полусвета. Она приняла у себя поклонника, которого презирала, сказала ему выложить кругом тысячефранковые купюры и потом позволила ему заниматься с ней любовью, но лишь пока купюры не догорят.

Гости Настасьи загипнотизированы этим испытанием. Лебедев полностью теряет самообладание. Он готов сунуть в огонь голову. Он вопит: «Больная жена без ног, тринадцать человек детей — все сироты, отца схоронил на прошлой неделе, голодный сидит». Он лжет, но вопли его подобны стенаниям проклятого. Ганя стоит, не шевелясь, с безумной улыбкой на «бледном как платок лице». Ликует лишь Рогожин; в этой пытке ему видится свидетельство Настасьиного неистового духа и ее эксцентричной независимости. Фердыщенко предлагает вытащить деньги зубами. Отчетливо животный оттенок его предложения усиливает нравственную и психологическую грубость сцены. Фердыщенко пытается тянуть Ганю к огню, но тот с силой отталкивает его и поворачивается выйти из комнаты; не сделав и двух шагов, он падает в обморок. Настасья спасает из огня деньги и объявляет, что они теперь — его. Действие и агония (наша теория драмы основана на радикальном сродстве этих двух понятий) близятся к завершению. «Рогожин, марш! [выкрикивает Настасья] Прощай, князь, в первый раз человека видела».

Я цитирую эту фразу вопреки собственному намерению. Это единственное место в романе, показывающее всю ущербность работы через переводы. И в английской версии Констанс Гарнет, и во французском тексте Муссе, Шлецера и Луно в этой фразе Настасьи под «человеком» однозначно понимается князь. Смысл нам ясен: Настасья отдает дань уважения Мышкину, поскольку в сравнении с ним остальные люди кажутся ей грубыми и несовершенными. Однако альтернативное прочтение (его подсказал мне один русский филолог) подразумевает более глубокий и релевантный смысл. Тем жутким вечером Настасья буквально впервые увидела человека как такового. Она стала свидетелем крайностей благородства и развращенности; ей открылся весь потенциал человеческой природы.

Настасья с Рогожиным уносятся прочь на фоне шумных прощаний. Мышкин спешит следом, запрыгивает в сани и мчится вдогонку за летящими тройками. Епанчин, чей хваткий ум начинает обдумывать новость о богатстве князя и Настасьин настоятельный совет Мышкину жениться на Аглае, пытается остановить князя, но тщетно. Суматоха и хаос идут на спад. В столь характерном для драматургии романтизма «эпилоге на заре» Тоцкий с Птицыным бредут домой, обсуждая экстравагантное поведение Настасьи. Перед закрытием занавеса мы видим Ганю лежащим на полу рядом с опаленными деньгами. Трое главных персонажей драмы мчатся по дороге в Екатерингоф, и бубенцы тройки затихают вдали.

Вот так прошли первые сутки князя Мышкина в Петербурге. Не возьмусь судить, насколько этот факт уместен, но все же добавлю, что во время работы над первой частью «Идиота» писатель перенес два особо сильных эпилептических припадка.

Даже беглое отрывочное знакомство с текстом показывает, что Достоевскому драматический метод казался наиболее близким природе человека. Позднее я попытаюсь сузить этот постулат и покажу, как Достоевский реализовал свой трагический взгляд в стратегии и традиции мелодрамы. Но главные принципы видны уже в первой части «Идиота». Главенствующая роль отведена диалогу. «Развязки в эпизодах» (по выражению Аллена Тейта) достигаются схожим образом: и у Гани дома, и на приеме у Настасьи элементы действия и риторики равномерно распределены. Мы имеем хор, два главных явления, кульминационный жест — пощечина и испытание огнем — и уход со сцены, продуманный так, чтобы оборвать разгон драмы полной завершенностью. Своей прямотой и энергией (а это, как напоминают нам русские критики, не то же самое, что словесное изящество) «достоевский» диалог совпадает с эмоциональным строем и традициями театра. «Иногда кажется, — отмечает Мережковский, — что оттого только не писал он трагедий, что внешняя форма эпического повествования — романа — была случайно преобладающею формой современной ему литературы, и также оттого, что не было для него достойной трагической сцены, а главное, достойных зрителей». Я бы поспорил только с термином «эпическое повествование».

Мастерство, с каким Достоевский владел драматическими средствами, позволяют сравнить его гений с гением Шекспира. Правомочность такого сравнения можно показать, лишь двигаясь в обратную сторону, от результата к методу, и признавая с самого начала огромную разницу в средствах выражения. При этом мы, видимо, подразумеваем, что владение особыми инструментами драмы позволило Достоевскому достичь такого трагизма ситуаций и такой глубины проникновения в суть человеческих мотивов, что его романы более, чем у кого-либо еще, вызывают в памяти шекспировские шедевры. И, продолжая помнить о несравнимости шекспировского стиха и «достоевской» прозы, можно утверждать, что для обоих авторов диалог служил основным средством реализации замысла. Писатель оценил бы сравнение его произведений с Шекспиром. В записных книжках к «Бесам» он отмечал, что «реализм» Шекспира, как и его собственный, не ограничивался простой имитацией повседневной жизни: «Шекспир — это пророк, посланный богом, чтобы возвестить нам тайну о человеке, душе человеческой». Это суждение, несомненно, намекает и на то, как Достоевский видел себя самого. Контраст с толстовским отрицанием Шекспира во всех отношениях показателен.

Сходным образом уместны — но не более того — и аналогии, которые проводят между Достоевским и Расином. Про обоих можно сказать, что они посредством драматического действия и драматической риторики выразили сравнимые по остроте наблюдения об оттенках и многообразии человеческой души. Расин и Достоевский воплотили в драме свои уникальные выводы о свойствах сознания и, сталкивая между собой различные аргументы, сумели сформулировать идеи по поводу масок бессознательного.

Мы можем — в достаточной степени условно — обосновать подобные сопоставления, признав, что в романах Достоевского присутствуют те ценности, концепции и действия, которые ушли из западной литературы вместе с елизаветинской и неоклассической трагедией. У Достоевского есть право считаться «драматургом», представляющим эту высокую традицию. Он обладает безошибочной интуицией во всем, что касается драмы. В жертву единству действия он приносит мелкие претензии на правдоподобие. Он достиг той свободы, когда можно не обращать внимания на мелодраматические совпадения и маловероятные события, на грубость мелодраматических инструментов. Самое главное для него — истина и величие человеческого опыта в свете страстного конфликта. И постоянным средством выражения для него служит прямое высказывание: духа — к духу, души — к «я».

IV

«Идиот» — самый несложный по структуре роман Достоевского. Повествование со схематической ясностью следует от пролога и рокового пророчества Мышкина к реально совершенному убийству. Роман с характерной прямотой задает старинную загадку трагического героя. Князь невинен и в то же время виновен. Он признается Евгению Павловичу: «О да, я виноват! Вероятнее всего, что я во всем виноват! Я еще не знаю, в чем именно, но я виноват!». «Преступление» Мышкина — в том, что его сострадание больше его любви, ибо если на свете есть слепая любовь («Король Лир»), то есть и слепая жалость. Князь «любит» обеих — и Аглаю, и Настасью, но любовь его не всеобъемлюща ни в том, ни в другом случае. Тема любовного треугольника захватывала Достоевского, она символизировала для него трагический ход вещей. Ей посвящен центральный сюжет в «Униженных и оскорбленных» (книге, которую во многих отношениях можно считать предварительным наброском «Идиота»), и еще глубже она разработана в «Вечном муже», в «Бесах» и в «Братьях Карамазовых». Достоевский верил, что можно любить сразу двух людей с одинаковой, невероятной силой. Он видел в этом не извращение, а повышенную способность к любви. Тем более — милосердие, оно не иссякает, и на скольких бы людей ни распространялось, его не становится меньше — в отличие от количества любви.

Обращение к этим материям в драматической форме, то есть в форме, где нет других средств, кроме прямой речи и физического действия, создает очевидные сложности. Стремясь объективизировать природу мышкинской любви, придумать для нее подходящие драматические конструкции, Достоевский отделил его любовь от физических корней. «Идиот» — это и есть воплощенная любовь, но сама любовь внутри него с плотью не связана. В некоторых местах романа Достоевский чуть не впрямую намекает, что Мышкин — инвалид, неспособный на сексуальную страсть в обычном смысле слова. Однако этот подтекст порой может выпадать из нашего сознания — как и из сознания других персонажей. В иные моменты Аглая и Настасья отдают себе отчет в ущербности князя, а в иные — не отдают, считая возможность брака с ним самоочевидной. Двусмысленность усугубляется ассоциациями князя с Христом. В свете этих ассоциаций мотив безупречной чистоты существенен. Но если этот мотив реализовать в полной мере, мы не смогли бы следить за сюжетом без чувства недоверия. Как утверждает Анри Труайя в своей книге о Достоевском, импотенция князя изображается не столько через сексуальный подтекст, сколько через его общую неспособность к действию: «Если он пытается действовать, он совершает ошибки… Он не смог жить в чуждом ему климате, не смог выдержать искуса жизнью, не смог воплотиться в человека»[105].

Эта ситуация порождает ряд проблем с техникой и формой, которые в полной мере не разрешены. Сервантес нашел куда более убедительное решение: платоническая природа Дон Кихотовой любви — не частный случай ущербности, а пример деятельной добродетели; «ирреальность» его отношений с другими людьми — позитивный двигатель сюжета, а не потусторонний принцип, который — как это происходит в «Идиоте» — вторгается в структуру романа в произвольные моменты. Достоевский попытался еще раз решить эту задачу, вернувшись к ней в «Братьях Карамазовых». Переход Алеши от монашества к мирской жизни — поступок, параллельный его психологическому преображению; он переходит от воздержания к способности действовать. Он — монах и, в то же время, человек, и нам это представляется признаком абсолютной человечности.

Достоевский долго не мог придумать, как правильнее завершить свой роман. В одной версии Настасья выходит все же замуж за Мышкина; в другой — накануне свадьбы сбегает в бордель; в третьей — становится женой Рогожина; в четвертой — завязывает дружбу с Аглаей, дабы устроить ее брак с князем; даже рассматривался вариант, где Аглая — любовница Мышкина. Все эти версии указывают на глубокую свободу воображения писателя. В противоположность Толстому с его безжалостным и всеведущим контролем над персонажами, который метафорически сравнивают с Божьей властью над человеком, Достоевский — как все истинные драматурги — внутренним ухом прислушивался к независимой и непредвидимой динамике действия. Следуя за его мыслью в записных книжках, мы видим, как писатель позволяет диалогам развиваться по своим внутренним неотъемлемым законам, исходя из их потенциальных возможностей. Микеланджело говорил, что лишь высвобождает из куска мрамора уже живущую внутри форму. Структура и незримые изгибы материала для Микеланджело — то же, что энергия и пока дремлющие высказывания драматического персонажа — для Достоевского. Временами игра сил становится столь вольной, что мы начинаем подозревать некоторую неопределенность замысла (кстати, незавершенные спины полулежащих фигур в Капелле Медичи — они мужские или женские?) Перечитывать роман Достоевского — это как смотреть новую постановку хорошо знакомой пьесы: ты по-прежнему с интересом ждешь, что будет дальше.

Источник напряжения «достоевского» эпизода — в том, что альтернативные повороты событий и их взаимосвязи буквально обступают текст. Персонажи кажутся восхитительно независимыми от воли создателя и наших собственных предвидений. Изучим эпизод, где четыре «звезды» романа решающим образом оказываются вместе, и сравним его со знаменитым квартетом в кульминации «Золотой чаши» Генри Джеймса.

В своем замечательном анализе этого романа Мариус Бьюли[106] отмечает явную театральную организацию сцены, где Мэгги встречается с Шарлоттой на садовой террасе замка Фаунс. Он справедливо показывает «экономность», с какой эта сцена выписана, и цитатами иллюстрирует полутона формального ритуала, которые Джеймс углубляет скрытыми отсылками к другому саду — тому, где предали Христа. У «Золотой чаши» — прекрасные возможности для проведения параллелей с «Идиотом». В обоих случаях две женщины сходятся в поединке, результат которого определит их дальнейшую жизнь. В обеих сценах самым явным образом «на кону» присутствуют двое мужчин — при этом, присутствуют пассивно. Они — предмет этой дуэли. Они — словно вооруженные секунданты: поневоле вовлечены, но в данный момент сохраняют нейтралитет. Оба писателя обставляют сцену с огромной тщательностью. Характеризуя психологическое состояние Мэгги, Джеймс сравнивает ее с «утомленной актрисой», персонажи — «фигуры на репетиции пьесы», а миметическая сила сцены происходит из того, что две женщины ведут диалог у освещенного окна, через которое видят двух мужчин. Эта глава построена вокруг дуализма света и тьмы; выход Шарлотты — «увенчанное сиянием податливое существо вышло из клетки» — отмечено перемещением из полос света в затененные зоны. Так же, намеками, изображает противоположностии Достоевский: на Аглае — «легкий бурнусик», а Настасья — «вся в черном». (Подобный контраст между цветом волос «чернее черного» у Изабелл и «яркой блондинкой»[107] Люси окрашивает конфликт в кульминации мелвилловского «Пьера», где мы вновь наблюдаем квартет персонажей в решающем сближении). Джеймс комментирует:

«В подобные головокружительные моменты Мэгги затягивало очарование зла, она оказывалась во власти искушения страшной возможностью, которая нередко со всей внезапностью обрушивается на нас, и мы совершаем необъяснимые отступления и ответные действия, дабы не дать ей зайти далеко».

Мэгги, стараясь избежать «зла», удерживает себя в полушаге от того, чтобы не наговорить лишнего, а Настасья с Аглаей поддаются «искушению страшной возможностью». Результат взаимных колкостей — полуправда, пути «отступления» из которой могут вести лишь к беде.

В течение всей сцены Настасья резко переходит то от раздражения к веселью, то от чувствительности к безумному гневу. Достоевский показывает весь огромный потенциал возможностей, которые может сулить такая встреча. Мы начинаем понимать, насколько тотально разным мог бы быть ее исход, и что ожесточенность риторики, приведшая к катастрофе, могла бы — не случись финального поворота — завершиться и примирением. В этом клубке энергий доминантой выступает диалог, но вокруг него мы слышим и другие ноты, которые Достоевский сыграл в своих черновиках, и которые продолжают играть его персонажи в своей всеобъемлющей свободе. (Ведь мы же говорим о «живом тексте»?)

Доходит до того, что Аглая заявляет Настасье, будто Мышкин привязан к последней исключительно из сострадания:

«Когда я стала его спрашивать сама, он мне сказал, что давно уже вас не любит, что даже воспоминание о вас ему мучительно, но что ему вас жаль и что когда он припоминает о вас, то сердце его точно „пронзено навеки“. Я вам должна еще сказать, что я ни одного человека не встречала в жизни подобного ему по благородному простодушию и безграничной доверчивости. Я догадалась после его слов, что всякий, кто захочет, тот и может его обмануть, и кто бы ни обманул его, он потом всякому простит, и вот за это-то я его и полюбила…»

То, что Аглая любит князя, стало ясно еще во время его припадка у Епанчиных, но вслух она об этом заявляет впервые. Здесь неспроста слышится отзвук обращения Отелло к сенаторам; из черновиков Достоевского мы видим, что в заявлении Аглаи должны звучать «величавость» и «простота» мавра. Но в обоих случаях «простота» граничит со слепотой. Главный обманщик Мышкина — он сам, а не окружающие; внутри него грань между любовью и состраданием слишком шаткая, чтобы он смог подтвердить ясные слова Аглаи. Настасья как более зрелая женщина все это понимает и блестяще использует. И потому просит, чтобы Аглая продолжала говорить. Она догадывается, что Аглая сама «договорится» до затуманивающего смысл абсурда. Аглая попадает в капкан Настасьиного молчания. В своих нападках она переходит на личную жизнь Настасьи и обвиняет ее в том, что та — «книжная женщина и белоручка». Настасья только и ждала этого неуместного выпада — подобно промаху в фехтовании, — чтобы нанести ответный удар. «А вы не белоручка?» — парирует она.

Эта сцена выводит на передний план социальную критику, которая в «Идиоте» присутствует, хоть и в неявном виде. Настасья намекает на то, что чистота Аглаи обусловлена ее богатством и принадлежностью к высокой касте, подразумевая, что ее собственное падение случилось в силу социальных обстоятельств. В Аглае нарастает гнев и ощущение, будто ее выбили из седла, и она бросает в лицо сопернице имя Тоцкого. Теперь уже в гнев впадает Настасья, но гнев ее рационален, и она тут же возвращает себе контроль над ситуацией. Аглая кричит: «Захотела быть честною, так в прачки бы шла». Оттенки слова «прачка» в разговорном русском и то, как Достоевский обдумывает эту фразу в записных книжках, указывают на специфичность и жестокость Аглаиного выпада. Видимо, она хочет намекнуть на бордель — то есть, если Настасья честна, то ей следовало бы пройти свою роль до конца. Острота этого штриха усиливается, когда мы припоминаем, что Настасья и сама — в разгар дикого веселья, когда убегала с Рогожиным, — говорила о своем будущем «прачки».

Но Аглая уже переступила черту. «Аглая, остановитесь! — в смятении восклицает князь. — Ведь это несправедливо». Эта реплика возвещает Настасьину победу. Следующим же предложением Достоевский вновь демонстрирует потрясающий талант к полноте реализации: «Рогожин уже не улыбался, но слушал, сжав губы и скрестив руки». Благодаря нападкам Аглаи, Настасья близка к триумфу, которого она не предвидела и, пожалуй, даже не желала. Она сейчас отобьет Мышкина у дочери генерала Епанчина. И тем самым подпишет себе смертный приговор. Мы вновь видим, как в трагедии превалирует философия опыта: в великих трагических дуэлях побед не бывает, есть лишь протокол поражения.

Настасья переходит в наступление. Она высказывает Аглае свои предположения о том, зачем вообще та устроила их встречу:

«— Вы хотели сами лично удостовериться: больше ли он меня, чем вас, любит, или нет, потому что вы ужасно ревнуете…

— Он мне уже сказал, что вас ненавидит… — едва пролепетала Аглая.

— Может быть; может быть, я и не стою его, только… только солгали вы, я думаю! Не может он меня ненавидеть, и не мог он так сказать!»

Она права, а Аглаина ложь (в которой полностью проявляется ее уязвимость) подвигает Настасью к демонстрации своей власти. Она тут же говорит девушке забрать Мышкина и вместе с ним уйти. Но жажда мести и отчаянный каприз одерживают верх. Она приказывает князю выбрать самому:

«И она и Аглая остановились как бы в ожидании, и обе как помешанные смотрели на князя. Но он, может быть, и не понимал всей силы этого вызова, даже наверно можно сказать. Он только видел пред собой отчаянное, безумное лицо, от которого, как проговорился он раз Аглае, у него „пронзено навсегда сердце“. Он не мог более вынести и с мольбой и упреком обратился к Аглае, указывая на Настасью Филипповну:

— Разве это возможно! Ведь она… такая несчастная!

Но только это и успел выговорить, онемев перед ужасным взглядом Аглаи. В этом взгляде выразилось столько страдания и в то же время бесконечной ненависти, что он всплеснул руками, вскрикнул и бросился к ней, но уже было поздно!»

С точки зрения остроты кризиса и полноты его разрешения в этих двух сценах у Джеймса и Достоевского очень много общего. Но результат — абсолютно противоположный. Когда Мэгги с Шарлоттой возвращаются в освещенную комнату и к ним присоединяются их мужья, ощущение достоверной реальности достигается благодаря сопротивлению Джеймса мелодраме. Копившееся напряжение, подробнейше, в деталях, показанное нам, получило выход через самый узкий из имеющихся каналов. Затаив дыхание, мы волнуемся, не отклонится ли одна из женщин — пусть даже на миг — риторикой или жестом от обычной джеймсовской гаммы. Но ничего подобного не происходит, и мы возвращаемся к упорядоченности, как в музыке или архитектуре; серия гармонических рисунков получила разрешение в рамках строгого диктата формы: выделенная область пространства и света завершается ожидаемой аркой.

Достоевский, напротив, поддается всем искушениям мелодрамы. Мы до последней минуты не знаем: уступит ли Настасья князя своей сопернице, вмешается ли Рогожин, сделает ли князь выбор между двумя женщинами? В природе персонажей заложен потенциал для любой из альтернатив. Полагаю, так и было задумано: по ходу чтения мы должны постоянно помнить обо всех возможных вариантах. В «Золотой чаше» коллизия исключает все постороннее; наше удовлетворение происходит от чувства, что «иначе и быть не могло». В «Идиоте» же кульминация — всегда шок. Хоть персонажи и предопределены, существуя только в среде установленного языка, они, тем не менее, создают ощущение спонтанной жизни, в чем и состоит особое чудо драмы.

Финал сцены — чистый театр. Настасья выходит победительницей:

«— Мой! Мой! — вскричала она. — Ушла гордая барышня? Ха-ха-ха! — смеялась она в истерике, — ха-ха-ха! Я его этой барышне отдавала! Да зачем? Для чего? Сумасшедшая! Сумасшедшая!.. Поди прочь, Рогожин, ха-ха-ха!»

Аглая убежала, Рогожин уходит, «не говоря ни слова». Князь и его «падший ангел» остаются вдвоем в хаотическом блаженстве. Он гладит Настасью по лицу и волосам, «как малое дитя». Сцена — как «Пьета», только наоборот. Настасья, только что — воплощение воли и рассудка, — теперь лежит без сил, а «идиот» охраняет ее в бессловесной мудрости. Как это часто бывает в трагедии, наступает интерлюдия покоя, область тишины между событиями, определившими неотвратимость беды, и трагическим финалом. Так сидят вдвоем Лир с Корделией, веселясь среди кровожадных врагов. В литературе нет другой сцены, которая с такой красотой передавала бы ощущение мимолетного затишья после бури. Возможно, стоит добавить, что Достоевский предпочитал «Идиота» другим своим произведениям.

V

Изучение заметок к романам и черновиков способно многое прояснить. По ним мы можем проследить первые смутные импульсы памяти и воображения. Мы видим списки имен и мест, которыми авторы, скорее всего, пользовались как магическими заклинаниями, дабы вызвать духов, которые послужат зародышами будущих персонажей. Мы наблюдаем ложные ходы, незрелые решения и тяжелейший процесс отказа от них, предшествующий открытию. В записных книжках Генри Джеймса авторское эго и критическая осознанность ведут увлекательный диалог; но в этом диалоге уже видны чеканка и отделка искусства. В папках черновиков, в записных книжках и фрагментах, опубликованных советскими библиотеками и архивами, лежит, словно в плавильном тигеле, сырье творческого процесса. Подобно письмам и наброскам Китса или правленым корректурам Бальзака, эти документы позволяют нам приблизиться к тайне сочинительства.

Черновики к «Идиоту» познавательны во многих отношениях. Балансируя между — выражаясь словами Д. Г. Лоуренса — абстракцией и струей творческой жизни, Достоевский натыкался на афоризмы чрезвычайной силы. В первых набросках двойной фигуры Мышкина-Ставрогина мы обнаруживаем западающее в память замечание: «И беси веруют и трепещут»[108]. Именно здесь, как и в другой афористической фразе — «Христос не понял женщину» (из заметок к «Бесам») — наиболее ясно видна уместность сравнения Достоевского с Ницше. Порой писатель на полях своих литературных планов оставляет замечания, касающиеся его кредо: «На свете одно: сострадание непосредственное. А справедливость — дело второе». Заметки к «Идиоту» постоянно напоминают о повторяемости тем и мотивов в прозе Достоевского (Пруст говорил, что все романы Достоевского можно назвать «Преступление и наказание»). В первоначальных замыслах «идиот» не только обладал многими качествами Ставрогина, но и тайно состоял в браке и подвергался публичному презрению — в точности как герой «Бесов». В некоторых позднейших версиях вокруг Мышкина создается детский «клуб». Дети играют важную роль в сюжете, и через них раскрывается подлинная природа князя. Это — история Алеши в эпилоге «Братьев Карамазовых». Похоже, закон сохранения материи существует не только в природе, но и в творчестве.

Особый интерес представляет возможность мельком заглянуть в безотчетные и полуосознанные уголки литературного процесса. Мы обнаруживаем, например, что Достоевский постоянно упоминает «царя иудейского». Нам известно, что Петрашевский, к кружку которого писатель условно принадлежал в 1848–49 годах, «иудейским царем» называл Джеймса де Ротшильда, и что «ротшильдом» недвусмысленно хотел стать герой «Подростка». В контексте ранних черновиков «Идиота» это словосочетание, видимо, относится к процентщикам, с которыми имеет дело Ганя. В самом романе Ганя употребляет его лишь однажды — как символ своих финансовых амбиций. Но учитывая постоянную повторяемость этой фразы у Достоевского, вероятно, она подсознательно и подвела писателя к мотиву Христа.

Кроме того, именно черновики помогают нам глубже понять парадокс «независимого персонажа».

«Персонажи, — пишет Блэкмур, — это конечный продукт, предметная форма художественного процесса, их создание определяется самыми глубинными убеждениями автора, столь по-человечески ошибочными, но в руках гения — столь сверхчеловечески верными».

Конечный продукт и его предметность есть результат творческого труда огромной сложности. То, что в финальной версии выглядит «столь сверхчеловечески верным», — это итог исследований и столкновений, в которые вовлечен гений писателя, его нарождающаяся свобода и «сопротивление материала». Не только первоначальная концепция «Идиота» (заметки, навеянные преступлением Ольги Умецкой в сентябре 1867 года) целиком отличается от последующих версий, фокус всего романа продолжал меняться даже после публикации первых глав в журнале Каткова «Русский вестник». Эти перемены, судя по всему, происходили изнутри. Достоевский оказался буквально не готов к той роли, которую стала играть Аглая, и всячески противился — в многочисленных черновиках и переписанных фрагментах — фатальности рогожинского преступления.

В своей работе «Что такое литература» Сартр отвергает идею, что вымышленный персонаж обладает — в каком бы то ни было рациональном смысле — «собственной жизнью»:

«Писатель всюду наталкивается на свое знание, свою волю, свои замыслы, короче говоря, на самого себя. Он входит в контакт лишь со своей субъективностью… Пруст не обнаружил, что Шарлю гомосексуалист, он решил создать его таким прежде, чем начал писать свой многотомный роман»[109].

Имеющиеся у нас свидетельства работы воображения не подкрепляют логику Сартра. Да, персонаж — это и в самом деле творение субъективности автора, но в нем все же есть и некая часть, знаний о которой у автора недостаточно. Сартр говорит, что формулировка задачи — алгебраического уравнения с неизвестными — с неизбежностью влечет за собой и ее решение, и природу этого решения. Но тем не менее, речь идет о творческом процессе; выявление «ответа» — это в идеальном смысле лишь тавтология. «У всего, что окружает нас и что с нами случается, — писал Кольридж в приложениях к „Наставлениям государственному деятелю“, — есть одна общая конечная цель, а именно, совершенствование нашего сознания: теперь, какую бы неизведанную доселе часть нашей природы ни приоткрыло наше обновленное сознание, наша воля сумеет подчинить ее себе при верховной власти разума». Дон Кихот, Фальстаф и Эмма Бовари воплощают подобные открытия; создание этих персонажей породило встречные процессы прояснения творческого акта и развития предмета творчества, и благодаря им Сервантес, Шекспир и Флобер приходили, в буквальном смысле, к познанию ранее неведомых «частей» самих себя. Немецкий драматург Хеббель задавался вопросом, насколько любой выдуманный поэтом персонаж может считаться «объективным». И сам же отвечал: «Настолько, насколько человек свободен в своих отношениях с Богом».

Степень объективности фигуры Мышкина, степень ее сопротивления авторскому всецелому контролю документально подтверждена черновиками. Импотенция князя — это проблема нечеткого видения Достоевским своего героя. Когда в записях он задается вопросом, есть ли между Аглаей и «идиотом» любовная связь, он, с одной стороны, адресует вопрос самому себе, а с другой (не менее законной) — собственному материалу. Неясность с проблемой Мышкина указывает на неизбежные ограничения драматического метода. Драматургу о его героях может быть известно далеко не все.

Имея в виду Толстого, Генри Джеймс писал о персонажах, окруженных «чудесной массой жизни». Эта масса одновременно отражает и впитывает их жизненную силу, она ослабляет вторжение «страшной возможности». У драматурга нет в распоряжении этой окутывающей полноты; он разрежает воздух и сужает реальность до атмосферы конфликта, где сеют хаос язык и жест. Сами формы материи становятся зыбкими; все ограды или достаточно низки, чтобы через них смогли перемахнуть Карамазовы, или имеют прореху, через которую может тайком пробраться Петр Верховенский, направляясь по своим темным делам. В драме довольно сложно совместить подобное главенство действия с подробной и убедительной разработкой сложных характеров (вспомним слова Элиота, который назвал «Гамлета» «художественной неудачей»). Еще более сложно этого достичь посредством повествовательной прозы, даже если она «драматизирована». «Досужесть» прозы — тот факт, что мы читаем роман, потом откладываем книгу, а затем возобновляем чтение, но уже в ином расположении духа (чего не случается в театре), — постоянно ставит под удар ощущение непрерывности действия и неослабность напряжения — то, на что делается ставка в драматической формуле — в том числе и у Достоевского.

Чтобы показать, как он разрешил некоторые из этих проблем, предлагаю обратиться к шестидесяти кульминационным часам в «Бесах». «Вся эта ночь с своими почти нелепыми событиями и с страшною „развязкой“ наутро мерещится мне до сих пор как безобразный, кошмарный сон», — говорит рассказчик. (В этом романе у нас есть персонифицированный рассказчик, который воспринимает и вспоминает события. Это еще более усложняет задачу драматической презентации). Все описание диких и сумбурных происшествий, следующее за этой первой фразой, сохраняет у Достоевского интонацию плотного кошмара. На протяжении нескольких десятков страниц он должен парировать наши возможные ощущения недостоверности, не имея под рукой доступного драматургам материального подспорья для создания иллюзии.

Дабы подготовить нас к падению в хаос, Достоевский использует два внешних события. Это — «кадриль литературы», венчающая провалившийся губернаторский праздник, и пожар в Заречье. Оба эпизода — неотъемлемые части единого повествования, и оба несут в себе символический смысл. Кадриль — это figura интеллектуального нигилизма и непочтительности души, в которых Достоевский разглядел главную причину грядущих беспорядков. А огонь провозвещает бунт, зловещее отрицание нормального хода жизни. Флобер видел в поджогах времен Коммуны запоздалый спазм средневековья; Достоевский же более проницательно распознал в поджогах симптом масштабных социальных потрясений, целью которых будет сровнять с землей старые города, а на их месте возвести новую утопию. Он связывал бушующие в Париже пожары с традиционной русской темой огненного апокалипсиса. Губернатор Лембке бросается к пожару и восклицает перед своей оторопелой свитой: «Все поджог! Это нигилизм! Если что пылает, то это нигилизм!» Его «безумие» наполняет рассказчика ужасом и жалостью; но это, на самом деле, ясновидение, доведенное до точки истерии. Лембке прав, когда в горячечной панике выкрикивает, что «пожар в умах, а не на крышах домов». Эта фраза могла бы стать эпиграфом ко всему роману. Поступки в «Бесах» — это жесты души в состоянии разложения. В нее проникли бесы, и в силу какой-то неясной случайности искры перекинулись с людей на дома.

Пламя угасает. Лебядкин, его сестра Марья и их пожилая прислуга обнаружены убитыми (убийство вновь передает трагический дискурс). Все указывает на то, что по меньшей мере один пожар устроили, дабы скрыть преступление. Используя пожары как маяк в центре его поля действия, Достоевский ведет нас к одному из окон в Скворешниках, имении Ставрогина. На рассвете Лиза наблюдает, как стихает зарево. К ней присоединяется Ставрогин. Нам сообщают, что у нее «неплотно застегнутая грудь», и в этой детали — вся ночь. Воображение Достоевского подчеркнуто непорочно; подобно Д. Г. Лоуренсу, он слишком остро, слишком целостно воспринимал эротический опыт, чтобы не понимать: для раскрытия его смыслов необходимы средства более точные, чем картины самого процесса. Когда реализм превратится в набор грубых описаний — как в большинстве книг Золя, — непосредственное изображение эротики вновь выйдет на первый план, что приведет к обеднению техники и чувственности.

Ночь обернулась катастрофой. Лиза разглядела деструктивную бесчеловечность Ставрогина. Достоевский не говорит о природе сексуальной неудачи, но впечатление абсолютной бесплодности передано отчетливо. Это оскорбляет Лизу; она не понимает мотивов, которые заставили ее накануне запрыгнуть в карету Ставрогина. Сейчас она насмехается над его кротостью, над его потугами на благопристойное восхищение: «И это Ставрогин, „кровопийца Ставрогин“, как называет вас здесь одна дама!..» Но эти насмешки — обоюдоострые; из Лизы высосали волю к жизни. Но она также и проникла в самую суть Ставрогина. Она знает, что его сознание отравляет и разъедает какая-то ужасающая, но нелепая тайна:

«Мне всегда казалось, что вы заведете меня в какое-нибудь место, где живет огромный злой паук в человеческий рост, и мы там всю жизнь будем на него глядеть и его бояться. В том и пройдет наша взаимная любовь».

Диалог состоит из полутонов и обрывков. Но воздух весь дрожит от пронзительности.

Входит Петр Верховенский, и Ставрогин говорит: «Если сейчас что-нибудь услышишь, Лиза, то знай: я виновен». Петр хочет опровергнуть вину, принимаемую Ставрогиным на себя. Он пускается в путаный монолог, где перемешаны ложь, опасная полуправда и злые предсказания. Это он, сам того не желая, подготовил почву для убийств. Но пожары затевать было преждевременно. Возможно, какие-то из его приспешников захотели взять дела в свои кривые руки? И тут Петр выдает одну из своих заветных догм:

«Нет, эта демократическая сволочь с своими пятерками — плохая опора; тут нужна одна великолепная, кумирная, деспотическая воля, опирающаяся на нечто не случайное и вне стоящее».

Петр теперь прилагает все усилия, чтобы уберечь своего идола от самоуничтожения. Нельзя позволить Ставрогину взять убийство на себя, но вину он разделить должен. Тогда их связь с Петром станет еще теснее. Священник необходим богу (разве бога создал не он?), но бог должен все терпеть, сохраняя внешнюю неуязвимость. Стратегия нигилиста Верховенского в отношении Ставрогина раскрывается в одном из самых потрясающих монологов в романе, это высший пилотаж разделенного желания и двойственности смысла. С помощью риторических модуляций Петр переходит от моральных аспектов невинности к юридическим:

«— Долго ли глупейший слух по ветру пустить?.. Но ведь в сущности вам ровно нечего опасаться. Юридически вы совершенно правы, по совести тоже, — ведь вы не хотели же? Не хотели? Улик никаких, одно совпадение… Но я рад по крайней мере, что вы так спокойны… потому что вы хоть и ничем тут не виноваты, ни даже мыслью, но ведь все-таки… И притом согласитесь, что все это отлично обертывает ваши дела: вы вдруг свободный вдовец и можете сию минуту жениться на прекрасной девице с огромными деньгами, которая, вдобавок, уже в ваших руках. Вот что может сделать простое, грубое совпадение обстоятельств — а?

— Вы угрожаете мне, глупая голова?»

Боль в вопросе Ставрогина происходит не из страха шантажа; опасность — в силе Петра, способной уничтожить остатки ставрогинского самосознания. Этот человек угрожает переделать бога по своему гнусному образу. Ужас Ставрогина перед наползающим мраком (метафора безумия) Петр превосходно парирует быстрым ответом: «Вы свет и солнце…»

Я бы с удовольствием цитировал и дальше, но, думаю, главное — прояснить существенные моменты. Здесь диалог работает по тем же моделям, что и поэтическая драма. Стихомифия греческой трагедии, диалектика «Федона»[110], шекспировский внутренний монолог, тирада неоклассического театра — все это примеры совершенной стратегии в риторике, драматизации дискурса, где невозможно отделить формы выражения от цельности смысла. Трагическая драма — это, пожалуй, наиболее непреходящее и исчерпывающее изложение человеческих историй, достигнутое большей частью средствами языка. Используемые ею методы риторики обусловлены идеей и материальными инструментами театра. Но их можно перевести в поле, которое не будет театральным в техническом или физическом значении. Это происходит в оратории, в Платоновых диалогах, в драматической поэме. Достоевский перевел язык и грамматику драмы в повествовательную прозу. Именно это мы имеем в виду, когда говорим о «достоевской» трагедии.

Ставрогин говорит Петру: Лиза «догадалась как-нибудь в эту ночь, что я вовсе ее не люблю… о чем, конечно, всегда знала». Маленький Яго отвечает, что это все «ужасно подло»:

«Ставрогин вдруг рассмеялся.

— Я на обезьяну мою смеюсь, — пояснил он тот же час».

Эта фраза с жестокой точностью расставляет двух мужчин по местам. Петр — отвратительный Ставрогину близкий знакомый, он карикатурно подражает Ставрогину с тем, чтобы принизить или уничтожить его представление о самом себе (тут можно вспомнить о роли бабуина в известной серии рисунков Пикассо о художниках и моделях). Петр говорит, что, якобы, догадался о «полной неудаче» Ставрогина той ночью. Это доставляет ему наслаждение. Его садизм (садизм соглядатая) подпитывается стыдом Лизы. Очевидная импотенция Ставрогина сделает его более уязвимым перед унижением. Но Верховенский недооценил степень обессиленности своего бога. Ставрогин говорит Лизе правду: «Я не убивал и был против, но я знал, что они будут убиты, и не остановил убийц». Его приятие на себя косвенной вины (мотив, который в более полной мере исследуется в «Братьях Карамазовых») приводит Петра в ярость. Он набрасывается на своего идола, «бормоча бессвязно… с пеной у рта». Петр выхватывает револьвер, но он не в силах убить своего «князя». Впав в неистовство, он выдает сокровенную истину: «Я-то шут, но не хочу, чтобы вы, главная половина моя, были шутом! Понимаете вы меня?» Ставрогин — возможно, единственный из персонажей, который понимает. Трагедия Петра — это трагедия любого священника, воздвигшего божество по своему образу и подобию, и в словах Ставрогина, которыми он прогоняет Петра, есть штрих драматической иронии: «Ступайте от меня теперь к черту… К черту, к черту!» Но вместо этого шут вымещает свою месть на Лизе. От издевательских реплик Петра Лизу спасает Маврикий Николаевич, ее преданный поклонник, прождавший всю ночь в ставрогинском саду. И они отправляются на место убийства.

Там беспорядочно кружит густая толпа, а предположения об участии Ставрогина достигли максимального накала. Описание сцены основано на реальной демонстрации — первой массовой стачке в России. Лизу забивают до смерти. Рассказчик комментирует, что «все произошло в высшей степени случайно, через людей, хотя, может быть, и настроенных, но мало сознававших, пьяных и уже потерявших нитку». Но эта неопределенность лишь усиливает наше впечатление, что Лиза искала смерти через ритуал искупления. Она умирает у затухающих огней, где трое других людей принесены в жертву ставрогинской бесчеловечности.

Весь день — от той мучительной зари и дотемна — Петр мечется, стараясь всех убедить в благородстве той роли, что он сыграл в произошедшем. В два часа по городу проносится весть об отъезде Ставрогина в Петербург. Пять часов спустя Петр встречается со своей ячейкой заговорщиков. Все они не спали уже две ночи, и Достоевский превосходно намекает на расплывчатость их сознания. Петр вновь страхом заставляет своих крамольных соратников повиноваться и убеждает их в необходимости убить Шатова. Но внутренне Петр — пустой сосуд; бегство Ставрогина разрушило основу его холодной, безумной логики. Петр уходит в сопровождении одного из своих последователей, и то, как он идет, символизирует его психологическое состояние. Выражаясь языком Кеннета Берка, это в буквальном смысле «танец позиции».

«Петр Степанович шагал посередине тротуара, занимая его весь и не обращая ни малейшего внимания на Липутина… Петр Степанович вдруг вспомнил, как он еще недавно семенил точно так же по грязи, чтобы поспеть за Ставрогиным, который, как и он теперь, шагал посредине, занимая весь тротуар. Он припомнил всю эту сцену, и бешенство захватило ему дух».

Обиженный презрением Петра, Липутин выпаливает: «Думаю, что вместо многих сотен пятерок в России мы только одна и есть, а сети никакой совсем нет». Но тирания Петра сломила волю в его людях, и Липутин продолжает семенить за ним, как злая собачонка.

За тридцать шесть часов, оставшихся до отъезда Верховенского, убивают Шатова, стреляется Кириллов, рождается сын Ставрогина, у Лямшина случается припадок безумия, распадается революционная ячейка. В этой часть «Бесов» — одни из самых сильных сцен у Достоевского: две встречи Петра с Кирилловым, завершившиеся кошмарной смертью последнего, воссоединение Шатова и Марьи и возрождение их любви после ее родов, убийство в ночном парке, лицемерное прощание Петра с самым экзальтированным из убийц, юным Эркелем. Я рассмотрю некоторые из этих эпизодов подробнее, когда буду говорить о готическом в творчестве Достоевского и сравнивать образ Бога у него и у Толстого.

Сейчас я хочу привлечь внимание к мастерству драматического контроля и работы с временем — тому, что позволяет Достоевскому вести свой сюжет, не создавая путаницы и не вызывая недоверия. В отсутствие традиционного зеркала, в котором отражается человеческое, и чью роль в толстовской эпопее играют смена времен года и координаты повседневности, Достоевский эффективно пользуется хаосом. Лихорадочные события в романе выводят на поверхность паттерны беспорядка в мыслях. Выражаясь словами Йейтса, «все рушится; не держит середина»[111], и сюжет Достоевского воплощает формы опыта, когда «на мир напало сущее безвластье»[112]. Упадок трагедии произошел — как пишет Фергюссон в книге «Идея театра», — когда «художникам — да и остальным людям — стало все сложнее разобраться в человеческой жизни, в той реальности, которую они наблюдали вокруг себя». Достоевский превратил эту проблему в новый фокус осмысления. Если в опыте нет никакого смысла, то ближе всего к реализму подходит тот вид искусства, который передает трагедию беспорядка и абсурда. Отвергнуть совпадения и крайности интонации значило бы вложить в жизнь нечто вроде гармонии и уважения к правдоподобию, которыми она попросту не обладает. Поэтому Достоевский совершенно спокойно громоздит невозможное на фантастическое. Как такое может быть, чтобы Марья вернулась и родила ставрогинского сына как раз накануне гибели Шатова? Или чтобы никто из перепуганных сообщников Петра не выдал ни его самого, ни его замысел? Или чтобы Кириллов не предупредил Шатова о надвигающейся беде? Практически невероятно, чтобы Виргинский с женой — которая, кстати, принимала роды Марьи — не попытались предотвратить преступление, когда поняли, что Петр лжет о якобы имевшем место предательстве Шатова. И наконец, трудно поверить в самоубийство Кириллова, если у него открылись глаза, а потом он услышал от Петра о замышляемом убийстве.

Но мы принимаем все это — так же, как принимаем Призрака в «Гамлете», обязывающую силу пророчества в «Эдипе», «Макбете» и «Федре», ряд взаимосвязанных событий и случайных откровений в «Гедде Габлер». Ибо, как сказали (в абсолютно разных контекстах) Аристотель, Хёйзинга и Фрейд, идея драмы сродни идее игры. В драме, как и в игре, устанавливаются свои правила, и определяющим каноном служит внутренняя согласованность. Справедливость правил можно проверить лишь в процессе. Кроме того, игра и драма устанавливают собственные произвольные границы опыта и ввиду этих границ задают реальности свои условности и стиль. Достоевский считал, что его «исконный, настоящий реализм» посредством уплотнения и напряжения сможет достоверно изобразить смысл и характер исторической эпохи, в которой он видел надвигающийся апокалипсис.

Достоевский сухо фиксирует хронологию кромешного ада: Шатова убивают где-то в семь часов; примерно в час ночи Петр приходит к Кириллову, и тот стреляется около половины третьего; в пять пятьдесят Петр с Эркелем прибывают на вокзал; через десять минут нигилист усаживается в купе первого класса. Выражаясь словами автора, это была «многотрудная ночь». Может, события развивались именно с такой скоростью, а может — и нет. Но это не имеет значения, поскольку ощущение катастрофы и поступательного движения сохраняется до последнего: поезд тронулся и набирает ход.

Ни один всесторонний анализ элементов драмы в прозе Достоевского не может обойтись без разбора структуры «Братьев Карамазовых». В этой связи можно показать, что замысел этого романа имеет отчетливые корни в «Гамлете», «Короле Лире» и «Разбойниках» Шиллера. В некоторых эпизодах — например, когда Грушенька кричит, что уйдет в монахини, — текст Достоевского — это вариация на тему, уже ранее заданную в драматургии. Все эти моменты уже описаны в разных книгах по Достоевскому, и поэтому, говоря о «Великом инквизиторе», я предпочитаю обращаться к ним, но под несколько иным углом зрения.

Какой тип драматического видения повлиял на Достоевского сильнее всего? Ибо если он «драматург», то должен принадлежать к определенной школе, к тому или иному периоду, и многие мотивы, которые сейчас кажутся нам «архи-достоевскими», были, на самом деле, общим местом в современной ему литературной практике. «Сверх-реализм» Достоевского («Меня зовут психологом, — отметил он в 1881 году, — неправда, я лишь реалист в высшем смысле») частично вырос из матрицы его личного опыта. Кроме того, он был необходим писателю как средство интерпретации Бога и истории. Но он также воплощал масштабную литературную традицию, с которой многие из нас утратили связь.

В мучительной жизни Достоевского — с ее сибирскими главами, эпилепсией, периодами нужды и излишеств — подспудно жил образ мира его романов. Многое из того, что может показаться надуманным и аляповатым в любовных историях персонажей Достоевского, взято почти без прикрас из его собственных отношений с Марией Исаевой и Аполлинарией Сусловой. Нередко выясняется, что эпизоды, где налицо все признаки преувеличения и выдумки, на самом деле строго автобиографичны; Достоевский сам пережил все эти озарения и частичную смерть души перед расстрельной командой, о чем он позднее неоднократно расскажет в своей прозе. Известно, что однажды в январе 1846 года в гостиной у Виельгорских Достоевский упал в обморок под впечатлением от первой встречи со знаменитой красавицей Сенявиной. Даже характерный для писателя диалог, который столь явно служит реализации драматических целей, связан с его личными привычками — подобно тому, по словам Хэзлита, как стиль и метафизика Кольриджа сродни его петляющей походке. Известный математик Софья Ковалевская записала диалог между Достоевским и своей сестрой, за которой он в то время ухаживал:

«— Где вы вчера были? — спрашивает Федор Михайлович сердито.

— На балу, — равнодушно отвечает моя сестра.

— И танцевали?

— Разумеется.

— С троюродным братцем?

— И с ним, и с другими.

— И вас это забавляет? — продолжает свой допрос Достоевский.

Анюта пожимает плечами:

— За неимением лучшего и это забавляет, — отвечает она и снова берется за свое шитье.

Достоевский глядит на нее несколько минут молча.

— Пустая вы, вздорная девчонка, вот что! — решает он наконец».

«В таком духе часто велись их разговоры», и иногда они заканчивались тем, что Достоевский уходил вне себя от гнева.

Но роль автобиографических линий в прозе Достоевского — несмотря на всю их важность — все же не стоит преувеличивать. В письме Страхову от 26 февраля 1869 года Достоевский заявляет: «У меня свой особенный взгляд на действительность (в искусстве), и то, что большинство называет почти фантастическим и исключительным, то для меня иногда составляет самую сущность действительного». И добавляет: «Неужели фантастичный мой „Идиот“ не есть действительность?» Достоевский был метафизиком крайностей. Несомненно, личный опыт утвердил и обострил его чувство фантастического. Но нам не следует отождествлять поэтический метод и философию — особенно столь упорную и тонкую, как в случае с Достоевским, — с более ограниченной областью биографического факта. Иначе мы рискуем впасть в предвзятость Фрейда, который в своем анализе «Братьев Карамазовых» свел тему отцеубийства — объективную реальность, нагруженную драматическим и идеологическим содержанием, — к смутному уровню личной одержимости. Йейтс задавался вопросом: «Как мы можем отделить танцора от танца?» Мы можем сделать это, но лишь до некоторой степени, и без этой «некоторой степени» никакая рациональная критика невозможна.

Давайте ненадолго задержимся на этом образе из Йейтса. Танцор привносит в танец свою особую индивидуальность; не бывает так, чтобы два разных танцора исполнили один и тот же танец одинаково. Но за рамками этой разницы лежит устоявшийся и поддающийся формулировке элемент хореографии. В литературе тоже есть своя хореография — традиции стиля и установленные условности, сиюминутная мода и ценности, пропитавшие общую атмосферу, в которой творит писатель. Ни милленарная эсхатология Достоевского, ни история его жизни не смогли бы полностью объяснить технику его письма. Романы Достоевского никогда не были бы придуманы и написаны в известном нам виде, если бы не существовало некоей литературной традиции — вполне отчетливой, возникшей во Франции и Англии в 60-е годы XVIII века, а затем охватившей всю Европу и добравшейся до самых удаленных ее границ. «Преступление и наказание», «Идиот», «Бесы», «Подросток», «Братья Карамазовы», основные повести — все эти произведения наследуют готической традиции. Именно из нее рождается атмосфера Достоевского, образ и запах «достоевского» мира с его убийствами на чердаках и ночных улицах, его терпящей нужду невинностью и ненасытным развратом, его таинственными преступлениями и магнетизмом, разъедающим душу в великой городской ночи. Но поскольку готика повсеместна и поскольку она с большой легкостью проникла в традиции современного китча, мы совсем позабыли о ее особом тоне и огромной роли, которую она сыграла, задавая климат литературы XIX века.

Мы понимаем, что «Ган Исландец» Виктора Гюго (Ставрогин, кстати, бывал в Исландии), «Шагреневая кожа» Бальзака, «Холодный дом» Диккенса, романы сестер Бронте, новеллы Готорна и По, «Разбойники» Шиллера, «Пиковая дама» Пушкина — все эти произведения готичны по своей теме и по способу подачи. Мы знаем, что роман ужасов в облагороженном и «психологизированном» виде был по-прежнему жив в искусстве Мопассана, мрачных повестях Генри Джеймса и Уолтера Де Ла Мара. Литературные критики говорят, что после упадка формальной трагедии театры XIX века захватила мелодрама, которая в итоге создала картину мира в кино, в радиопостановках и популярной литературе. В своем эссе об Уилки Коллинзе и Диккенсе Т. С. Элиот, комментируя «замещение драматической мелодрамы мелодрамой кинематографической», говорит, что в обоих случаях корни следует искать в готике. Кроме того, нам известно, что космология мелодрамы — мир демонических героев в развевающихся накидках, мир дев, мечущихся между муками и бесчестьем, мир добродетельной нищеты и пагубного богатства, мир газовых фонарей, льющих свое зловещее сияние на затянутые туманом аллеи, мир канализационных труб, из которых в решающие моменты появляются подпольные люди, мир колдовских снадобий и лунных камней, мир Свенгали и утраченной скрипки Страдивари — вся эта космология адаптировала готический стиль к среде промышленного мегаполиса.

В столь разных произведениях, как «Оливер Твист», новеллы Гофмана, «Дом о семи фронтонах» Готорна или «Процесс» Кафки, мы различаем готическую субстанцию. Но лишь специалистам известны те имена и произведения — их сейчас можно увидеть лишь в примечаниях к литературоведческим книгам или на пожелтевших музейных афишах, — которые Бальзак, Диккенс, Достоевский и другие почитали своими ориентирами. Мы целиком утратили критерии, которыми руководствовался Бальзак, когда — желая особеннейшим образом выделить эпизод из «Пармской обители» — сравнил шедевр Стендаля с «Монахом» Льюиса и с «последними книгами» Анны Радклиф. Мы забываем, что «леденящие кровь истории» Льюиса и Радклиф владели в XIX веке куда более широким кругом читательских душ и оказывали куда большее влияние на европейские вкусы, чем любые другие книги — за исключением, пожалуй, «Исповеди» Руссо и «Вертера» Гете. Достоевский вспоминал, как в детстве он «в долгие зимние вечера, за неумением грамоте, слушал, разиня рот и замирая от восторга и ужаса, как родители читали на сон грядущий романы Радклиф, от которых… потом бредил во сне в лихорадке». Достаточно указать на героиню пушкинского «Дубровского», чтобы стала очевидной популярность «Леса» и «Таинств Удольфских»[113] вплоть до границ русской Азии. Кто сегодня читает Эжена Сю, которого Сен-Бёв ставил на одну доску с Бальзаком по «плодовитости и композиции», или помнит, что его «Агасфер» и «Парижские тайны» были переведены на дюжину языков и буквально проглочены миллионами поклонников от Мадрида до Петербурга? Кто сегодня сможет назвать, какие именно книги, исполненные романтики и ужасов, вводили Эмму Бовари в томительные мечтания?

И все же именно эти мастера хоррора и магии, эти псевдоантиквары, воссоздавшие некий средневековый мир, которого никогда не существовало, рассеяли по всему свету семена, из которых выросли «Старый мореход» и «Кристабель» Кольриджа, «Манфред» Байрона, «Ченчи» Шелли и «Собор Парижской Богоматери» Гюго. Более того, капитаны сегодняшней литературной индустрии, производители исторических и детективных романов — все они прямые потомки Хораса Уолпола, Мэтью Грегори Льюиса, Анны Радклиф и Чарльза Метьюрина (автора поразительного по степени влияния «Мельмота»). В научной фантастике возник даже отдельный жанр, основанный на готике «Франкенштейна» и готических образах По.

В рамках общей традиции готики и мелодрамы существовали особые формы чувственности. Один из главных ее аспектов подробно описан в книге Марио Праца[114] «Плоть, смерть и дьявол в романтической литературе». Начиная с де Сада и авторов эротических книг XVIII века, этот аспект сформировал немалый пласт литературы и графического искусства вплоть до времен Флобера, Уайльда и Д’Аннунцио. Эта разновидность готики явно видна у Китса в «La Belle Dame sans Merci» и «Оттоне Великом», в «Саламбо» Флобера, в поэзии Бодлера, в наиболее мрачных эпизодах у Пруста и — в пародийном виде — у Кафки в «Исправительной колонии». Достоевский был знаком с произведениями де Сада и с прочей классикой разврата, включая «Терезу-философа» (эта книга Монтиньи несколько раз упоминается в записках к «Идиоту» и «Бесам»). Он то и дело возвращался к «декадентским» в историческом и техническом смысле темам. Его «гордые женщины» сродни femmes fatales и вампиршам, о которых говорится у Праца. В трактовке преступлений на почве секса у Достоевского присутствуют садистские элементы. Но мы должны быть осторожными, обращая внимание на его особый подход к готическим традициям, — нельзя упускать из виду роль «достоевской» метафизики, которая стоит за техникой мелодрамы. Если мы соблюдем эту осторожность, нам будет труднее принять заявление Праца, будто «парабола порока всегда неизменна — от Жиля де Ре до Достоевского».

Однако прежде чем ознакомиться с этими крайними и герметическими проявлениями готики в романах Достоевского, мне бы хотелось вкратце остановиться на более «явной» готике мелодрамы XIX века. В XVIII веке при становлении готического стиля в нем преобладали средневековые и пасторальные тона. Он начинался — как написал Кольридж в марте 1797 года в письме Уильяму Боулзу[115] — с

«темниц, старых замков, уединенных Прибрежных Домов, Гротов, Лесных Чащ, странных персонажей и всего этого племени, населяющего Ужас и Тайну…»

Но по мере того, как иссякало изначальное восхищение экзотикой и архаикой, менялись и декорации. Представления и страхи читателей и зрителей середины XIX столетия обратились к надвигающейся массе города — особенно когда кризисы промышленной революции представили город в обличье голода и трущоб. Нигде ранее утрата человеком райского сада не проявлялась с большей степенью отчаяния и непоправимости. Бальзаковский ночной Париж, «зловещий закат» в викторианских бульварных романах, Эдинбург мистера Хайда, мир уличных лабиринтов и съемных комнат, через которые К. у Кафки стремглав несется к роковому концу, — это образы все того же окутанного ночной тьмой Вавилона. Но из всех летописцев мегаполиса в его костюмах призраков и дикарских масках Достоевский был самым ярким.

Авторы произведений, у которых он черпал вдохновение, составляют замечательную галерею. Еще до расцвета готики Ретиф де ла Бретонн — полузабытый и труднооценимый писатель, чей яростный и разносторонний талант стоял на грани гения, — понял, что город в послезакатные часы — terra incognita современного общества. В романе «Парижские ночи» (1788) он отчетливо представил главные элементы новой мифологии: дно общества и проститутки, мерзлые чердаки и миазмы подвалов, мелодраматический контраст между лицами в окне и роскошными пирами в богатых особняках. Ретиф, подобно Блейку, разглядел, как сконцентрированы в ночном мегаполисе символы финансовой и судебной бесчеловечности. Он ухватил парадокс: бедные и затравленные люди нигде не чувствуют себя более бездомными, чем под громадной армадой домов. Следом за ним шли бродяги Виктора Гюго и Эдгара По, «Англичанин, употребляющий опиум»[116] и Шерлок Холмс, персонажи Гиссинга и Золя, Леопольд Блум и барон де Шарлю. Сильное влияние Ретифа заметно на первых страницах «Белых ночей» Достоевского.

Среди предтеч Достоевского был и де Квинси. Он показал, что даже среди дешевых доходных домов и фабрик глаз поэта может найти моменты фантастического и пылкого видения, не менее аутентичного, чем в готических чащах или на легендарном Востоке эпохи романтизма. Он — как и Бодлер — придал образу города суровую инаковость, которой он уже некогда обладал в апокалиптических проклятиях, адресованных Ниневии и Вавилону. Из воспоминаний Дмитрия Григоровича мы знаем, что «Исповедь англичанина, употребляющего опиум» числилась среди любимых книг юного Достоевского. Она оставила свой отпечаток в его ранних произведениях и в «Преступлении и наказании». За образом Сони можно разглядеть Анну с Оксфорд-стрит.

Влияние Бальзака и Диккенса слишком очевидно и масштабно, чтобы подробно на нем останавливаться. Париж и Лондон, какими их изобразил Достоевский в 1863 году в «Зимних заметках о летних впечатлениях» (текст, особенно любимый советскими комментаторами), — это города, увиденные в свете «Отца Горио», «Утраченных иллюзий» и «Холодного дома».

Но именно в «Парижских тайнах» Эжена Сю (1842–43) городская готика достигла своего самого полного выражения. Эту книгу очень хвалил Белинский, и ее взахлеб читали и в России, и во всей Европе. Толстой в «Юности» вспоминает, как он зачитывался диковинно сильными книжками Сю. Достоевский был знаком и с «Парижскими тайнами», и с «Агасфером». Хоть в письме брату от 4 мая 1845 года Достоевский и называет Сю «весьма недалеким», он многому у него научился. Особенно это касается некоторых эпизодов из Первой части «Подростка», — правда, временами нелегко отличить пародию от имитации. Сю поднял до новых высот пафоса смесь мелодрамы и гуманизма, который характеризует схождение литературы XIX века в низы общества. Краткая цитата из знаменитой главы под названием «Нищета» из «Парижских тайн» показывает преобладающую интонацию романа:

«Младшая из девочек, пораженная чахоткой, бессильно опустила свое несчастное личико, уже синевато-бледное и прозрачное, на холодную как лед грудь своей пятилетней сестренки»[117].

Мы найдем ее чахнущей в доме Мармеладова и в лачугах, среди которых Алеша Карамазов осуществляет свое миссионерство. Некоторые революционные заявления Сю повторяются у Достоевского почти дословно. Так, в «Братьях Карамазовых» воспроизводится замечание из Сю: «Богатство и праздность ужасны тем, что не могут отвлечь человека и делают его беззащитным перед невзгодами и страданиями». Можно провести аналогии по тематике и способам изображения между Марией из «Парижских тайн» и кроткими героинями Достоевского, между рассказом Сю о маркизе д’Арвиле и брачной дилеммой из «Идиота».

Но наследование Достоевским европейской традиции лежит за рамками конкретных вдохновивших его примеров. Оно проходило через весь его писательский путь. Он был глубже осведомлен о европейской литературе и был более непосредственным ее наследником, чем любой другой из русских современников. Трудно вообразить, какие книги писал бы Достоевский, не прочти он Диккенса и Бальзака, Эжена Сю и Жорж Санд. Они заложили незаменимый фундамент в его концепцию инфернального города; Достоевский перенял от них традицию мелодрамы, которую он углубил, и в которой достиг вершин мастерства. «Бедные люди», «Преступление и наказание», «Подросток», «Белые ночи», «Униженные и оскорбленные» — эти книги представляют собой часть генеалогии, которая началась с произведений Ретифа де ла Бретона и романа «Хромой бес» (1707) Лесажа и продолжает существовать в современных американских романах о жизни бедных городских кварталов.

Толстой уютнее всего чувствует себя в городе, когда тот сжигают. Достоевский с целенаправленной осведомленностью перемещается по лабиринту дешевых доходных домов, чердаков, сортировочных станций и расползшихся щупальцами предместий. Доминантная нота звучит на первой странице «Униженных и оскорбленных»: «Весь этот день я ходил по городу и искал себе квартиру. Старая была очень сыра…» Если Достоевский обращается к природным красотам, природа все равно будет городская:

«Я люблю мартовское солнце в Петербурге… Вся улица вдруг блеснет, облитая ярким светом. Все дома как будто вдруг засверкают. Серые, желтые и грязно-зеленые цвета их потеряют на миг свою угрюмость».

Пейзажей у Достоевского крайне мало. Как отмечает профессор Симмонс[118], уникальная «яркая натурная атмосфера» превалирует в «Маленьком герое»; примечательно, что Достоевский написал этот рассказ, сидя в петербургской тюрьме. Мережковский неубедителен, говоря, что писатель не изображал природу, поскольку любил ее слишком страстно. Совершенно очевидно: пастораль не входила в авторский диапазон Достоевского. Когда в «Бедных людях» он все же формально прибегает к форме пейзажа, сцена сразу же обращается в готический ужас:

«Я так любила осень, — позднюю осень, когда уже уберут хлеба, кончат все работы, когда уже в избах начнутся посиделки, когда уже все ждут зимы. Тогда все становится мрачнее, небо хмурится облаками, желтые листья стелятся тропами по краям обнаженного леса, а лес синеет, чернеет, — особенно вечером, когда спустится сырой туман и деревья мелькают из тумана, как великаны, как безобразные, страшные привидения… Жутко! Сама дрожишь как лист; вот, думаешь, того и гляди выглянет кто-нибудь страшный из-за этого дупла… Страшно станет, а тут, — точно как будто заслышишь кого-то, — чей-то голос, как будто кто-то шепчет: „Беги, беги, дитя, не опаздывай; страшно здесь будет тотчас, беги, дитя!“»

Во фразе «страшно здесь будет тотчас» сконцентрированы атмосфера готики и техника мелодрамы. Памятуя, что Достоевский — в долгу у обеих, давайте теперь обратимся к теме, которая обычно считается одним из лейтмотивов его произведений, — теме насилия над детьми.

VI

Бытовало мнение, будто роман девятнадцатого века — по крайней мере, до Золя, избегал щекотливых и патологических аспектов сексуального опыта. Достоевского считали пионером в раскрытии темного мира «вытеснения» и «противоестественного» вожделения — мира, с которым столь подробно позднее ознакомил нас Фрейд. Но фактами это мнение не подтверждается. Даже в «высоком» романе мы видим шедевры — такие как «Кузина Бетта» Бальзака или «Бостонцы» Генри Джеймса, — которые свободно касаются рискованных сексуальных тем. «Арманс» Стендаля и «Рудин» Тургенева — это трагедии импотенции; бальзаковский Вотрен появляется на три четверти века раньше прустовских invertis[119], а «Пьер» Мелвилла стал незаурядной попыткой проследить окольные пути любви.

Все это вдвойне верно для «низкого» романа, готических romans noir[120] и неиссякаемого потока серийных романов ужасов и любовных историй. Садизм, извращения, противоестественные грехи, инцест с непременными похищениями и гипнотизмом — вот список основных тематических клише. Наставление книгоиздателя бальзаковскому Люсьену де Рюбампре[121], когда тот впервые приезжает в Париж — написать что-нибудь «в духе госпожи Радклиф», — было высечено на скрижалях закона литературы. Шаблонные сюжеты со страдающими девами, развратными деспотами, убийствами при свете газовых фонарей и искуплением через любовь всегда были под рукой начинающего романиста. Если он окажется гением, то сможет превратить их в «Лавку древностей» или «Златоокую девушку»[122]; если просто талантом — в «Трильби»[123] или «Парижские тайны»; а если обычным ремесленником — в один из сотни тысяч романов- фельетонов, о которых не помнят сегодня даже библиографы. И именно оттого, что их забыли, определенные повторяющиеся темы и драматические ситуации у Достоевского представляются нам уникальными и патологическими. На самом же деле его сюжеты — если рассматривать их просто как сырье или краткий пересказ историй — не менее зависели от корпуса современной ему традиции и практики, чем это было в случае с Шекспиром. Выискивать в них его личные мании может оказаться весьма познавательным делом, но к этому занятию следует приступать лишь после знакомства с имеющейся под рукой популярной литературой тех лет.

У многих писателей есть определенные образы или типовые ситуации, которые в открытом или замаскированном виде переходят из книги в книгу. В поэмах и драмах Байрона, например, присутствует намек на инцест. Как мы знаем, Достоевский то и дело упоминает сексуальные посягательства немолодых мужчин на девочек или совсем юных женщин. Чтобы проследить эту тему в его произведениях и показать, где она присутствует в скрытой символической форме, понадобилась бы отдельная книга. Эта тема проявляется в «Бедных людях», первом романе писателя, где осиротевшую Варю домогается господин Быков. На нее есть намек в повести «Хозяйка», где отношения между Муриным и Катериной омрачены неким грехом. В «Елке и свадьбе» она видна через прозрачную маску обхаживаний одиннадцатилетней девочки стариком, который предлагает выйти за него, когда ей исполнится шестнадцать. Похожий мотив звучит в изумительной новелле «Вечный муж». Героиня незаконченного романа «Неточка Незванова» испытывает нездоровую привязанность к своему отчиму. В «Униженных и оскорбленных» тема, о которой мы говорим, становится одной из доминант: главный герой мелодраматически спасает Нелли (образ, близкий к прототипу из биографии Диккенса[124]) от насилия, а о Валковском ходят слухи, что он любит «потаенно развратничать, гадко и таинственно развратничать». В черновиках к «Преступлению и наказанию» признания Свидригайлова в посягательствах на девочек отвратительны и неоднократны:

«Насильничание сделано нечаянно. Рассказывает вдруг невзначай, как ни в чем не бывало, такие анекдоты, как о Рейслер. О насильничании детей, но бесстрастно…

[О хозяйке говорит, что дочь изнасильничали и утопили, но кто, не говорит, и потом уж объясняется, что это он].

NB. Засек…»

В окончательной версии эти детали завуалированы. Свидригайлов рассказывает только о менее серьезных проступках, а тема сексуальных домогательств перенесена на ухаживания Лужина за Дуней и попытки Свидригайлова ее соблазнить. Как мы уже видели, ранние отношения Настасьи и Тоцкого в «Идиоте» — это история растления девочки зрелым любовником. Тот же мотив должен был занять одно из главных мест в «Житии великого грешника», пятичастном романе, замысел которого впервые возник в конце 1868 года, и из фрагментов которого появились «Бесы» и «Братья Карамазовы». Его герой избивает хромую девушку и переживает период жестокости и извращений. Воплотившая все это в себе исповедь Ставрогина — самый знаменитый пример того, как Достоевский рисует садистскую сексуальность. Но даже после того, как писатель столь страшно эту тему воплотил, она продолжает его преследовать. Случаи насилия против детей перечислены и подробно описаны в «Дневнике писателя». Версилова в «Подростке» подозревают в жестокостях. Прежде чем обратиться к «Братьям Карамазовым», Достоевский написал два рассказа в чисто готической манере — «Бобок» и «Сон смешного человека». Находясь на грани самоубийства, «смешной человек» однажды вспоминает, как он однажды дурно обошелся с девочкой. Наконец, этой темой усеяны страницы последнего романа. Иван Карамазов заявляет, что зверства по отношению к детям — это высшее обвинение против Бога. Грушенька намекает, что в детстве подверглась надругательству. Лиза Хохлакова говорит Алеше, что иногда думает, как распяла бы маленького мальчика:

«Он висит и стонет, а я сяду против него и буду ананасный компот есть. Я очень люблю ананасный компот».

(Похожая сцена, собственно, описана позднее в «Афродите» Пьера Луиса[125]). Кроме того, тема сексуального подчинения и принуждения к половой связи косвенно проглядывает в рассказе о Катином визите к Дмитрию Карамазову, когда тот спасает ее отца от публичного позора.

Даже при жизни Достоевского ходили слухи, будто этот неотступный мотив происходит из некой забытой тьмы его прошлого. Однако это утверждение не находит никаких твердых доказательств. Позднее на запах подтянулись психологи. Вне зависимости от того, способны ли их находки пролить свет на личность писателя, они по существу иррелевантны в отношении его творчества, которое являет собой объективную реальность, и обусловлено писательской техникой и историческими обстоятельствами. Роясь в глубинах, мы рискуем повредить поверхность, а произведение искусства — это поверхность, созданная по формальным законам и открытая для публики. Тема сексуальных и садистских издевательств над детьми в прозе Достоевского имеет четко выраженное и обобщенное значение, и это подтверждается литературной традицией, чье влияние на Достоевского легко поддается подробному документальному обоснованию.

Достоевский считал истязание детей — особенно сексуальное унижение — символом зла в беспримесном и непоправимом действии. Он видел в нем воплощение (некоторые критики назвали бы это «конкретной универсалией») смертного греха. Мучить или насиловать ребенка значит осквернить образ Божий в человеке, то есть там, где этот образ сияет ярче всего. Но что еще ужаснее, это значит — поставить под сомнение саму возможность Бога, или, точнее, возможность того, что Бог поддерживает, в некотором смысле, схожесть со Своими творениями. Иван Карамазов говорит об этом четко и ясно:

«Понимаешь ли ты это, когда маленькое существо, еще не умеющее даже осмыслить, что с ним делается, бьет себя в подлом месте, в темноте и в холоде, крошечным свои кулачком в надорванную грудку и плачет своими кровавыми незлобливыми, кроткими слезками к „боженьке“!.. Я не говорю про страдания больших, те яблоко съели и черт с ними, и пусть бы их всех черт взял, но эти, эти!.. Что тут ад может поправить, когда те уже замучены?»

Доктрина о том, что человек впадает в грех уже одной своей взрослостью, — это странная теология, но Достоевский высказался недвусмысленно, и мы не сможем адекватно на нее отреагировать, если примемся выискивать личные мании, которые могли бы лежать в основе его сюжетов. В «Орестее», в «бурях» и «музыке» последних пьес Шекспира, в «Потерянном рае» и — пусть и совсем по-иному — в «Анне Карениной» на кону стоит богооправдание. Толстой цитирует обещание Божьего воздаяния. Достоевский задает вопрос, в чем справедливость и смысл подобного воздаяния, «когда дети уже замучены»? Мы принизим великий ужас и сострадание, содержащееся в этом вопросе, если припишем его к некоему подсознательному обряду искупления.

Кроме того, как я уже упоминал, преступление против ребенка — это фактическое и символическое зеркало отцеубийства. В этом дуализме Достоевский видел образ конфликта между отцами и детьми в России 1860-х годов. Шекспир прибегает к той же схеме в Третьей части «Генриха VI» для передачи тотального характера междоусобиц времен Войны Алой и Белой Роз.

Выбирая мотив сексуальной жестокости для объективизации своего морально-философского видения, Достоевский отнюдь не следовал некоему автономному эксцентрическому импульсу. Он работал в русле современной ему практики. Более того, ко времени начала публикации его романов и повестей истязание детей и соблазнение женщин деньгами или шантажом уже стали в европейской прозе общим местом. На самой заре готического романа в «Таинствах Удольфских» мы видим, как добродетельную красавицу подвергают мукам и заточают в темницу. Готический арсенал обновляется, и темницы превращаются в одинокие усадьбы, как в мелодрамах сестер Бронте, или потайные апартаменты, как у Бальзака в «Герцогине де Ланже». Не менее распространены были сюжеты о детях-калеках и нищих сиротах. Бодлеровская mendiante rousse[126] и малютка Тим из «Рождественской песни» Диккенса — двоюродная родня. Мастера саспенса и сентиментальности задолго до Достоевского разрабатывали психологическую истину о том, что увечность и беззащитность могут влечь к себе порок. Если нам понадобится сравнимое по трагичности с Достоевским изображение этой идеи, достаточно взглянуть на офорты и поздние полотна Гойи.

«Достоевские» притесняемые девы — Варвара, Катерина, Дуня, Катя — это вариации (нередко свежо и искусно выписанные) шаблонной темы. В Нелли из «Униженных и оскорбленных» отчетливо виден ее диккенсовский прототип. Когда Раскольников защищает Соню, а принц Родольф спасает Певунью (в «Парижских тайнах»), они разыгрывают универсальный сюжет, уже превратившийся в ритуал. Даже когда перед Достоевским стояли самые сложные и радикальные цели, он оставался верен современной мелодраме и ее клише. Старые развратники, волочащиеся за легкомысленными девушками, погрязшие в пороке сыновья, преследуемые дьяволом демонические герои, «падшие женщины» с золотой душой — это традиционный список персонажей в мелодраматическом репертуаре. Но благодаря волшебству гения они превратились в dramatis personae[127] «Братьев Карамазовых». А тому, кто считает, что исповеди Свидригайлова и Ставрогина в литературе беспрецедентны и происходят из обнаженности души Достоевского, следует, пожалуй, прочесть «Баламутку» Бальзака (1842), где немолодой человек достаточно откровенно желает двенадцатилетнюю девочку.

Знание традиции поможет нам и в понимании «достоевских» героев — поверженных ангелов, в которых память о спасении чередуется с инфернальной порочностью. В числе предшественников — мильтоновский Сатана, пламенные любовники из готических романов и романтических баллад, бальзаковские «влиятельные люди» вроде Растиньяка и Марсана, пушкинский Онегин и лермонтовский Печорин. Интересно отметить, что Достоевский считал князя Андрея из «Войны и мира» типичным «темным героем» романтической мифологии.

Ранние наброски Свидригайлова выглядят как пастиш под Байрона или Гюго:

«NB. Главное. Свидригайлов знает за собой таинственные ужасы, которых никому не рассказывает, но в которых проговаривается фактами: это судорожных, звериных потребностей терзать и убивать. Холодно-страстен. Зверь. Тигр».

С Валковским готическая интонация в «Униженных и оскорбленных» усиливается. Его внутренний конфликт между жестокостью и самопрезрением уже был в драматическом виде показан Байроном в Манфреде и Эженом Сю в Агасфере:

«Филантропом был; ну, а мужичка чуть не засек за жену… Это я сделал, когда романтизировал.

…

Я даже люблю потаенный, темный разврат, постраннее и оригинальнее, даже немножко с грязнотцой для разнообразия. Ха-ха-ха!»

Готическое злодейство порой разражается диким смехом.

В одной из записей Томаса Беддоуса[128], пуриста с готическим уклоном, мы находим формулу, которой в точности соответствуют и Свидригайлов, и Валковский, и Ставрогин и Иван Карамазов:

«слова их должны быть темными, исполненными глубокого смысла и коварными, они то симулируют искренность, то взрываются ядовитым сарказмом, дьявольским глумлением, грубостью слога».

Рогожин — тоже немалой частью принадлежит к байроновскому наследию. Это мрачный, меланхоличный юноша, который приносит в жертву все земные блага абсолюту своей страсти и убивает предмет любви в минуту благоговения и ненависти. Его взгляд обладает магнетической силой и преследует Мышкина, когда тот бродит по Петербургу. Это — один из штрихов устоявшегося готического метода; еще до Кольриджа гипнотический взгляд — как сияние в глазах Старого Морехода — стал одной из общепринятых примет романтического Каина.

Но несомненно, именно в Ставрогине традиционный материал использован с высочайшим мастерством. Как и в случае с прочими подобными персонажами, появлению Ставрогина предшествуют слухи о его причастности к неописуемым преступлениям. И тут Достоевский прибегает к любопытному — хоть и распространенному — мотиву. Намекают, будто Ставрогин одно время принадлежал к тайному обществу, тринадцать членов которого устраивали сатанинские оргии. Подобные тайные союзы (в них состоит обычно двенадцать или тринадцать человек) упоминаются и в других книгах Достоевского. Например, Алеша в «Униженных и оскорбленных» с восторгом рассказывает о группе — «человек двенадцать разного народу», — которая собирается и обсуждает злободневные вопросы. Эта идея могла привлекать писателя религиозной символикой (Иисус и апостолы) и ассоциациями с русской раскольнической традицией. Но опять же за «достоевской» интерпретацией этой темы следует видеть ее литературные предпосылки. Готический роман изобилует сатанинскими шабашами и оккультными союзами, практикующими черную магию и влияющими на политические и личные отношения. Это можно, например, проиллюстрировать знаменитой пьесой фон Клейста «Кетхен из Гейльбронна». Бальзак посвятил три мелодраматических романа подобному союзу, сплоченному узами секретности и взаимопомощи. Эти романы объединены в трилогию «История тринадцати», и она служит примечательным примером того, как готика проникает в ткань «высокой» литературы. Если нам понадобится иной ракурс этой темы в классике, достаточно вспомнить иронический взгляд на масонство в «Войне и мире».

В финальной версии «Бесов» Достоевский пожаловал Ставрогину княжеский титул лишь однажды, однако из черновиков ясно видно, что изначально Ставрогин задумывался именно как «князь». Обертона и подтексты чрезвычайно тонки: князем был двойной персонаж Мышкин-Рогожин, а Грушенька наделяет тем же титулом Алешу Карамазова. Для Достоевского это понятие несло в себе ритуальные и поэтические значения определенного — скорее всего личного — свойства. Во всех трех фигурах проглядывают скрытые аспекты Христа-мессии. Как я попытаюсь показать в следующей главе, Ставрогин несет в себе одновременно благодать и проклятие. Для Марии — в один из моментов повествования — он благородный избавитель, «ясный сокол и князь». Но рассматривая Ставрогина в этой смысловой плоскости — и в этом состоит моя мысль, — мы должны понимать, что в нем есть черты, заимствованные у Стирфорта из «Дэвида Копперфильда»[129], а титул может оказаться дальним отзвуком принца Родольфа[130] из «Парижских тайн». «Король Лир» существовал еще до Шекспира[131].

Достоевский — последний, кто стал бы отрицать многообразие своих заимствований. Упоминание в «Братьях Карамазовых» Анны Радклиф с ее «Таинствами Удольфскими» — это как приветствие, иронично отданное в знак признательности далекой во времени — но несомненной — предшественнице. Он не делал тайны из влияний, которые оказали на его искусство Бальзак, Диккенс и Жорж Санд в их самых сентиментальных и мелодраматических проявлениях. Из всех зрелых шедевров Шиллера он особенно выделял «Разбойников» за их безумие и ужас. Говорят, что в записных книжках Достоевского (не все из них пока опубликованы) полно чернильных рисунков готических окон и башен, а из воспоминаний его жены нам известно, что он был очарован и другой пра-темой мелодрамы — методами работы инквизиции. Это лишь одна из черт, роднящих готическое воображение Достоевского с Эдгаром По, писателем, к популяризации которого в России он приложил руку.

Всегда находились те, кто, распознав подобные особенности «достоевского» видения, не одобряли его. В письме Эдварду Гарнету Конрад ругал подобный образ опыта: «странные звери в зверинце или разбивающие себя вдребезги проклятые души». Генри Джеймс сообщил Стивенсону, что не смог осилить «Преступление и наказание». Автор «Доктора Джекила и мистера Хайда» возразил, что, мол, это его самого роман Достоевского чуть не «осилил». Нелюбовь Д. Г. Лоуренса к писательской манере Достоевского стала притчей во языцех; он сравнивал его прозу с крысой, верещащей в своем темном углу.

Находились и другие — те, кто стремился минимизировать степень реальной связи гения Достоевского с готической традицией. Можно вспомнить комментарий рассказчика в «Пленнице» Пруста:

«Эта новая, страшная красота домов, эта новая, сложная красота женских лиц, — вот то своеобразие, которое внес в мир Достоевский, и всякое сродство между ним и Гоголем или между ним и Полем де Коком, на которое указывают критики, не представляет никакого интереса, будучи чисто внешним по отношению к этой сокровенной красоте»[132].

Под «сродством» подразумеваются общепринятые традиции и отголоски готического и мелодраматического мировосприятия. А говоря о «сокровенной красоте», Пруст, вероятно, имел в виду преображение «достоевской» реальности через трагическое мироощущение. Признаю, первое невозможно было бы реализовать без второго.

Задача, которую решал Достоевский, состояла в следующем: постичь и воплотить реалии человеческой природы в череде предельных судьбоносных кризисов; перевести язык опыта на язык трагической драмы — единственный язык, который Достоевский считал правдивым — и при этом остаться в рамках натуралистических декораций современной городской жизни. Он не мог полагаться на то, что его читатели обладают навыками, необходимыми для того, чтобы разбираться в трагедии, — навыками, которые некогда были достаточно распространены и традиционны, чтобы на них могли опереться, скажем, елизаветинские драматурги, — и не мог выразить все необходимые смыслы в одном из тех исторических или мифологических контекстов, которые были под рукой у поэтов-трагиков, — поэтому ему пришлось приспособить под свои цели существующие традиции мелодрамы. Мелодрама отчетливо антитрагична; ее корневая формула — четыре акта явной трагедии, за которыми следует пятый, завершающийся спасением или искуплением. В силу условностей жанра, в двух шедеврах Достоевского — «Преступлении и наказании» и «Братьях Карамазовых» — действие завершается на взлете, что характерно для счастливых концовок мелодрамы. В «Идиоте» и «Бесах», напротив, занавес опускается в сумеречном лимбе безнадежности и открывшейся истины, это покой, наступивший после отчаяния, атмосфера, типичная для трагедии.

Вспомните некоторые сюжетные линии, эпизоды и острые диалоги, через которые Достоевский передает трагедийный взгляд: Рогожин преследует и едва не убивает князя, Ставрогин встречает Федьку у исхлестанного грозой моста, Иван Карамазов беседует с чертом. Эти сцены — каждая по-своему — выходят за пределы рационалистической или абсолютно светской традиции. Но любая из них все равно была понятна читателю благодаря рефлексам, внедренным в его чувственное восприятие авторами готических романов и мелодрам. Читая «Преступление и наказание», человек, уже знакомый с «Холодным домом» и «Грозовым перевалом», сразу испытывал ощущение встречи с чем-то знакомым, без чего нельзя установить необходимое взаимопонимание между автором и читателем.

Короче говоря, Достоевский принял предписание Белинского, что русская литература обязана быть реалистической и достоверно изображать общественно-философские дилеммы российской жизни. Однако Достоевский утверждал, что его реализм отличается от реализма Гончарова, Тургенева и Толстого. В Гончарове и Тургеневе он видел обычных живописцев поверхностного или типического, их видение не проникало в хаотические, но при этом фундаментальные глубины современного опыта. Описываемые Толстым реалии, с другой стороны, казались Достоевскому архаичными, не имеющими отношения к мукам сегодняшнего дня. Реализм Достоевского — если вспомнить его собственную фразу из набросков к «Идиоту» — был «трагифантастическим». Этот реализм стремился создать полную и правдивую картину, сосредоточив элементы нарождающегося российского кризиса в формах драмы и предельного откровения. Техника, благодаря которой Достоевскому удалось достичь подобной концентрации, была в значительной мере привнесена из истерической и успевшей набить оскомину литературной традиции. Но своей писательской практикой, к которой его гений сумел приспособить готику и мелодраму, Достоевский дал утвердительный ответ на вопрос, заданный одновременно Гете и Гегелем: возможно ли создать или хотя бы преподнести трагическое видение опыта в пост-вольтерианскую эпоху? Может ли трагическая нота зазвучать в мире, где рыночные площади, паперти храмов и стены замков утратили свою актуальность?

Со времен помоста в Эльсиноре и облицованных мрамором, вибрирующих пространств, где персонажи Расина исполняли на сцене истории о своем великом жребии, ничто не приблизилось плотнее к эпицентру и арене трагической драмы, чем «достоевский» город. В «Записках Мальте Лауридса Бригге» Рильке писал:

«Город объявил войну, навел ружье на мою жизнь, словно я провалил экзамен. В мою тишину ворвался крик города, бесконечный крик, и весь ужас города следовал за мной до самой моей безотрадной комнаты…»

Ужас города и его «крик» (тут нельзя не вспомнить известную картину Эдварда Мунка) — эта тема слышна у Бальзака, Диккенса, Гофмана и Гоголя. Достоевский добросовестно воздал должное своим кредиторам, отметив в самом начале «Униженных и оскорбленных», что персонажи сцены словно «выкарабкались из какой-нибудь страницы Гофмана, иллюстрированного Гаварни». Но он придал этому «крику города» хоральное звучание; в его руках город из простой мелодрамы перерос в трагедию. Разницу можно увидеть, если сравнить «Холодный дом» или «Тяжелые времена» с эффектами, которых добились Рильке и Кафка — при том, что оба они были искренними последователями «достоевского» стиля.

В романах Достоевского невозможно отделить «трагическое» от «фантастического». Более того, трагический ритуал взлетает над сиюминутной двухмерностью опыта именно посредством фантастического. В какие-то моменты мы ясно видим, как трагический агон проникает в жесты мелодрамы и, в итоге, преображает их. Но даже в трансформированном виде эти жесты служат Достоевскому не менее важным материалом, чем миф у древнегреческих драматургов или чем опера-сериа для раннего Моцарта.

Смерть Кириллова в «Бесах» подробнейшим образом иллюстрирует, как готическая фантазия и механизм ужаса могут произвести трагический эффект. Исходная предпосылка — неприкрытая мелодрама: Петр должен лично убедиться, что Кириллов покончит с собой, подписав бумагу, где он берет на себя вину за убийство Шатова. Но не исключено, что Кириллов, который мечется между метафизическим экстазом и острым презрением, не сможет все это выдержать. Тут и Мефистофель, и его пытающийся увернуться Фауст — оба во всеоружии. Петр достаточно хитер, и он понимает, что если переусердствует, подначивая Кириллова, то дьявольская сделка сорвется. После страстного диалога Кириллов поддается искушению отчаяния. Он хватает револьвер и бросается, хлопнув дверью, в соседнюю комнату. То, что следует за этим, сравнимо — в смысле литературной техники — с кульминационными моментами «Дома Эшеров» или с лихорадочной смертью героя «Шагреневой кожи». После десяти минут мучительной неизвестности Петр хватает догорающую свечу:

«Не слышно было ни малейшего звука; он вдруг отпер дверь и приподнял свечу: что-то заревело и бросилось к нему. Изо всей силы прихлопнул он дверь и опять налег на нее, но уже все утихло — опять мертвая тишина».

Петр понимает, что с противящимся метафизиком он должен сражаться до конца и, с пистолетом в руке, распахивает дверь. Перед ним — ужасное зрелище. Противоестественно бледный Кириллов стоит, не шевелясь, у стены. Исполненный слепой ненависти Петр собирается огнем свечи проверить, жив ли этот человек:

«Затем произошло нечто до того безобразное и быстрое, что Петр Степанович потом никак не мог уладить свои воспоминания в каком-нибудь порядке. Едва он дотронулся до Кириллова, как тот быстро нагнул голову и головой же выбил из рук его свечку; подсвечник полетел со звоном на пол, и свеча потухла. В то же мгновение он почувствовал ужасную боль в мизинце своей левой руки. Он закричал, и ему припомнилось только, что он вне себя три раза изо всей силы ударил револьвером по голове припавшего к нему и укусившего ему палец Кириллова. Наконец палец он вырвал и сломя голову бросился бежать из дому, отыскивая в тесноте дорогу. Вослед ему из комнаты летели страшные крики:

— Сейчас, сейчас, сейчас, сейчас…

Раз десять. Но он все бежал и уже выбежал было в сени, как вдруг послышался громкий выстрел».

Любопытен мотив укуса. Не исключено, что он происходит из «Дэвида Копперфильда», и еще мы обнаруживаем его в ранних набросках к Разумихину из «Преступления и наказания». В «Бесах» он проявляется трижды: Ставрогин кусает за ухо губернатора; нам рассказывают историю, где юный офицер кусает старшего по званию; и мы видим, как Петра кусает Кириллов. Последний эпизод отличается особым ужасом. По всей видимости, Кириллов к тому моменту уже лишен человеческого рассудка. Та часть разума, которая у него еще осталась, зафиксирована на мысли о самоуничтожении. Смерть в форме животного, которое «ревет» и кусается своими дикими зубами, — это то, чему он сейчас подчинен. Когда из него вдруг прорывается человеческий голос, этот голос обретает форму одного и того же слова, повторенного десятикратно. Кирилловское безумное «сейчас!» — это аналог пятикратного «никогда!» короля Лира. В случае с Лиром дух отвергает разрушение и цепляется за единственное слово как за дверь в жизнь; а во втором случае мы видим дух, сливающийся в объятиях с мраком. Кириллов совершает самоубийство в безнадежном отчаянии, поскольку не смог убить себя в знак утверждения свободы. Оба выкрика невыразимо трогают нас, несмотря на то, что обстоятельства, в которых они родились, крайне фантастичны.

Петр крадется назад и обнаруживает на полу «брызги крови и мозга». Оплывающая свеча, труп инженера, Петр с кровоточащим пальцем и нечеловеческим выражением лица — все это чистая мелодрама, подобная лицу Фейгина в окне или ужасной сцене истязаний в «Ностромо» Конрада. Но мелодраматические черты отнюдь не ослабляют трагический замысел и не уводят от него; напротив — они ему служат. Этот эпизод подтверждает мысль, сформулированную Аристотелем в «Поэтике»: «Достигать через зрелище даже не ужасного, а только чудесного — это совсем не имеет отношения к трагедии»[133]. Роман Достоевского — это «роман ужасного», «роман страха», но «страх» выходит за рамки этого термина в том смысле, в каком Джойс определил его в «Портрете художника»:

«Страх — это чувство, которое останавливает мысль перед всем значительным и постоянным в человеческих бедствиях и заставляет искать их тайную причину»[134].

«Трагифантастический» реализм Достоевского с его готическими приемами показывает непримиримую разницу между толстовской и «достоевской» концепциями искусства романа. В произведениях Толстого — особенно в поздних рассказах — тоже можно найти элементы демонизма и одержимости, которые подводят повествование к границам мелодрамы. В «Записках сумасшедшего», посмертно опубликованном фрагменте, мы видим моменты чистейшего ужаса:

«Как-то жизнь и смерть сливались в одно. Что-то раздирало мою душу на части и не могло разодрать. Еще раз прошел посмотрел на спящих, еще раз попытался заснуть, все тот же ужас красный, белый, квадратный».

Но эта интонация, где проглядывает позднейший переход готики в сюрреализм, у Толстого встречается чрезвычайно редко. Если рассматривать в целом, атмосфера его романов исполнена нормальностью и здоровьем. Она пропитана чистым контрастным светом. С учетом очевидной разницы толстовский ракурс можно описать фразой из «Радуги» Д. Г. Лоуренса: «Запущенное Рождеством колесо животворящей цикличности продолжало крутиться»[135]. Если не считать «Крейцерову сонату» и «Отца Сергия», можно сказать, что Толстой преднамеренно избегал присущих готике мотивов зла и извращения. В ранних набросках к «Войне и миру» есть недвусмысленные намеки на инцестуальные отношения между Анатолем и Элен Курагиными. Но по мере продвижения работы над романом Толстой постепенно удалял все следы этой темы, оставив в окончательной версии лишь пару косвенных упоминаний. Мысленно возвращаясь к своему рухнувшему браку, Пьер вспоминает, как «Анатоль ездил к ней занимать у нее денег и целовал ее в голые плечи. Она не давала ему денег, но позволяла целовать себя».

Толстовский «пасторализм» был очевидно связан с его неприятием современной мелодрамы. Пьер любуется Москвой только под открытым морозным небом, или же когда город лежит в руинах. Приехав в Москву, Левин спешит в ту часть города (замерзший пруд), которая ближе всего напоминает сельскую обстановку. Толстой остро чувствовал городскую нищету и темноту; он проводил долгие часы в глубинах трущоб и богаделен. Но он не отражал это знание в своем искусстве — особенно в период расцвета. Насколько обязательно эпический метод связан с пасторальным фоном — это, как я уже говорил, вопрос весьма сложный. Но ряд критиков, включая, например, Филипа Рава[136], утверждают, что разница между искусством Толстого и Достоевского — как в технике, так и в картине мира — может быть в итоге сведена к вневременному контрасту между городом и деревней.

VII

Из всех существ, населяющих, по выражению профессора Поджоли[137], «известково-кирпичные монады» у Достоевского, самый знаменитый — это «подпольный человек». Его символической роли и значению его различных ипостасей посвящено множество критических текстов. Он — l’étranger[138], l’homme révolté[139], der unbehauste Mensch[140], маргинал, изгой. Достоевский считал его самым пронзительным из своих персонажей. В записных книжках к «Подростку» он свидетельствовал:

«Только я один вывел трагизм подполья, состоящий в страдании, в самоказни, в сознании лучшего и в невозможности достичь его и, главное, в ярком убеждении этих несчастных, что и все таковы, а стало быть, не стоит и исправляться!»

В драме города подпольный человек — это одновременно тот, кто испытывает унижения, и обязательный хор, чьи ироничные комментарии обнажают лицемерие условностей. Замуруйте его среди бочонков амонтильядо, и его сдавленный шепот снесет весь дом. У человека из низов есть разум, но нет силы, есть желание, но нет возможностей. Промышленная революция научила его читать, но оставила минимум времени на досуг, а сопутствующий триумф капитала и бюрократии отнял у него шинель. Он жмется за своим чиновничьим столиком — Бартлби[141] на Уолл-стрит или Йозеф К. в конторском кабинете, — горько и раболепно тянет свою лямку, мечтает о мирах побогаче и вечером бредет домой. Он живет, по выражению Маркса, в безрадостном лимбе между пролетариатом и буржуазией. Гоголь подробно рассказал, что происходит с этим человеком, если он приобретает шинель, и призрак Акакия Акакиевича Башмачкина еще долго будет преследовать не только петербургских чинов и ночных городовых, но и воображение европейских и русских романистов вплоть до Кафки и Камю.

Несмотря на значение гоголевского архетипа и справедливые претензии Достоевского на оригинальность его «Записок из подполья», корни «подпольного человека» уходят в глубокую древность. Если мы вообразим его в виде ewig verneinende Geist[142], того самого камешка презрения в ботинке мироздания, то поймем, что он стар как Каин. Более того, он ровесник не только Каину, но и Адаму, ибо после грехопадения в каждом человеке есть частичка подполья. Характерные для «достоевского» персонажа манеры, ернический тон, смесь униженности и высокомерия видны в гомеровском Ферсите, в нахлебниках из древнеримской сатиры и комедии, в легендарном Диогене, в диалогах Лукана[143].

Подобный типаж дважды фигурирует у Шекспира — в образах Апеманта[144] и Ферсита[145]. На щедрое приветствие Тимона «язвительный философ»[146] отвечает:

«Нет, радовать тебя я не желаю:

Я с тем пришел, чтоб выгнал ты меня»[147].

Как и рассказчик у Достоевского, Апемант пришел «чтоб наблюдать» и впадает в гнев, если богач пытается его угостить. Он ценит истину, которая ранит, и воплощает собой честность, крупным шрифтом начертанную поперек его ехидства. Что касается Ферсита, его упоминает, имея в виду себя самого, Трусоцкий в «Вечном муже», когда цитирует известное двустишье из шиллеровского «Торжества победителей»:

«Нет великого Патрокла,

Жив презрительный Ферсит!»[148]

Был ли Достоевский знаком с шекспировской версией — неизвестно, хотя это вероятно. Некоторые монологи Ферсита в «Троиле и Крессиде» запросто могли бы стать эпиграфом к «Запискам из подполья»:

«Ну что, Терсит? Как! Заблудился в лабиринте собственной ярости? Неужто же этот слон Аякс довел тебя до такого состояния? Когда он бьет меня, я смеюсь, и это меня утешает. Конечно, лучше бы, чтобы я его бил, а он надо мной смеялся. Ах, черт возьми! Да я научусь ворожить и вызывать чертей, чтобы только найти выход из такого омерзительного унижения»[149].

Подобно Ферситу, подпольный человек непрерывно ведет беседы с самим собой. Его чувство отчуждения столь велико, что он видит «инаковость» даже в зеркале. Он — противоположность Нарциссу, и гневается на мироздание именно потому, что не может поверить — как столь презренное существо, как он, могло быть создано по образу Божьему. Он завидует богатству и власти, ведь ирония не защитит от зимней стужи. Но в своем подполе, в «лабиринте ярости», он замышляет месть. Он «вызовет чертей», и однажды мелкие чинуши, которые помыкают им, кучера, которые окатывают его грязью, величавые лакеи, которые захлопывают двери у него перед носом, дамы, которые хихикают над его поношенной жилеткой, домовладельцы, которые подстерегают его на темной лестнице, — все они еще поползают у его ног, ног победителя. Это — мечта Растиньяка, мечта Жюльена Сореля, это — не идущая из головы фантазия сонма живущих впроголодь чиновников и безработных репетиторов, которые заглядывают снаружи в горящие праздником окна романа XIX века.

Но подпольный человек необходим тем, кто стоит выше него. Он — напоминание о смертности в минуты гордыни, паяц-правдоруб, наперсник, который расшатывет иллюзию. Его отзвуки видны в Санчо Пансе, в Дон Хуановом Лепорелло, который требует свою плату даже перед лицом ада, в Фаустовом Вагнере. Поддакивая или переча своим хозяевам, или ставя их слова под сомнение, он способствует процессу самоопределения, и этот процесс — как мы видим из роли Шута в «Короле Лире» — один из главных элементов динамики в трагедии. Благодаря присущим неоклассицизму канонам приличия, подпольный человек превратился в респектабельного придворного. Но его основная функция осталась прежней: он обнажает лицемерие высокой риторики и принуждает благородных персонажей переживать моменты истины (можно вспомнить Кормилицу в «Федре»). Таким образом, наперсники у Корнеля и Расина иллюстрируют образ «стороннего наблюдателя», который поначалу буквально и был самостоятельной личностью, а позднее стал полноправным внутренним голосом в душе персонажа.

Это признание проглядывало уже в портретном изображении Доброй и Злой Воли в борьбе за душу Обывателя, то есть, Фауста, в средневековых моралите. Мы видим соответствующие намеки в аллегорических беседах между «разумом» и «страстью» в ренессансной и барочной любовной и философской лирике. Но утверждение, что внутри каждого отдельно взятого человека могут сосуществовать конфликтующие личности, и что в низких, иронических, иррациональных чертах сознания может быть больше правды, чем в иллюзии складности и разумности, предъявляемой внешнему миру, — все это впервые было изложено лишь в XVIII веке. Именно в то время, выражаясь словами Бердяева из его «Миросозерцания Достоевского», «бездна разверзлась в глубине самого человека, и там снова открылся Бог и дьявол, небо и ад». Первым «современным» персонажем, как указал Гегель, был племянник Рамо из воображаемого диалога Дени Дидро. Кроме того, он был и прямым предшественником подпольного человека.

Племянник Рамо — музыкант, мим, нахлебник, философ — одновременно высокомерен и раболепен, энергичен и ленив, циничен и искренен. Он прислушивается к себе, словно уличный скрипач — к своему инструменту. Внешне он типичный представитель рода подпольных:

«Когда я, жалкое существо, возвращаюсь вечером на свой чердак и забираюсь на свое убогое ложе, я весь съеживаюсь под одеялом, в груди — стеснение и трудно дышать; я будто и не дышу, а жалобно, еле слышно стону. А между тем какой-нибудь откупщик так храпит, что стены его опочивальни дрожат всей улице на диво»[150].

В архитектуре символизма чердаки и подвалы поменялись местами. Подвал, или, как сказал бы Достоевский, помещение сразу под половыми досками, — более сильный образ. Мы склонны воображать душу ярусами, и у нас выработалась языковая привычка, внушающая, что силы протеста и безумия поднимаются «снизу».

Племянник Рамо оказался пророком не только в своем противоречивом самоосмыслении, но и в открытом провозглашении того типа сокровенной правды, которую представители более ранних литератур маскировали или подавляли. Он был одним из первых исповедующихся в современном смысле, находясь у истоков традиции, которой предстоит долгая жизнь. В «Записках из подполья» эта традиция проявлена недвусмысленно. Но Достоевский полагал, что его предшественники, включая Руссо, были не вполне честны. Некоторые из них прикрывались лохмотьями, но никто не выходил по-настоящему голым.

Как остроумно отметил Низар[151], романтизм показал, что язык аристократии не всегда эквивалентен аристократизму языка. «Подпольные люди» пошли еще дальше. Они объявили, что литература, где изображены исключительно публичные действия и гостиные — гостиные и в душе, и в доме — есть придаток лицемерия. В человеке больше мрака, чем это могло присниться психологии рационализма. Они были заворожены сошествием разума в его собственные глубины — приключением столь великим, что внешняя реальность в сравнении с ним кажется пустяком. В 1799 году в своей книге, озаглавленной, что примечательно, «Нарывы воображения», Ж.-М. Шассеньон[152] восклицал:

«Всему сущему я предпочитаю себя; именно со своим „я“ мне довелось провести прекраснейшие минуты жизни; этого „я“ самого по себе, окруженного могилами и взывающего лишь к Великому, было бы достаточно мне для умиротворения среди руин вселенной».

Последний образ — пророчество о пределах, каких может достичь солипсизм. Он в точности предвосхищает восклицание рассказчика у Достоевского:

«Свету ли провалиться, или вот мне чаю не пить? Я скажу, что свету провалиться, а чтоб мне чай всегда пить».

Хотя преемники Дидро, включая Достоевского, открыли множественный образ индивидуальной души и продвинулись далеко вглубь словаря подсознания, фигура подпольного человека успела пройти через одну фантастическую промежуточную стадию. Готический «двойник» был попыткой четко выразить и конкретизировать новую психологию. Одна половина «двойника» олицетворяет привычную, рационалистическую, социальную часть человека. А другая — воплощает его демоническое подсознательное, чуждое разуму и потенциально преступное. Временами — как в новеллах По и Мюссе, в Ахаве и Федалле, в Мышкине и Рогожине — двойник, на самом деле, предполагает роковое сосуществование двух взаимозависимых, но отдельных людей. А в других случаях «двойники» сплавлены в едином персонаже — в Джекиле-Хайде или в Дориане Грее. Даже когда Достоевский использует не самые утонченные версии этого мифа — например, в «Голядкине»[153] или в беседах Ивана Карамазова с чертом, — он все равно показывает себя выдающимся исследователем шизофренического сознания. Но именно в «Записках из подполья» он наиболее убедительно решил задачу — как озвучить единым голосом многоязычный хаос бессознательного.

Я не возьмусь за разбор специальных философских смыслов этого произведения. Даже если бы Достоевский больше ничего не написал, он все равно вошел бы в число архитекторов современной мысли. Как мы знаем, «Записки» состоят из двух частей, первая из которых, в основном, — монолог о парадоксе свободной воли и естественного закона. В своем объемном трактате «Философия Достоевского» Райнхард Лаут[154] обсуждает эпистемологическое значение этого текста. Он делает предположение, что этот монолог в немалой степени имел целью опровергнуть утилитарно- эмпирический оптимизм Бентама[155] и Бокля[156] (Достоевский неоднократно выражает несогласие с Боклем в черновиках к «Братьям Карамазовым»). Далее Лаут утверждает, что экзистенциалистское прочтение «Записок» — как у Шестова, например, — ошибочно, поскольку в нем не учтены ирония авторской интонации и консерватизм личных взглядов писателя.

Библиография работ о психологии и психоанализе в «Записках из подполья» довольно обширна. Из всех «достоевских» «поверхностей» эта книга менее всего противится подобному подходу. Более того, убедительности придает тот факт, что «Записки» создавались в период горестных эмоциональных переживаний ее автора[157].

Однако, отдавая должное яркому обаянию «Записок» с точки зрения метафизики и психологии, нельзя пройти мимо того, как автор приспособил превалирующие литературные приемы и традиции для своих целей. Погребения заживо, спуски в гроты, погружения в водовороты или канализацию и фигура искупающей грехи проститутки — все это было общим местом в романтической мелодраме. Подполье, которое рассказчик «носит в своей душе», обладает особыми литературно-историческими интонациями, и не факт, что оно было присуще самому Достоевскому. Более того, в кратком вступлении автор говорит, что он описывает «один из характеров протекшего недавнего времени», и что его личность «явилась и должна была явиться в нашей среде». В этом смысле произведение в целом хорошо вписывается в ряд других примеров полемики Достоевского с идеями духовного нигилизма.

В конце Первой части Достоевский рассматривает проблему литературной формы. Рассказчик собирается изложить принципы абсолютной искренности: «Теперь я именно хочу испытать: можно ли хоть с самим собой совершенно быть откровенным и не побояться всей правды?» Это предложение перекликается со знаменитым первым абзацем «Исповеди» Руссо, и рассказчик тут же отмечает, что «по мнению Гейне, Руссо… непременно налгал на себя… и даже умышленно налгал, из тщеславия». И добавляет: «Я уверен, что Гейне прав». Присутствие Гейне в этом контексте иллюстрирует работу символического воображения: из-за своего долгого и мучительного «погребения» в Matratzengruft[158] — буквально в гробнице недуга — Гейне стал архетипом подпольного человека. В отличие от Монтеня, Челлини или Руссо,

«если я и пишу как бы обращаясь к читателям, то единственно только для показу, потому что так мне легче писать. Тут форма, одна пустая форма, читателей же у меня никогда не будет».

Здесь используется традиционный прием для создания подобного эффекта; нас просят поверить, что рукопись, которая не предназначалась для публикации, была анонимно «переписана»[159].

Подобные претензии на приватность, разумеется, риторичны. Но в основе лежит реальная проблема. Когда подсознательное хлынуло в поэтику, и появились попытки изобразить персонаж в его разделенной целостности, классических методов нарратива оказалось недостаточно. Достоевский считал, что дилемма неадекватности формы («Исповедь» Руссо) влечет за собой более существенную дилемму неадекватности истины. Современная литература стремилась разрешить эту задачу разными способами, но ни чередование «открытой» и «приватной» речи в «Странной интерлюдии» Юджина О’Нила, ни поток сознания, доведенный до совершенства Джойсом и Германом Брохом, не нашли окончательного решения. Передаваемое на языке подсознания слишком быстро конвертируется в наш синтаксис. Возможно, мы еще не научились слушать.

«Записки из подполья» экспериментальны скорее в смысле диапазона содержания, чем в смысле смещения или углубления нарративной формы. И опять же, главенствующий метод здесь — драма: автор сжимает ход внешних происшествий, сводя их к ряду кризисов и заставляя рассказчика говорить с исступленной искренностью, которую люди — в менее крайних обстоятельствах — позволяют себе лишь в потайных мыслях. В «Записках» противостояние души и безумия доведено до предела, и читатель подслушивает истины, внушающие не меньший ужас, чем те, что Данте услышал в аду.

Окружающая обстановка — архи-«достоевская»: «дрянная, скверная» комната на окраине Петербурга, «самого отвлеченного и умышленного города на всем земном шаре». Погода описана в соответствующем ключе:

«Нынче идет снег, почти мокрый, желтый, мутный. Вчера шел тоже, на днях тоже шел. Мне кажется, я по поводу мокрого снега и припомнил тот анекдот, который не хочет теперь от меня отвязаться. Итак, пусть это будет повесть по поводу мокрого снега».

В следующих предложениях, которые открывают Вторую часть, мы читаем:

«В то время мне было всего двадцать четыре года. Жизнь моя была уж и тогда угрюмая, беспорядочная и до одичалости одинокая».

На ум приходит Вийон — первый великий голос из подполья европейского мегаполиса. У него тоже были и раздумья о «прошлогоднем снеге», и «рубеж тридцатилетия» (и разве не превосходно совпадение, что легенда о Марии Египетской, которая фигурирует у Вийона в нескольких стихах, упоминается и в «Подростке»?)

«Я» из «Записок» неоднократно заявляет, что его философия — это плод «сорока лет подполья», сорока лет, уединенно проведенных в самокопании. Здесь трудно не вспомнить о сорокалетних скитаниях народа Израиля или о сорока днях, проведенных Иисусом в пустыне. Ибо нельзя рассматривать «Записки из подполья» как нечто обособленное. Они тесно связаны с символикой и тематикой главных произведений Достоевского. Проститутку, например, зовут Лиза. В заключительной драматической сцене она сидит заплаканная на полу:

«В этот раз она уже все знала. Я оскорбил ее окончательно, но… нечего рассказывать. Она догадалась, что порыв моей страсти был именно мщением, новым ей унижением…»

Эти строчки — как заметки на полях к сцене между Лизой и Ставрогиным в «Бесах», прообраз отношений между Раскольниковым и Соней в «Преступлении и наказании». И «достоевская» символика первозданного зла в словах рассказчика тоже присутствует. Когда он спрашивает Лизу, зачем она покинула отчий дом и отправилась в бордель, та намекает на некий таинственный позор: «А коль того хуже?» Подсознательно (драматизм здесь не менее тонок и открыт к любому сдвигу смысла, чем у Шекспира) подпольный человек ухватывается за ее намек. Он признается, что будь у него дочь, то «кажется, дочь больше, чем сыновей, любил бы». Далее он рассказывает об одном отце, который «руки-ноги» своей дочери целовал. «Она ночью устанет — заснет, а он проснется и пойдет сонную ее целовать и крестить». Это мне кажется прямой отсылкой к бальзаковскому «Отцу Горио». А за ним лежит мотив инцеста между отцом и дочерью, который — в виде истории Ченчи — увлекал Шелли, Стендаля, Лэндора[160], Суинберна, Готорна и даже Мелвилла. Рассказчик делает характерное признание о том, что не выдал бы дочь замуж:

«Ревновал бы, ей-богу. Ну, как это она другого станет целовать? Чужого больше отца любить? Тяжело это и вообразить».

И с фрейдовским глубокомыслием заключает, что «тот, кого дочь сама полюбит, всегда всех хуже отцу кажется».

В «Записках» мы обнаруживаем даже следы мифа о «двойнике», который — из-за представлений Достоевского о человеческой душе — подан архаично. Ворчливый зануда Аполлон — это одновременно и слуга подпольного человека, и его безотлучная тень:

«Моя квартира была мой особняк, моя скорлупа, мой футляр, в который я прятался от всего человечества, а Аполлон, черт знает почему, казался мне принадлежащим этой квартире, и я целых семь лет не мог согнать его».

И все равно — даже если мы отметили в «Записках» элементы традиционной литературы и указали на ближайшие связи «Записок» с другими произведениями Достоевского — этот текст имеет все права на то, чтобы считаться глубоко оригинальным. В нем с потрясающей точностью взяты неслыханные ранее аккорды. А по силе влияния на мысль и писательскую технику ХХ века с ним не сравнится ни одно другое произведение Достоевского.

Портрет рассказчика — сам по себе практически беспрецедентный шедевр:

«Мне теперь хочется рассказать вам, господа, желается иль не желается вам это слышать, почему я даже и насекомым не сумел сделаться. Скажу вам торжественно, что я много раз хотел сделаться насекомым. Но даже и этого не удостоился».

Этот образ, откуда, очевидно, выросло «Превращение» Кафки, проводится через все повествование. Некоторые персонажи считают рассказчика чем-то вроде «самой обыкновенной мухи». Он сам описывает себя «самым гадким… из всех на земле червяков». Подобные образы сами по себе не новы, «насекомая» символика Достоевского восходит еще к Бальзаку. Но Достоевский методично и последовательно использует эти образы для «дегуманизации» и обезличивания человека — вот в чем новизна и ужас. Рассказчик сжался в своей норе, он выжидает «в своей щелочке». Его сознание заражено ощущением своей животной сущности. Древние метафоры, уподобляющие человека червям или хищникам, сравнение в «Короле Лире» человеческой смерти с истреблением мух — все это Достоевский преобразовал в психологическую реальность, в действительное состояние сознания. Трагедия подпольного человека состоит буквально в его отходе от человечества. Этот отход недвусмысленно проявлен через мучительное бессилие в его посягательстве на Лизу. Под конец его зрение проясняется:

«Мы даже и человеками-то быть тяготимся, — человеками с настоящим, собственным телом и кровью; стыдимся этого, за позор считаем».

Если можно выделить какой-либо главный элемент, привнесенный современной литературой в наше мировоззрение, то это — именно то самое ощущение дегуманизации.

Чем это ощущение вызвано? Возможно, оно стало результатом индустриализации жизни, принижения человеческой личности в пустой, не различающей имен монотонности промышленных процессов. В «Записках» Достоевский описывает «толпу всякого прохожего, промышленного и ремесленного люду, с озабоченными до злости лицами». Наряду с Энгельсом и Золя он был одним из первых, кто осознал, как фабричный труд стирает с человеческого лица индивидуальность и игру ума. Но что бы ни лежало у истоков «стыда быть человеком», этот стыд в нашем веке приобрел размеры куда более зловещие, чем те, что предвидел Достоевский. В притче «Звери» Пьер Гаскар[161] рассказывает, как царство животных вытесняет людей в мире концлагерей и газенвагенов. В камерном ключе Джеймс Тербер[162] показал, как под несовершенной человеческой кожей проступают черты животных. Ибо после «Записок из подполья» мы знаем, что насекомое способно частично взять на себя роль человека. В античной мифологии шла речь о людях-полубогах, а пост-Достоевская мифология описывает тараканов-полулюдей.

В «Записках» концепция негероического подведена к новому пределу. Марио Прац показал, что отказ от героического типажа был одной из важных тенденций викторианской литературы. Гоголь и Гончаров из негероического главного героя вывели фигуру, символизирующую современную им Россию. Но Достоевский пошел еще дальше. Его рассказчик не просто демонстрирует падение и ненависть к самому себе, он гнусен неподдельно. Повествуя о своем низком опыте, он называет это «исправительным наказанием» — причем, с истерически-злорадной интонацией. Возьмем жуткие гоголевские «Записки сумасшедшего» или тургеневский «Дневник лишнего человека» — оба сочинения написаны в «негероическом» ключе, но при этом приводят нас к состраданию, благодаря изящной и ироничной подаче. Толстовский Иван Ильич — вот уж кто посредственность и эгоист — и тот, в конечном счете, оказывается облагорожен своим неотступным отчаянием. Однако в «Записках» Достоевский обращается со своим материалом с абсолютной безжалостностью. В постскриптуме сказано, что существуют и дальнейшие записи «этого парадоксалиста», но едва ли они достойны публикации. Нас умышленно оставили перед пустотой.

Изобразив «антигероя», Достоевский породил легион последователей. Добавьте к этому методу куда более старую традицию плутовского романа, и вы увидите кающегося грешника из книг Андре Жида. «Падение» Камю — это вполне прозрачная по интонации и структуре имитация «Записок», а у Жене логика чистосердечного признания и деградации доведена до уровня фекалий.

И, наконец, громадное значение «Записок из подполья» состоит в том, что в них с максимальной ясностью сформулирована критика чистого разума, которая набирала силу в искусстве романтизма. Некоторые из пассажей, где герой бунтует против естественного закона, сделались общим местом в метафизике ХХ века:

«Господи Боже, да какое мне дело до законов природы и арифметики, когда мне почему-нибудь эти законы и дважды два четыре не нравятся? Разумеется, я не пробью такой стены лбом, если и в самом деле сил не будет пробить, но я и не примирюсь с ней потому только, что у меня каменная стена и у меня сил не хватило».

Как может воля человека — вопрошал Ахав — достичь полной свободы, «если не прорвавшись сквозь стены»?[163] Неэвклидовой геометрии и мудреным для нас фантазиям современной алгебры было суждено пробить некоторые из тех аксиоматических стен. Но бунт «достоевского» рассказчика всебъемлющ. Насмешливо отвергая всех этих savants[164], гегельянских идеалистов и верующих в рациональный прогресс, он выдвигает декларацию независимости от разума. Задолго до своих последователей- экзистенциалистов подпольный человек провозгласил величие абсурда. Именно поэтому Достоевского столь часто помещают в пантеон современной метафизики наряду с другими бунтовщиками против либерального эмпиризма — Паскалем, Блейком, Кьеркегором и Ницше.

Было бы чрезвычайно увлекательно исследовать источники «достоевской» диалектики. Кондорсе утверждал, что если люди скажут calculemus[165] — освоив механизмы разума в ньютоновском мире, — то природа сама даст все ответы. А Достоевский говорит — «нет». Он говорит «нет» спенсеровской вере в прогресс и рациональной физиологии Клода Бернара (гения, о котором Митя Карамазов отзывается с особым гневом). Можно увидеть элементы философии Руссо в том, как подпольный человек презирает формальные авторитеты, и в его одержимости главенством воли. Ибо между высказыванием Руссо, что именно личная совесть есть «непогрешимый ценитель добра и зла, уподобляющий человека Богу»[166], и готовностью рассказчика из «Записок» отвергнуть естественный закон вместе с категориями общепринятой логики существует сложная, но очевидная связь. Однако эти вопросы потребовали бы специального исследования.

Здесь же нам нужно подчеркнуть, что «Записки из подполья» явили собой великолепное решение проблемы философского содержания внутри литературной формы. В отличие от contes philosophiques[167] эпохи Просвещения или романов Гете, где общие размышления подчеркнуто отделены от сюжетной части, в «Записках» отвлеченные рассуждения и драма сливаются воедино — выражаясь аристотелевскими категориями, «мысль» сочетается с «фабулой». Ни «Заратустра» Ницше, ни теологические аллегории Кьеркегора в жанровом смысле до «Записок» не дотягивают. Как и у Шиллера, на которого Достоевский всегда равнялся, его книги — редкий пример творческого баланса между поэтической и философской мощью.

В «Записках из подполья» — весь Достоевский, хоть мы и всецело понимаем, что взгляды рассказчика нельзя отождествлять с политической программой или официальным православием писателя. И нигде резче всего не проявился контраст между Достоевским и Толстым. Толстовский персонаж остается человеком даже в самом униженном положении; при прочих равных, пожалуй, позор лишь углубляет человечность его природы, ярче ее проявляет. Пользуясь формулировкой Исайи Берлина, Толстой разглядывал человека «при естественном, неизменном дневном свете». Галлюцинаторное схлопывание человеческого в животное было чуждо его мировоззрению. Даже в самых горьких своих проявлениях толстовский пессимизм всегда компенсировался общей верой в то, что человек, цитируя Фолкнера, «не только выстоит, он — победит»[168].

Толстовские «антигерои» — например, рассказчик из «Крейцеровой сонаты» — сохраняют в своем страдании человечность, утверждают нравственность; они и подпольный человек с его желчным мазохизмом — небо и земля. Эта разница яркой искрой сверкнула в одном из шекспировских диалогов между Апемантом и поверженным Тимоном. Даже когда у последнего не осталось ничего, кроме ненависти и насмешек над собой, у нас все равно создается ощущение, будто он по-прежнему владеет «шумными слугами» — например, «холодным ветром»[169].

Несмотря на неприятие схоластики и идеализма, толстовская философия глубоко рациональна. Всю свою жизнь Толстой стремился найти объединяющий принцип, который позволил бы примирить множественную индивидуальность опыта с понятием об упорядоченном мире. Достоевский же воздавал должное абсурду, посягая на обыденную механику повторяемости и определенности. С точки зрения Толстого это казалось, наверное, желчным безумием. Толстой — пользуясь формулировками Вяземского — был «отрицателем»[170]. Но своими «отрицаниями» он, словно топором, прорубал в чаще путь к свету. Кульминация его картины мира — гуманизм, финальное «Да» из монолога Молли Блум. В дневнике от 19 июля 1896 года Толстой пишет, как он заметил посреди вспаханного поля три отростка репейника, один из которых сохранял жизнь:

«…черный от пыли, но все еще жив и в середине краснеется… Хочется написать. Отстаивает жизнь до последнего, и один среди всего поля, хоть как-нибудь, да отстоял ее».

Рассказчик в «Записках из подполья» своими поступками и языком выражает финальное «Нет». Когда Толстой в беседе с Горьким заметил, что Достоевскому следовало бы «познакомиться с учением Конфуция или буддистов, это успокоило бы его», подпольный человек, наверное, саркастически взвыл бы из своей норы. Наша эпоха показала обоснованность этого сарказма. Univers concentrationnaire[171], мир лагерей смерти, неопровержимо подтвердил глубину проникновения Достоевского в дикарскую природу человека, его склонность — как индивидуально, так и в толпе — затаптывать внутри себя искры человечности. Подпольный рассказчик определяет свой биологический вид как «существо на двух ногах и неблагодарное». Толстой тоже осознавал, что благодарность отнюдь не в избытке, но он никогда не написал бы «существо», у него всегда — «человек».

Если мы порой считаем его старомодным, это указывает на разрушение наших базовых установок.

Об авторе

Доктор Френсис Джордж Стайнер — современный франко-американский эссеист, романист, философ и литературный критик. Джорджа Стайнера нередко называют универсальным человеком и справедливо превозносят как подлинного ученого, чья мысль способна выходить за пределы дисциплин и преодолевать национальные барьеры. Поклонники Стайнера отзываются о нем как об одном из величайших умов в современном мире литературы. Профессиональная карьера Стайнера продолжается уже полвека. Он преподавал различные литературоведческие дисциплины в Женевском университете, в Оксфорде и Гарварде. Его перу принадлежит более сорока работ, включающих в себя статьи, художественные произведения, поэзию и исследования, посвященные отношениям между языком, литературой и обществом. Основная сфера научных интересов Стайнера — компаративистика, а его критические работы посвящены культурологическим и философским вопросам, а также проблемам перевода и природе языка и литературы.

Джордж Стайнер родился в 1929 году в Париже. Он вырос в мультилингвистической семье и с детства говорил на трех языках — французском, немецком и английском. Юность Стайнер провел в Чикаго, куда его родители переехали во время войны. В Чикагском университете он изучал литературу, математику и физику. Степень магистра Стайнер получил в Гарвардском университете, а затем посещал Баллиол-колледж Оксфордского университета. Любопытно, что его докторская диссертация, своеобразный черновик «Смерти трагедии», была отвергнута. Много лет Стайнер работал журналистом-фрилансером и время от времени читал лекции в Принстоне и Кембридже. В 1974 году он принял должность преподавателя английского языка и сравнительно-исторического литературоведения в Женевском университете. Эту должность Стайнер занимал 20 лет.

Масштабное исследование «Толстой и Достоевский. Противостояние» (Tolstoy or Dostoevsky: An Essay in the Old Criticism) было впервые опубликовано в 1959 году. Со временем оно стало программной работой для литературоведов. Помимо основного исследования двух великих русских мастеров слова, работа Стайнера затрагивает более общие темы, такие как развитие эпической традиции начиная от Гомера, «трагический взгляда на мир», заложенный еще античными драматургами, и другие.

Примечание автора

1

По словам редакторов издания записных книжек в «Плеяде», написание слова «князь» подсказывает: Достоевский увидел, что нашел центральный мотив. Но княжеский титул еще принадлежит не Мышкину, а, похоже, второстепенному персонажу из первоначальной концепции романа. Лишь со временем Достоевский понимает, что князь — это не кто иной, как тот самый «идиот» (Прим. авт.).

Примечания переводчика

1

Пер. И. Бабанова.

2

Мэтью Арнольд (1822–1888) — английский поэт и культуролог.

3

Р. П. (Ричард Палмер) Блэкмур (1904–1965) — американский поэт и критик.

4

Андре Мальро (1901–1976) — французский писатель и культуролог.

5

Имеется в виду трактат «О возвышенном». Его авторство приписывалось разным деятелям I–II вв. н. э., которые носили имя Лонгин. Однако примерно к 1970-м годам часть гипотез была отвергнута. В связи с невозможностью определить точное имя автора сейчас его называют Псевдо-Лонгин.

6

Фрэнсис Фергюссон (1904–1986) — американский педагог и критик.

7

Леонардо да Винчи и Микеланджело создали фрески на противоположных стенах в одном из залов дворца Синьории во Флоренции. Это был единственный случай их участия в одном проекте.

8

Томас Эдвард Лоуренс (1888–1935) — английский офицер, дипломат, писатель. Российскому кинозрителю он может быть памятен по фильму «Лоуренс Аравийский». Не следует путать с Дэвидом Гербертом Лоуренсом, классиком английской литературы, который нередко упоминается в настоящей книге.

9

Джон Коупер Поуис (1872–1963) — английский писатель, философ, критик.

10

Пер. В. Смирнова.

11

Из поэмы П. Б. Шелли «Адонаис».

12

Пер. Н. Соловьевой.

13

Якоб Буркхардт (1818–1897) — швейцарский историк культуры.

14

Из «Антония и Клеопатры» Шекспира. Пер. М. Донского.

15

Част. пер. Н. Немчинова.

16

Фрэнк Рэймонд (Ф. Р.) Ливис (1895–1978) — английский критик.

17

Уильям Хэзлит (1778–1830) — классик английской эссеистики.

18

Здесь и ниже пер. С. Брахман.

19

Эдмунд Уилсон (1895–1972) — авторитетный американский литературовед и критик.

20

Лайонел Триллинг (1905–1975) — американский литератор и критик.

21

Имеется в виду стихотворение Вордсворта «The French Revolution as It Appeared to Enthusiasts at Its Commencement».

22

Дьёрдь Лукач (1885–1971) — венгерский философ и критик, представитель марксистского литературоведения.

23

Гарри Левин (1912–1994) — американский критик и литературовед.

24

Астольф де Кюстин (1790–1857) — французский писатель и путешественник, посещавший Россию и посвятивший поездке одну из книг.

25

Алексис де Токвиль (1805–1859) — французский политический деятель и публицист.

26

Пер. В. Рогова.

27

Анри Бергсон (1859–1941) — французский философ.

28

(Фр.) непосредственные данные.

29

Настоящее имя — Сибиль де Рикети де Мирабо графиня де Мартель де Жанвиль (1849–1932). Французская писательница.

30

Джон Гибсон Локхарт (1794–1854) — шотландский литератор, один из первых биографов Вальтера Скотта.

31

Уильям Дин Хоуэллс (1837–1920) — американский писатель и критик.

32

Название корабля в «Моби Дике».

33

Джордж Альфред Генти (1832–1902) — английский военный корреспондент и писатель.

34

Роман Стивена Крейна (1871–1900) о Гражданской войне в США.

35

Произведения Генри Джеймса (1908 и 1904, соответственно).

36

Н. Бердяев. Истоки и смысл русского коммунизма.

37

Роман английской писательницы Джордж Элиот (1819–1880).

38

Альфред Эдвард Хаусман (1859–1936) — английский поэт.

39

Здесь и далее пер. Н. Любимова.

40

Применяя к произведениям Флобера корабельные эпитеты, Джеймс написал, что они «скорее тонули, чем плыли», словно сам Флобер «обшивал их металлом».

41

Ж.-П. Сартр. «Что такое литература?» Пер. Н. Полторацкой.

42

Поль Бурже (1852–1935) — французский писатель.

43

(Лат.) букв. «в середине дела» — термин традиционной поэтики, обозначающий начало повествования с центрального эпизода фабулы без предварительных пояснений; здесь можно перевести как «в гущу событий».

44

Гуго фон Гофмансталь (1874–1929) — австрийский писатель, поэт, драматург.

45

Здесь и далее пер. Н. Гнедича.

46

Пер. М. Достоевского.

47

Жак Маритен (1882–1973) — французский философ, филолог, один из основателей неотомизма.

48

Пер. В. Гайдамак.

49

Симона Вейль (1909–1943) — французский философ и религиозный мыслитель.

50

Трагедия Джона Вебстера «Герцогиня Мальфи» (1612–1613).

51

Пер. П. Мелковой.

52

Пер. Е. Баевской.

53

Слова Просперо из «Бури» Шекспира. Пер. М. Донского.

54

Стихотворение американского поэта Джона Кроу Рэнсома (1888–1974) «Колокола для дочери Джона Уайтсайда».

55

Можно отметить, что первый немецкий перевод «Записок из подполья» назывался Aus dem dunkelsten Winkel der Großstadt, то есть «Из темнейшего угла большого города».

56

Эрих Ауэрбах (1892–1957) — немецкий филолог и историк литературы.

57

(Нем.) истинно толстовское.

58

Пер. В. Вересаева.

59

Уильям Эмпсон (1906–1984) — английский литературный критик и поэт, представитель «новой критики».

60

Уильям Хогарт (1697–1764) — один из крупнейших английских живописцев, автор, в том числе, сатирических нравоучительных гравюр.

61

(Фр.) нити марионетки.

62

Пер. Н. Любимова.

63

«Оксфордские трактаты» (Tract for the Time) — серия памфлетов, опубликованных в 1833–41 гг. членами Оксфордского движения (впоследствии стало называться «тракторианским»), из которого развился англо-католицизм; сами памфлеты считались богословско-идеологическим базисом движения.

64

Пьер Паскаль (1890–1983) — французский филолог- славист, историк, переводчик.

65

Имеется в виду статья «Несколько слов по поводу книги „Война и мир“».

66

(Фр.) «литературное».

67

Хью Уолпол (1884–1941) — английский писатель.

68

Имеется в виду сюжет комедии Плавта «Амфитрион», который позднее, начиная с XVI века и до наших дней, использовали многие европейские поэты и драматурги, включая Мольера.

69

Концепция введена в 1954 году У. К. Вимсаттом-мл. и М. Бердсли. Они считали ошибочным распространенное суждение, будто оценивать смыслы произведения следует, исходя из замысла и намерений автора. Несмотря на то, что подобный подход нередко продуктивен, полагали они, критик должен учитывать — с позиций истории литературы и психологии — возможные перемены в видении автора.

70

Из воспоминаний М. Горького о Толстом.

71

Джон Миллингтон Синг (1871–1909) — ирландский драматург.

72

Имеются в виду «Нюрнбергские мейстерзингеры», комическая опера Р. Вагнера, одна из самых длинных из ставящихся на мировых сценах опер.

73

Эльмер (Алексей Францевич) Моод (1858–1938) — переводчик Толстого на английский язык, его биограф и автор многих статей о нем. Долгое время жил в России и был лично знаком с Толстым.

74

Дж. Оруэлл. «Лир, Толстой и шут».

75

Пер. Я. Лесюка.

76

Пер. З. Александровой.

77

Ежегодный летний фестиваль в баварском городе Байрёйт, где исполняются произведения Вагнера. Учрежден самим композитором.

78

Пер. С. Сухарева.

79

Трагедия П. Б. Шелли.

80

«Эрнани», «Бургграфы» — драмы В. Гюго.

81

Вильям Чарльз Макреди (1793–1873) — английский актер.

82

(фр.) pièce bien faite, букв. «крепко сбитая, хорошо сделанная пьеса». Жанр французской драматургии, который представляли Эжен Скриб, Александр Дюма-сын и др. В конце XIX века этот термин стал иногда употребляться в уничижительном смысле, поскольку сами пьесы считались легковесными и ассоциировались с «бульварными» развлечениями.

83

Робер Бразийак (1909–1945) — французский писатель и журналист.

84

(Фр.) «Рим, ненавистный враг, виновник моих бед!» (пер. Н. Рыковой).

85

Томас Манн. «Достоевский — но в меру». (пер. Е. Эткинда).

86

Андре Жид. «Достоевский» (пер. А. Федорова).

87

Андре Суарес (1868–1948) — французский писатель и критик.

88

Фрэнк Реймонд Ливис (1895–1978) — английский критик и культуролог.

89

Кеннет Берк (1897–1993) — американский писатель и философ.

90

(Фр.) — зд. новости из рубрики происшествий.

91

Аллен Тейт (1899–1979) — американский поэт, писатель, критик.

92

Тертий Иванович Филиппов (1825–1899) — общественный деятель, славянофил, знаток истории церкви, фольклорист.

93

«Драматическое действие, по существу, основано на действовании, сталкивающемся в коллизии, и подлинное единство может иметь свое основание только в таком целостном движении, когда в соответствии с определенностью особенных обстоятельств, характеров и целей коллизия оказывается в конце концов соразмерной целям и характерам, в то же время снимая их противоречие друг другу». (Г. В. Ф. Гегель. Лекции по эстетике. Пер. А. Михайлова).

94

Пер. И. Бабанова.

95

Пер. Н. Новосадского.

96

Хамфри Хаус (1908–1955) — английский литературовед.

97

Правила драматургии, сформулированные Аристотелем: единство места, единство времени и единство действия.

98

Алессандро Манцони (1785–1873) — итальянский писатель.

99

Лодовико Кастельветро (1505–1571) — итальянский писатель-классицист. Переводчик «Поэтики».

100

Письмо в ответ на критику, с которой выступил поэт Ж.-Ж.-Ж. Шове в адрес драматургических принципов Манцони.

101

Сэмюэль Джонсон (1709–1784) — английский поэт и критик, издатель восьмитомного собрания пьес Шекспира.

102

Из «Дэвида Копперфильда» Ч. Диккенса.

103

Из «Лавки древностей» Ч. Диккенса.

104

Имеется в виду осада турецкого города Карса (1855) во время Крымской войны.

105

Пер. Н. Унанянц.

106

Мариус Бьюли (1916–1973) — американский филолог и литературовед.

107

Пер. Д. Ченской.

108

Цитата из «Соборного послания апостола Иакова» (2:19).

109

Пер. Н. Полторацкой.

110

Один из диалогов в Первой тетралогии Платона.

111

Пер. Б. Лейви.

112

Пер. Ш. Крола.

113

Романы Анны Радклиф.

114

Марио Прац (1896–1982) — итальянский писатель, историк культуры и коллекционер.

115

Уильям Лайл Боулз (1762–1850) — английский поэт, священник.

116

«Исповедь англичанина, употребляющего опиум» — книга Томаса де Квинси.

117

Пер. Ф. Мендельсона.

118

Эрнест Джозеф Симмонс (1903–1972) — американский литературовед и критик, один из крупных исследователей русской литературы.

119

(Фр.) люди с гомосексуальными наклонностями.

120

(Фр.) черные романы.

121

Персонаж ряда произведений Бальзака, в том числе романов «Блеск и нищета куртизанок» и «Утраченные иллюзии».

122

Роман Бальзака.

123

Роман английского писателя Джорджа дю Морье (1834–1896).

124

Имеется в виду Элен Тернан (1839–1914), в браке — Нелли Робинсон, английская актриса, последняя любовь Диккенса. Они с писателем познакомились, когда ей было 18 лет, а ему — 45. Их отношения длились 13 лет, вплоть до его смерти. Следует отметить, что у «достоевской» Нелли второе имя — Елена.

125

Пьер Луис (1870–1925) — французский писатель и поэт.

126

(Фр.) рыжая нищенка.

127

(Лат.) действующие лица пьесы.

128

Томас Ловелл Беддоус (1803–1849) — английский поэт и драматург.

129

Стирфорт в романе соблазняет девушку-сироту.

130

В английском и французском языках «князь» — это «prince».

131

Имеется в виду анонимная пьеса «Король Лир» (King Leir, у Шекспира — Lear) о жизни полумифического правителя бриттов. Впервые поставлена в 1594 году, опубликована в 1605 году.

132

Пер. А. Франковского. Цитата адаптирована к тексту Дж. Стайнера.

133

Пер. М. Гаспарова.

134

Пер. М. Богословской-Бобровой.

135

Пер. Е. Осеневой.

136

Филип Рав (1908–1973) — американский литературный критик.

137

Ренато Поджоли (1907–1963) — итало-американский литературовед, один из пионеров американской академической компаративистики.

138

(Фр.) здесь — «посторонний» (название романа А. Камю).

139

(Фр.) «бунтующий человек» (название эссе А. Камю).

140

(Нем.) «бездомный» (название эссе немецкого писателя и поэта Ганса Эгона Хольтхузена).

141

Герой повести Г. Мелвилла «Писец Бартлби».

142

(Нем.) всеотрицающий дух. Намек на слова Мефистофеля из «Фауста» Гете: Ich bin der Geist der stets verneint! (букв. «Я — дух, который вечно отрицает»).

143

Марк Анней Лукан — римский поэт, автор эпопей. Однако здесь, вероятно, имеется в виду древнегреческий писатель-сатирик Лукиан Самосатский (ок. 120 — после 180 гг. н. э.).

144

«Жизнь Тимона Афинского».

145

«Троил и Крессида».

146

Так характеризуется Апемант в списке действующих лиц.

147

Пер. П. Вейнберга.

148

Достоевский приводит эти стихи в переводе Жуковского. В других переводах стихотворение называется «Поминки» (Тютчев), «Победное празднество» и т. д.

149

Пер. Т. Гнедич.

150

Пер. А. Федорова.

151

Дезире Низар (1806–1888) — французский критик и историк литературы.

152

Жан-Мари Шассеньон (1735–1795) — французский публицист.

153

Здесь автор так называет повесть «Двойник».

154

Райнхард Лаут (1919–2007) — немецкий философ.

155

Иеремия Бентам (1748–1832) — английский философ и правовед.

156

Генри Томас Бокль (1821–1862) — английский историк.

157

В 1864 году умерли жена и старший брат писателя.

158

(Нем.) «матрацная могила». Так Гейне называл гору матрацев, на которых пролежал последние восемь лет своей жизни, полуслепой и парализованный.

159

Возможно, имеется в виду новелла Э. А. По «Дневник Джулиуса Родмена».

160

Уолтер Сэвидж Лэндор (1775–1864) — английский поэт.

161

Пьер Гаскар (1916–1997) — французский писатель, журналист и критик. В некоторых своих работах описал опыт пребывания в фашистском плену.

162

Джеймс Тёрбер (1894–1961) — американский карикатурист, юморист и писатель. Его рисунки в течение долгого времени публиковались в журнале «Нью- Йоркер».

163

Пер. И. Бернштейн.

164

(Фр.) деятели науки.

165

(Лат.) подсчитаем.

166

Ж.-Ж. Руссо. «Эмиль, или О воспитании». Пер. Д. Первова.

167

(Фр.) здесь — «философские повести».

168

Нобелевская речь Уильяма Фолкнера. Пер. Н. Анастасьева.

169

По переводу Н. Мелковой.

170

Видимо, имеется в виду фраза Вяземского из «Воспоминаний о 1812 годе», где он пишет о «Войне и мире»: «Школа отрицания и унижения истории под видом новой оценки ее…».

171

(Фр.) «концентрационный мир». Название книги французского писателя и публициста Давида Руссе (1912–1997), где он описывает свое заточение в Бухенвальде.

Content

Джордж Стайнер
Толстой и Достоевский
Противостояние

Часть 1

I

II

III

IV

V

Часть 2

I

II

III

IV

V

VI

VII

Часть 3

I

II

III

IV

V

VI

VII

Об авторе

Примечание автора

Примечания переводчика