Кристина Далчер

Мастер-класс

Посвящается памяти Керри Элизабет Бак[1], 1906–1983, и тем детям, которых Керри, как и многим другим, родить не позволили.

Christina Dalcher

Master Class

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Copyright © 2020 by Christina Dalcher

This edition published by arrangement with Taryn Fagerness Agency and Synopsis Literary Agency

© Тогоева И., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Слова благодарности

Из нескольких сотен страниц книги эта страничка особенно важна. И написать ее, кстати, оказалось труднее всего — нелегко ведь найти нужные слова, чтобы выразить благодарность всем тем людям — а их было немало, — которые принимали участие в создании книги от ее замысла до появления на книжной полке. Во всяком случае, мне, автору книги, решить эту задачу было очень непросто, а потому я предлагаю вам самим вспомнить или вообразить себе любое количество хвалебных слов в свой адрес, любое количество всевозможных уточнений — ибо всему этому найдется место в моей душе, — когда вы будете читать мои, увы, бледные слова благодарности, с которыми я к вам обращаюсь.

Итак, я безмерно благодарна:

Моему литературному агенту, великолепной Лауре Брэдфорд, за постоянную поддержку и умение вовремя протянуть руку помощи и подбодрить словом. Лаура, ты самая лучшая!

Моему американскому редактору Синди Хван, которая сперва мягко намекнула мне, что книга могла бы быть лучше, — и помогла сделать ее таковой.

Шарлотте Мерселл, моему заокеанскому редактору, за ее безграничный энтузиазм.

Первым читательницам романа, моим помощницам-критикам и задушевным подругам Стефании Хаттон, Софи ван Льюин и Кайле Понграк. Для меня большая честь считать своими подругами упомянутых дам, пользующихся в писательском мире поистине колоссальным влиянием.

Издателям, графическим дизайнерам, распространителям и всем прочим, кто вложил немало труда в создание этой книги.

Микаэлу Д’Антонио за его письма, которые мне очень помогли, и за ту весьма важную информацию, которой он со мной поделился. Ведь той книги, которую вы сейчас прочтете, могло бы и не возникнуть, если бы мне в руки не попалась великолепная работа Микаэла «Восстание государственных мальчиков»[2]. Вы можете и сами поблагодарить его, купив эту книгу.

И моему мужу, Брюсу Далчеру, который весьма внимательно читает все мои опусы, подмечая недочеты и давая самые честные комментарии. Желаю каждому иметь такого друга и партнера. Надеюсь, впрочем, что я это заслужила.

По сравнению со старой Европой, потерявшей бесконечно много своей лучшей крови во время войн и эмиграции, американская нация представляется мне молодой, сильной и достаточно чистой в расовом отношении.

Адольф Гитлер. Вторая книга Гитлера

Трех поколений слабоумных вполне достаточно.

Оливер Венделл Холмс-младший, член Верховного суда США

Они поступили со мной дурно, несправедливо. Они со всеми нами поступили несправедливо.

Керри Бак

Глава первая

Невозможно знать заранее, на что ты будешь способна, чтобы избавиться от дерьмового брака и обеспечить своим дочерям справедливую возможность достигнуть успеха. Заплатишь много денег? Откажешься ради этой цели от привычного комфорта? От уютного богатого дома? Сумеешь солгать, обмануть, украсть? Я не раз задавала себе эти вопросы; полагаю, это делали и многие другие матери. Правда, одного вопроса я никогда себе не задавала — в основном потому, что мне не нравится ответ. Совсем не нравится. У меня всегда был слишком силен инстинкт самосохранения. Всегда.

Вчера вечером, когда девочки уже легли, я снова поговорила с Малколмом. Но мысли свои попыталась выразить как бы кружным путем, чтобы мои слова не вывели мужа из обычного флегматичного состояния и, не дай бог, не вызвали взрыва гнева.

— Мне это давно уже просто осточертело, Малк, — с ходу заявила я. — А Фредди так и вовсе совершенно всем этим измучена.

Он оторвался от своих деловых бумаг и даже соизволил на меня посмотреть.

— Что именно тебе осточертело?

— Да все эти числа, все эти бесконечные индексы и коэффициенты. Бесконечное давление. В общем, все!

— Я понял, — сказал он и снова погрузился в ворох отчетов и записок с напоминаниями. И, по-моему, вздохнул с облегчением, когда я оставила его в покое и пошла спать.

У нас в семье давно уже творилось что-то нехорошее.

Я уж и вспомнить не могу, каково это было прежде, до того как всем нам стали приклеивать ярлыки с цифровым показателем умственного развития Q, превратившимся как бы в дополнительный — и неестественный! — отпечаток пальцев, в некий знак, почетный для одних и позорный для других. Хотя, наверное, за десять с лишним лет можно привыкнуть к чему угодно. Привыкли же мы к мобильным телефонам. Неужели вы еще помните то время, когда не носили целую вселенную в заднем кармане джинсов? Неужели вы еще помните, как, сидя на полу и болтая с подружкой ни о чем, бездумно раскручивали спираль телефонного провода, а потом смотрели, как она снова скручивается? Помните это? Я, например, и помню, и не помню. Видеокассеты с блокбастерами, взятые на два дня в видеотеке, книжные магазины размером с самолетный ангар — все это лишь далекие померкшие воспоминания о той жизни, что была раньше, до того как любую новинку стало можно получить в тот же день.

То же самое и с Q-показателями, то есть показателями умственного развития, хотя наша личная жизнь, конечно, постоянно ограничена некими номерами и числами: это и номер нашей социальной страховки, обеспечивающей частичный возврат налогов; и номер маминого домашнего телефона, когда возникает необходимость ей позвонить; и наш средний балл после окончания школы или колледжа, и десятки анкет с этими средними баллами, которые при поступлении на работу сваливают в бесчисленные и бездонные коробки. В магазине одежды мужчины перестают быть мужчинами, превращаясь в размер 34, или 16,5, или 33. А женщины соответственно — в 6, 8, 14… В наиболее «продвинутых» магазинах нас воспринимают чуть иначе: по нашим личным меркам. В приемной у врача главным в нас является рост и вес, и мы видим, как первый показатель потихоньку ползет вниз, а второй куда более активно взлетает вверх.

Мы всегда являли собой некий набор чисел. Номер доставки, телефон домашнего врача, оба показателя давления (систолического и диастолического), номер диплома о высшем образовании, номер диплома о получении докторской степени, «вайтлз» 35–22–35 (в дюймах, черт бы побрал эту Мэрилин!), пин-коды, номера вкладов и срок их истечения. Телефон Дженни из той старой песенки. И то, что помнят лишь немногие, — полностью номер своей карты Visa. А также, разумеется, свой точный возраст. Свои пароли в интернете. И, наконец, свой IQ, коэффициент умственного развития.

Вот какие мысли бродили у меня в голове, пока я стояла в очереди в кассу в самом обыкновенном продуктовом магазине, однако на этот раз очередь моя состояла из тех, кто пользуется определенными преимуществами; моя тележка была нагружена чуть ли не сотней разнообразных пакетов, банок и коробок — этого, на мой взгляд, было вполне достаточно на несколько дней для семьи из четырех человек. А вот вчера в супермаркете «Сейфуэй» пять других женщин, стоявших позади меня, поглядывали на мою тележку весьма раздраженно, даже гневно. С одной из них я, помнится, училась в колледже. По-моему, она вечно занималась какой-то общественной работой. Хорошенькая, тоненькая, но не слишком умная. Как же, черт побери, ее звали? Полетт? Полина? Пэтти? Пэтти? Да, Пэтти. Она была пятой в очереди в единственную работающую кассу, и в руках у нее был всего лишь пакет обезжиренного молока. Одна-единственная покупка Пэтти в сравнении с моей полной тележкой. Я уже подвинулась было, пропуская ее вперед, но кассир лишь безнадежно пожал плечами и покачал головой: «Нет-нет-нет».

— Ее карточка все равно на этой линии не сработает, — сказал он мне. — Вы же знаете.

И он поднес к сканеру мою карту, мою волшебную карту с волшебным числом, начинающимся с цифры 9. Девять и сколько-то десятых или сотых. Впрочем, важна именно первая цифра, Пэтти не сказала ни слова. А ведь когда-то она бы точно молчать не стала. В те времена она сама или еще кто-то из «другого класса» попросту перегородил бы мне путь к кассе своей тележкой. Я как-то раз видела настоящую кулачную драку на заправочной станции, где схлестнулись некий коротышка в офисном костюме и парень, работавший в хозяйственном магазине на Мейн-стрит. Собственно, настоящей драки там не было. Просто Офисный Костюм глянул на Мистера Экс-футболиста, расплатился картой, сел в свой «Лексус» и уехал. И когда карта Мистера Экс-футболиста не сработала, он стал бить кулаками по дисплею бензоколонки, пока руки его не покраснели от крови. Вскоре появился полицейский. Не знаю, какой у этого футболиста был IQ, но и ежу ясно, что ниже девятки.

Теперь мы все уже привыкли и к разным очередям, и к разным уровням, и к разным ударам для разных людей.

Наверное, со временем люди способны привыкнуть к чему угодно.

Глава вторая

В моем доме теперь девять будильников. Один возле моей кровати поставлен на пять часов, второй начинает верещать за час до прибытия школьного автобуса Энн, еще три отмечают последние тридцать, пятнадцать и семь минут до ее выхода из дома. То же самое — для Фредди, ее школьный автобус прибывает несколько позже. Девять будильников звонят, трещат и издают мелодичное «бим-бом» пять дней в неделю, и мне постоянно кажется, будто я участвую в каком-то проклятом игровом телешоу.

И это всего лишь для того, чтобы мои дочери не опоздали на школьный автобус.

Когда я была в их возрасте, мать просто подходила к лестнице и кричала, чтобы я поторапливалась. В ее голосе всегда четко чувствовалось соотношение нежности и строгости, когда она, всего лишь произнося мое имя, подгоняла меня, заставляла немедленно встать, одеться и спуститься вниз. И все же я порой ухитрялась опоздать на автобус и прибегала на остановку, когда он уже поворачивал за угол и его задние огни исчезали в утреннем тумане. Со всеми тогда такое случалось. Подумаешь, опоздала на автобус. Ничего страшного.

Никаких особых побудительных мотивов, чтобы непременно успеть на автобус — на правильный автобус, — тогда не было.

Малколм, разумеется, уже ушел и сейчас, уютно устроившись в своем в светлом кабинете, ждет, когда кто-то из его младших помощников принесет ему кофе и цельнозерновые булочки с обезжиренным мягким сыром. Он никогда не видит, как его дочери каждое утро устраивают соревнование «Кто не успеет попасть в школу вовремя?». На самом деле очень плохо, что его никогда в это время нет дома. Призы в этом соревновании так и не установлены, а вот наказания проигравшим — мотивация весьма серьезная.

— Фредди! — крикнула я из кухни, чувствуя, что мой голос куда меньше похож на голос моей матери и куда больше — на рев отчаявшейся львицы, пытающейся защитить своих детенышей от стаи гиен, кружащих поодаль. — Энн!

Тридцатиминутный сигнал готовности для Энн раздался, когда я выкладывала ложкой йогурт из полуторалитровой банки, прыгая на одной ноге и пытаясь второй ногой поправить сползший ремешок босоножки. Энн тут же высунула голову из-за угла и молча кивнула в знак полной боевой готовности.

А вот Фредди, разумеется, была не готова и никаких признаков жизни пока не подавала.

Черт побери!

Сегодня второй день итогового тестирования, учебный год в школе заканчивается, мне явно светит опоздание, а моя младшая дочь даже к завтраку еще не спустилась! Единственное, о чем я способна была в данный момент думать, — это желтый автобус, неторопливо движущийся по нашей улице, с Ловцом Детей за рулем.

В детстве мне часто снились сны о Ловце Детей из того старого мюзикла, где был летающий автомобиль, а главную роль играл Дик Ван Дайк, с трудом пробиравшийся сквозь сложности английского произношения. Ловец Детей шнырял возле моего дома в предрассветных сумерках, и у него были черные лоснящиеся, точно смазанные жиром, волосы и нос, как у Пиноккио. И он терпеливо выжидал.

С виду этот Ловец Детей был вовсе не такой уж страшный; его повозка так и звенела от множества колокольчиков и сияла огнями; и он был даже симпатичным, когда танцевал в своем киношном балахоне цветов «техниколор» или обещал детям всякие замечательные вещи и сладости. В конце концов, какой ребенок будет шарахаться от колокольчиков, пестрых цветов и сластей? И если ты оказывался там впервые, то не знал, конечно, что повозка Ловца Детей — это на самом деле тюремная камера с железными решетками, а сам он подо всеми своими цветными одежками с головы до ног облачен в черное и потом непременно утащит свою жертву в темную пещеру.

Но я-то, посмотрев это кино дважды, все уже знала. И когда в третий раз смотрела, тоже знала. И в четвертый, и во все последующие разы…

Я совершенно точно знала, чего он ждет.

Да, и в свои сорок с лишним я по-прежнему знала: Ловец Детей существует на самом деле.

Правда, он уже старый, седой, его волосы сквозь ветровое стекло автобуса кажутся неясным белым пятном; а на бортах у этого автобуса черной краской написано: государственные школы. Вместо прежних разноцветных балахонов Ловец Детей носит простую серую форму с вышитым на плечах логотипом Министерства образования — трехцветным, серебристо-зелено-желтым символом мира, вокруг которого расположены слова Intelligentia, Perfectum, Sapientiae. Интеллект, Совершенствование, Мудрость. Я бы поняла значение двух из трех, даже если б совсем не знала латыни. Желтая краска автобуса — «хром», как это называлось, когда в краске еще содержался свинец, но теперь она посветлела и стала глянцевой, — уже довольно давно стала ассоциироваться с автобусами государственных школ. Краска на нем отчасти облупилась, а вокруг фар, передней решетки и по периметру двери-гармошки и вовсе слезала хлопьями. Но, по-моему, никому и дела не было, как эти проклятые желтые автобусы выглядят. Куда важнее было то, куда они направляются и кого везут.

А вот зеленые и серебристые автобусы всегда выглядели хорошо — отполированы до блеска, ни единой выбоинки или царапинки, двери открываются, легко и бесшумно скользя в разные стороны, в отличие от скрипучих «гармошек» того желтого автобуса, который с грохотом прокатился сегодня утром по нашей улице. Водители зеленых и серебристых автобусов всегда улыбались детям, когда те садились в салон, одетые, даже пятилетки, в алую форму Гарварда или синюю Йеля.

Была у желтых автобусов и еще одна особенность. Их едва ли можно было увидеть каждый день; да и «груз» свой они собирали в самые ранние утренние часы, когда еще не рассеялся туман, а высаживали детей в то время, когда другие школьники давно уже вернулись домой и либо пьют чай, либо обедают, либо отдыхают — во всяком случае, больше уже не находятся под государственной опекой.

Обычно желтые автобусы появлялись только раз в месяц и всегда по понедельникам, после очередного Дня испытаний. То есть после сдачи тестов. И в дневное время никогда обратно не возвращались.

Они, собственно, ни в какое время обратно не возвращались. Во всяком случае — с пассажирами. И никогда раньше не заезжали в такие кварталы, как наш.

Если бы я сохранила заголовки газет за последние десять лет, они рассказали бы эту историю куда лучше меня.

Уровень иммиграции растет — ужасающий прогноз на 2050 год

Школы переполнены, всюду нехватка учителей: законодатели в тупике и не в силах найти решение

Институт геники совместно с Министерством образования предлагает расширенную компьютерную программу по определению IQ

Компания «Достойная семья» выпускает собственный учебник

Ни один ребенок не оставлен без внимания — это значит, страдают все дети!

Проект закона об образовании будет опубликован в ближайшие месяцы

Все это началось со страха, а закончилось принятием законов.

* * *

Я налила третью чашку кофе и, глянув на настенные часы, взмолилась:

— Фредди! Пожалуйста! — Впрочем, я всегда старалась разговаривать с Фредди осторожно, так что и сейчас голос мой звучал негромко, по-матерински. Я вообще готова была на все, лишь бы моя девочка сохраняла спокойствие.

Желтый автобус медленно полз по нашей улице и находился от нас всего на расстоянии двух домов, где-то в начале подъездной дорожки Кэмпбеллов, что было весьма странно, поскольку школьников в доме Мойры Кэмпбелл больше нет, во всяком случае, дома их точно нет, особенно если учесть, что сегодня День испытаний. А все же хорошо, что желтый автобус притормозил на той стороне улицы, да еще и в верхнем ее конце; гораздо лучше, чем напротив нашего дома. И это вне зависимости от того, по расписанию или нет этот автобус сюда прибыл. Господи, и когда столь банальная вещь, как желтый школьный автобус, успела превратиться в нечто, несущее чуть ли не смертельную угрозу? Это все равно что пририсовать клыки веселой улыбающейся рожице, изображенной на стене. Нет, черт побери, в этом есть что-то ужасно неправильное, унизительное.

— Фредди! — снова крикнула я. — Ради бога!

По-моему, всем девятилетним детям свойственна такая особенность; и она, пожалуй, не менее ужасна, чем родовые муки, и столь же непредсказуема — иной раз просто волосы дыбом от страха встают, — как бесконечные ночные кормления, круп, двусторонняя пневмония и первое заявление: «А у меня теперь есть бойфренд, мам!» со стороны того самого ребенка, который, кажется, еще вчера бродил по дому в памперсах; в общем, нет ничего хуже девочек в препубертатном возрасте, особенно когда это касается утреннего туалета и сборов в школу. Но я прекрасно знала, что ни в коем случае не имею права заводиться: Фредди такая, какая есть.

Замечание самой себе: смени тон. Понизь его на две октавы и на миллион децибел.

— Поторопись, детка! Сегодня тест! — Теперь я постаралась добавить в свой голос как можно больше сахарного сиропа. Интересно, не станет ли это со временем моей привычкой? Я часто прибегаю к помощи Энн, превращая ее для младшей сестры в этакого «плохого полицейского». — Энн! Пожалуйста, выведи свою сестру из дома через две минуты. Даже если она отправится в школу в разных туфлях и неподходящем берете!

Это действенное средство. На Энн, когда она не сидит, уткнувшись носом в iPad, выискивая показатели IQ каждого «стоящего» мальчика в городе в преддверии близящейся вечеринки, всегда можно положиться. Она вообще человек весьма ответственный. Всегда готова вовремя. А в День испытаний неизменно приезжает домой с безмятежной улыбкой и сияет, когда поздно вечером на ее телефоне или планшете вспыхивает «яблоко» — сигнал успешно пройденного теста. Это Фредди вечно боится провалиться и перед тестом никак не может выйти из ванной, в пятый раз моя руки, а однажды утром я с трудом отыскала ее в туалете: она скорчилась на унитазе, уткнувшись головой в колени, вся тряслась и выходить из своего убежища категорически отказывалась.

— Ты должна поехать в школу, детка, — уговаривала ее я. — Тесты обязаны проходить все без исключения.

— Почему?

Почему? Я попыталась придумать ответ, который успокоил бы ее.

— Чтобы понять, к какой группе относится тот или иной человек. — И, желая ее приободрить, я прибавила: — Будь умницей, ты же всегда получала очень высокие оценки.

Но я никогда не говорила (хотя это и было бы честнее): «Ничего, ты же всегда как-то проскакивала. И на этот раз тоже проскочишь». Впрочем, подобные слова ничего не принесли бы, кроме вреда.

В коридоре возникла Энн, по-прежнему приклеенная к экрану; она быстро набирала какие-то слова, что-то расширяла, стирала, повторяла вслух какие-то числа.

— 9,1! Вот дубина! Ух ты, а у этого 8,8! Ну, полный дуб. — Потом она повернулась ко мне: — Ой, мам, ты бы видела этого урода из школы в Арлингтоне, помнишь? Он теперь съехал аж до 8,26! И вряд ли пройдет тест по крови. Кретин.

— Восемь и три десятых — это обычно уровень В, — напомнила я ей.

— Больше уже нет, мам.

Ну, в точности как отец, — подумала я, но вслух ничего не сказала. Энн абсолютно уверена, что солнце встает и садится там, где Малколм. А может, и обращается вокруг него. Уж это-то мне, по крайней мере, было ясно.

— Где же все-таки твоя сестра? — Я уже застегивала плащ. Энн сказала, что Фредди «уже идет».

Автобус Энн — серебристый, тот самый, что повезет в элитную школу тех, у кого Коэффициент выше девяти, — уже повернул за угол и начинал тормозить, разворачивая свои «крылышки», знаки остановки, подъезжая к месту сбора детей. Там уже выстроилась целая вереница машин; ученики, сидя на заднем сиденье и сжимая в руках сверкающие идентификационные карточки, ждали, когда им можно будет пересесть в автобус. Серо-стальной «Лексус», первый в ряду, подъехал к «карману» на проезжей части, и его задняя дверца тут же распахнулась, выпустив девочку, ровесницу Энн. Я видела ее и раньше на одной из встреч родителей с учителями, которые устраивают в школе Энн каждую осень. Сегодня девочка явно была не в форме: непричесанные волосы свисали вдоль лица крупными кольцами, а в глазах, насколько я успела заметить, затаился страх, как у испуганной собаки, и она как-то странно все время посматривала в дальний конец улицы на желтый автобус.

Энн подошла ко мне, и теперь мы вместе стали смотреть из окна на улицу. Я мельком оглядела дочь: рюкзак небрежно свисает с плеча, в руке зажата серебристая карточка-пропуск, одна лямка рюкзака так туго перехватила шею, что стала похожа на петлю висельника.

— По-моему, — сказала я, — вон та девочка страшно нервничает.

— И зря, — пожала плечами Энн. — Это Сабрина. Коэффициент у нее просто отличный. — И она заговорщицким шепотом сообщила: — В отличие от Жюли Уинстон, между прочим. Знаешь, мам, Жюли ведь на прошлой неделе чуть не завалила продвинутый тест по математике. — Она с аппетитом откусила от яблока и снова принялась что-то писать в своем iPad.

Я отвернулась от окна, покрытого каплями дождя, и удивленно заметила:

— Мне казалось, что результаты тестов конфиденциальны. — Но я, разумеется, тоже когда-то в школе училась. И хорошо знаю, каковы дети.

Энн снова небрежно пожала плечами.

— Ну, в общем, да. Но только не «особо выдающиеся». Ты же сама прекрасно знаешь.

Да. Знаю.

— Короче, у Жюли теперь самый низкий Коэффициент в классе, и все из-за того теста по математике, — продолжала Энн. — А еще у нее в этой четверти три дня пропущены по болезни. А еще она опоздала в прошлую среду на автобус. А еще ее мама получила уведомление об увольнении, так что уровень дохода в их семье понизился. А при подсчете общего Коэффициента все это складывается вместе. — Энн снова откусила от яблока. И снова что-то быстро напечатала, видимо, ответ кому-то. — В общем, если ей не удастся серьезно поднять свой балл, то на следующей неделе она пересядет на зеленый автобус. А к декабрю, может, и вон на тот. — Энн мотнула подбородком в сторону желтого автобуса, явно кого-то ждущего под дождем. — Пару лет в желтой школе — и наша умница Жюли будет вынуждена бургеры разносить.

— Энн. Честное слово…

А ей хоть бы что. Только еще раз плечами пожала. Моя старшая дочь стала прямо-таки чемпионкой по пожиманию плечами. Неужели ей настолько все безразлично?

— Ну и что? Кто-то же должен и бургеры разносить. Хотя бы до тех пор, пока в «Макдоналдсе» все не автоматизируют. Смотри-ка, похоже, сегодня утром желтый автобус и впрямь приехал за кем-то с нашей улицы. Странно!

Ее тон спокоен, как у журналиста-комментатора. Таким тоном Малколм обычно рассказывает за обедом, сколько еще государственных школ будет открыто в следующем месяце и каков средний Коэффициент в стране, в столице и в нашем районе. Подобные сводки он непременно выдает нам каждый день, считая, видимо, что всех нас это страшно интересует. Впрочем, Энн всегда устраивается с ним рядом и буквально не сводит с него глаз, жадно впитывая информацию.

А вот Фредди — совсем другое дело.

Глава третья

Энн уже вышла на улицу — в одной руке iPad, на шее болтается лента с серебряной карточкой. Пять футов пять дюймов сплошной самоуверенности. Моя самоуверенная дочь широким шагом двинулась к автобусу и, проходя мимо той самой девочки — как же ее имя? Сабрина, кажется? — всего лишь кивнула ей в знак приветствия, а потом сразу присоединилась к группе таких же шестнадцатилетних подростков, которые, как и сама Энн, считают чужую неудачу заразной.

По-моему, эта Сабрина не совсем здорова, высокий у нее показатель Q-теста или нет. Хотя выглядит она прекрасно, волосы блестят, как это бывает только у очень юных девушек, школьная форма сидит как влитая. Короче, если судить по внешнему виду, у Сабрины есть все на свете. Однако в жизни случаются разные ловушки и возникают совершенно неожиданные помехи, и в некоторых случаях помочь не может даже бездонная яма с деньгами.

Я понятия не имела, что там с этой девочкой происходит, но мне вдруг захотелось выбежать к ней под дождь, спрятаться под ее зонтом и угостить ее бананом, овсяным печеньем, горячим шоколадом, да просто обнять и сказать, что, даже если она провалила какой-то тест, это еще не означает ее собственного провала.

Но ведь означает. В таком возрасте — тем более.

Школьники один за другим подходили к серебристому автобусу, держа в руке карты, которые требовалось сканировать. После чего раздавался довольно неприятный пронзительный звон, который было слышно даже через улицу за закрытым окном моей гостиной, и очередной обладатель серебряной карты получал доступ в автобус. Двери распахивались, поглощая его, и снова закрывались, поджидая следующего. Трудно было представить, что ученики старших классов способны проявить подобную организованность, однако все в очереди четко следовали установленным правилам. И подчинялись законам, которые эти правила подкрепляют. И я вдруг подумала: а ведь они-то и есть настоящие Ловцы Детей — те мужчины и женщины, что такие законы пишут.

Вообще-то давно следовало бы догадаться. Ведь один из них — мой муж.

Сабрина оказалась последней в очереди, и лишь в ответ на визг сканера на ее губах наконец-то появилась слабая улыбка. Перед ней распахнулись двери, дающие доступ в теплое нутро автобуса, спасающее от дождя, но она все же один раз оглянулась, прежде чем подняться по ступенькам, и как бы охватила взглядом всю нашу улицу вплоть до дома Гринов. Улыбка тут же растаяла у нее на лице. Сегодня у нее есть серебряная карта. А на следующей неделе? Кто знает?

Я, впрочем, так и не заметила лучшей подруги Энн, Джудит Грин, что очень странно, поскольку Джуди почти всегда первой садится в автобус, держа наготове свою серебряную карту. Такое ощущение, словно она живет и дышит исключительно ради школы, ради выполнения домашних заданий, ради докладов по прочитанным книгам.

Ученики Серебряной школы имени Давенпорта! Последний сигнал для вас. Автобус Серебряной школы отправляется. Последний сигнал для тех, кто едет в Серебряную школу имени Давенпорта…

«Сигнал» — слово неподходящее. Все эти слова произносит — точнее, бубнит — монотонный, лишенный выражения голос «фембота», робота-андроида с подчеркнуто женской внешностью. Этот голос, гулко разносящийся по всему кварталу, следовало бы назвать как-то иначе. Может быть, «последним предупреждением»?

Итак, дверцы серебристого автобуса в последний раз мягко открылись и закрылись, а Джудит Грин на улице так и не появилась.

Как только автобус отчалил, на освободившуюся стоянку тут же устремился его зеленый собрат. За ним выстроилась новая вереница ожидающих машин, соседские школьники по лужам брели к своему автобусу. Какой-то мальчишка нарочно прыгнул прямо в неглубокую лужицу, обрызгав грязной водой троих ближайших соседей. Те только засмеялись — в общем, как самые обычные дети.

— Фредди! — крикнула я. — Я в последний раз тебя предупреждаю! — И мне тут же захотелось забрать свои слова обратно.

Фредди наконец-то спустилась в гостиную; рюкзак тяжело свисал с ее правого плеча, отчего она была больше похожа на горбуна Квазимодо, а не на здоровую девятилетнюю девочку. И лицо у нее сразу стало какое-то старое, усталое. С утра Фредди не переписывается в Твиттере, не роется в сетях, не грызет с аппетитом яблоко — она вообще ничего не делает, только каждый раз со страхом смотрит куда-то мимо меня, где за окном поджидает детей зеленый автобус.

— В чем дело, золотце? — Я ласково прижала ее к себе, хотя прекрасно знала, в чем дело, черт бы все это побрал.

— Можно мне сегодня заболеть? — Эти слова она произнесла дрожащим голосом, этаким тоненьким стаккато, когда между каждым звуком словно повисает крошечная воздушная пауза. И прежде чем я успела ответить, Фредди в моих объятьях вдруг задрожала всем телом, да так, что даже рюкзак сполз с плеча и с глухим стуком шлепнулся на пол.

— Нет, детка. Только не сегодня. Может быть, завтра. — Я лгала, разумеется. Болезнь требует подтверждения, и даже если бы мне удалось соврать, сказав, что у девочки поднялась температура, то самое крайнее к шести часам утра вторичная проверка, которую непременно учинила бы школьная медсестра, показала бы, что у Фредди все в порядке. И тогда она потеряла бы куда больше очков, а этого мы никак не могли себе позволить — во-первых, немало вычитается за пропущенный день, даже если он пропущен по болезни, а во-вторых, еще большее количество — если болезнь подтвердить не удалось. Нет, лучше я все-таки сегодня солгу Фредди, а завтра разберемся. Я была готова на что угодно, лишь бы девочка сейчас села в автобус. — Идем, родная. Пора.

Фредди вырвалась из моих объятий так стремительно, что у меня перехватило дыхание. Она ногой отшвырнула свой рюкзак, и тот, пролетев через всю комнату, приземлился точно на «лилию мира», которую Малколм холит и лелеет с незапамятных времен; этот цветок появился у него еще до нашей свадьбы. Увидев, что натворила, Фредди истерически зарыдала. Да уж, вряд ли можно ожидать, что Малколм придет в восторг, вернувшись домой и увидев сломанную лилию.

— Я не могу туда поехать! — кричала Фредди. — Не могу! Не могу, не могу, не могу…

Черт бы побрал эту распроклятую школу!

Внезапно мы обе оказались на полу. Фредди рвала на себе волосы, а я пыталась ее остановить. Клочья светлых волос уже валялись на ковре, целые пряди были зажаты у нее между пальцами. Я просто не знала, что еще предпринять, как вдруг это безумие закончилось столь же внезапно, как и началось, и Фредди, притихнув, принялась медленно качаться взад-вперед, точно одна из этих игрушечных качалок на пружине, какие обычно устанавливают на детских площадках. Такие качалки обычно выполнены в виде какого-нибудь зверька с тупой мордой и ничего не видящими глазами. И сейчас глаза Фредди были как у этих зверьков-качалок — никуда не смотрят и ничего не видят.

Я даже прикоснуться к ней не могла, видя, в каком она состоянии, хотя мне очень этого хотелось.

Должно, наверное, существовать некое слово, способное определить, что такое Фредди, но я этого слова не знаю и не представляю даже, как оно пишется или звучит. Для меня она просто Фредди. Фредерика Фэрчайлд, девяти лет, сладкая как мед, никаких особых проблем и заморочек, если не считать самых обычных проблем и заморочек, свойственных всем девочкам ее возраста. Она отлично играет в волейбол, дает Малколму фору, сражаясь с ним в шахматы, и с аппетитом ест все, кроме брюссельской капусты. И вот сейчас этот замечательный ребенок испытывал прямо-таки панический ужас из-за какого-то идиотского теста!

В очередной раз.

— Фредди, — ласково окликнула я ее, проверив, сколько школьников осталось в очереди к зеленому автобусу. Всего двое. Сейчас просканируют их карты, они сядут в автобус, и тогда… — Детка, пора идти.

Ученики Зеленой школы имени Сангера! Последний сигнал для вас. Автобус Зеленой школы отправляется. Последний сигнал для учеников Зеленой школы…

С каким наслаждением я прикончила бы этого проклятого робота!

Пока Фредди приводила себя в порядок, я подняла ее рюкзак и сунула туда пачку бумажных салфеток, прихватив их из ящика на кухне. Затем я вложила в руку Фредди ее зеленую карту-пропуск и бодро сказала:

— У тебя все получится, уверена! Ты весь тест сдашь на «отлично»!

В ответ она лишь молча кивнула. Один раз. Господи, как же я ненавижу первую пятницу каждого месяца!

Фредди вышла из дома, когда предпоследний ребенок в очереди уже садился в автобус. Я попыталась еще раз сказать ей, что волноваться не стоит, что все будет хорошо, но она вряд ли меня услышала. Вернувшись домой, я обнаружила, что мой кофе давно остыл, а дурацкая «лилия мира», обожаемая Малколмом, выглядит так, словно в нее угодил метеорит. Я повернула горшок, чтобы самая искалеченная часть цветка смотрела в стену, и стала думать, какую бы ложь преподнести мужу сегодня вечером. Впрочем, особого значения это не имело. В последние несколько лет ложью можно было считать почти все, что я говорила Малколму, начиная с ежедневного «я тебя люблю» и кончая несколькими словами, сказанными «страстным шепотом» в те редкие вечера, когда у нас случался секс — разумеется, всегда с презервативом из той коробки, которую он держит в ящике своего прикроватного столика; разумеется, всегда с использованием особой смазки, убивающей сперматозоиды, чтобы мы уж точно больше никаких младенцев на свет не произвели.

Впрочем, Фредди я не солгала. Я не сомневалась, что тест она сдаст прекрасно. В конце концов, это у нее в генах. Что и подтвердил, кстати, пренатальный Q-тест, результаты которого я с гордостью продемонстрировала Малколму девять лет назад.

Только ведь и это тоже была ложь.

Пренатальный тест я никогда не сдавала.

Глава четвертая

Я вышла на кухню и сунула в микроволновку остывший кофе. Стоит мне подумать о генетике, и я тут же вспоминаю один разговор с моей бабушкой. Это было вскоре после того, как я узнала, что беременна Фредди.

Не очень-то приятно вспоминать об этом.

— Не нравится мне этот ваш Коэффициент. — Ома налила в крошечную рюмочку глоток шнапса, проверила уровень жидкости на свет и добавила еще с полдюйма. Я достала из холодильника бутылку с водой, открутила крышечку и, усевшись поуютней, вдруг почувствовала, что в животе у меня как будто крутится маленький тунец, внезапно решивший начать расти. — Мне не хотелось бы употреблять слово «ненавижу», потому что маленькая ненависть в один прекрасный день способна превратиться в огромный ком, и все-таки признаюсь: я ненавижу эти ваши Q-тесты.

Месяц назад было достаточно запаха алкоголя, чтобы я стремглав бросилась в ванную комнату. А теперь все уже прошло, и запах шнапса воспринимался как вполне соблазнительный.

— Ты уверена, что не хочешь капельку? — спросила бабушка. — Это тебя не убьет. Да и ребеночка тоже. — И она, вытянув руку, трижды ласково хлопнула меня по животу, уже довольно отчетливо обтянутому свитером — этакое постоянное напоминание о том, что время на исходе. — Малышка получится прекрасная. Как и твой отец, как и ты сама.

Я ненавидела, когда она вот так похлопывала меня по животу. И потом, бормотание Омы заглушало голос Петры Пеллер, доносившийся из телевизора.

Каков ваш Коэффициент? — спрашивала Петра. Она, казалось, смотрела прямо на меня.

Бутылка со шнапсом манила меня. Малколм ничего не узнает — я всегда могу использовать Ому в качестве козла отпущения, если он спросит насчет понизившегося уровня ароматной темной жидкости. Но кое-кто все равно это обнаружит. Кое-кто, сидящий в стерильном кабинете в окружении образцов мочи, принесенных из кабинета моего врача. Кое-кто, получивший образование в желтой школе и получающий зарплату за то, что исследует различные вонючие выделения беременных женщин. Кое-кто, настолько ненавидящий свою работу, что ему хочется переключить эту ненависть на кого-то другого и в первую очередь на жену того человека, который изобрел трехуровневую систему распределения детей по их IQ и при любой возможности доказывает важность этого изобретения.

И еще более важно, каков Коэффициент вашего ребенка, — продолжала вещать Петра.

— Господи, какую чушь она городит, — вздохнула бабушка. — Ребенок — это ребенок. Какое кому дело до его Коэффициента?

Я хотела сказать, что Малколму, черт бы его побрал, очень даже есть дело. Очень даже!

— А нам, простым смертным, вообще-то, известно, что означает этот проклятый Коэффициент?

Я попыталась как можно лучше объяснить ей, искусно соединяя то немногое, что слышала от Малколма, и то, что сумела понять из новостных программ. Алгоритмы давно стали намного сложней, чем те данные, что некогда были исходными и соотносились с показателями средней успеваемости в том или ином классе школы.

— Это количественный показатель, Ома. Коэффициент.

— Объясни мне, как его определить, этот количественный показатель, — потребовала она.

— Ой, ну, разумеется, по оценкам. По записям в журнале, где отмечается присутствие на уроках и активность того или иного ученика. В общем, все то же самое, что в школе всегда подсчитывали и учитывали.

— И это все? — В голосе бабушки слышалось сомнение.

Я покопалась в памяти, пытаясь отыскать некие более существенные составляющие.

— Ну, еще учитывается образовательный ценз родителей и их доход. Наличие братьев и сестер. А также IQ каждого из членов одной нуклеарной семьи.

— У тебя тоже этот Коэффициент имеется?

— Он имеется у каждого, кто окончил школу или получил разрешение на работу. И каждый месяц его подсчитывают заново. — На самом деле я давно перестала следить за этим. У меня всегда были очень высокие показатели, девять с чем-то, и это с тех пор, как несколько лет назад распределение по уровням IQ двинулось на страну широким фронтом. Я удерживалась на столь высоком уровне отчасти благодаря моим научным степеням, а отчасти благодаря вполне успешной работе преподавателем в серебряной школе. Впрочем, глупо было бы думать, что столь высокий Коэффициент — полностью моя заслуга; несомненно, положение, занимаемое Малколмом, прибавляет мне пару десятых, а то и больше. Да господи, будучи заместителем министра образования, он всего лишь на одну ступень ниже самого президента!

Ома повозилась со своим слуховым аппаратом, а затем прибавила громкость в телевизоре, где по-прежнему громогласно ораторствовала Петра. Фразы летели с экрана, точно маленькие острые дротики, пронизывая насквозь.

…особенно для тех, кому больше тридцати пяти…

…чем раньше, тем лучше…

…пренатальный Q-тест предлагает женщинам бесценную информацию, благодаря которой они способны принять невероятно важное для них решение…

…пока не слишком поздно…

Некое число сверкнуло красным в нижней строке вместе с электронным адресом Института геники, и Петра «от всей души» посоветовала всем будущим матерям записаться на бесплатную консультацию к одному из экспертов института.

— Ну вот тут они кое в чем правы, — сказала Ома, отворачиваясь от телевизора и поворачиваясь ко мне, — вы ведь действительно не можете сказать, какими они будут. А что дальше? Вот, предположим, ты проходишь тест, и согласно этому тесту твой ребенок получится «самым обыкновенным», средним. Что подобная градация означает? Является ли это одной-единственной, определяющей меркой? — Аккуратно приподняв рюмку узловатыми пальцами, бабушка отпила глоточек и продолжила: — Когда я преподавала искусствоведение — о, это было давно, слишком давно, — у меня была одна студентка, которая не могла даже сдачу с доллара правильно подсчитать. Зато у нее имелись разные другие таланты. Знаешь, где теперь эта девушка?

Это я знала. Работы «этой девушки», Фабианы Роман, имелись в каждой галерее от Восточного побережья Америки до Западного, я уж не говорю о ее персональных выставках. Даже Малколм однажды полюбовался на эти покрытые странными пятнами полотна, отчасти напоминающие работы Джексона Поллока, а отчасти — Эдварда Мунка, ну и для полноты ощущений ненавязчиво отсылающие к Кандинскому. Малколм называл эти картины «дегенеративными».

— Может, мне все-таки следует пройти этот тест? Просто чтобы посмотреть, — сказала я, уже царапая номер и единый указатель ресурса на обложке одного из родительских журналов, лежавших на кофейном столике.

Ома протянула руку и выхватила у меня журнал.

— Ома, в чем дело?

— Елена, скажи: ты ведь это не всерьез? Неужели ты и впрямь думаешь сделать этот тест? Amniocentesis[3], насколько я понимаю. — Бабушка произнесла слово «amniocentesis» очень осторожно, незнакомое сочетание звуков было трудным для ее старого языка. — Но пренатальный тест на умственное развитие? Хотя, может, это идея Малколма?

— Нет, — солгала я.

Конечно же, мы с Малколмом обсуждали этот тест; несколько раз обсуждали. И каждый раз все кончалось тем, что Малколм говорил: это, мол, мое личное решение, как я решу, так и будет лучше, и он со своей стороны никакого давления на меня оказывать не станет. Но я-то знала, причем знала совершенно точно, как именно, по мнению Малколма, будет для меня лучше. Мне уже осточертело выслушивать его теорию оправдания и поддержки системы всех этих показателей Коэффициента.

— Ты же знаешь, Ома, что теперь все иначе, — сказала я. — И школы совсем не такие, как когда-то.

Она налила себе еще чуточку шнапса.

— Хорошо. Тогда, как говорите вы, американцы: «Скажи мне об этом»?

Я поправила ее, поскольку она, как всегда, чуточку ошиблась, переводя в уме с немецкого на английский:

— «Расскажи мне об этом». Так говорят американцы.

— Скажи. Расскажи.

— Я вот что тебе скажу: ты бы хотела, чтобы твой ребенок учился в третьесортной школе? — решила я взять быка за рога.

Ома продолжала рассуждать о трех основных уровнях и классах. Но теперь я слушала ее вполуха, поскольку меня внезапно заинтересовало то, о чем говорит своему интервьюеру Петра. Кроме того, Петра была уже не одна: к ней присоединилась еще одна известная особа: Мадлен Синклер, министр образования и начальница Малколма.

Не заметить Мадлен было просто невозможно. Высокая, с очень светлыми — настолько светлыми, что они казались почти белыми, — волосами, заплетенными в классическую «французскую» косу, она носила исключительно ярко-синие, оттенка «электрик», деловые костюмы, сидевшие настолько идеально, что становилось ясно: они сшиты на заказ у первоклассного портного. На правом лацкане у нее всегда красовалась эмблема компании «Достойная семья». И сегодня Мадлен выглядела точно так же, хотя мне показалось, что черты лица у нее несколько заострились, стали более хищными, какими-то ястребиными, что ли.

— Рано или поздно это должно было случиться, — говорила интервьюеру Петра. — Мы достигли того уровня, когда система публичных школ[4] оказалась не в состоянии справляться с умственным неравенством учащихся, не в состоянии обеспечивать так называемое всеобщее образование. Когда Министерство образования запустило ваучерную программу, мне показалось, что это отличный выход из положения. И как только стало ясно, что для внедрения этой программы нужна глубокая научная база, способная установить и усилить Q-алгоритм, у меня даже сомнений не возникло: именно Институт геники эту научную базу и обеспечит.

Ома примолкла, прислушалась, да так и застыла, не донеся до губ стаканчик со шнапсом.

Телеведущий кивнул и обратился к Мадлен Синклер:

— Доктор Синклер, очевидно, и в вашей политике обнаружились некие просчеты и недостатки. Не могли бы вы рассказать об этом подробнее?

Голубые глаза Мадлен уставились точно в камеру; казалось, она беседует не с интервьюером, а с кем-то по ту сторону экрана. Возможно, она обращалась ко мне или к той старой женщине, что сидела со мной рядом. Голос звучал спокойно и терпеливо, как у опытной учительницы, делающей внушение нашкодившему ребенку и старающейся ласково объяснить смущенному малышу, что так поступать не годится.

— Те или иные просчеты и недостатки всегда найдутся, — сказала она. — Это совершенно естественно. В основном нашу политику критикуют… — тут она сладко и снисходительно улыбнулась, — …некоторые оппозиционные партии. Их представителям отчаянно хочется верить, что все мы одинаковые.

Ома слегка вздохнула.

— Что такое? — спросила я.

— Ничего. Дай послушать.

— Но самое главное, — продолжала Мадлен, — так сказать, суть дела, заключается в том, что людям все-таки нужно наконец осознать, что мы, люди, далеко не одинаковы. — Она помолчала, но, заметив, что ведущий открыл рот, собираясь что-то вставить, тут же подняла руку, призывая его к молчанию. — Итак, повторяю еще раз: все мы далеко не одинаковы. — Она опять посмотрела куда-то в пространство и, помолчав, спросила: — Скажите мне, родители, вы хотите, чтобы ваш ребенок учился в одном классе с детьми, серьезно не дотягивающими до стандартного уровня развития? С детьми, которым и в десять лет не дано понять те сложные задачи, которые с легкостью решает ваш пятилетний малыш? Которые и представить себе не могут, какие препятствия ваш ребенок уже способен преодолеть? Вы хотите, чтобы ваш ребенок учился у таких учителей, которые вынуждены распылять свое время и свое внимание на всех детей в классе, хотя их уровень развития настолько различен, что в тонкой пелене учительского внимания неизбежно образуются трещины и провалы, и в итоге каждый из детей — каждый! — рано или поздно в одну из этих трещин попадет?

— По-моему, она лукавит, — заявила Ома. — Собственно, она спрашивает о том, хотите ли вы, чтобы ваш будущий Эйнштейн учился в одном классе с двадцатью нормальными детьми. Ибо они, возможно, станут несколько тормозить развитие вашего маленького гения или даже помешают ему стать действительно Эйнштейном. — Бабушка сердито ткнула в пульт дистанционного управления, перепутала кнопки и лишь увеличила громкость как раз в тот момент, когда Петра и Мадлен, согласно кивая, принялись друг друга поддерживать. — Эти женщины — воплощенное Зло, Liebchen. А вот и мое такси! Значит, я все-таки кое-что еще слышу.

Такси посигналило во второй раз. Бабушке пора было возвращаться домой, к моим родителям, и я вышла ее проводить. Наше прощальное объятье на крыльце оказалось несколько иным, чем обычно — между нами даже как будто осталось немного пустого пространства, да и рука Омы у меня на спине, обычно такая твердая и теплая, на этот раз была какой-то невероятно легкой, почти неощутимой. Ее стаканчик с недопитым шнапсом так и остался на кофейном столике, но я, проигнорировав этот «зов сирены», выплеснула напиток в кухонную раковину и вернулась к телевизору.

Петра снова что-то говорила, рассказывала, что своим успехом обязана компании «Достойная семья».

— То, что сперва казалось заурядным движением обывателей, превратилось в огромный снежный ком, — сказала она, а я подумала: скорее уж в лавину.

Это началось в центральных районах страны, на тех бескрайних просторах, где царили пыль да грязь, среди которых работали немногочисленные фермерские хозяйства, на них и внимания никто не обращал. Хотя сами планы вынашивались и создавались в пропитанных шампанским и коммунистическими идеями салунах Бостона и Сан-Франциско. Разговоры о великих переменах велись также в благополучных пригородах крупных городов, в тех домах, где обитают представители верхушки среднего класса; там жены и матери частенько собираются в гостиных, чтобы поделиться друг с другом историями о том, какие мучения причиняют им потрескавшиеся от кормления соски и сколько бессонных ночей они проводят у кроватки орущего младенца. В общем, все это началось, быстро распространилось и мутировало подобно тому, как мутируют вирусы, одновременно удваивая и утраивая свою численность. Несколько голосов моментально превратились в могучий хор, требующий реформы образования. Нам не нужны новые программы школьного обучения, пел этот хор, нам нужно просто энергичней взяться за дело, приложить все силы для того, чтобы получить всеобщее признание; нам нужно, чтобы люди поняли: бессмысленно бросать деньги на ветер, пытаясь решить проблему школьного образования с помощью обычных мер.

Хор призывал нас отказаться от ментальности, при которой всех как бы подгоняли под один-единственный размерчик.

— Однако, — вещала Петра, — перемены в любой системе невозможны без соответствующих перемен в тех людях, которые эту систему создают. Вот тут-то и вступает в игру Институт геники.

И это была чистая правда. За десять лет существования компании «Достойная семья» конкурсы типа «Наш лучший ребенок» проводились уже в каждом штате. Мотивация у всех была разная, но в итоге людей объединяла наша тошнотворная солидарность. Так называемая Средняя Америка устала от клички «сверхпроизводители», устала от того, что ее считают недостойной привилегий; бостонские аристократы желали иметь такие школы, где все ресурсы были бы сосредоточены на успехах их собственного конкретного ребенка (хотя даже «шампань-коммунисты» высказывали определенные опасения насчет перенаселенности крупных городов — но высказывали они это в своих изысканных салонах или в гостиных пентхаусов); педиатры были обеспокоены ростом аллергий, аутизма и все увеличивающимся списком разнообразных синдромов. В общем, все хотели какого-то нового решения для накопившейся груды проблем, все хотели чувствовать себя в безопасности, всем хотелось получить свой кусочек пирога, испеченного для человеческой расы в целом, ведь было понятно, что эта страна уже в следующем поколении увидит новый стремительный прирост населения.

Люди довольно быстро сообразили, что им следует «вскочить на подножку поезда благоразумия», как любит выражаться мой супруг. Разумеется, платой за это стали существенные изменения в сфере образования, но на эти уступки людям попросту пришлось пойти: ведь администрация всегда знает лучше родителей. Да и федеральное правительство последнее слово оставило за собой, особенно когда речь зашла о тестировании учащихся и распределении их по соответствующим учебным заведениям. Стало ясно: если будущие мамы и папы будут поголовно проходить пренатальные тесты, все может пройти относительно гладко.

Если же они этих тестов проходить не станут, то трехуровневая система школьного образования и так уже существует: лучшие, хорошие и посредственные.

И тут на экране вновь появилась Мадлен — как если бы я задала некий вопрос и она решила ответить лично мне.

— …как я уже говорила, государственные школы существуют в нашей стране для тех молодых людей, которым необходимо — и они, безусловно, этого заслуживают — дополнительное внимание. Пожалуйста, не думайте, что мы отнимаем у вас детей, увозим их куда-то в дикие края. Будьте уверены: мы лишь даем им шанс на лучшее будущее. — И она отвесила аудитории свой знаменитый «классический» поклон. — Хотите, чтобы весной у вас расцвели цветы? Так дайте им самую лучшую землю, какую только можно купить за деньги. Вот, собственно, к чему стремятся наши государственные школы.

Я выключила телевизор, думая о бабушке, о ее неожиданной реакции, о ее стремительном отъезде и о том, каким пустым показалось мне ее прощальное объятье. А ведь она, возможно, права. Возможно, эти люди действительно и есть воплощенное Зло.

Но так или иначе они победили. Они так яростно вопили, так бурно голосовали, так активно требовали более жесткой антииммиграционной политики. Они отклонили предложенный закон об обязательном внимании к каждому ребенку без исключения, а также закон о необходимости обеспечить образование «людям с физическими недостатками». Не то чтобы эти политики-творцы были так уж жестоки и попросту не захотели поддержать больных и инвалидов. Нет, поддержать их они как раз хотели. Им только не хотелось, чтобы их дети учились с инвалидами и прочими «ущербными» в одном классе.

Но вот чего они тогда так и не поняли — зато я теперь понимаю отлично: можно избавиться от подпорченной рыбы, достав ее со дна бочки и выбросив, но это будет всего лишь означать, что вскоре там образуется новый слой гнилой рыбы, который придется снова извлекать со дна и выбрасывать. Так что когда до всех таких, как моя соседка Сара Грин, дошло, что происходит в нашем мире, трехуровневая система школ и сортировка детей по IQ стала незыблемым законом.

Вернувшись к действительности, я вновь подошла к окну и стала смотреть, как зеленый автобус Фредди уплывает вдаль, растворяясь в пелене дождя, и меня по-прежнему преследовал вопрос: могла ли я десять лет назад поступить иначе, если бы понимала то, что так хорошо понимаю сейчас?

Глава пятая

ТОГДА:

Я ждала Фредди и пребывала где-то на пятом месяце беременности, когда только-только начинаешь чувствовать довольно неприятные сердитые толчки, если пытаешься как следует застегнуть джинсы. Но у меня, слава богу, прошла утренняя тошнота, из-за которой я не могла есть практически ничего, кроме подсушенных тостов; один только запах любой другой еды вызывал у меня желание немедленно броситься в ближайший туалет. Но, несмотря на все эти сложности, между нами, мной и Малколмом, вот-вот должна была состояться этакая задушевная супружеская беседа. В очередной раз на одну и ту же тему.

— Ты же все знаешь, мы с тобой уже это обсуждали, — начал Малколм, когда я вернулась в гостиную, запихнув наконец Энн в кровать. Теперь мы могли совершенно свободно поговорить наедине, как супружеская пара, как партнеры по жизни, хотя я уже довольно давно ничьим «партнером по жизни» себя не чувствовала. — Эл, ты меня слышишь?

— Слышу, — сказала я.

— Ну и? Когда ты собираешься это сделать?

Это.

Вот то единственное слово, что покрывает все разновидности греха — от обжиманий на заднем ряду кинотеатра после школьных танцев до умерщвления своей собаки, когда она становится слишком старой и больной и требует слишком много ухода. Этим же словом, кстати, обозначается и извлечение зародыша из женского чрева. Секс, эвтаназия, аборт, убийство — все чрезвычайно удобно собрано под просторным зонтом понятия «это».

Наш разговор лениво сворачивал то в одну сторону, то в другую, возвращался к исходной точке, замыкая круг, и начинался снова. Час спустя Малколм, оставшись, так сказать, на исходной позиции, ничего толком не сказал и лишь без конца повторял, что мы с ним «не раз все обсуждали», что это «чистый эгоизм» — рожать ребенка, а потом смотреть, как он страдает, мучительно стремясь подняться на такой уровень, которого ему, возможно, никогда не достигнуть. Он рисовал мне картины будущего нашей еще не родившейся дочери, напоминал о бесконечных Q-тестах, о трудностях с поступлением в колледж, о том, что девочка с коэффициентом ниже среднего никому не будет нужна.

— Все закончится тем, что она даже замуж выйти не сможет, — заявил Малколм. — Или получит муженька вроде того типа, что в школе все за тобой таскался. Джек какой-то, по-моему.

— Джо, — поправила я. — И ты прекрасно знаешь, как его звали. И он был действительно хорошим парнем, что тебе тоже известно.

— Мало быть просто хорошим парнем; теперь это больше не котируется, Эл. Теперь имеет значение только показатель Коэффициента. И ты прекрасно это знаешь.

Да, я прекрасно это знала, но мне вовсе не хотелось ничего этого знать. Мне не хотелось думать о Джо или о том, что случилось потом. Не хотелось думать о каких-то новых тестах, о каких-то новых Коэффициентах, о том, что все это, возможно, придется делать снова и снова.

Малколм поднялся из-за стола, собрал грязные тарелки и прихватил их с собой на кухню. Разговор был окончен, и я занялась длинным списком учреждений, предлагавших беременным женщинам самые различные услуги; списки таких учреждений были напечатаны на обложках книг, посвященных различным IQ-тестам, а Малколм, мой «партнер по жизни», повернувшись ко мне спиной, тщательно перемывал обеденные тарелки.

Больше никаких задушевных бесед не было. На следующее утро у меня была назначена встреча с врачом в одной из пренатальных клиник Института геники. Это было задолго до того, как этот институт выдвинул лозунг «За здоровую женщину!», задолго до того, как Петра Пеллер сумела поднять свою безумную идею на новый уровень. В приемной клиники вдоль стен, окрашенных в зеленовато-желтые тона, символизирующие, видимо, лес и солнечный свет, сидела примерно дюжина женщин. На стенах висели постеры с изображениями идеальных семей — идеальные волосы, идеально белые зубы, идеальная кожа. Но ни одной фотографии младенцев там не было; на постерах были только подросшие дети; отсутствовала также обычная для гинекологических приемных реклама смесей или памперсов, которые можно получить по акции.

Все здесь — от постеров на стенах до брошюр на столиках — было нацелено на тех женщин, которые никогда не окажутся в родильной палате.

И разговоры, разговоры!

— Если мне скажут, что его Коэффициент на одну сотую ниже девяти с половиной, я от него немедленно избавлюсь, — заявила бледная женщина, скрывавшая свою бледность под слоем тонального крема. — В точности как и в прошлый раз.

— Слава богу, теперь это так быстро, — подхватила ее соседка, которой вряд ли было больше двадцати. — Вот было бы здорово, если б и маникюр делали так же быстро, правда? — И обе засмеялись.

Пока они обменивались номерами телефонов и электронными адресами, настаивая на том, что их шустрые пятилетние детишки непременно должны в один из ближайших дней встретиться и поиграть вместе, дверь за стойкой администратора настежь распахнулась, и оттуда вышла женщина, прижимая какой-то конверт к округлившемуся животу и пышной груди. Ее вьющиеся волосы уже начинали седеть на висках, а уголки губ украшали тонкие лучики морщинок. Сорок с хвостиком, подумала я. А может, и больше. Миссис Идеальный Грим и Миссис Маникюр так и уставились на нее; они осмотрели ее с головы до ног и еще долго провожали ее взглядами, пока она торопливо пересекала приемную, вестибюль и выходила на улицу.

— Господи, и о чем только она думала?! — возмутилась Миссис Идеальный Грим. — В ее-то возрасте!

— После тридцати пяти я бы даже и пытаться не стала, — тут же подхватила Миссис Маникюр. — Ни в коем случае!

— Теперь, говорят, и в тридцать уже слишком поздно. Я на днях читала одну статью, так там…

— Да-да, я тоже эту статью видела. Для меня, пожалуй, слишком наукообразно, хотя суть ясна.

Я, разумеется, тоже эту статью прочла — просто Малколм с вечера оставил у меня на подушке журнал, открытый на нужной странице. Тонкий намек. Да и время он выбрал удобное, особенно если учесть, что у нас только что состоялась очередная «задушевная супружеская беседа» на тему того, что IQ новорожденного падает в геометрической прогрессии по мере увеличения возраста матери.

Обе болтушки внезапно примолкли и принялись внимательно рассматривать меня, сидевшую у противоположной стены. Затем они обменялись понимающими взглядами и дружно поджали губы. Я прямо-таки слышала их мысли: Не повезло ей. Просто чудо, если она его сохранит. Все равно ей всучат этот конверт, ведь ей явно больше тридцати пяти. А там, глядишь, и другие проблемы возникнут. Не стоит даже упоминать некое страшное слово на букву «с». Собственно, лишь немногие показатели тестов для беременных превосходили по своей значимости низкий уровень IQ, хотя трисомия[5] все же стояла в верхней строчке возможных осложнений при поздней беременности. И в частности, синдром Дауна.

Когда администратор выкликнула меня, случилось нечто непредвиденное. Мой малыш, мой будущий родной человечек, которому я уже имя придумала, которого уже любила, которому уже пела перед сном старые колыбельные песенки, которым научила меня моя бабушка, вдруг завозился где-то в глубинах моего распухшего тела, и я подумала: Да хрен с ней, с природой! Грудное вскармливание лучше всего на свете! А я, черт побери, прекрасно знала, что могу еще и донором для чужих детишек быть.

В общем, я встала и вышла из клиники тем же путем, каким туда и вошла, имея полные восемнадцать недель беременности, но никакого конверта с магическим числом внутри; зато я могла больше не спешить с принятием того решения, которое в итоге стало бы, скорее, решением Малколма, а не моим собственным. Затем я два часа просидела у компьютера, рассматривая результаты различных пренатальных обследований на IQ, и в итоге вполне успешно подделала одно, намереваясь в ближайшее же время представить эту «справку» своему мужу. Я решила изобразить цифру 9,3, написав ее крупно и непременно серебристыми чернилами. Хорошее число. Просто замечательное. И я чувствовала, что впервые в жизни сделала по-настоящему правильный выбор после целой серии неправильных шагов и поступков.

Глава шестая

Я была уже на нашей подъездной дорожке, дольше чем нужно провозившись с дворниками «Акуры» и проклиная ту противотуманную жидкость, которую пару месяцев назад мне залили в «брызговики», когда подал сигнал желтый автобус. Это были совсем другие звуки, чем негромкое, но пронзительное верещание «фемботов» в серебристом и зеленом автобусах. Это был грубый гудок сродни тем, что способны потрясти тебя до глубины души, когда ты спокойно катишь по шоссе, подпевая одному из сорока лучших хитов, и вдруг на тебя как бы ниоткуда обрушивается трубный глас какого-нибудь грузовика или трактора, полностью лишая способности ориентироваться. Вообще-то, как мне кажется, такие машины издают подобный сигнал без особой на то причины.

Просто желая попугать.

Хотя у желтого автобуса причина погудеть явно была.

Миновав наш дом, он остановился, но не напротив дома Кэмпбеллов, а напротив того сине-белого особняка в колониальном стиле, в котором с родителями проживала Джудит Грин. Остановился и снова посигналил.

Я уже явно опаздывала, так что пришлось быстренько набрать номер школьной секретарши.

— Серебряная школа имени Давенпорта, — прощебетала она. — Меня зовут Рита. Чем я могу вам помочь?

Я соврала ей что-то насчет севшего аккумулятора и спросила, не может ли она послать замену на мой утренний урок в биологическом классе.

— Ребята пока могли бы поработать над своими эссе по мутации хромосом, — сказала я и вдруг подумала о том, что в мое время студенты первого курса колледжа все еще учили наизусть фазы цикла Кребса[6], а не разрабатывали самостоятельно вполне продвинутые генетические теории. — Я приеду, как только сумею завести автомобиль.

— Никаких проблем, доктор Фэрчайлд. Ваша новая группа показывает в этом семестре невероятно высокие результаты. — Я слышала, как она стучит по клавиатуре, выясняя, какова будет цена моего опоздания; затем последовала пауза — она, похоже, обдумывала, как бы это помягче напомнить мне об этом. — И ваш преподавательский Коэффициент по-прежнему на несколько десятых выше девятки! Я так вам сочувствую — погода просто отвратительная для всяких автомобильных поломок.

— Да уж, — согласилась я и благополучно завершила разговор. Затем я рукавом протерла запотевшее ветровое стекло, и тут входная дверь особняка Гринов на несколько дюймов приоткрылась. Первой вышла мать Джудит, она так плотно обхватила себя руками, что они почти сомкнулись у нее за спиной. На ней был махровый халат — не слишком подходящая защита от дождя, — и она как-то странно двигала щеками, точно бурундук; мне показалось, что у нее просто зубы стучат от холода.

Вот только сегодня было не так уж и холодно. Да и дождь всего лишь моросил.

Затем на крыльце появилась Джудит, одетая в джинсы и ветровку, а не в свою обычную алую форму Гарварда с плиссированной юбочкой и блузкой цвета слоновой кости, как всегда свежевыглаженной. Мать сунула ей в руки плоскую желтую карту и на несколько секунд скрылась в доме. Когда она снова появилась на крыльце, в руках у нее был один-единственный чемоданчик. Она поставила его и обеими руками обняла Джудит. При этом ее халат распахнулся и сполз с плеч, но Сара Грин, похоже, ничего не замечала.

И тут автобус снова посигналил.

Мне хотелось поставить «Акуру» на тормоз, броситься к автобусу и крикнуть водителю: Да дай же ты им еще пять гребаных минут, а? Всего пять коротких минуток! Впрочем, ничего хорошего из этого, разумеется, не вышло бы — это все равно, как если бы я бросилась вдогонку за Ловцом Детей, умоляя его еще немного подождать. Так что я просто сидела в своей машине и совершенно мокрым рукавом плаща все вытирала и вытирала запотевающее ветровое стекло. Я была совершенно беспомощна.

Джудит первая разомкнула объятья, подхватила свой чемодан и пошла по выложенной кирпичом дорожке — это была та самая дорожка, по которой она ходила с тех пор, как они с Энн поступили в школу, та самая дорожка, вдоль которой Сара Грин всегда летом высаживала бегонии, а осенью — хризантемы. Джуди прижала свою желтую карточку к двери автобуса, и дверь-гармошка открылась. Несколько неясных фигур, маячивших за запотевшими окнами, свидетельствовали о том, что Джудит была не единственной, кого сегодня утром подобрал желтый автобус — но кто там был еще, я из-за пелены дождя рассмотреть, разумеется, не смогла. Только вряд ли сегодня в этом автобусе было много улыбок.

Когда автобус тронулся, я задним ходом выехала на нашу улицу и остановилась. Хотя уже давно наступило утро, наш квартал по-прежнему был окутан какой-то мглой, точно мертвенным холодным покрывалом, — но это, разумеется, из-за дождя. Мой телефон показывал без четверти восемь, то есть у меня пока было вполне достаточно времени, чтобы успеть в школу еще до окончания первой пары, пока мой Коэффициент не утратил еще парочку десятых.

Да и черт с ним, — решила я и двинулась в противоположную сторону, к дому Сары Грин, мимо пустой игровой площадки с идеальным резиновым покрытием из измельченных автомобильных покрышек, на которой не оставляли следы ни ребячьи кеды, ни «рибоки». Несмотря на ветер и дождь, качели оставались неподвижны, точно сломанный маятник, а тускло-серая краска на металлической горке оставалась все такой же свежей, казалось, ее никогда не полируют детские задницы. Я и впрямь, по-моему, ни разу не видела на этой игровой площадке хоть одного ребенка. На улице дети появлялись по утрам, когда за ними приходили автобусы, и после полудня, когда автобусы развозили их по домам. Затем дети спешили к себе и до ужина склонялись над учебниками. А поскольку почти все дети похожи на Энн и Фредди, то аппетит у них как у голодных солдат в армейской столовой. После ужина они обычно снова занимались, пока не приходило время ложиться спать. Из-за такого режима даже в летние месяцы большинство детей выглядели не просто бледными, а какими-то выцветшими.

Иногда мне кажется, будто даже само понятие «детство» куда-то исчезло.

Остановив машину напротив особняка Гринов, я увидела, что Сара Грин опустилась на колени, халат ее совсем распахнулся, демонстрируя всем тонкую ночную рубашку, а сама Сара выдергивает из земли желтые хризантемы, которые посадила всего несколько недель назад, глубоко погружая пальцы, чтобы уж точно вырвать растения с корнями. Хризантемы она разбрасывала в разные стороны, в волосах у нее застряли комки земли и обрывки растений, а на щеке виднелся грязный мазок — наверное, пыталась смахнуть с глаз слезы.

Я вылезла из машины и бросилась к ней.

— Сара, что происходит?

Она даже головы не подняла и в ответ пробормотала что-то невнятное, продолжая яростно зарываться в землю и выдергивать несчастные хризантемы; уже почти вся кирпичная дорожка была покрыта толстым слоем желтых лепестков, зеленых листьев и земли.

— Ненавижу этот гребаный желтый цвет! Ненавижу! — с трудом расслышала я.

А мне желтый цвет всегда нравился. Это цвет радости, счастья; не слишком спокойный и совсем не раздражающий. Он не бьет по глазам, как красный, который мне лично всегда напоминает либо об опасности, либо о боли, либо о зле. Я вспомнила светло-желтые, цвета сливочного масла, занавески, которые мы с Малколмом повесили в детской перед рождением Фредди, и золотистый цвет свежей соломы в конюшне на ферме — еще до того, как фермы начали превращаться в «поселения городского типа», — и яркие пятна желтков в яичнице-глазунье ленивым воскресным утром…

Как это вдруг желтый цвет мог оказаться самым безобразным на свете?

Сара вдруг приостановила свою разрушительную деятельность и уставилась на меня.

— Но ведь она никак не могла съехать сразу до 7,9, верно, Эл? Это попросту невозможно. Она же у тебя в этом году занималась сразу двумя предметами — биологией и анатомией. И оба по продвинутой программе. Ты же знаешь, она отлично успевала, никогда не пропускала занятий, никогда не болела, она очень старалась.

Я лишь молча кивала. Джудит Грин действительно всегда была одной из лучших учениц с тех пор, как я ее знаю.

— Джуди — очень сильная девочка, она во многом превосходит нашу Энн, — сказала я. — А ведь и Энн очень хорошо учится. — Я не собиралась хвалить Энн; я всего лишь констатировала факты; вот только если Джудит потеряла больше двух очков, мне, наверное, следовало бы использовать прошедшее время.

Сара отреагировала неожиданно: она поднялась на ноги, запахнула халат и подпоясала его, не обращая внимания на перепачканные руки. Да ей, похоже, было совершенно безразлично, как она выглядит, хотя вид у нее был такой, словно она валялась в грязной луже. Ее голос, обычно такой мягкий, вкрадчивый, звучал резко, даже грубо.

— В таком случае как получилось, что ее Коэффициент снизился сразу на две единицы? Объясни мне, Эл! Скажи, ты что-нибудь знала заранее? Может, ты что-то от меня скрывала?

— Ну что ты, конечно же, нет! — Это была стопроцентная правда. Я провожу половину своего рабочего времени за составлением еженедельных отчетов, подготовкой к тестам, сведением воедино полученных результатов, а затем связываюсь с родителями тех детей, которые, как мы это называем, «оказались на грани» — собственно, «оказаться на грани» может любой ученик, у которого средний показатель во время практических тестов за неделю опустился ниже уровня А, или же тот, у кого IQ стал ниже 9,0. Я слышала, что учителя в зеленых школах вроде той, какую посещает Фредди, просто спать не могут из-за бесконечных подсчетов этих показателей. Одна десятая балла порой способна исковеркать человеку всю жизнь.

Учительница, которая преподает у Фредди геометрию, при нашей прошлой встрече весьма наглядно все это мне объяснила.

— Мы, по крайней мере, стараемся дать детям какой-то шанс, — сказала она, потирая усталые глаза. — И даже если впоследствии они этого шанса лишатся, у их родных все же будет время, чтобы как-то подготовиться к грядущим переменам и помочь ребенку с ними справиться. Они могут, например, провести последние выходные вместе и отправиться на пикник, или в последний раз съездить к бабушке с дедушкой, или покататься на роликах в парке «Шесть Флагов». В общем, заняться всеми теми ерундовыми делами, на которые в последние несколько лет и внимания не обращали. Чтобы к тому времени, как они узнают, что их Коэффициент упал ниже восьми и сегодня за ними приедет желтый автобус, у них уже был бы хоть какой-то приятный жизненный опыт. Воспоминания.

Но ведь так было не всегда.

Во время первой волны введения трехуровневой системы желтые школы ничем особенно не отличались от зеленых и серебряных школ. Конечно, они обычно находились вдали от крупных городов, да и оборудованы были похуже, в них не было специальных помещений для занятий изобразительным искусством, не было научных лабораторий, и там редко преподавали учителя, у которых после имени на визитной карточке стояло бы буквенное обозначение той или иной научной степени. И все-таки тогда дети после занятий каждый день возвращались домой.

Так было вплоть до прошлого месяца, когда Мадлен Синклер приняла решение переместить желтые школы еще дальше. Да и вообще изменить всю систему школьного образования.

— И это, безусловно, куда более разумно, — заявил мне Малколм во время очередной «супружеской беседы», когда обе наши дочери уже спали, а мы с ним сидели на диване, как примерные школьники, и между нами в качестве пограничного столба стояла миска с попкорном. Пульт от телевизора лежал у меня на коленях, и Малколм, протянув руку, взял его и прибавил громкость, чтобы послушать выступление Мадлен Синклер на очередной пресс-конференции.

— Ты что, и впрямь считаешь это хорошей идеей? — спросила я, набирая горсть попкорна. Это была «легкая версия» попкорна, без соли и без жира, именно такой попкорн больше всего нравился Малколму. Сама-то я больше любила обычный, с маслом и с солью, но тут уж приходилось решать — уступить в подобных мелочах или нет.

— Ну разумеется, Эл! Ты хоть представляешь себе, до чего эти желтые школы переполнены? Впрочем, там и учителей тоже не хватает.

— Но они переполнены только потому, что уровень общего тестирования стал неимоверно высок, трудно получить приемлемый балл, — сказала я. Я тогда никак не могла понять, что происходит: то ли тесты стали сложнее, то ли что-то еще, но я в своей серебряной школе вдруг стала терять учеников чуть ли не каждые несколько месяцев. И то же самое я слышала от своих коллег из других школ.

Мадлен, одетая, как всегда, в костюм цвета «электрик», сделала паузу, прежде чем ответить на следующий вопрос, предложенный телеведущим.

— Дело в том, — сказала она, улыбаясь журналистской аудитории, — что мы столкнулись с переполненностью наших учебных институций третьего уровня.

Институция. Какое мерзкое слово, подумала я.

А Мадлен продолжала своим гладким вкрадчивым голосом хорошего преподавателя, но теперь уже значительно громче, поскольку Малколм опять нажал на кнопку пульта:

— Кроме того, наблюдается отток населения из сельскохозяйственных районов. — Мадлен тряхнула своим светлым «бобом». — Нет. Даже не так: у нас в городах попросту не хватает места. — Она подняла руку и медленно опустила ее ладонью вниз, как бы приглушив попытки аудитории прервать ее, задавая свои вопросы. — Наши крупные города безумно страдают от перенаселенности. Даже пригороды забиты битком. Однако, — и тут на ее лице расцвела улыбка, — у всего есть своя светлая сторона. И мы пришли к спасительному решению.

Один из молодых журналистов не выдержал. Он вскочил и спросил, каков же выход из этой ситуации.

— Фермерство, конечно, — ответил ему Малколм, сидя рядом со мной и кивая головой.

— Наше сельское хозяйство и, в частности, возвращение к фермерству, — ответила Мадлен.

Малколм сунул в рот еще пригоршню попкорна и с удовольствием заметил:

— Вообще-то это была моя идея.

Я посмотрела на него.

— И в чем же она заключалась, твоя идея?

Он махнул на меня рукой.

— Слушай. Мадлен сейчас все объяснит.

Теперь собой заполнила экран некая ближайшая помощница министра Синклер.

— Мы решили, что, если мы хотим и дальше успешно двигаться вперед, нам прежде всего нужно обеспечить нашим детям — всем нашим детям — достаточно места для роста и развития, — проверещала помощница.

Я вполуха слушала, как она разъясняет нам, непонятливым, что отныне у обновленных желтых школ будет куда больше жизненного пространства, больше удобств, больше возможностей для физической активности, больше учителей — в общем, жизнь там станет просто сказочной. Согласно планам Мадлен Синклер это будут прямо-таки лагеря отдыха, а не общеобразовательные школы.

Единственный их недостаток — то, что находиться они будут вдали от густонаселенных районов, и соответственно дети будут разлучены со своими семьями.

— Ничего, семьи как-нибудь приспособятся, — сказала Мадлен и стала выбирать следующий вопрос.

Я переставила миску с попкорном на стол и встала, загородив собой экран телевизора.

— Они что же, переводят детей в удаленные интернаты? — напрямик спросила я, глядя Малколму в глаза. — Куда? В Айову?

Малколм несколько растерялся.

— Ну, в общем, да. И в некоторые другие места на периферии. Туда, где достаточно свободного места. Воспринимай это просто как расширение школьных территорий. Или как возвращение к системе закрытых интернатов в чудесных уголках природы. Ведь это прекрасно — убрать школьников из перенаселенных городов, чтобы они жили и учились на природе. На свежем воздухе. Да они же просто расцветут!

— По-моему, это куда больше похоже на сужение школьных территорий, — довольно язвительным тоном заметила я. — Тут ведь как: все зависит от стоимости земли — дешевая она или дорогая. Верно ведь? А ты еще гордишься, что это твоя идея!

В тот день я поспешила пораньше лечь спать и очень надеялась, что усну, прежде чем в спальню придет Малколм.

Глава седьмая

Я постаралась выбросить из головы всякие мысли о том разговоре с Малколмом, о пресс-конференции Мадлен и обо всем гнусном Министерстве образования и осознала, что все еще стою перед красивым домом Сары Грин. Только теперь там, где раньше была аккуратная кирпичная дорожка, все выглядело как после взрыва на шахте.

— Ты же говорила, что она отлично успевает по всем предметам! — кричала Сара. — Отлично! И в каждом отчете, который мы получали из школы, показатель ее IQ называли практически идеальным.

— Но ее IQ и в самом деле был почти идеален, — подтвердила я.

— А теперь, значит, перестал? По какой такой причине? Почему ее отправили в этот вонючий Канзас? — Сара вдруг истерически рассмеялась. Ох, невеселый это был смех. — В Канзас! В государственную школу, где весь год по минутам расписан! — В каждом ее слове звучала такая боль, что я даже не пыталась ее прервать. — Хотя, конечно, нам сказали, что раз в четверть мы можем ее навещать. Ты хоть представляешь, сколько освобождений на работе нам придется для этого взять? И сколько это будет стоить — четыре раза в год летать в Канзас? Хорошо еще, если удастся сэкономить за счет нерабочих дней. А иначе мы вскоре увидим, что и наши собственные Коэффициенты спикируют вниз, и если это произойдет, то и Коэффициент Джонатана сильно упадет, а он и так уже в зеленой школе. И ведь поехать-то к ней можно только на один день! Ты только представь себе, Елена: на один-единственный день! А ведь раньше из этих школ на Рождество детей по домам отправляли. И еще раз в два года на День благодарения. И еще летом.

— Ты же присутствовала на том собрании, когда это новое расписание было принято и одобрено? — сказала я, начиная сердиться.

И Сара, икнув, внезапно замолкла, отвернулась от меня и побрела к дверям своего дома. Ее распущенные волосы мокрыми прядями свисали по спине, махровый халат промок насквозь, и она в нем была похожа на упавшую в речку кошку. Потом она вдруг резко обернулась и уставилась на меня тяжелым взглядом.

— Что ж, зато теперь вашей Энн будет куда легче войти в те два процента отличников в самой верхней строчке. Желаю удачи.

Ее слова били больно, точно пощечина, но это была ответная пощечина, quid pro quo, ведь и я только что нанесла ей столь же неприятный удар.

Я хорошо помнила, как были установлены эти перемены в расписании. Еще одна «супружеская беседа» на диване с Малколмом, еще одна пресс-конференция Мадлен Синклер — она появилась, как всегда, в ярко-синем костюме и с коротко стриженными светлыми волосами, — в ходе которой она со своей сахарной улыбкой на устах заставила всех слушателей почувствовать себя детсадовцами, которым, черт бы их побрал, приходится абсолютно все разжевывать, используя самые простые слова. Тогда, помнится, были здорово сокращены школьные каникулы — тоже одна из «гениальных» идей Малколма.

И очень многие родители, в том числе Сара и Дэвид Грин, эту идею горячо поддержали.

Всего лишь пять лет назад участие в трехуровневой системе школьного образования обязательным не было; во всяком случае, оно точно не было принудительным. А затем из Вашингтона поступили некие указания. Родителям посоветовали уделять больше внимания индивидуальным потребностям детей. Затем последовали еще советы, а также десяток указаний, составленных с поистине убийственным хладнокровием и математически расчетливо.

Родителям детей с показателем Коэффициента ниже 8,0 очень рекомендуется подумать о желтых школах.

Обучение на высшем уровне, возможно, не соответствует интересам и устремлениям вашего отпрыска. Не заставляйте его!

Большая группа ученых, в которую входит более двух дюжин экспертов, единодушно пришла к выводу, что трехуровневый принцип школьного образования выгоден каждому из нас.

Разумеется, возникло противодействие. На собраниях PTA[7] разъяренные родители угрожали перевести своих детей на домашнее обучение, особенно тех, что заканчивали седьмой класс, дабы в старших классах не подвергать их непрерывным и мучительным ежемесячным тестам. Образовалось даже нечто вроде партии сторонников домашнего обучения; такие родители обычно с шумом покидали собрания и сразу же забирали детей из школ; и это оппозиционное движение приобрело даже определенный размах.

Впрочем, лишь в некоторых городских кварталах. Не в нашем. Не там, где живут такие, как Сара Грин.

А затем собрания родителей и учителей были заменены заседаниями местных отделов народного образования. Советы, исходившие из министерства, превратились в директивы; в директивы включались и штрафы — например, за прогулы или за манкирование школьным обучением, — и налоги, маскирующиеся под штрафы. И каждое нарушение той или иной директивы тонкой струйкой капало на показатели Q-тестов детей. А требования к тем, кто был все-таки переведен на домашнее обучение, стали более жесткими, чем законы о хранении оружия и возможности его применения, и требования эти все время менялись. Незаполненная графа в любой анкете, тесте или прошении, а также неправильно введенный код неизменно означали красную надпись: Отклонено! Рассмотрению не подлежит. И далее следовала красная же подпись одного из инспекторов школ. Мне иногда хотелось знать: где они берут столько красных чернил?

А такие, как Сара Грин, шли иным путем: они устраивали довольно бурные кампании, выступая за иной способ давления — давление на родителей. В частности, они во множестве выпускали листовки со следующими призывами: Не берите на работу этих людей! Это неблагонадежные родители! Или: Никаких преимуществ антиобщественным лицам! Господи, да если вы пользуетесь поддержкой таких людей, как Сара Грин, то и законы принимать не нужно.

Я стояла под дождем, раскрыв зонт, и смотрела вслед Саре Грин. Она еле шла, плечи ее поникли под тяжестью горя, смущения, ненависти, но уже на пороге дома она опять обернулась и прошипела:

— И откуда только здесь взялись эти желтые автобусы? Им ведь не полагалось здесь появляться, да, Елена? Где угодно, только не в нашем районе!

И дверь ее дома с грохотом захлопнулась. Щелкнул замок, и я поняла, что мне уже ни к чему беспокоиться, подходить ближе, подниматься на крыльцо и стучать в запертую дверь; так что я вернулась к своей машине, в десятый раз проклиная отвратительно работающие брызговики, а заодно и всех тех, кто постарался, чтобы все это безобразие с отбором супердетей зашло так далеко.

Отъезжая, я в последний раз оглянулась на дом Гринов. Отчего-то я была уверена, что будущей весной здесь не будет посажено вообще никаких цветов.

А потом я вдруг подумала: А может, Сара Грин это заслужила?

Глава восьмая

Никто не спрашивает, что случается с теми детьми, которые проваливаются в трещины, образовавшиеся в трехуровневой системе, — для этого нет причин. Выпускники желтых школ устраиваются работать в местные супермаркеты или в магазинчики, торгующие одеждой и бижутерией, в тех немногочисленных моллах из кирпича и бетона, что пока еще существуют. Или же они трудятся в магазинах «7–11», или продают бургеры в «Макдоналдсе», поскольку в последнее время опять сильно урезали иммиграционные квоты. Они делают всю ту работу, которая не по душе выпускникам колледжей, но которую все же необходимо делать.

Скажем прямо: Сара Грин — типичная снобка. Точно такая же, как представители семейств Каллахэн, Делакруа и Моррис, которые живут на нашей улице. Все они как бы сами себя заключили в этакий пузырь привилегий; больше всего они любят противопоставлять местоимения «мы» и «они», «нас» и «их»; а их любимый припев — «только не в нашем квартале». Когда в такой семье заходит речь о выборе школы или иного учебного заведения, то это происходит в соответствии с формулой «Я сама (сам) выберу для тебя школу, потому что я лучше в таких вещах разбираюсь». Им нет дела, что какой-то городской парнишка, одноклассник их детей, внезапно «слетел» до уровня ремесленного училища, что показавший блестящие результаты мальчик из сельскохозяйственного района Небраски почему-то «не сумел» пройти по конкурсу в университет своего штата. Подобные неприятности всегда случаются только с ними, но никогда с нами. Если бы я не жила под одной крышей с Малколмом, если бы не делила с ним стол и постель, если бы меня не снедала постоянная тревога за Фредди, я, пожалуй, вряд ли знала бы, что такие вещи возможны. В конце концов, многие ли смотрят по телевизору выступления министра образования Мадлен Синклер? Даже выступления президента и то едва собирают процентов пятнадцать зрителей, хотя уж из этих-то выступлений делают поистине крупные шоу. А наша королева Мадлен, на мой взгляд, и вовсе имеет аудиторию, близкую к нулю.

Я проехала вдоль парка, пересекла мост и оказалась в центре города, неотвязно думая о том, сколько еще времени мы все будем играть в эту опасную игру. Неужели до тех пор, пока все фигуры не переместятся с их доски на нашу? Как это, например, произошло сегодня утром, когда дочка Сары Грин, идеальная во всех отношениях девочка, тоже почти ставшая королевой, в мгновение ока была превращена в обыкновенную пешку.

Я по-прежнему опаздывала, так что, въехав на государственную парковку в Джорджтауне, попросту поднесла свой телефон к счетчику и уплатила за пятнадцать минут. Клинг! Готово. Где-то в радиоволнах у меня над головой или в кабелях у меня под ногами пятьдесят центов переместились с банковского счета в одном штате на другой счет в другом штате. Не требовалось даже монетки доставать из кармана.

В знакомом «Старбаксе» меня уже ждал мой латте, заказанный по мобильному телефону. Разумеется, наполовину декаф. Двухпроцентное молоко, легкая пенка, одна ложка сахара. Гранде, что бы это выражение ни значило. Я забрала свой кофе, и робот-бариста прочирикал: Добрый день, Елена! Надеюсь, ваш напиток будет вкусным! Завтра утром снова увидимся. Иногда робот-бариста бывает «он», а иногда «она». Их создатели очень любят смешивать подобные вещи.

Я заметила у окна какую-то девушку, которая, подобрав под себя ноги, сидела на одном из глубоких диванов с множеством подушек и читала. Она была совсем юная, похожая на ученицу последнего класса школы, однако читать она устроилась именно здесь, в «Старбаксе», и отнюдь не казалась ни наказанной школьницей, ни бессовестной прогульщицей. На столе перед ней страницами вниз лежал раскрытый справочник по устройству на работу, этакая библия для тех, кто только начинает строить карьеру; подобные справочники якобы способны растолковать человеку, кем ему быть, когда он вырастет; рядом со справочником высилась целая стопка буклетов различных колледжей, а также сборник пробных тестов для поступающих в высшие учебные заведения; гора буклетов была увенчана кофейной чашкой, отчасти скрывавшей от меня лицо девушки. Но я успела заметить, что глаза у нее ясные; такие глаза бывают у самых лучших моих учеников; и все же я сразу поняла, что шансов выиграть эту игру — поступить в колледж — у этой ясноглазой девушки нет.

В качестве закладки она использовала желтую ID-карту — а мне было прекрасно известно, что за последние несколько лет ни один колледж не принял ни одного выпускника школы третьего уровня. Если, конечно, верить «отчетам» Малколма, которые он обычно преподносит нам за обедом.

— Добрый день, — приветливо поздоровалась она, заметив, что я устроилась рядом.

— Привет, детка.

— Не удивляйтесь. — Она мотнула головой в сторону учебников и справочников. — Я закончила школу два года назад и была первой в своем классе. Numero uno. Мне поручили произнести прощальную речь на выпускном вечере и все такое. Ну, это, понятное дело, была не самая лучшая школа. Ребята из нашего района не учатся в самых лучших школах. Но все-таки. Я считала, что первое место в классе что-то да значит.

Я понимала, что ужасно опаздываю. И все-таки осталась.

— Теперь в колледж поступить сложно, — осторожно заметила я.

Она закрыла свою «библию Бэррона» со списками самых разнообразных статистических данных — правил допуска, средних баллов за тесты, демографии, стоимости блюд в ближайших барах и закусочных, количества мест для занятий спортом и прочей подобной бредятины.

— А вы чем занимаетесь? — спросила она.

— Преподаю.

— Ой, правда? Где?

— В школе Давенпорта.

Девочка так уставилась на меня, словно хотела вобрать меня целиком вместе с моим дорогим костюмом, изящными туфлями и сумочкой из телячьей кожи, висевшей на плече.

— Да, выглядите подходяще. Как одна из них.

— Не понимаю. Что это значит?

Она засмеялась.

— Белая. Богатая. Практически безупречная. Спорить готова, что и IQ у вас сверхвысокий.

— Нормальный. — На самом деле IQ у меня 9,73. Но говорить ей об этом мне не хотелось.

— А я все-таки хочу еще разок попытаться — может, сумею поступить. А потом… я просто не знаю, что будет потом. Раньше я тут работала, — она обвела рукой помещение кафе приглашающим жестом хозяйки, — а несколько месяцев назад меня уволили. Но я по-прежнему тут болтаюсь. — И она снова мотнула головой в сторону стопки книг. — Понимаете, в нашем квартале чтение — занятие не слишком популярное.

Возникла пауза. Я все пыталась отыскать для этой девочки какие-то нужные слова, хотя понимала, что никаких таких слов у меня нет. Наконец я спросила:

— А чем бы ты хотела заниматься в колледже?

— Математикой, — сразу ответила она, закрывая книгу. — Я здорово в математике разбираюсь. Вот спросите меня что-нибудь, что угодно.

И тут у меня зазвонил телефон. Это была школьная секретарша Рита.

— Извини, давай в другой раз, хорошо? Сегодня я ужасно опаздываю.

Девочка недоверчиво посмотрела на чашку, которую я держала в руке.

— Ну да. Я понимаю.

— Извини, — повторила я, действительно чувствуя себя перед ней виноватой — причем во всех отношениях — и понимая, что она мне не верит. Затем быстро встала и вышла за дверь.

Снаружи автоматические уборщики всасывали листья, веточки и мусор, оставленный со вчерашнего вечера студентами колледжа на той стороне Висконсин-авеню. Два автомобиля, владельцы которых забыли о дне уборки улиц, были вынуждены купить проездные билеты. Билеты, разумеется, не бумажные, но в течение нескольких минут сотня долларов переместилась с банковского счета зеленого джипа и еще сотня со счета желтого «Мини-Купера», украшенного гоночными полосками. Монотонно загудела ограда парковки, когда я выехала на проезжую часть; обслуживающий автомат покатился дальше по Висконсин-авеню в поисках очередной жертвы.

Все эти автоматы заставили меня размышлять о том, куда денутся выпускники желтых школ в ближайшие несколько лет, когда последние продуктовые магазины перейдут на автоматическое обслуживание и маленький робот-доставщик фирмы «Амазон» будет гудеть у дверей домов, складывая заказанные свертки на крыльце. Щелчок, жужжание, шлепок. Видимо, это и есть прогресс, и, по-моему, такого прогресса в нашей жизни будет все больше. Как знать, возможно, я еще и пенсионного возраста достигнуть не успею, когда даже преподавание в школах будет автоматизировано.

— Самое главное — это честное соревнование, — вещал Малколм во время своих обеденных выступлений, обращаясь в первую очередь, разумеется, к Энн. — Последовательность такова: ты много работаешь, старательно учишься, делаешь успехи и в итоге получаешь хорошую работу.

Но ведь проблема совсем не в этом; даже младенцу ясно, что число рабочих мест уменьшается, а количество людей увеличивается. Уже свернув на знакомую подземную парковку и притормозив, чтобы очередной автомат смог просканировать данные на мою машину и радостным, но абсолютно нечеловеческим голосом поприветствовать меня: Доброе утро, доктор Фэрчайлд, я все еще думала о том, куда все-таки денутся ребята из желтых школ, которые в ближайшие десять лет станут выпускниками, и что наше государство будет делать со всеми этими людьми, которые ему больше не нужны.

Глава девятая

Школа, где я теперь работала, мало чем отличалась от той, где я училась почти четверть века назад. Те же классы, учителя, ученики и учебники. «Именно ученики, — думала я, раскладывая книги и листы посещаемости на своем рабочем столе и поднимая жалюзи, чтобы из окон была видна хоть какая-то зелень, — почти ничем не отличаются. Ни друг от друга, ни от тех, что были в мое время».

Тогда проблема аутизма так широко еще не ставилась, преобладал вопрос «Что это еще за гребаный аутизм выдумали?», в старшей школе в 90-х куда больше внимания уделялось таким вещам, как аллергия на арахис, непереносимость глютена, право на отдельный туалет для транссексуалов и публичные признания подростков в гомосексуальности. Перемены происходили постепенно, по капле. И я заранее прикидывала, что к тому времени, как мои дочери станут подростками, все вокруг включатся в танец социокультурного многообразия.

Но я ошиблась. Этот танец не ушел дальше медленного и довольно неуклюжего шарканья ногами. Когда мои ученики входили в класс для прохождения последней проверки перед очередными тестовыми испытаниями — это обычно именуется собеседованием, но каждому известно, что на самом деле это последнее «натаскивание», которому предшествует многочасовая зубрежка, — они все выглядели какими-то одинаковыми. Преимущественно белые, спортивные, гетеросексуальные. И я никогда не встречалась с такой вещью, как туалет, учитывающий интересы трансгендеров.

Дни прохождения тестов одновременно и суматошны, и странно растянуты. Сегодня с утра в школе царила суматоха. Я проводила последние собеседования, готовя учеников к прохождению очередных тестов на SOL. Эта аббревиатура, вообще-то, означает Standards of Learning[8], но про себя я вот уже почти год всегда расшифровывала ее как Shit Out of Luck[9].

Но вслух никогда, разумеется, этого не произносила. И уж тем более при Малколме.

Хотя это действительно попросту дерьмовое везение. Или, точнее, невезение. Во всяком случае, два месяца назад передо мной было тридцать измученных зубрежкой физиономий, а сегодня всего двадцать семь. Три пустые парты из класса пока так и не убрали, хотя в общей массе они не так уж и заметны. Никому нет дела до того, чтобы их вынести или хотя бы сдвинуть к задней стене класса. Хотя, возможно, это как раз и входило в планы начальства — оставить пустые парты в качестве назидания? Это те самые парты, за которыми сидели Джудит Грин и Сью Тайлер, а также тот бледный, как привидение, мальчик по имени Антонио, который чертовски хорошо разбирался в химии, а вот теория чисел ему никак не давалась. В общем, это то ли «морковка» для упрямого ослика, то ли «палка».

Скорее, «палка».

Хотя у многих преподавателей дела обстояли еще хуже. Нэнси Родригес, например, которая ведет курс продвинутого программирования, в прошлом месяце после Q-теста потеряла сразу двух учеников. А химический класс доктора Чен, насколько я слышала, уменьшился с двух дюжин до полутора десятков человек. Впрочем, разговоры в учительской на эту тему всегда велись шепотом. Хорошо бы ребятишки Нэнси успешно сдали лабораторку, иначе она и глазом моргнуть не успеет, как будет в зеленой школе преподавать. Чен прямо-таки волосы на себе рвет из-за стольких провалов. В общем, примерно в таком духе. Но как только очередное испытание благополучно заканчивается, тревожные сплетни стихают и ученики продолжают двигаться дальше по дороге знаний.

Кстати сказать, преподавательский уровень в зеленых школах ничуть не ниже, чем в серебряных, — Фредди утверждает, что у них отличные учителя, даже если Малколм хмурится, узнав, что у преподавателя его дочери всего лишь магистерская степень, а не докторская. И потом, я же собственными глазами вижу, какие сложные домашние задания выполняет Фредди; она практически каждый день приносит домой тяжеленные стопки учебников в твердых переплетах, инструкции для четвертных научных проектов, аннотированные библиографические справочники — выполнение подобных заданий в мое время заставило бы студентов первых курсов колледжа дружно писать заявления об «академе». Короче, учат в зеленых школах достаточно хорошо, и время от времени некоторые ученики таких школ, получив на тестах наивысший балл, обретают в итоге заветную серебряную карту и переходят на первый уровень обучения, то есть в серебряную школу.

Но это случается крайне редко. По большей части для ребенка, попавшего в зеленую школу, есть только один путь: вниз.

Хотя, если верить словам Мадлен Синклер и ее компании, мы ни в коем случае не должны воспринимать это как путь вниз. И тут нам на помощь приходят такие эвфемизмы, как «полезный», «соответствующий», «правильно ориентированный».

Никто не упоминает о том, что это просто экономия денег.

Итак, сегодня я натаскивала учеников на знание законов Менделя, то есть основ генетики; я без конца жонглировала словами, заканчивавшимися на — osis и — isis, так что у детей глаза на лоб лезли, пока не обрела относительную уверенность, что материал они знают вдоль и поперек, и пока на мой вопрос «Кто готов к тесту?» не взлетело сразу два десятка рук. Мерседес Лопес, сидевшая в третьем ряду и каждые несколько минут нервно оглядывавшаяся на соседнюю опустевшую парту, подняла руку первой. Мерседес — моя единственная ученица-европейка. Остальные успели сбежать, пока это было возможно.

Мне и самой все время бросалась в глаза пустая парта Джуди Грин в первом ряду; из углубления слева были убраны карандаши, ручки и лазерная указка; с полочки под крышкой исчезли все книги. А ведь в прошлом месяце, когда я спросила, кто готов к тесту, рука Джуди поднялась первой.

И тем не менее ее Коэффициент внезапно упал более чем на две единицы, то есть достаточно низко, чтобы ее незамедлительно отправили в неизвестность на желтом автобусе.

Впрочем, не это не давало мне покоя. Не это с самого утра терзало мне душу. С того самого момента, когда я стояла под дождем и слушала злобные обвинения Сары в свой адрес и ее хлесткие предположения о том, что ей, конечно, следовало бы раньше догадаться, я все пыталась понять, как Джуди могла получить столь невероятную оценку. Ведь даже если она в одном конкретном тесте запуталась, пытаясь написать транскрипцию генетических кодов, или напрочь позабыла, чем внутренняя мускулатура отличается от внешней, это не могло настолько понизить ее общий Коэффициент; для такого результата абсолютно все ее тесты за этот учебный год должны были быть почти провальными. Однако она все это время была лучшей в классе.

Урок закончился, и мои ученики вереницей потянулись в коридор, а в класс тут же стала просачиваться новая группа — «продвинутые химики», ученики доктора Чен. Обычно они занимались в другом здании, на противоположной стороне улицы. Многие из этих ребят были очень похожи на Энн — такие же самоуверенные, даже, пожалуй, несколько высокомерные. Абсолютно не сомневающиеся, что успешно пройдут любой тест. Но некоторые все же вели себя по-другому — нервно щурились, словно пытаясь рассмотреть на внутренней стороне век запечатленную там периодическую систему элементов Менделеева. Одна девочка — Алиса, кажется, — нервно грызла ноготь и в итоге, похоже, обгрызла его «до мяса». Во всяком случае, когда она, наконец, вынула палец изо рта, на нем ярко-красным полумесяцем выступила кровь.

У меня сегодня была прокторская проверка, а это означает, что сама я не должна ничего объяснять ученикам и имею право лишь повторить вслух правила проведения теста, которые я и так знала наизусть.

У вас есть только один час.

Запрещается разговаривать с другими учениками.

Запрещается по какой бы то ни было причине выходить из класса.

Когда ваше время истечет, сразу же положите на парту все письменные принадлежности. Если вы этого не сделаете, ваш общий показатель будет автоматически уменьшен на десять десятых балла.

Когда-то я добавляла еще одно, дополнительное, правило: насчет шпаргалок. Но теперь даже упоминать об этом не требуется.

А ведь когда-то шпаргалки были своего рода искусством. Учителям были известны все уловки: пластинки жвачки с написанными на них химическими формулами, которые легко было растворить во рту и выплюнуть, если рядом с тобой пройдет учитель; исписанные чернилами ляжки, тщательно прикрытые широкими юбочками в складку, с перечислением, например, имен президентов и соответствующих дат; знаменитый «метод Инвизо», придуманный каким-то гениальным ребенком, который заключался в том, чтобы написать шпаргалку на верхнем листе бумаги для черновиков, нажимая как можно сильнее, чтобы написанное отпечаталось на следующем листке. Разумеется, в ходу были и обыкновенные шпаргалки, свернутые много раз и засунутые в гольфы. С помощью денег, сэкономленных на школьных завтраках, можно было купить ответы на те вопросы, что задавались на прошлогодних экзаменах; умельцы ухитрялись как-то перепрограммировать обычные калькуляторы, заставляя их решать даже самые смертоносные квадратные уравнения. В общем, каждый способ изготовления шпаргалки был изобретен кем-то если и не гениальным, то достаточно сообразительным.

Возможно, идея «честного соревнования», о которой вечно талдычит Малколм, не так уж и нова, а вот шпаргалками теперь действительно практически не пользуются. Во всяком случае, после того инцидента, что имел место несколько лет назад.

В деталях я не уверена, но слышала, конечно, всякие сплетни о том, как две женщины из компании «Достойная семья» добрый час «беседовали» за закрытыми дверями с ребенком, который припрятал микроскопические шпаргалки в колпачке авторучки. Нэнси Родригес говорила, что мальчишка даже укусил одну из этих женщин. А доктор Чен уверяла меня, что собственными ушами слышала плач, доносившийся из-за дверей. Но вот что я знала очень хорошо, хотя предпочла бы этого не знать или напрочь позабыть: еще до того, как родители пойманного со шпаргалкой парнишки успели через весь город добраться до школы, его IQ уже оказался пересчитан, и машина выплюнула плоскую желтую карточку.

Больше мы этого мальчика не видели. И, разумеется, больше никаких попыток списать или использовать шпаргалку не было.

Ученики один за другим рассаживались по местам. Я раздала им девственно-чистые листы разлинованной бумаги и положила на каждую парту новенькие карандаш и ручку. Затем я произнесла все необходимые слова и принялась медленно маршировать взад-вперед по проходам. Я ненавижу эту часть урока — она напоминает мне мучительные походы в музей, усталое шарканье ног, попытки перенести вес тела то на одну ногу, то на другую, тупое разглядывание узора на полу. До конца дня мне нужно было провести еще четыре такие контрольные работы, и я знала, что, когда я окажусь дома, мои лодыжки совершенно распухнут.

Зато я знала: когда я окажусь дома, то сразу выясню, как прошел день у Фредди. Хотя, если честно, я не так уж торопилась это выяснить.

Глава десятая

Обед прошел просто ужасно.

В дни тестов мы всегда заказывали еду в китайском ресторане, потому что даже мысль о том, чтобы подойти к плите, вскипятить кастрюльку воды и сварить спагетти, вызывала у меня судороги. Так что наш обеденный стол был уставлен всевозможными белыми коробочками. Рис, баклажаны со специями, еще рис, цыпленок, снова рис, роллы с яйцом, нечто под названием «Радость счастливой семьи», снова рис и так далее. Когда Малколм в третий раз упомянул сломанную «лилию мира», единственное, что Фредди произнесла в ответ, это «передай мне соевый соус, пожалуйста».

— Ну, — Малколм явно решил сменить пластинку, — как у нас дела в школе? — Он положил себе на тарелку еще порцию знаменитого цыпленка «генерал Цо», а то, что осталось в коробке, поставил между собой и Энн, хотя именно в этот момент Фредди тоже попыталась взять кусочек цыпленка. — О, извини, ты тоже хочешь еще?

Фредди, сраженная подобным пренебрежением, лишь молча посмотрела на меня. В такие вечера все выглядит так, будто у Малколма только один ребенок.

Энн на минутку приостановила просмотр тех пяти тестов, которые она уже прошла сегодня днем, и решительно переставила коробку с цыпленком поближе к сестре. Это был всего лишь крошечный акт неповиновения, но сердце у меня все равно радостно екнуло.

— Давай, Фредди. Накладывай первая, да как следует, — бодро посоветовала Энн. Фредди тут же оттаяла и осторожно обратилась к отцу:

— Пап, мне к следующей неделе нужно подготовить проект на тему «Государственное управление»…

Малколм молчал до тех пор, пока я не пнула его под столом ногой. Только тогда он изрек:

— Помощь нужна?

— Возможно. Просто чтоб мозги встряхнуть. Нам нужно изобрести некий особый вариант социальной системы…

Словно мы его уже не изобрели! — с горечью подумала я.

— Можно поконкретней? — холодно попросил Малколм. Если бы Энн так же мямлила, как Фредди, то удостоилась бы от отца всего лишь насмешливой улыбки.

Проигнорировав замечание мужа, я ласково подбодрила младшую дочку:

— Продолжай, милая.

Но Фредди уже умолкла и продолжать явно не собиралась. И тут ей на помощь пришла Энн:

— У меня точно такой же проект. Он касается всяких там социальных институтов. Ну, например, нужно попытаться разрешить жилищный вопрос, размещая людей в соответствии с их показателями Коэффициента. Все это, кстати, спонсирует компания «Достойная семья», и за лучший проект полагается приз. — Энн лукаво усмехнулась. — На самом деле в этом году обещаны два приза. Победительница получит еще и возможность стажироваться в штабе этой компании, причем в своем родном штате.

— А если победит мальчик? — спросила я, насмешливо приподняв одну бровь. Похоже, Энн даже в голову не приходило, что она может не стать победительницей.

— Тогда, значит, он будет стажироваться в своем родном штате. Только пусть сперва победит! — И Энн вызывающе мне подмигнула.

— Вот это моя дочь! Конечно же, ты победишь. Ты у нас лучше всех! — восхитился Малколм.

А Фредди еще ниже опустила плечи и словно уменьшилась сразу на несколько дюймов.

Я снова пнула Малколма под столом, и на этот раз гораздо сильнее, так что он резко обернулся ко мне, и на лице его было написано: «А в чем, собственно, дело?» Господи, до чего же он забывчив! А может, это вовсе и не забывчивость? Может, ему действительно наплевать на то, что Энн получает девяносто процентов его внимания, а Фредди молчит, уставившись в свою тарелку, и с помощью китайских палочек выкладывает из рисинок некий сложный абстрактный узор? Вот только что она предприняла некую робкую попытку завладеть вниманием отца и, как всегда, получила свое «помолчи минутку, детка, я с Энн разговариваю». Разумеется, она тут же сдалась.

— Малколм, — не выдержала я, — может быть, теперь Фредди расскажет нам, как у нее прошел день?

Фредди еще больше побледнела, помотала головой и еще более сосредоточенно принялась выкладывать на тарелке бесконечные мандалы из риса. Малколм с благодарностью посмотрел на меня и весьма благодушно заявил, протягивая Энн очередной ролл с яйцом:

— Спорить готов, день у нашей Фредди прошел прекрасно. Если она хотя бы отчасти вырастет похожей на свою старшую сестру, то у нее и дальше все будет отлично. — На самом деле он просто что-то сказал о Фредди, а не поговорил с ней, и мне пришлось пнуть его под столом в третий раз. На этот раз он все-таки обратился к девочке: — Верно, Фредерика?

Малколму никогда не нравилось уменьшительное имя Фредди, и он каждый раз, обращаясь к ней, это подчеркивал.

— Да, папочка, конечно, — откликнулась Фредди механическим голосом будильника. И почти сразу спросила: — Мам, извини, можно мне выйти из-за стола? — А потом, не дожидаясь ответа, оттолкнула свой стул и буквально бросилась по коридору в свою комнату. Нет, пожалуй, не бросилась, это слово тут не подходило: она выкатилась или выскользнула в коридор. Во всяком случае, ее движения были куда более сложными и выразительными. Мне показалось, что так могло бы вести себя маленькое и осторожное ночное животное.

Энн тут же встала и вышла следом за ней, сказав отцу:

— Я сейчас вернусь, пап.

Когда мне показалось, что Энн уже достаточно далеко и не может меня слышать, я, качая головой, укоризненно посмотрела на мужа.

— Можно подумать, шестнадцать лет назад именно с тобой была связана пуповиной наша старшая дочь! Впрочем, неважно. Я хотела тебе сообщить, что сегодня на нашу улицу приезжал желтый автобус. — Я старалась говорить спокойно, одновременно очищая от обертки яичный ролл.

— Хм…

— Только и всего? И ты не видишь в этом ничего особенного?

Он пожал плечами.

— Я ведь, кажется, тебе уже говорил, что у нас возникли некоторые изменения в графике. Оповещение соответствующим школам было разослано несколько недель назад. — Он взял у меня из рук ролл с яйцом. — Тебе ведь наверняка не стоит есть еще один ролл, Эл. Это же сплошной холестерин.

Больше всего мне хотелось рявкнуть: Убери свои грязные лапы от моего гребаного ролла! Но я, разумеется, сдержалась и продолжила задавать интересующие меня вопросы.

— Неужели тебе безразлично, кого этот автобус забрал?

— Ну и кого?

— Джуди Грин, нашу соседку.

Я заметила, что глаза Малколма слегка расширились от удивления, но в целом выражение его лица осталось неизменным.

— Малк, ты же хорошо знаешь Джуди! Они с Энн с пяти лет лучшие подруги.

— Да, верно, — признался он. — Пожалуй, я эту девочку помню.

Ну, погоди! Я отняла у него свой ролл и, забыв снять с него промасленную оболочку, злобно куснула, желая показать, что на дерьмовые замечания Малколма насчет избытка холестерина мне плевать.

— Значит, ты, пожалуй, ее помнишь? Ради бога, Малколм, перестань притворяться! Джуди только в прошлые выходные у нас ночевала. Они то и дело с Энн друг у друга ночуют. А в воскресенье утром мы пекли оладьи с шоколадной крошкой, и после завтрака девочки попросили тебя помочь им с домашним заданием. Или, может, ты, черт побери, и этого не помнишь?

Я и не заметила, как вернулась Энн, которая тут же спросила:

— А что нужно помнить?

— Как ты выражаешься, Эл! Последи за речью, — покосился в мою сторону Малколм.

— Нечего делать мне замечания, я не твоя… секретарша! — Теперь я уже окончательно разозлилась. Я давно уже не была так зла, как сейчас, но все же заставила себя умолкнуть и сделать несколько глубоких вдохов, как рекомендует йога, прежде чем заговорить снова, но до конца сдержаться все же не смогла: — Джуди никак не могла провалить тест за прошлый месяц! Никак не могла!

— Секундочку, — вмешалась Энн. — Неужели Джуди провалилась? Но это же просто невозможно! Джуди в нашем классе — натуральная гребаная звезда. Ой, извини, мам! Я хотела сказать, рок-звезда. — Малколм словно ничего не заметил: ни слова досады или упрека. — Короче, мам: провалить тест Джуди никак не могла! — И Энн выбежала из комнаты, ее пальцы в бешеном темпе скользили по экрану айфона.

Когда мы снова остались одни, я, гневно глянув на Малколма, рявкнула:

— Я же тебе говорила, черт побери!

И что же он мне ответил? Ничего. Пожал плечами. Да-да, именно пожал плечами и палочками аккуратно отщипнул кусочек баклажана.

А ведь когда-то я любила мужчину, который сидел сейчас напротив меня. Я полюбила его за ум и обширные знания, за его отношение ко мне — «Я всегда, всегда буду заботиться о тебе, моя дорогая». И долгое время я по собственной воле смотрела на него снизу вверх. Чтобы заполучить его, мне пришлось отказаться от кое-чего очень для меня важного. От чего-то такого, о чем я до сих пор жалею и хотела бы вернуть.

И вот сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, как глупо я тогда поступила и в какое дерьмо в итоге вляпалась.

Глава одиннадцатая

ТОГДА:

Это была последняя суббота сентября, и я в своей квартирке-студии в Йеле, покончив с занятиями, готовилась приятно провести уик-энд. Новая Англия, как всегда осенью, уже начинала хорошеть, покрытая пестрым покрывалом разноцветных листьев; я собиралась взять машину и на все выходные уехать из этого проклятого Нью-Хэвена куда-нибудь на север. Но я точно никак не планировала, проснувшись в субботу утром, чуть ли не час торчать в полном оцепенении посреди крошечной ванной, отделанной дешевой кафельной плиткой, как в придорожном мотеле.

Однако и через час, когда я уже успела сбегать в ближайший «Райт Эйд», я по-прежнему торчала в ванной и, сидя на ледяном фарфоровом унитазе, с тупым упрямством трясла тестом на беременность, словно надеясь сбить одну из двух синих черточек, что так некстати возникли в крошечном окошечке, и тем самым превратить плюс в минус, а возможного ребенка — в ничто.

В начале лета я рассталась с Малколмом — отчасти потому, что моя мать убедила меня, что временное расставание может оказаться весьма полезным для укрепления отношений, но главным образом из-за того, что мне не хотелось, чтобы мой первый бойфренд оказался моим единственным бойфрендом в жизни. Ну и, конечно, отчасти из-за Джо.

С Джо мы вместе росли, вместе играли на улице в кикбол, вместе пекли пирожки из земли в канаве за домом моих родителей. Джо был нормальным парнем, если не считать его совершенно фанатичной увлеченности всем, что имеет двигатель внутреннего сгорания. Как только мы получили автомобильные права, он принялся восстанавливать старый «Мустанг» — жуткую развалину, которую спас со свалки мистера Купера. И к семнадцати годам у него была самая классная машина в нашем городе. Но также у него был самый низкий показатель успеваемости среди старшеклассников, а уж по результатам стандартных аттестационных тестов его, наверное, даже дикобраз обогнал бы.

На самом деле Джо и не стремился стать студентом колледжа, но парнем он был очень хорошим; он приглашал меня в кино, клянясь, что это ни в коем случае не свидание, и покупал мне огромные ведра моего любимого соленого попкорна, а на экране мелькал какой-то негодяй с бритвами вместо ногтей, вызывавший вопли ужаса у подростков. Правда, меня в шестнадцать лет куда больше интересовали музеи, чем подобные кинофильмы, но я все равно позволяла Джо уговорить меня и шла с ним вечером в пятницу на какой-нибудь «классный старый» фильм десятилетней давности, и Джо в очередной раз клялся, что Это-Никакое-Не-Свидание. И все же однажды попытался превратить поход в кино в настоящее свидание. Один раз он даже содрогнулся от отвращения, глядя, как Фредди Крюгер исполняет свой смертоносный танец, проникая в сны ничего не подозревающих подростков с Улицы Вязов, и я догадалась, что и ему тоже не нравятся ни герой фильма, ни сам фильм. Зато я поняла, почему он выбрал именно Фредди Крюгера.

В общем, мы сидели, прижавшись к спинкам кресел и друг к другу плечами, всласть хихикали над особенно абсурдными эпизодами и дружно ахали, когда на экране появлялось что-то и впрямь ужасное.

На следующий день я рассказала Малколму об этом фильме, сознательно умолчав о самом главном: о наших новых, несколько неловких, но почти романтических отношениях с Джо. Малк изумленно вытаращил глаза и спросил, зачем я трачу время зря, общаясь с человеком, который никогда не сможет подняться выше какого-нибудь грязного подмастерья, а стало быть, и я из-за него всегда буду чувствовать себя жалкой и ничтожной. Отвозя меня домой, Малколм нарочно остановился у той автозаправки, где работал Джо, и эта тема в наших с ним разговорах больше никогда не возникала. Я впервые обратила внимание и на черную грязь у Джо под ногтями, и на тату в виде дракона, кольцами обвившего его бицепс, и подумала о том, сколь неопределенно — и не слишком желательно для меня — его возможное будущее.

Однако Джо продолжал звонить и присылать электронные письма и всегда заходил, когда я приезжала на каникулы из Коннектикута. Он помог мне преодолеть весьма неприятную полосу депрессии, часами висел на телефоне, развлекая меня всякими разговорами и глупыми анекдотами, когда постоянная нервотрепка из-за экзаменов вызывала у меня стойкую бессонницу, и в итоге все-таки заставлял меня улыбаться, хотя тогда мне казалось, что я не улыбнусь больше никогда в жизни.

В то лето все переменилось.

Приехав на каникулы из Коннектикута, я временно обосновалась в своей прежней детской спальне. Мэриленд был уже окутан липкой и влажной жарой, которая и дом моих родителей накрыла тяжелой пеленой, и он после весны в Новой Англии показался мне каким-то тесным. По-моему, так казалось и Уинстону, нашей собаке, и я, взяв пса за поводок, вышла на улицу и двинулась на запад по знакомой, сильно заросшей деревьями тропе.

Я услышала работу всех восьми цилиндров «Мустанга» еще до того, как увидела сам автомобиль. Это было классное рычание, прямо-таки львиное, и я даже слишком хорошо его помнила.

— Эй! Фишер! — окликнул меня кто-то, чей голос я тоже даже слишком хорошо помнила.

— Эй! Ты где там? — крикнула я в ответ, поднимая руку в знак приветствия.

Джо ловко развернулся и остановился возле меня, заглушив рычание своего зверя и давая ему передохнуть. Дальше мы с ним и Уинстоном пошли уже пешком. А потом Джо сделал нечто совершенно невероятное.

Он меня поцеловал.

То, как отреагировала на это я, было еще более странным: я тоже его поцеловала. Причем совсем не так, как целовала Малколма, чуть раздвинув губы, высунув язык и открыв глаза. Нет, я целовала его, жадно исследуя каждый сантиметр его лица и шеи. В общем, мы вовсю «сосались», как сказали бы местные ребятишки. Такого Малколм никогда бы ни себе, ни мне не позволил.

— Ты зачем это сделал? — спросила я, вывернувшись из его объятий и пытаясь хоть немного от него отодвинуться, чтобы можно было нормально разговаривать.

— Просто захотелось узнать, что я почувствую, когда по-настоящему тебя поцелую, — сказал он.

— Зачем это тебе?

— Да просто так, — Джо снова ко мне придвинулся. — Может, ты мне нравишься.

— Да? И что же во мне тебе так понравилось?

— Ну, во-первых, ты очень красивая, — сказал он. Его губы были так близко, что я чувствовала его дыхание.

— Одной красоты мало! — засмеялась я. А он все придвигался и придвигался ко мне, а я потихоньку отодвигалась, стараясь, чтобы между нами сохранилось хоть какое-то расстояние. Физическая красота не должна побуждать к принятию решений — эту истину Малколм без конца повторял в течение всех последних классов школы.

Джо тоже засмеялся.

— Так я и не говорю, что это единственная причина. И потом, ты ведь прекрасна не только внешне.

Какой-то бегун метнулся вверх по тропе в нашу сторону, и мы сделали то, что люди обычно делают, когда их застигнут за чем-то не совсем приличным: инстинктивно отодвинулись друг от друга и приняли весьма странную, неестественную, зато «вполне приличную» позу, из которой, впрочем, любому сразу все становилось ясно. Женщина-бегунья, которую я и раньше встречала в здешнем лесу, пробежала мимо и улыбнулась мне.

И мы с Джо, точно притянутые магнитом, тут же сомкнули объятья.

— Как тебе там, на севере, в Йеле? Нравится? — спросил он.

Мои родители и бабушка задали мне тот же вопрос всего несколько часов назад. И я ответила им точно так же, как сейчас Джо:

— Нормально.

— Тогда зачем тебе там оставаться?

Теперь мы с ним стояли рядом, соприкасаясь плечами и бедрами и опершись локтями о перекладину изгороди, и смотрели, как Уинстон копает в земле туннель. Джо своим розовым пальцем подцепил мой палец и сжал его, и мне вдруг захотелось рассказать ему о том, в каком стрессе я нахожусь от учебы, о том, сколько ночей я допоздна просидела в библиотеке в полном одиночестве, мечтая, чтобы кто-нибудь взял меня за руку и повел смотреть какой-нибудь дурацкий старый фильм. Но я не должна была ему об этом рассказывать.

— Не возвращайся туда, Эл, — тихо сказал Джо, и невозможно было понять, то ли он имеет в виду Йель, то ли Малколма.

Джо, может, и не получил по окончании школы высокого балла, а потому у него были примерно такие же шансы пройти стандартные тесты в колледже, как у кошки научиться кататься на роликах, но глуп он точно не был.

— Вся наша страна просто спятила, — продолжал он. — И ведь будет становиться только хуже, пока кто-нибудь не поймет, куда мы катимся. Поедем лучше со мной куда-нибудь на острова. Заведем себе лодку. А может, даже две. И еще парочку детишек к лодке в придачу.

Тогда я не стала принимать никаких решений — особенно насчет того, чтобы оставить колледж и спрятаться в Сент-Томасе, — а вот с Малколмом я действительно на время рассталась. Когда я в следующий раз увидела «Мустанг» Джо, ярко-красный, фигуристый, сверкающий полировкой — на такую полировку хватает времени только у молодых парней, — я мгновенно оказалась на заднем сиденье, и там мы с Джо уже не только целовались. «Мустанг» — машина тяжелая, но не такая тяжелая, как накрывшее меня тело Джо, не такая тяжелая, как мое дыхание, не такая тяжелая, как струи хлынувшего дождя, настоящего ливня, молотившего по крыше автомобиля под раскаты грома, вторившего нашим стонам. Сперва наши движения были неторопливы, потом стали быстрее, а потом снова замедлились. После двух раз мы наконец оторвались друг от друга и раскатились в разные стороны. Голова моя лежала на обнаженной груди Джо, и я слушала, как бьется его сердце — казалось, это единственный звук во всей застывшей и притихшей после грозы вселенной.

А потом мы все повторили снова, ведь когда вы молоды и безумно влюблены, ваши тела способны мгновенно восстанавливать силы и предаваться любви столько раз, сколько вам захочется или будет нужно.

В сентябре я снова поехала на север, сидя за рулем своего маленького «Фольксвагена»-«кролика» и тоскуя по мощности «Мустанга» и крепкому мускулистому телу Джо. А спустя пару недель я сидела в своей крошечной ванной, выложенной кафельной плиткой, как в придорожном мотеле, и держала в руке тест с обвиняющим синим крестом. Если я поворачивала ее, крест превращался в букву «Х», и мне казалось, что отныне вся моя жизнь перечеркнута этим косым крестом.

Я выбросила тест в мусорное ведро, натянула пижаму и снова забралась в постель, думая о том, что стоило бы, наверное, позвонить маме. И когда я уже протянула руку к телефону, он вдруг зазвонил сам. Определитель номера сообщил, что это Малколм. Я оставила включенным автоответчик и уснула.

Через три часа я прослушала оставленное им сообщение.

Он собирается приехать ко мне на машине на весь уик-энд.

Он намерен отвезти меня в Кейп.

Он хочет задать мне один вопрос.

В первую же субботу октября я постаралась все привести в порядок. Это оказалось проще, чем я думала. Нужно было всего лишь заставить себя расслабиться, лежа на кушетке в нашей студенческой поликлинике, и внимательно смотреть в глаза женщине-анестезиологу, пока та считает вслух и в итоге произносит какую-то странную фразу: Почти подействовало. И больше можно было не беспокоиться, какой ребенок смог бы вырасти в семье простого автомеханика и провалившейся студентки.

Джо так ничего об этом и не узнал. Ему стало известно только то, о чем я написала ему в коротеньком письме, на которое он мне не ответил.

Я решила выйти замуж за Малколма. Мне очень-очень жаль. Я люблю тебя, Джо.

Я безумно тебя люблю. Но вряд ли у нас с тобой есть будущее.

Вот что я написала ему, а потом разорвала листок и переписала письмо, оставив только две первые фразы и выбросив все, что следовало за словом «жаль».

Глава двенадцатая

— Фредди меня чуть ли не пинками выгнала вон! — сообщила мне Энн, когда мы с ней встретились в коридоре, где она, изумленная, так и стояла между своей дверью и дверью в комнату сестры. — Что это с ней такое?

Мне хотелось сказать, что «с ней такое» из-за полной неспособности ее отца хоть в чем-то ей сопереживать, но вместо этого я велела Энн спуститься на кухню и помочь Малколму с посудой, а сама вошла в комнату Фредди. То, что я там увидела, меня буквально ошеломило.

Фредди укладывала в чемодан свои вещи.

Это был старый зеленый «самсонит»; примерно такой чемодан О. Джей[10] обычно передвигал пинками, появляясь в очередном телешоу. Это был тот самый чемодан, с которым мы с Малколмом ездили на Бермуды, где провели медовый месяц. Я просто представить себе не могла, где Фредди его откопала.

Ее комната, обычно очень аккуратная, где все было разложено как по линейке, превратилась в зону бедствия. Примерно так же, наверное, выглядел Новый Орлеан после налета урагана «Катрина». Лишь несколько свободных клочков пыльного ковра виднелись из-под груд белья, джинсов, зимних носков, заколок для волос и всего прочего, что обычно спокойно лежало в шкафу или комоде. Я уже готова была звонить в FEMA[11].

— Фредди, что это ты такое делаешь? — спросила я, очень стараясь, чтобы голос мой звучал спокойно и ровно.

Словно так уж надо было об этом спрашивать.

Фредди уселась на пол и принялась раскладывать и заново сворачивать все свои вещи по одной, стараясь как можно аккуратнее сложить юбки с заутюженными складками и рукава чистых футболок, пока не убеждалась, что все выглядит вполне симметрично. При этом она все время раскачивалась, повинуясь какому-то неслышному ритму. Видимо, некая музыка постоянно звучала у нее в ушах, в том темном пространстве ее головы, куда мне доступа не было. Я знала, что лучше всего, когда Фредди в таком состоянии, просто сесть на пол напротив нее.

Так я и поступила. И тоже начала раскачиваться, как метроном, стараясь попасть в такт, точно я зеркальное отражение самой Фредди. И через несколько минут я почувствовала, что она вернулась в действительность, вернулась ко мне.

— Я провалилась, — сказала она, и я ужаснулась, так монотонно и безжизненно звучал ее голос.

— Ты не можешь этого знать, маленькая моя.

Но ведь кто-то же это знает! Пока мы за ужином в немыслимых количествах поглощали китайскую еду, некая машина или даже целая армия машин в Министерстве образования занималась подсчетами тысяч результатов Q-теста. Полученные Коэффициенты тут же прикреплялись к номеру ID-карты ученика. Так что вскоре запищат телефоны и планшеты. Некоторые семьи будут радостно отмечать очередную победу. А другим после этого уик-энда нужно будет покупать новую школьную форму. Но будут и такие, кому придется в последний раз съездить к родным, а потом укладывать, обливаясь слезами, в старый чемодан свою любимую одежду, сознавая, что это их последнее воскресенье в родном доме.

Считается, что все это очень хорошо и для детей. И для их родителей. И для общества.

Я быстро наклонилась и спрятала свою девочку у себя на груди. Но Фредди была неподвижна, как деревяшка. Мне казалось, что я обнимаю куклу.

— Слушай, — предложила я, — а пойдем-ка вниз, съедим мороженого.

На лице Фредди появилась слабая улыбка, ее глаза немного ожили. Вот и хорошо. Значит, где-то там, под этой застывшей, как дерево, поверхностью, по-прежнему моя маленькая нежная девочка.

— Шоколадного? — робко спросила она.

— Конечно. И шоколадного, и ванильного, и земляничного! И еще у меня есть печенье с изюмом. Сама выберешь, детка, что захочешь.

И тут произошло то, за что я особенно люблю Фредди: ее слабая бледная улыбка превратилась в самый настоящий рот до ушей.

А затем разом зазвонили все телефоны в доме.

Глава тринадцатая

У меня все хорошо.

У меня все хорошо, все хорошо, все хорошо, все хорошо.

Малколм и Энн уютно устроились и едят мороженое. Ну, допустим, Малколм-то ел обезжиренный замороженный йогурт, подслащенный «Сплендой», а вот Энн ложками уплетала пломбир «Роки-роуд», заедая его земляничным. Ни тот, ни другая понятия не имели о том, что было известно мне.

На мой взгляд, основная проблема заключалась в том, что мне достался муж, настолько погрузившийся в пузырь собственного интеллектуального превосходства, что представить себе существование какого бы то ни было мира за пределами этого кокона для него было абсолютно невозможно. Мысль о возможных неудачах внутри нашей семьи попросту не проникает в Малколмову систему оценок реальности. Ну, а Энн живет в состоянии того блаженного забвения, в котором способны существовать только тинейджеры.

Но я-то знаю, что все это вот-вот переменится.

— Малколм, — тихо окликнула его я.

Он поднял на меня глаза, и я все поняла; больше мне ничего не нужно было ему говорить.

Хотя сказать мне очень хотелось! Мне хотелось выкрикнуть миллион слов, и все они начинались бы с буквы «F» и заканчивались буквами «UCK». Во всяком случае, все были бы в высшей степени неприличными.

— Это невозможно, — только и вымолвил Малколм.

Возможности поддаются измерению лишь до получения окончательного результата, — вспомнила я, но так ничего и не сказала, лишь сунула ему свой телефон с эсэмэской из Министерства образования и молча подождала, пока он прочтет. Много времени на это не потребовалось — министерство безжалостно экономно в подобных оповещениях. Имя ребенка, номер его ID, то есть удостоверения личности, последний показатель Q-теста, определяющий нынешний уровень ребенка и полностью меняющий его жизнь. В данном случае это 7,9.

— Это ошибка, — тут же сказал Малколм и встал с дивана. — Я все выясню.

— Выясни, выясни, — кивнула я.

Через пять секунд он уже висел на телефоне; впрочем, сам разговор продолжался полминуты. И под конец разговора Малколм реагировал исключительно односложно: «О!», «Так», «Да».

Я смотрела то на него, то в коридор, ведущий в комнату Фредди, и снова на него. С виду Малколм все тот же, что и двадцать пять лет назад. А познакомились мы с ним и того раньше. У него все то же угловатое лицо, зачастую лишенное каких бы то ни было эмоций; те же квадратные прямые плечи, словно он готовится принять сокрушительный удар мяча и тут же отбить этот мяч обратно с не менее сокрушительной силой; те же светло-русые волосы, волнами обрамляющие лицо, хотя на висках и в углублении под затылком уже мелькает седина. А вот стекла в очках, которые он носит, стали за последние четверть века гораздо толще. В остальном же Малколм совершенно не переменился.

Хотя, должно быть, переменилась я сама, ибо теперь, когда я на него смотрю, я не вижу ничего такого, что можно было бы любить.

— Нам необходимо это уладить, — быстро сказала я, заметив, что Малколм перестал разговаривать по телефону и двинулся на кухню. — Немедленно.

Я была настроена решительно и загнала его в угол, но он повернулся ко мне спиной, делая вид, что пытается оттереть со столешницы какое-то грязное пятно.

— Малколм! Ты слышишь? Нам необходимо немедленно все уладить.

Я выросла в семье людей тихих и спокойных, где мужчины и женщины никогда не орали друг на друга за воскресным обедом, не пытались с помощью крика доказать собственную правоту и неправоту оппонента. Напряженные ситуации, конечно, возникали, но их всегда старались разрешить мирно, контролируя себя, стремясь сберечь собственные и чужие нервы.

А вот гробовое молчание Малколма меня отнюдь не успокаивало. Это была какая-то непробиваемая каменная стена, исполненная угрожающего насилия, вызывающая раздражение и дающая слишком много возможностей для самых неприятных размышлений и предположений.

Когда он все же сподобился мне ответить, голос его звучал почти неслышно.

— Мы ничего не будем улаживать, Елена.

То, что он назвал меня полным именем, должно было, видимо, означать, что разговор окончен. Но мне на это было наплевать.

— А если бы это был ребенок президента? Или сенатора? Неужели ты хочешь сказать, что и они бы смиренно смотрели, как их ребенок садится в желтый автобус через каких-то два дня после оглашения результатов теста?

Это явно его задело. Он прищурился.

— Случаются и отступления от правил.

— Нарушения правил, ты хочешь сказать?

— Нет, Елена, всего лишь отступления. Наше государство ко всем детям относится одинаково.

Я налила себе полный стакан вина — до самой верхней кромочки, — залпом выпила почти все, разве что на дне осталось чуть-чуть. Возможно, хмель поможет мне стать храбрее? А может, я хочу впасть в бешенство и наконец дать Малколму понять, как я его презираю?

— Хватит с меня твоих дерьмовых рассуждений об «одинаковом отношении ко всем детям»! — рявкнула я.

И в этот момент на кухне появилась Энн с плошкой растаявшего мороженого, которое превратилось в весьма неаппетитную жижу.

— Что происходит? — тут же поинтересовалась она. — У вас, ребята, очередная супружеская ссора?

В ответ она получила кислую улыбку от отца и преувеличенно тяжкий вздох от меня.

— Мы уезжаем! — вдруг решительно заявила я. Пусть Малколм сам разбирается, кто это «мы» и куда «уезжаем».

— Что?! — Энн была явно изумлена. — И куда это мы уезжаем? — И она, не дожидаясь моего ответа, завопила: — Да у меня через две недели вечеринка! И математический клуб! И финал соревнования адвокатских команд! И…

Я резко прервала ее:

— И ни в какую государственную школу-интернат твоя сестра не поедет. Точка. Конец абзаца.

Энн так и застыла с открытым ртом; нижняя челюсть у нее слегка двигалась, но изо рта не вылетало ни звука.

— Ступай в свою комнату, Энн, — велел ей Малколм и повернулся ко мне. Я почувствовала на плече тяжесть его руки, но то было не ласковое прикосновение, а сдерживающие оковы. — Ты хотя бы имеешь представление, Эл, какая мне грозит опасность, если мы вздумаем сейчас уехать? Ведь я в первую очередь должен показывать пример остальным. Я все-таки не расклейщик афиш со сводом необходимых правил. Я работаю в Министерстве образования, будь оно трижды проклято!

— Я имела в виду только себя и девочек.

В ответ на мое пояснение Малколм взорвался чем-то более всего похожим на лай. Впрочем, это, возможно, был просто саркастический смех.

А затем куда более спокойным, но куда более опасным тоном он заявил:

— Я не позволю тебе никуда увезти мою дочь.

Мою дочь. Единственное число.

— Ты ведь не хочешь, чтобы Фредди здесь оставалась, верно? — сказала я. — Ты вообще больше не хочешь ее видеть. Она тебе не нужна.

Малколм не ответил. Но это его молчание на самом деле означало очень многое.

Я сбросила с плеча его руку и одним глотком допила оставшееся в стакане вино. Малколм быстро на меня глянул, и я тут же налила себе еще, снова выпила и налила еще, так что в бутылке практически ничего не осталось.

— А тебе известно, Малколм, какие неприятности грозят нашей семье, если ты все это не уладишь?

Но я и сама чувствовала, что эти мои слова лишены должной силы, и Малколм лишь улыбнулся в ответ.

Глава четырнадцатая

Оставив Малколма на кухне — пусть немного покипит в одиночестве, — я поднялась в комнату Фредди со своим стаканом вина и целой горой мороженого в плошке — шоколадного, ванильного и земляничного. Ах, если б это было так легко — просто взять и уехать! Просто выйти за дверь, прихватив с собой несколько чемоданов, кредитную карту и ключ от «Акуры». Ну и Фредди с Энн, разумеется.

Увы, в наши дни ничего этого так просто не сделаешь. Я и заметить не успела, как компания «Достойная семья» создала множество самых разнообразных препятствий, которые стали настоящим испытанием для моего оптимизма. Или моей глупости. Кто знает? Вполне возможно, оптимизм и глупость — это родные брат и сестра.

Заголовки газет за прошедшее десятилетие ярко вспыхивали у меня перед глазами в темноте коридора.

Выступление учащихся против введения трехуровневой системы в школах

Стремительный рост разводов — суды увеличивают время, отведенное для раздумий

Время быть благодарными — высказываются дети!

Преподаватели и работники сферы образования рады росту рабочих мест (по страницам журнала «Новые исследования»)

Страна семимильными шагами движется к новому уровню благополучия

Показатели Коэффициента более чем за век

Пренатальный Q-тест плюс свобода репродукции равны информированному выбору для женщин!

Дай дорогу, Китай! Америка воспарила, подобно орлу в поднебесье

И так далее, и тому подобное.

Никто больше не помнил, в каком ужасном все было состоянии, когда мы ткнулись носом во второсортную экономику, а ученые степени и дипломы колледжей стали совершенно бесполезными и стоили не больше того искусственного пергамента, на котором были напечатаны; когда обучение в начальной и средней школе буквально загнивало, годами существуя в обстановке анорексичных бюджетов, переполненных классов и бастующих учительских профсоюзов. Наверное, хорошо было бы сейчас всем об этом напомнить.

Именно тогда-то и стал выходить и пользоваться популярностью ежемесячный бюллетень «Проблемы образования» под руководством Мадлен Синклер. А набирающая силу пропаганда генетических тестов Петры Пеллер помогала заглушить любые страхи, прежде чем они вскипят и пустят пену. Невероятно активизировалась и компания «Достойная семья», без конца организовывавшая всевозможные собрания и обращения к общественности: Неужели вам хочется вернуться назад? Чтобы вокруг снова было полно родителей-одиночек, а дети весь день бегали без присмотра, повесив на шею ключ от квартиры? Неужели вы хотите, беспокоясь о будущем ваших детей, оплачивать будущее детей других родителей? Эта компания вечно направляла и подталкивала тех, кому могло захотеться неких перемен, кто имел собственное представление о том, как далеко мы зашли, участвуя в этой игре, и не понимал толком, насколько вообще мы в эту игру заигрались.

Если всей этой пропаганды оказывалось недостаточно, то имелись и другие побудительные мотивы, так что игра все продолжалась. Вряд ли кому-то было известно об этом лучше Мойры Кэмпбелл, которая жила через два дома от нас.

Дом Мойры был виден мне из окна спальни Фредди. Свет у них на крыльце так и не горел; он перестал гореть несколько месяцев назад, и тогда же за окнами погасло голубое свечение телевизора — это случилось, когда тот автобус приехал, чтобы забрать обоих сыновей Мойры. С тех пор примерно раз в неделю Мойра выходила из дома, чтобы проверить почтовый ящик, а каждую субботу с утра ее автомобиль выкатывался из гаража и исчезал в дальнем конце улицы. Но уже через час возвращался обратно. Я догадывалась, что, скорее всего, по субботам Мойра попросту закупает продукты, но уверена в этом не была. Во всяком случае, с продуктами я ее никогда не видела.

И мистера Кэмпбелла там больше не было видно. В прошлом году он оттуда съехал и с тех пор не появлялся.

Они вечно ссорились, эти Кэмпбеллы. И вечно под шумок смывались с вечеринок, устраиваемых соседями, или попросту их не посещали под тем или иным предлогом. То у Мойры заболела голова; то Мойра, к сожалению, очень поздно возвращается домой с работы; то Мойре пришлось уехать из города по семейным обстоятельствам. Предлоги бывали самыми разнообразными, но причина всегда одна и та же: брак Мойры и Шона Кэмпбелл особой крепостью не отличался, так что социализировалась эта супружеская пара плоховато. Правда, какое-то время они старательно изображали успешную семейную жизнь; Шон старался как можно больше бывать дома, как и подобает любящему мужу и отцу, но даже тогда на нашей улице ходили сплетни, что они тщетно пытаются склеить свой брак хотя бы ради детей. А когда Шон все-таки ушел из семьи, Мойра продолжала вывешивать на веревку во дворе его выстиранное белье — несколько пар боксеров, несколько маек, ну и еще кое-что по мелочи. Вполне достаточно, чтобы сохранить иллюзию нормальной семейной жизни.

Однако эта иллюзия оказалась весьма недолговечной; вскоре сотрудники органов опеки и представители компании «Достойная семья» — в основном это были вооруженные планшетами женщины в серых формах и с серыми лицами — начали посещать соседей Кэмпбеллов, терроризируя людей всевозможными вопросами. А через месяц приехал тот серый микроавтобус, и мальчики Мойры, держа в руках по чемодану, сели в него, а Мойра, стоя на крыльце, сыпала проклятиями и угрозами в адрес тех серых женщин.

— У нас все было отлично! — кричала она. — Один родитель ничуть не хуже, чем два!

Но компания «Достойная семья» с ней была не согласна.

Мойра обратилась в суд. Она обращалась туда не один, а целых три раза. Но в итоге ей пришлось самой себя защищать, потому что ни один адвокат за ее дело браться не захотел. Во всяком случае до тех пор, пока она будет оставаться матерью-одиночкой. Собственно, Мойра проиграла еще до того, как начались слушания в суде.

— Они мне заявили: надо вам подыскать себе более достойного мужа, который будет способен давать свидетельские показания в вашу пользу, — рассказывала она мне после своего третьего обращения в суд. — Можешь себе представить? Подыскать «более достойного мужа»! То есть, согласно их представлениям, он должен больше зарабатывать, реже брать бюллетени в течение года и иметь высокий Коэффициент. Да я даже своего бывшего мужа найти не могу, не говоря уж о том, чтобы заставить его в суд явиться! Гребаные законы!

Я тогда очень сочувствовала Мойре. А теперь, пожалуй, сочувствовала ей еще больше, понимая, что Малколм, который зарабатывает в два раза больше меня и в два раза реже опаздывает на работу, всегда будет для наших детей «более достойным» родителем. Получается, что большинство мужчин всегда «более достойны» — даже те, для кого понятие «достойный» абсолютно не годится.

И вот теперь я сидела в комнате Фредди с вином, которое мне пить не хотелось, и мороженым, которое она, по-моему, есть не собиралась, и мысль об отъезде несколько восхитительных секунд змеей вилась у меня в голове, а потом исчезла, сменившись безнадежным вопросом: как долго мне самой удалось бы в таком случае пользоваться всевозможными отговорками? Месяц? Год? Да нет, скорее всего, меня уже к концу недели вывели бы на чистую воду. Мой Коэффициент, естественно, потерял бы несколько единиц, и я наверняка лишилась бы работы.

А это повредило бы Энн. Ведь главное в Коэффициентах то, что они, по всей видимости, могут наследоваться.

Малколм, впрочем, вполне мог бы разрулить эту ситуацию. Он имеет доступ к базам данных и мог бы подделать показатели Фредди. И к тому времени, как в понедельник утром возле нашего дома появился бы желтый автобус, чтобы забрать Фредди, у нас бы имелся свеженький набор оценок ее Q-теста — скажем, 8 с хвостиком.

Эту фантастическую мысль я обсасывала целую минуту. Потом, вздохнув, сказала Фредди:

— Ну, маленькая мисс, тебе, пожалуй, все-таки спать пора.

— Побудь со мной еще немножко, мамочка!

Я крепко ее обняла, и лицо ее сразу просветлело, но чувствовалось, что радостный свет в ее глазах надолго там не задержится.

— А завтра мы поедем в гости к Оме и Опе, да? — Мои родители просто с ума сойдут, когда я им все расскажу. Они всегда ненавидели Малколма, а к завтрашнему дню их ненависть еще во много раз усилится. Может быть, не до такой степени, как у меня, но тоже достаточно.

Я немного приглушила свет, и Фредди тут же стала устраиваться поудобней, прильнув к моему плечу и улыбаясь.

Она заснула почти мгновенно и сразу как-то отяжелела, привалившись к моему боку. Из-за двери доносилось бормотание телевизора, это Малколм смотрел очередную часовую передачу C-SPAN[12]. На мой взгляд, это была просто какая-то мешанина из слов, точно знаками препинания отмеченная упоминаниями о Q-показателях, и эти Q выделялись как-то чересчур отчетливо.

Я чувствовала, что снова будут сниться те же отвратительные сны с танцующими буквами «Q», длинные хвосты которых, описывая округлые арки, способны дотянуться до чего угодно. И внутри каждой такой арки, образованной загнутым хвостиком буквы «Q», я видела ребенка, тинейджера, взрослого человека.

Я видела, как они задыхаются, как этот хвост их душит. Я видела их прямо перед собой, и в ночной тишине меня терзала мысль: а что, если Фредди тоже их видит?

Глава пятнадцатая

Когда я проснулась, в постели рядом со мной оказался не Малколм, а Фредди. И она своими длинными, как у всех детей ее возраста, руками и ногами крепко обвила меня, словно осьминог щупальцами. Я открыла глаза и поняла, что нахожусь не в своей постели, на стенах вокруг бордюр из розовых цветов. Значит, я так и уснула в комнате Фредди?

— Мам? — Голос у нее был сладкий со сна.

Я обожаю ее такой — спокойной, расслабленной, еще не думающей о том, что тревоги вот-вот обрушатся на нее всей своей тяжестью.

— Да, куколка?

— А мы точно сегодня поедем к бабушке с дедушкой?

Я прижала ее к себе и закутала нас обеих в ее розовое одеяло, как в кокон.

— Точно.

— А Энн поедет? — Теперь она заговорила шепотом. И сладкая сонная хрипловатость исчезла из ее голоса. В нем зазвучали нотки страха и тревоги — точно иглы, спрятавшиеся в вате.

— Не знаю, может быть, и нет. — Определенно нет. Малколм наверняка постарается оставить Энн дома и станет всячески доказывать ей, что она лучше всех. Его Дочь Номер Один. — В любом случае давай встанем, оденемся и в путь, хорошо? Мне бы, правда, еще душ принять.

Я выбралась из-под одеяла, и рука Фредди тут же стиснула мое запястье.

— А ты не можешь принять душ в моей ванной? И что-нибудь спеть?

— Да, детка, конечно, могу.

Сделав воду погорячей и расчесывая мокрой щеткой волосы, которые как-то чересчур отросли и уже начали меня раздражать, я принялась напевать некое попурри из песен Битлов. В основном из их старых песен, написанных еще до того, как наркотики и мистицизм превратили Великолепную четверку в самый обыкновенный гребаный квартет. Старые их песни я знала наизусть, и слова слетали с языка сами собой, что было очень кстати, потому что одновременно я сочиняла, что мне сказать родителям, когда мы к ним неожиданно заявимся. А заодно пыталась прикинуть, хватит ли у меня пороха потом не вернуться домой.

После вчерашних угроз Малколма мне стало ясно, что произойдет, если я выберу Фредди, а не Энн, если, конечно, мне не удастся придумать какой-то третий вариант. Выбирать между двумя родными дочерьми — это поистине ужасно, и еще совсем недавно я сочла бы такой выбор немыслимым, но, оглядываясь на собственную жизнь, я понимаю: это еще не самый ужасный выбор из тех, какие я уже сделала.

Когда я вышла из комнаты Фредди, вылив себе на волосы кварту кондиционера, чтобы придать им хоть какую-то форму, меня тут же начала бить дрожь, потому что я забыла захватить из своего шкафа чистую одежду, и пришлось голой бежать к себе и быстро одеваться. Затем я вышла на кухню и увидела, что Фредди уже держит наготове прошлогодний костюм «Чудо-женщины».

— Можно мне надеть его, когда мы поедем к бабушке? — Она умоляюще на меня посмотрела. Она уже напялила красные «волшебные» башмачки и один из своих любимых сверкающих браслетиков — они обычно продаются дюжинами в пластиковых пакетиках, но Фредди совершенно уверена, что эти браслеты тоже волшебные. Жаль, что это не так.

Малколм только головой покачал, увидев эту сцену.

— По-моему, ей давно пора бы перерасти всю эту чушь.

— Господи, Малколм, да ведь ей всего девять! — напомнила ему я. — Девять! И потом, вспомни: только что был Хэллоуин. — И я, повернувшись к Фредди, сказала: — Конечно, можно, дорогая, только тебе все равно придется сверху надеть пальто.

Фредди мгновенно улетела к себе и через пять минут вернулась в полном боевом облачении — от шапки до ботинок.

Малколм снова покачал головой.

Но я больше ничего не стала ему говорить. Оставив его на кухне, я пошла к себе, вытащила из шкафа модный рюкзачок фирмы «Dooney & Bourke», в который при желании можно чуть не всю Бразилию запихнуть, и принялась складывать туда самое необходимое. Трусики, бюстгальтеры и прочее белье на дно, затем запасные джинсы и свитер, а сверху всякое барахло, которое я попросту пересыпала из другой сумки. По-моему, набитым мой рюкзачок не выглядел. Во всяком случае, он выглядел не слишком набитым.

На кухне Малколм готовил себе омлет — яичные белки, сыр с низким содержанием жира, кусочки тофу и слегка обваренной цветной капусты. Это его обычная версия плотного завтрака. Глядя на это, я дала себе слово непременно остановиться в «Макдоналдсе» и заказать макмаффин с яйцом и сосиской для себя, а для Фредди панкейки, хэшбрауны или все, что она сама захочет.

— Куда это ты собралась, Эл? — спросил Малколм, глядя, как я застегиваю куртку.

— А как ты думаешь? Я везу Фредди повидаться с моими родителями.

— Зачем?

Куда? Что? Зачем? Наш брак — это сплошные вопросы.

— Именно это люди обычно делают в свой последний уик-энд. Так или иначе, вернемся мы поздно.

В кухне появилась Энн, цапнула горсть кукурузных хлопьев и принялась хрустеть.

— А можно и я с вами поеду?

— Можно, если ты уберешь со стола эти крошки, — сказала я.

Малколм, естественно, решил прийти на выручку своей любимице.

— Энн останется со мной. И не придирайся к ней, Елена.

Итак, у нас по-прежнему в ходу полные имена? Я заставила себя улыбнуться Энн.

— Мы, наверное, вернемся часам к пяти. Если они не попросят нас остаться на ужин, а они почти наверняка попросят. В общем, в холодильнике полно всякой китайской еды на тот случай, если вы с папой проголодаетесь. — Я высунулась в коридор и крикнула: — Фредди, ты готова?

— Готова! — Фредди тут же примчалась на кухню.

Малколм, бросив подозрительный взгляд на мою набитую сумку, спросил:

— Вы что, в путешествие собрались? — Потом медленно покачал головой. Кивок вправо, выпрямился. Кивок влево, выпрямился. И так далее.

Господи, какое дерьмо!

Мой муж умен. И не просто умен, он еще и сообразителен. Когда мы с ним в старших классах стали встречаться, я думала только об одном: Нельзя упустить такого парня! Я его и не упустила. Но, боже мой, как я теперь жалела, что не упустила его! Как я жалела, что продолжала с ним встречаться, а не послала его куда подальше, не забросила его, такого самодовольного, красивого и подтянутого, вместе с его эго в ближайший пруд, чтобы его оттуда выловила какая-нибудь другая дура. Как я жалела, что не забросила удочку и не вытащила из этого пруда нормального приятного парня. А ведь я была весьма близко знакома с одним таким парнем, во всех отношениях нормальным и приятным. Но все это было так давно…

Не надо, Эл. Только не надо вспоминать.

— Погоди, я только пальто надену, — сказал вдруг Малколм и снял с огня свой омлет.

Клянусь, мне было слышно, как он про себя ехидно хихикает.

Глава шестнадцатая

Спорить с Малколмом было бесполезно, потому-то я и оказалась на заднем сиденье его, на мой взгляд, слишком большого, просто великанского «BMW crossover SUV», и рядом со мной притулилась Фредди, уставившаяся в свой телефон, на экране которого какие-то зомби убивали друг друга лазерными лучами. Малколм настоял, чтобы именно Энн села с ним рядом на переднее сиденье, потому что «ее укачивает», но мне-то было ясно, почему он так сделал.

— Приятно будет повидаться с Сандрой и Герхардом, мы ведь так давно не виделись, — сказал он, поднимая оконное стекло. — И с твоей бабушкой тоже.

Это была наглая ложь. Враждебность в отношениях Малколма с моей семьей всегда была взаимной, хотя, пожалуй, показатель активной ненависти у Малколма гораздо выше.

Я решила поймать его на этой лжи и заметила:

— Не понимаю, зачем ты все-таки с нами поехал.

Малколм посмотрел на меня в зеркало заднего вида — я видела только его переносицу и шоколадные глаза, но он явно улыбался.

— Не хотелось, чтобы вы с Фредди сорвались с поводка, — спокойно ответил он. — Тем более в такое отвратительное утро.

Ехать до моих родителей примерно час. Когда мы добрались до Балтимора, Фредди уже мирно спала, оставив меня в обществе безмолвного Малколма и обиженно молчавшей Энн. Нам предстояло еще минут тридцать ехать по узким извилистым шоссейкам, и мой муж решил все же продолжить разговор:

— Ты же прекрасно знаешь, Елена, что я далеко не дурак.

Да уж. Это я действительно знаю прекрасно. Малколм не устает напоминать мне об этом уже более двадцати пяти лет.

— Твои родственники — черт, забыл слово! — абсолютно непредсказуемы. — Только Малколм совсем не это имел в виду. «Непредсказуемы» на его языке означало «не заинтересованы в том, чтобы играть по правилам».

— Им просто не нравится эта новая система, — равнодушно заметила я.

Я могла лишь представить себе, как бы на самом деле отреагировали мои родители — если бы я по-прежнему жила вместе с ними — на деятельность компании «Достойная семья», или на последние новшества в системе образования, или на любую из тех безумных инициатив, которые оказались способны охватить всю страну с той же скоростью, с какой еда, поглощенная гусем, проходит сквозь его пищеварительный тракт и вываливается наружу в виде дерьма. Я слишком хорошо знаю своего отца, и можно было не сомневаться, что он разнес бы вдребезги пол-Вашингтона, если бы решил, что это принесет хоть какую-то пользу; и вряд ли он хоть на минутку задумался бы о том, что при этом и сам с легкостью может погибнуть. Единственной причиной, заставлявшей моих родителей как-то мириться с существованием Малколма, была их пылкая любовь к Энн и Фредди.

— Именно это я и хочу сказать. — И Малколм, понизив голос, прибавил: — На прошлый День благодарения твой отец назвал меня нацистом.

— Не называл он тебя нацистом.

— Я же собственными ушами это слышал, Елена.

— Пап, что такое «нацист»? — вдруг спросила проснувшаяся Фредди.

Я поспешила взять инициативу в свои руки, пока Малколм не успел оседлать своего любимого дидактического конька. Но как передать в одном простом предложении десятилетия отвратительной истории?

— Это тот, кто считает себя лучше всех прочих, — быстро сказала я. — Тот, кто хочет всё и вся контролировать.

Малколм поднял указующий перст:

— Вот! Именно об этом я и говорю. — И уже в следующую минуту совсем другим тоном: — Фредди! Да заткни ты, наконец, эту свою дурацкую машинку! Поставь на «mute» или еще что-нибудь сделай. У меня от этой стрельбы уже голова разболелась.

— Хорошо, пап, — быстро согласилась она, и те зомби или «чужие», которых она там рубила в капусту, умолкли.

Едва мы успели свернуть на подъездную дорожку, как Фредди и Энн выскочили из машины и опрометью бросились к крыльцу, чуть не сбив с ног мою мать и повиснув у нее на шее. Затем из дома появился отец, и на крыльце состоялся привычный обмен приветственными объятиями, от которых крыльцо начало угрожающе покачиваться.

Сегодня будет очень трудно, — подумала я. Такое количество любви способно вызвать невероятную боль. Но, что бы сегодня ни случилось, Фредди вместе со всеми нами вернется домой. На все оставшиеся тридцать шесть часов.

Она это и понимает, и не понимает. Где-то в душе моей младшей дочери есть некий фильтр, сделанный из стали. Или из титана. Или из криптонита. Реальность для нее сиюминутна, она приходит и уходит, и в данный момент единственная реальность для Фредди — это улыбка на лице бабушки и дедушкино ласковое похлопывание по спине, и обещанное имбирное печенье с теплым молоком, которое уже стоит на кухонном столе.

— Какой сюрприз, Liebchen! — воскликнула мама, одной рукой приглаживая Фредди волосы, взъерошенные и наэлектризованные зимней шапкой, а второй — лаская щечку Энн.

Фредди, лучезарно улыбаясь, пролепетала, что тоже ужасно рада. Даже надутая физиономия Энн просветлела, стоило ей увидеть любимую бабушку.

В том, что о Малколме мои родители стараются даже не упоминать, для меня не было ничего удивительного. Они воспринимали его примерно так же, как жертва дорожного происшествия — свой костыль: как необходимую, но крайне нежелательную подпорку. Когда он присоединился к нам на крыльце, температура радостной встречи сразу упала на несколько градусов, несмотря на улыбки.

— Малколм. — Мой отец церемонно поклонился ему, не подавая руки.

— Герхард. — Точно такой же церемонный поклон.

Я прямо-таки чувствовала, что на крыльце становится холоднее, пока Малколм обменивается с моими родителями обязательными словами приветствия. Затем, когда он ушел в дом, снова стало немного теплее, но мама решила все-таки втолкнуть нас внутрь и даже разочек ласково шлепнула Фредди по попке.

— Печенье и молоко на кухонном столе, девочки, — сказала она, а затем, поскольку Малколм находился вне пределов слышимости, одновременно с отцом повернулась ко мне и спросила: — Почему у тебя такая вытянутая физиономия?

Мне хватило трех коротких предложений, чтобы сообщить самое важное. Фредди провалилась. За Фредди приедет желтый автобус. Фредди от нас увозят.

— Scheisse, — прошептала мама. — Scheisse, Scheisse, Scheisse.

Четырежды произнесенное по-немецки слово «дерьмо», да еще и на одном дыхании, — это необычно даже для моей матери, но я не сделала ни малейшей попытки остановить ее. В данных обстоятельствах это слово полностью соответствовало действительности.

Я стянула с себя куртку и переобулась в лохматые домашние шлепанцы, которые мама специально для меня хранит в шкафу в коридоре. Они всегда дают мне ощущение дома, а именно это мне в данный момент больше всего и требовалось. Затем мы тоже прошли на кухню — кухня всегда была сердцем этого дома, — и мама тихонько сказала мне, что бабушка сегодня еще не спускалась.

— Она неважно себя чувствует, так что, возможно, завтракать с нами не будет.

— Интересно, когда это она соглашалась позавтракать вместе с нами? — пробормотал себе под нос Малколм, тоже устроившийся на кухне с бокалом пива. Моя мать, которая способна услышать даже, как воробей во время грозы пукнет, гневно на него глянула, а мой отец спросил:

— Неужели вы всерьез думаете отправить Фредди в одну из этих ужасных школ? — Он тонкими ломтиками нарезал холодные закуски и каждое свое слово как бы подчеркивал точным движением ножа. — Ежемесячные тесты даже в первом классе школы — это уже достаточно плохо, но мне все же казалось, что политику сегрегации мы давно оставили позади.

Малколм, не обращая внимания на грозные взмахи отцовского ножа, спокойно сказал:

— Все это пойдет ей только на пользу, Герхард.

Папа перестал резать.

— Присвоить девятилетнему ребенку самый низкий показатель умственных способностей — как это у вас называется? Коэффициент? IQ? — всего лишь потому, что она не слишком удачно ответила на вопросы последнего теста? Это, как вы считаете, пойдет ей на пользу? А по какому предмету и в какой области, собственно, этих детей тестируют? — И папа, повернувшись к девочкам, куда более ласковым тоном предложил: — Вы бы поискали лучше Полли да угостили ее чем-нибудь вкусненьким. — Те моментально подхватили по сахарной косточке и исчезли за кухонной дверью; но Энн все же успела нервно оглянуться через плечо.

— А вам известно, Малколм, — вернулся к старой теме мой папа, — как много детей в течение двадцатого века оказались буквально в заключении, угодив в так называемые американские государственные школы?

Малколм со стуком, излишне резко поставил бокал на стол и возмущенно заявил:

— Ни в каком заключении учащиеся государственных школ не оказывались! И перестаньте, Герхард, забивать моим дочерям головы столь сомнительной информацией!

Папа тут же выпрямился, демонстрируя свой немалый рост в шесть с лишним футов. Мне даже показалось, что я никогда не видела его таким высоким. И в таком бешенстве. Его раздувшиеся от гнева ноздри находились как раз на уровне глаз Малколма. Наверное, я бы даже не удивилась, если бы папа, как в юности, процедил сквозь зубы: «Может, лучше выйдем?»

Мама, нарезая пирог с шоколадно-масляным кремом — любимый пирог Фредди, — попыталась несколько снизить накал страстей:

— Это отнюдь не сомнительная информация, Малколм, а чистая правда. Там, где я выросла, в Массачусетсе, тоже была одна такая школа. Неподалеку от Бостона. Она так и называлась: «Школа Ферналда для детей-идиотов». Серьезно. Так и было написано: для детей-идиотов.

— Ну и что? Никто пока не жаловался, — возразил Малколм. Мой отец промолчал, но стиснул кулаки, мускулы у него на плечах напряглись, как канаты.

— Никто и не будет жаловаться, пока это не случится с ним самим или с его ребенком, — сказала мама и по старой привычке протянула мне вымазанный в креме нож, чтобы я его облизала. — Знаете старую историю о том, как правильно варить лягушку? Если бросить лягушку в кастрюлю с кипящей водой, она попросту выпрыгнет. — Мама подняла руку, призывая Малколма помолчать, и улыбнулась. — Но если опустить лягушку в кастрюлю с холодной водой и понемножку, по одному градусу увеличивать нагрев, то довольно скоро вы добьетесь нужного результата: получите вареную лягушку. А она, бедная, так и не поймет, что же с ней случилось. — И, взяв моего отца за руку, она прибавила: — Наши родители в Германии вдоволь насмотрелись на то, как правильно варить лягушку, постепенно увеличивая жар на один градус.

Распахнулась задняя дверь, и в кухню, виляя хвостом, влетела Полли, а следом за ней обе девочки. И разговор тут же переключился на более легкую тему.

Но мне показалось, что тяжесть невысказанных слов так и осталась висеть в воздухе.

Глава семнадцатая

Оставив семью на кухне — четверых любимых и одного нелюбимого, — я вышла в прихожую и тихонько поднялась в свою старую комнату, по дороге любуясь копиями моих дипломов, по-прежнему висевшими на стене в виде этакой шаткой лесенки. Заглавные буквы в них были украшены множеством завитушек, а под текстом красовались размашистые подписи деканов и чиновников-регистраторов. Первым был Йель, затем Пенн, затем Джон Хопкинс — вся моя родословная в трех рамках.

Преодолевая первые пять ступенек лестницы, рядом с которыми висели свидетельства моих научных достижений, я на несколько мгновений снова почувствовала себя школьницей, которая вприпрыжку взлетает на верхний этаж, сжимая в руке свой последний — и довольно удачный — рисунок, и на физиономии у нее сияет улыбка шириной с Чесапикский залив. В те времена я часто думала: Как же я хочу стать такой, как Ома! Я очень постараюсь и непременно буду в точности такой, как она.

Снизу доносились знакомые звуки: мои родители, перемежая английские слова немецкими, обсуждали любимых внучек, которые с лета успели так сильно вырасти; Фредди хихикала, слушая их речь с непривычными велярными и фрикативными звуками, и пыталась подражать; Энн говорила по-немецки довольно бегло; Малколм помалкивал, однако не сидел, а ходил туда-сюда, полагая, видимо, что сидячая позиция на семейном поле брани может оказаться куда менее выигрышной.

— Это ты, Лени?

Знакомый голос словно выплыл мне навстречу с верхней площадки; он казался невероятно хрупким и одновременно исполненным силы. И я тут же перестала прислушиваться к голосам, доносившимся снизу, и устремилась туда, откуда доносился тот любимый голос.

Нет, не устремилась — он сам притянул меня к себе; втянул в некое совершенно иное пространство.

— Лени? — снова произнес тот же голос. Имя «Лени» бабушка дала мне сорок лет назад, и оно никогда мне не нравилось. Уж больно оно напоминало мне знаменитую женщину-кинорежиссера, ту самую любимицу Гитлера с труднопроизносимой фамилией Рифеншталь, которая занималась узаконенной пропагандой фашизма и ставила балеты, положенные на музыку Вагнера. Хотя бабушка много раз пыталась убедить меня, что в мире женщин с именем Лени гораздо больше, чем Рифеншталь и я.

Когда мои ноги коснулись последней ступеньки, Ома, как обычно, протянула мне руку ладонью вверх; серебряные перстни на пальцах, ставших слишком худыми, болтались свободно и смотрели в разные стороны. Нет, «слишком худые» — это еще мягко сказано; они были попросту костлявыми. Моя столетняя бабушка вообще стала удивительно похожа на смерть — особенно когда стояла, как сейчас, опершись одной рукой на трость, а второй уцепившись за перила лестницы для большей устойчивости, но величественно подняв голову. Мне вдруг показалось, что она сейчас упадет, и я подхватила ее. Ей-богу, весила она не больше вздоха.

И, разумеется, я тут же, не задумываясь, выпалила:

— Они хотят забрать моего ребенка!

— Я слышала. — Бабушка постучала по своему левому уху. — Мне еще несколько недель назад новые уши подарили. Этот аппарат стоил целое состояние.

И тогда я расплакалась, как маленькая. Мы так и сидели на верхней площадке лестницы, переплетя руки и ноги, и я плакала, а моя старая бабушка баюкала меня, как в моем далеком детстве, когда я часто болела. Меня начинало подташнивать при мысли о том, что будущее моей Фредди уже кем-то спланировано и предопределено; мне было страшно подумать, что вскоре прибудет тот желтый автобус и увезет ее по дорожке, выложенной желтым кирпичом, а потом моя девочка будет уничтожена системой, которую я сама же и помогала создавать — и сволочными липкими комментариями в адрес соучеников, и своей сверкающей золотой картой, дарящей столько привилегий и удобств.

Бабушка дождалась, когда я наконец перестану судорожно всхлипывать, и спокойно попросила:

— Расскажи мне об этих желтых автобусах поподробней. Куда они увозят детей?

— В Канзас. — Голос, которым я это произнесла, звучал как чужой. Прислушавшись, я поняла, что Малколм прекратил свое бессмысленное хождение по коридору и припарковался где-то поблизости от нас, а может, и на середине лестницы притаился. И оказалась права.

— Здравствуйте, Мария, — сказал он бабушке, поднимаясь к нам с середины лестницы. — Отлично выглядите. — Эти слова вполне могли бы прозвучать по-доброму, если бы их произнес не Малколм, а кто-то другой.

— Выгляжу я как смерть, — возразила Ома. — Так что лгать мне не стоит.

Я видела по его глазам, что он полностью с ней согласен и его, пожалуй, даже слегка корежит от отвращения. Не очень сильно, но все же заметно. Хорошо хоть, подумала я, он не пустил в ход ни одного из своих цветистых эпитетов: престарелая, обессилевшая, бремя для собственных детей. Моя нога, которой я упиралась в предпоследнюю ступеньку лестницы, находилась всего в нескольких дюймах от ширинки на его дорогих офисных габардиновых брюках, так что я наверняка попала бы точно цель, если бы поставила себе подобную задачу. Я даже невольно улыбнулась при мысли о том, что подобная хулиганская выходка вполне возможна. Похоже, он это почувствовал и сказал:

— Ладно, не буду вам мешать. Наверняка вам хочется всласть поболтать наедине.

— Да уж, пожалуйста, Малколм, — ядовитым тоном откликнулась я, — будь добр, предоставь нам такую возможность.

И он ушел; вернулся вниз, где, видимо, продолжил тупо ходить по коридору, полностью игнорируя моих родителей, а также собственную младшую дочь.

— А у вас, я вижу, все по-прежнему, — заметила бабушка. — Все та же «счастливая супружеская пара»? — Это прозвучало, правда, как нечто среднее между утверждением и вопросом, но я, разумеется, заметила сарказм, отчетливо прозвучавший в ее голосе.

— Не совсем. А что с тобой-то происходит? У тебя такой вид, словно ты месяц ничего не ела. — Я взяла ее за руку и стала рассматривать ломкие неровные ногти, сухую потрескавшуюся кожу, туго натянутую на опухших суставах. И волосы у нее тоже стали какими-то безжизненными, сильно изменившись с тех пор, как мы с ней в последний раз виделись; когда я отвела в сторону густую прядь, упавшую ей на глаза, по-прежнему ясные, почти лишенные морщин, в пальцах у меня остался пучок волос, а еще несколько десятков волосков упали на ковровую дорожку, которой была застелена лестница.

У нее выпадают волосы, — с тоской подумала я, — как шерсть у голодной, отбившейся от стада овцы.

— Наверное я слишком зажилась на этом свете, Liebchen, — сказала она.

— Чепуха какая!

— Нет, это правда. Я слишком долго живу и слишком много видела. Помоги-ка мне встать, Liebchen. Я хочу показать тебе кое-что, пока мы одни.

Мы прошли по верхнему коридору и оказались в той комнате, что когда-то была моей; из ее окон был виден сад за домом, а за садом — бесконечные ряды новых домов. Теперь в этой комнате поселилась бабушка. Я помогла ей устроиться в мягком кресле, обитом веселым ситцем, и по ее просьбе подвинула поближе козетку, чтобы она смогла удобно положить ноги. Лодыжки у нее были страшно опухшие.

Вот, значит, как выглядит старость.

— Ох, бабуля! — вздохнула я.

Но она только отмахнулась — деликатно, но все равно как бы возражая.

— Довольно причитать. Подойди вон к тому кедровому комоду в углу и достань оттуда голубую коробку — нет, не эту, а ту, что побольше, она на самом дне.

Я послушно достала коробку и поставила бабушке на колени. Коробка была довольно свободно перевязана плетеным шнурком; бабушка дернула за один конец, и обе петли «бантика» распустились, а повисшие концы вызвали у меня воспоминание о том моем кошмарном сне, где людей душили толстые «Q» с хвостами-щупальцами.

— Теперь сними крышку, — велела мне бабушка, бессильно уронив руки; казалось, она уже и так довольно потрудилась — более чем достаточно для одного дня.

Я сняла крышку.

Внутри коробки была аккуратно и плотно уложена какая-то одежда — синяя шерсть, белый хлопок. Сбоку лежал, свернувшись кольцом, черный галстук со слегка обтрепанными краями. Я просто представить себе не могла, зачем бабушке понадобилось показывать мне свою старую школьную форму, ведь прошло уже столько лет.

— Это что, твоя школьная форма? — на всякий случай спросила я, перебирая пальцами грубую синюю шерсть юбки.

— Это действительно форма, — сказала бабушка. — Только не школьная. — Она до сих пор мягко произносит звук «ш» в начале слов. — Достань ее, если хочешь. А все туфли в большой коробке, в шкафу.

Я разложила форму на кровати — сперва белую поплиновую блузку, которая, когда я ее развернула, оказалась вовсе не белой, а сильно пожелтевшей от старости; затем синюю юбку с глубокой встречной складкой спереди, и постаралась, чтобы складка совпала с застежкой на блузке; затем развернула галстук. Он оказался совсем ветхим, и тонкая черная пыль дождем посыпалась мне на руки.

— Теперь туфли, Liebchen. Маршировальные Schuhe.

— Ома, ты что? Ты хорошо себя чувствуешь?

— SCHUHE, девочка! Достань мои маршировальные туфли! — Бабушка от нетерпения даже разок пристукнула тростью, и довольно сильно.

Из второй тяжелой коробки я достала пару грубоватых черных туфель. Закрытых, со шнуровкой. Когда я поставила их на пол, они так стукнули, что сразу стало ясно, в чем их секрет — на каблук и на носок были прибиты металлические подковки, какие бывают у исполнителей чечетки.

— Теперь понимаешь, Лени? — грозно спросила бабушка.

Но я совсем ничего не понимала. Может быть, моя бабуля пытается объяснить, что в 30-е годы прошлого века она состояла в несколько странной, милитаризированной группе танцоров-степистов? Я машинально перебирала старые вещи, пальцами ощущая различную структуру ткани, округлую форму пуговиц на блузке. На каждой пуговке были выбиты буквы, я посмотрела внимательней и спросила:

— Что значат эти BDM и JM? Это название твоей школы?

Она не ответила и велела мне сесть.

— Я хочу кое-что рассказать тебе, Лени. Этого я никогда и никому не рассказывала. Даже твоему отцу.

— Хорошо. — Хотя, судя по ее интонациям, мне, пожалуй, не очень хочется это услышать.

Бабушка удобно откинулась в кресле, перестав напряженно сжимать набалдашник своей трости, и стала рассказывать.

— В юности я была близко знакома с одной девочкой. Не из бедной семьи. Как раз ее семья считалась вполне зажиточной: отец был врачом, а мать преподавала математику в городской гимназии. Мы с Мириам очень подружились. — У бабушки даже глаза заблестели. — Мы были настоящими подругами. Почти как сестры. — Ее глаза заблестели еще сильней, что было уже подозрительно, и я не стала спрашивать, по-прежнему ли она общается с Мириам и где Мириам сейчас. — Когда я достаточно подросла, мой отец и двоюродный дед заставили меня вступить в BDM, Bund Deutscher Mädel. Думаю, тебе известно, что это означает?

Я приблизительно перевела с немецкого:

— Какое-то немецкое объединение.

— По-английски это называется Союз немецких девушек. — Она кивнула в сторону разложенной на кровати одежды. — Отец купил мне эту форму и ботинки. Сперва мне все это не очень нравилось, но на день рождения папа сделал мне подарок: особые подковки, как для степа, и отправил меня к сапожнику, чтобы тот их прибил. И знаешь что?

— Нет.

— Мне понравилось! Я стала с удовольствием носить эту форму каждый день после школы, а также на те собрания, что бывали по вечерам. Через какое-то время я и в школу стала в этой форме ходить. Как делали и многие другие девочки. Не нальешь ли ты мне соку? Он в том маленьком холодильнике.

Я отыскала банку яблочного сока и вылила ее содержимое в большой стакан, который Ома с жадностью опустошила, после чего ее голос отчасти вновь обрел былую плавность, и она продолжила рассказ:

— Школа стала совсем другой. После введения этих форм. Девочки, которые раньше все вместе прыгали через веревку и играли в разные игры, стали разделяться на группы. Мой отец сказал, чтобы я не вздумала даже разговаривать с Мириам, когда на мне форма BDM. — Бабушка засмеялась, но уж больно невесело прозвучал этот смех. — Впрочем, он мог бы мне этого и не говорить, потому что сама Мириам давно уже перестала со мной разговаривать.

Бабушка надолго умолкла.

— А что потом случилось с Мириам? — спросила я, поскольку пауза настолько затянулась, что мне стало не по себе.

— Не знаю. — Ома на меня не глядела, она смотрела в окно. Потом снова повернулась ко мне. — Нет, я действительно этого не знаю. А потом я вступила в местную группу Glaube und Schönheit[13] и стала изучать искусство. — Последовал еще один короткий горький смешок. — Надо же, вера и красота! Смешно, но ни одно из моих произведений красотой не обладало. — Ее взгляд скользил по дальней стене комнаты.

Я тоже посмотрела туда.

Большая часть полотен Омы выполнена в серых и черных тонах; это некие абстрактные воплощения стен, оград и прочих символов разделения. Когда я смотрела на ее картины, я всегда думала: а какие картины написала бы я, если б послушалась своего сердца, а не своего мужа?

Глава восемнадцатая

ТОГДА:

Я сидела в той комнате на задах дома, где папа когда-то специально пробил в стене окно, чтобы устроить для меня настоящую студию. Студия, правда, уже не была только моей, но я всегда ею пользовалась, когда приезжала летом на каникулы или когда пыталась спастись в Мэриленде от промозглой февральской погоды Коннектикута и дождаться наступления весны; в Мэриленде климат был куда более терпимым. А в этой комнате зимой всегда было тепло от монотонно гудевших радиаторов, а летом прохладно, поскольку ветер продувал ее насквозь через затянутое сеткой окно, распахнутое настежь. В тот День благодарения, в ноябре, в моей студии и вовсе было на редкость уютно.

Вообще-то предполагалось, что в каникулы и на День благодарения я буду с утра до ночи заниматься и прочту массу литературы по истории искусства и прежде всего о художниках-прерафаэлитах, но меня так и манил пустой холст, он практически молил меня о цвете.

Утром ко мне заглянул Малколм, который тоже приехал домой на каникулы. Одарив меня легким поцелуем, он взял мою перепачканную красками левую руку и спросил:

— Неужели так уж обязательно заниматься живописью в этом кольце, Эл? — Затем он уставился на мою незаконченную картину, и у него вырвалось: — Господи, а это еще что такое?

— Во-первых, — сказала я, — кольцо ничего не стоит вымыть. А во-вторых, то, что ты видишь, тоже искусство. Тебе не нравится?

Он покачал головой, и я поняла: ни капли.

— Хорошо бы мне как-то вытащить тебя, детка, из этого постмодернистского мира и вернуть в мир реальный. — Он наклонил голову сперва вправо, затем влево, затем вернул ее в центральную позицию. — И что ты хотела тут изобразить?

— Секс.

— Хороший или плохой? — Малколм чуть ли не вверх ногами перевернулся, пытаясь уловить какой-то конкретный смысл в красных и оранжевых извивах.

— Хороший, — сказала я. И покраснела.

Он уселся в то кресло, в котором часто любила сидеть моя бабушка. Малколму это кресло совершенно не подходило ни размером, ни симпатичной ситцевой обивкой в цветочек. С другой стороны, вряд ли что-то здесь способно было естественным образом подойти Малколму Фэрчайлду. Он обычно сам приспосабливал окружающий мир к себе и своим нуждам, заставлял его быть подходящим.

— У меня есть новости, — сказал он.

— Хорошие или плохие?

— Отличные!

Я отложила кисть и вытерла руки тряпкой. У меня тоже были новости. Ома давно уже переписывалась по электронной почте со своей бывшей коллегой из Школы искусств и дизайна в Саванне, и в субботу мы с ней собирались поехать в Джорджию, чтобы посоветоваться насчет магистратуры. Мне очень хотелось рассказать об этом Малколму, но мы с ним заговорили почти одновременно и сразу же рассмеялись, так что он предложил:

— Давай ты первая.

— Нет. Давай ты первый.

Так у нас было всегда, особенно в тот год, когда мы с ним обручились.

Он встал, взял мои перепачканные красками руки в свои и торжественно сообщил:

— Я определился насчет программы в магистратуре.

— Это хорошо…

— А ты не хочешь спросить меня, где?

Он так симпатично надул губы, что я тут же заглотила наживку.

— Где?

— В Пенне! — И, прежде чем я успела что-то сказать, он с восторгом продолжил: — У них первоклассное педагогическое отделение. Если совместить это с получением степени по политологии, то мне все дороги будут открыты. И потом — если ты по-прежнему хочешь подумать над моим маленьким предложением — там огромное поле деятельности в области естественных наук. Как раз для тебя. Можно было бы снять квартиру в центре, подкопить деньжат и пожениться, как мы и планировали.

Мы действительно не раз об этом говорили. Но между прошлым летом и нынешним случилось немало других вещей. Я стала гораздо больше писать, пыталась искать новые формы самовыражения. Я уже успела поучаствовать в выставке в Нью-Хэвене, где жюри присудило мне награду. Меня пригласили в Саванну.

— Я…

Малколм поднял руки вверх.

— Погоди. Погоди немного и просто выслушай меня, дорогая.

Я умолкла и стала ждать.

Он вытащил из кармана куртки какой-то журнал и раскрыл его примерно посредине, где была заложена какая-то статья.

— Наука, техника, инженерное дело и математика. Они щедро вкладывают в это деньги, Эл. Полное обеспечение, гарантированная зарплата. А к тому времени, когда я достигну того уровня, к которому стремлюсь, элитным школам, специализирующимся на точных науках, будут выделять еще больше денег. Единственное, что потребуется, чтобы преподавать в такой школе, — это достаточно высокий уровень образования и развития. Но у тебя-то он и так высокий, а будет еще выше, я в этом уверен. — И в восторженном порыве он поцеловал меня по-настоящему, долгим поцелуем. — Ты моя блестящая будущая жена!

Наверное, именно тогда я и начала колебаться, опасаясь, что мне и впрямь никогда не удастся написать ничего впечатляющего, достойного большой галереи, и я навеки застряну в преподавателях, как Ома. Неужели мне хочется, думала я, только смотреть на чужие произведения и ждать, когда кто-нибудь из моих учеников получит золото, надеясь при этом, что и мое имя будут изредка упоминать в художественных кругах, например в чьем-то биографическом очерке? Если, конечно, обо мне вообще хоть кто-то вспомнит. Я представляла себя старухой, живущей за счет своих щедрых детей, и подобный вариант будущего мне совершенно не нравился.

За ланчем у меня состоялся разговор с родителями и бабушкой. Ома была, похоже, очень удивлена, когда я несколько нерешительно высказала сомнения в целесообразности субботней поездки на юг. Я что-то такое врала насчет проекта, который мне надо «подогнать», старательно делая вид, что мне весь уик-энд придется заниматься, а это означало, что мне и от своей студии придется держаться подальше. Та незаконченная картина так и осталась висеть там в воскресенье, когда папа отвез меня в аэропорт, и улыбка Омы, когда она целовала меня на прощанье, не могла скрыть разочарования, таившегося у нее в глазах.

Через четыре дня после Дня благодарения я полностью сменила свой университетский курс, перейдя с искусствоведения на естественные науки.

Как, собственно, и предлагал Малколм.

— Я всего лишь предлагаю. А ты потом кем захочешь, тем и будешь, — говорил он. Но когда я подумала о тех деньгах, которые могла бы получать, преподавая в одной из новых серебряных школ, то сразу на эту наживку клюнула. Довольно борьбы за существование! Хватит подсчитывать в кармане мелочь, чтобы оплатить счет за электричество! Мы подгоним этот мир под себя, мы заставим его подстроиться под наши цели. Мы создадим свой собственный мастер-класс.

Глава девятнадцатая

Ома допила свой сок и, усталая, снова откинулась на спинку кресла.

— Ты должна перестать думать об этих Коэффициентах, — сказала она. — Или тебе нужно научиться думать о них по-другому. С точки зрения тех вопросов, на которые тебе необходимо получить ответ. Например: хочется ли тебе отправлять свою дочь в одну из этих новых школ?

— Они совсем не такие, как… — Я не знала, как это выразить, и умолкла. — Как в тех местах, где ты родилась.

— Тебе так кажется, Liebchen?

— Ну конечно! — Ей-богу, это было просто смешно. У моей бабушки доброе сердце, но она всегда была склонна к преувеличениям, а с возрастом эта склонность еще усилилась.

Она махнула на меня рукой, словно ей хотелось, чтобы я немедленно скрылась с глаз долой. Словно почувствовала мою насмешку или заметила в моих глазах недоверие.

— Позже я еще кое-что тебе расскажу. Когда ты будешь готова это услышать. А сейчас мне, пожалуй, пора немного вздремнуть. Положи, пожалуйста, эту… эти вещи обратно в комод.

Из кухни меня окликнула мама — ланч был готов, чудесно пахло Rauladen[14] и Blaukraut[15] с приправами.

— Ладно, ты пока поспи, — сказала я бабушке, — а после ланча я снова к тебе поднимусь. — Я поудобней устроила ее в кресле, а нацистскую форму аккуратно свернула и сунула в кедровый комод. Бабушка мгновенно задремала, и я вышла в коридор, тихонько прикрыв дверь в ее комнату.

Подойдя к лестнице, я увидела, что внизу стоит Малколм и смотрит на меня в упор.

— Одевайся, Елена. И захвати куртки Фредди и Энн, — приказал он, словно я была его юным ассистентом, которого он нанял в качестве стажера пару месяцев назад. И прежде чем я успела хоть слово вставить, прибавил: — Мы уезжаем. Прямо сейчас.

Я никогда не боялась Малколма; ему никогда не удавалось меня смутить или сбить с толку, как это легко получается у него, например, с Фредди, которая до смерти боится «папочкиного ругательного голоса». И все же я невольно прижалась к стене, руки и ноги как-то сразу ослабли, словно превратившись в некое подобие желе. Потому что голос Малколма звучал действительно пугающе в своей непреклонности.

Смешно, но ведь раньше я никогда этого даже не замечала.

— Прямо сейчас мы садимся за стол, Малколм. Моя мать приготовила обед специально для нас, и мы его съедим. — Для пущего эффекта я еще раз прибавила: — Да, прямо сейчас. — Вообще-то мне хотелось подойти к нему и выплюнуть эти слова прямо ему в лицо, однако ноги по-прежнему отказывались мне повиноваться. Временно, разумеется. А пока что я постаралась расправить плечи и гордо задрать подбородок — пусть хотя бы этот маленький жест даст ему понять, что меня нельзя заставить отступить даже в этом мексиканском противостоянии[16].

Но это не помогло.

Малколм исчез и вскоре вновь появился, неся в охапке три куртки и три пары ботинок.

— Сегодня мы поедим дома. И завтра. И только вчетвером. — Судя по голосу, ему доставляла удовольствие подобная перспектива, и я удивилась: неужели он воображает, что я и теперь куплюсь на его дерьмовые посулы, как всегда покупалась раньше? А ведь раньше я и впрямь купилась бы. Проглотила бы и его снобизм, и его хамскую выходку по отношению к моим родителям. Проглотила бы все и не поморщилась, точно городская шлюха, продающая себя в дешевом номере за деньги, за поддержку, за одобрение.

Целую долгую минуту мы смотрели друг другу в глаза, и мне было совершенно ясно, что он все слышал, что он подслушивал, стоя под лестницей. И теперь мне ничего другого не оставалось, как взять шмотки и выйти за дверь вместе с ним, с этим моим мужем, который, как все считают, мне совершенно необходим. К которому я, однако, теперь не испытывала ничего, кроме отвращения.

Или возможен иной вариант?

Например, отказаться уехать с ним. Сойти вниз и остаться здесь, с мамой, папой и бабушкой. Попытаться открутить в обратном направлении невидимые стрелки невидимых часов. Жить той жизнью, какой я жила раньше, но по-другому, с одной лишь Фредди.

За подобными размышлениями меня и поймала Энн. И мне было достаточно ее умоляющего взгляда. Она моя дочь точно так же, как и Фредди. И я никогда не смогла бы ни разлюбить ее, ни предать.

— Что здесь происходит? — Мама подбежала к нам все еще в кухонном фартуке, испачканном мукой, которая, посверкивая, разлеталась в лучах послеполуденного солнца. Фредди, весело хихикая, тащилась за ней, уцепившись за завязки ее фартука.

До чего же я люблю, когда Фредди такая!

— Малколм хочет поехать домой, — сказала я, и Фредди тут же перестала смеяться, словно кто-то вдруг нажал на выключатель.

— Но у меня уже все готово! Я же полпалки салями нарезала! — Если, согласно Евангелию от Сандры Фишер, в нашем мире и существует настоящее зло, то оно заключается во всевозможных остатках, оказавшихся излишними; и прежде всего — в избыточном количестве холодных закусок, которые так и остались нарезанными и недоеденными. Моя мать, внучка тех, кому много лет назад довелось пережить Великую депрессию, ненавидит всякие остатки и не понимает, как это еда могла оказаться ненужной. — Останьтесь. Поешьте. А потом сразу поедете домой.

Фредди уже села на ковер, старый, потертый, выцветший, оставленный как воспоминание о самом первом доме моей матери, и еще до того, как Малколм успел открыть рот, начала привычно качаться, этими движениями как бы отбрасывая от себя враждебный окружающий мир и разрушая его, а свою боль из последних сил стараясь удержать внутри.

— Господи! — вырвалось у Малколма. — Опять?

А затем громко и ясно, этим своим ужасным наставническим голосом он прибавил нечто такое, чего даже я вообразить себе не могла:

— Вот именно поэтому ей и нужно туда поехать, Елена. У нее с головой не все в порядке.

Все мое тело и каждая конечность по отдельности откликнулись на это одновременно. Моя левая рука сама собой описала полукруг, а тело отклонилось назад без каких бы то ни было мысленных приказов. Мой рот тоже сам собой открылся и выплюнул слово «ублюдок», ударив этим словом Малколма точно так же, как и мой кулак, о крепости которого я даже и не подозревала, по собственной воле врезал ему прямо в челюсть, явно причинив боль, хоть и соскользнув немного вбок.

Малколм, не сказав ни слова, с силой пихнул мне ком из курток и обуви, и я даже слегка пошатнулась, поскольку вещи оказались довольно тяжелыми. Но все же легче той ярости, что мучительно давила мне на сердце, пытаясь вырваться наружу.

— Гребаный сукин сын! — прошипела я.

Теперь мне было совершенно ясно, что в любом случае между нами все кончено.

Мне потребовалось полчаса, чтобы надеть на Фредди куртку и ботинки.

Малколм ждал в прихожей, слегка притопывая от нетерпения ногой в элегантном ботинке итальянской фирмы «Bruno Magli» и хмуря брови. Мои родители и Энн тихо стояли в дверях гостиной, пряча встревоженные взгляды и стараясь даже не смотреть на Фредди, хотя папа каждые несколько секунд все же поворачивался в сторону Малколма и бросал на него ледяной взгляд.

— Ничего страшного, детка, все наладится, — ласково повторяла я, пытаясь одеть Фредди, но мне лишь с огромным трудом удавалось подменить этим ласковым голосом тот безобразный рев, который рвался из моей души наружу, чтобы со всей силой обрушиться на моего мужа. — Дома мы пообедаем, съедим мороженое, а потом посмотрим фильм о принцессе, хорошо?

О мороженом и принцессах я, черт побери, была способна думать в последнюю очередь. Вместо них мне все представлялись бронзовые кастеты и свирепые воительницы-амазонки.

Наконец мне кое-как удалось привести Фредди в порядок, и я сказала ей:

— А теперь поцелуй на прощанье бабушку и дедушку. — Мне очень хотелось отвести Фредди наверх, чтобы она попрощалась и со своей прабабушкой, но Малколм уже открыл входную дверь, впустив в дом струю ледяного воздуха, хотя там и без этого было весьма прохладно.

Потом пришел мой черед прощаться со всеми по очереди. Я понимала, что прощаюсь с родными не навсегда, что вскоре снова их увижу, возможно, уже в следующий уик-энд или даже раньше, поскольку при одной лишь мысли о том, чтобы провести с Малколмом хоть на секунду больше времени, чем это будет абсолютно необходимо, мой рот наполнялся горечью жгучей желчи.

Нет, это же просто прелесть, до какой степени я ошиблась! И как же долго я этого не понимала! Да и сейчас, пожалуй, еще не до конца все поняла.

Я быстро набросила на плечи куртку, сменила мягкие шлепанцы на жесткие кожаные ботинки, воображая, что это армейская боевая обувь, которая мне необходима, чтобы всего лишь доехать до дома. Малколм, возглавляя наш печальный маленький отряд, уже двинулся к машине; следом за ним плелась Фредди, затем Энн и затем уже я.

И тут в дверях появилось некое светлое облачко, при ближайшем рассмотрении оказавшееся махровым халатом и шапкой всклокоченных седых волос. Моя бабушка.

Она чуть ли не бежала вслед за нами на своих слабых ногах, опираясь на трость, и сумела-таки дотянуться свободной рукой до моей куртки, словно вцепившись в нее когтями.

— Не отпускай ее туда, Лени! Как бы тебе ни было трудно, не позволяй ей попасть в этот… в это ужасное место. — Совсем другое слово готово было сорваться с ее губ. Еще почти целая неделя пройдет, прежде чем я пойму всю тяжесть, весь смысл того слова — ад, — которое она так и не произнесла.

— Как же я, по-твоему, должна этому противостоять? — беспомощно возразила я. — Таков закон.

И тут бабушка, крикнув Малколму, чтоб подождал — причем крикнув с такой силой, которая удивила нас всех, — притянула меня к себе и задала только один вопрос:

— Ты хочешь, чтобы Фредди оказалась в тюрьме?

— Что?!

— Ты меня слышала.

— Нет, не хочу.

Малколм, стоя у водительской дверцы, нетерпеливо посигналил. Резкий звук автомобильного сигнала странной болью отозвался во всем моем теле, и я еще раз повторила:

— Нет, не хочу.

Ома расправила костлявые плечи, чуточку приподнялась, словно готовясь к схватке, словно вдруг став девочкой в форме гитлерюгенда и собираясь командовать младшими подругами, марширующими на площади.

— Тогда ты должна отправиться вместе с ней, — быстро прошептала она и крепко поцеловала меня в губы, как целовала, когда я была ребенком.

И тут же снова раздался сердитый автомобильный гудок.

Глава двадцатая

Бабуля наверняка преувеличивает, думала я, пока Малколм тащил нас всех обратно по той же извилистой дороге. Наверняка.

О государственных школах я имела представление благодаря имевшимся в кабинете у Малколма документам, а также благодаря тем фотографиям, что порой мелькали на экране телевизора во время еженедельных выступлений Мадлен Синклер. Это, конечно, не домашняя обстановка, но выглядело все вполне прилично, в помещениях было чисто, детишки улыбались, стоя рядом с «тарзанкой», прыгая в «классики» и играя в разные другие игры. Родители, приехавшие навестить учеников, расстилали на плотной зеленой траве подстилки для пикника и делали селфи с детьми, чтобы дома показать снимки бабушкам и тетушкам. Взрослые, то есть учителя, врачи и т. д., останавливались возле каждой семьи и охотно отвечали на любые вопросы.

И все же моя бабушка почему-то сравнивает наши желтые школы с нацистскими концлагерями.

На обратном пути я не сказала Малколму ни слова; мне просто нечего было ему сказать. Да и сам он, похоже, нарушать молчание не собирался. Однако именно это он и сделал и начал, разумеется, со своей обычной сентенции:

— Тебе нужно вновь сесть на поезд здравомыслия, Елена. — Он изрек это, сосредоточенно глядя прямо перед собой на двойную разделительную линию желтого цвета (желтый автобус! — тут же вспомнила я) и так вцепившись в руль, что косточки на тыльной стороне ладоней побелели и в полутьме салона казались светящимися. На его правой щеке расцветал багровый синяк. Но крови, к сожалению, видно не было, а мне почти хотелось, чтобы и кровь была.

— Не думаю, что я по-прежнему в восторге от твоего «поезда здравомыслия», Малколм, — сквозь стиснутые зубы процедила я. В боковое зеркало я видела на заднем сиденье Фредди, которая сосредоточенно считала телефонные столбы. Или километровые. Или еще что-то. Ну, ничего. Зато Энн убрала свой телефон и сидела молча — слушала.

Малколм в ответ лишь побарабанил по рулю кончиками пальцев. Если бы это был кто-то другой, я бы решила, что у этого человека нервный тик. Но это был именно Малколм. Малколм Фэрчайлд, PHD, гребаный доктор наук. У доктора Фэрчайлда не бывает нервного тика. Просто он заранее выстукивал по рулю те слова, которые собрался произнести.

До дома оставалось минут пятнадцать, когда мы свернули с главного шоссе, и постукивание разом прекратилось.

— Твоя бабушка очень стара и слишком склонна к преувеличениям.

— Возможно. Но я не хочу, чтобы Фредди отправили в государственную школу.

После этих слов Малколм с силой ударил по рулю ладонью, явно утратив терпение.

— Неужели ты не способна даже на секунду задуматься, как подобное нарушение правил, — он резко мотнул головой в сторону Фредди, — скажется на мне? На моей карьере?

Теперь уже и я напряженно выпрямила спину.

— Я не понимаю, Малколм, а сам-то ты способен хоть на секунду задуматься о судьбе твоей родной дочери?

— Ей это только на пользу пойдет.

— На пользу, — эхом откликается Фредди с заднего сиденья. — Мне все на пользу. Одна сплошная польза во всем. Польза, польза, польза. — Она опять умолкла и принялась считать телефонные столбы.

— Вот именно! — со значением говорит Малколм. — Теперь-то тебе ясно, что я имею в виду?

Когда Фредди было пять, мне казалось, что у нее одна из разновидностей аутизма, возможно, не слишком серьезная, но тем не менее. Она практически не способна была сосредоточить внимание на чем-то одном. После нескольких часов тестирования и консультаций, за которые пришлось уплатить не одну сотню долларов, наш педиатр только головой покачала.

— Аспергер?[17] — спросила я.

— Это, пожалуй, входит в общий спектр синдрома Аспергера, но я против подобного диагноза, — сказала она. — Я бы поспорила, если бы мне принесли конверт с таким заключением.

— Но тогда что с ней не так? — спросила я. Даже сейчас мне каждый раз хочется прикусить себе язык, когда он выговаривает эти слова: не так. Словно моя дочь — это какой-то сломанный механизм, который непременно нужно починить, потому что в нем «что-то не так».

Доктор Нгуен рассмеялась, но это был добрый смех. Она посмотрела в окно, где Фредди на детской площадке увлеченно строила какую-то башню.

— Да все с ней так. Просто у нее несколько более возбудимая нервная система, чем у других детей ее возраста, потому она и склонна тревожиться. Но она очень скоро это перерастет.

— А мне — нам — не следует как-то ей помочь? — спросила я. — Дело в том, что она иногда свернется в клубок, словно от всего мира отгородилась, и молчит. Или еще повторяет разные слова. Как эхо.

Доктор Нгуен снова рассмеялась.

— Ну и чем же вы можете ей помочь? Не стоит обращаться с ней как со стеклянной. — Она ласково коснулась моего плеча. — Обращайтесь с ней как с самой обыкновенной маленькой девочкой. Она ведь такая и есть. Может быть, лишь чуть более нервная и впечатлительная, чем другие. — Врач весьма неразборчиво нацарапала какой-то рецепт и подала его мне. — Попробуем пока легкую дозу «Паксила». Он способствует выработке серотонина.

Я знала, что это такое, и особенно мне не понравилось упоминание о нехватке серотонина.

— Значит, вы все-таки считаете, что у Фредди начало депрессии?

— Нет, что вы! Я вовсе так не считаю. Но Фредди, по-моему, склонна тревожиться из-за самых различных вещей несколько больше, чем другие дети ее возраста. А это означает, что голова ее постоянно забита некими сложными мыслями, и именно поэтому ей порой трудно сосредоточиться на чем-то ином, менее для нее интересном. Давайте договоримся: мы попытаемся воздействовать именно на эту ее излишнюю тревожность, а вовсе не на ее способность сосредотачиваться. Хорошо? — Доктор Нгуен посмотрела на часы, и я поняла, что пора уходить.

А сейчас в машине я повернулась к Малколму и сказала:

— Может быть, ей просто необходима более высокая доза этого лекарства? Ведь можно же просто попробовать? А пока ты мог бы раздобыть какое-нибудь — ну, не знаю — разрешение, или справку, или как там это еще у вас называется, позволяющее ей пересдать этот тест через месяц. — Но еще только произнося эти слова, я поняла, что моя схема не сработает, даже если Малколм согласится. Собственно, его согласие вообще никакого практического значения не имело: все дело было в самой Фредди. Ведь кто знает, до какой степени она расклеится, если всего через четыре недели ей придется снова пройти это испытание, столь для нее мучительное? И потом, я просто ненавидела себя за свой умоляющий тон, за то отчаяние, что отчетливо слышалось в моем голосе. — Ладно, неважно, — буркнула я. — Не обращай внимания.

Мне хотелось как можно скорее увести разговор в сторону от тестов и возможной их пересдачи, пока между нами не разгорелся очередной спор. В последнее время Фредди всегда была на плаву, хоть и не без труда, и благодаря собственным усилиям удерживала свой Коэффициент на уровне 8,3. Разумеется, Малколму ничего не было известно о том, сколько часов мы с Фредди провели в доме моих родителей, готовясь к экзаменам или очередным тестам; не знал он и о том, что я по-прежнему пичкаю Фредди лекарством, способствующим выработке серотонина. В общем, всем было бы лучше, если бы само слово «тест» навсегда исчезло из наших разговоров.

Затем, вспомнив последние слова, сказанные мне бабушкой, я спокойно спросила:

— А что, если мне попросить о переводе?

Побелевшие косточки на руках Малколма слегка порозовели, когда он свернул на нашу подъездную дорожку. Да и тон мой, должно быть, сработал: наверняка Малк решил, что мой гнев уже поутих. Сейчас его руки спокойно лежали на руле — этакий Малколм Расслабленный. Не слишком-то часто мне в последнее время доводилось его таким видеть. И я вдруг подумала о том, как же много у них с Фредди общего.

— Ты хочешь перевестись? Но куда? Тебе что, перестала нравиться работа в школе Давенпорта? — Малколм выключил двигатель и вылез из машины, даже не думая открыть мою дверцу и помочь мне вылезти. — У нас есть, правда, еще одна серебряная школа, но она гораздо дальше. И времени на дорогу уйдет в два раза больше.

— Вообще-то я подумывала об одной из зеленых школ. Или даже о государственной школе. — Я отстегнула удерживавший Фредди привязной ремень. Она тут же стремглав бросилась к задней двери дома и исчезла.

Малколм молча смотрел на меня.

— Как тебе такая идея?

— Эта идея не подлежит обсуждению, Елена.

— Почему?

— Во-первых, ты нужна дома. Ты нужна Энн и мне. И только по этой причине я простил тебе ту отвратительную сцену, которую ты закатила. — Он выразительно коснулся пальцем своего лица, как если бы я просто обидно, но не больно шлепнула его по щеке детской перчаткой, а не нанесла хук левой, да еще и со всей силы. — Но есть и еще одна причина.

Я и так знала, в чем заключается эта Еще Одна Причина. Если я уеду в такую школу, то окажусь примерно в том же положении, что и Мойра Кэмпбелл с нашей улицы. Дом Малколма полностью защищен от тех женщин с серыми лицами и в серых костюмах, которые с планшетами в руках терроризируют соседей «недостойных семей». Он зарабатывает в год более чем достаточно, чтобы полностью обеспечивать и Энн, и Фредди. А я — нет.

Как это обычно и бывает, активность органов юстиции и органов опеки зависит от того, на какой высоте вы способны удержать свой Коэффициент.

И, как это обычно и бывает, показатель твоего Q зависит от того, успела ли ты вовремя «вскочить на подножку поезда благоразумия».

Глава двадцать первая

И вечером я опять легла не в спальне с Малколмом, а в комнате Фредди. На ее раскладном диване нам вместе было узковато, так что мне пришлось свернуться калачиком и как бы втянуть ее в объятья, чтобы нам обеим было удобно. Чем-то это напоминало пребывание ребенка во чреве матери — я так обвилась вокруг хрупкого тела Фредди, словно хотела скрыть ее в себе от всех невзгод внешнего мира. Словно надеялась, что сумею постепенно расплести нынешнюю реальность на отдельные пряди и превратить ее в некий более красивый ковер.

Фредди, повозившись, придвинулась вплотную ко мне. Может, и ей тоже хотелось снова заползти туда, внутрь?

Потом, взявшись невесть откуда, прозвучал неожиданный вопрос:

— Мам, ты любишь папу?

Солгать ей я не могла. Но не могла и сказать, как все обстоит на самом деле. Так что ответила я весьма уклончиво:

— Любила когда-то.

— Но больше не любишь.

Устами младенцев и впрямь глаголет самая жестокая истина.

Прежде чем я успела возразить, у Фредди уже был готов следующий вопрос:

— А за что ты его полюбила?

Сказка на сон грядущий, которую я могла бы ей рассказать, звучала бы примерно так: когда-то давным-давно Елена была глупой никчемной девчонкой. Довольно противной, надо сказать. И дальше можно было бы рассказать Фредди, в какие игры мы с Малколмом любили играть, когда были лишь немного старше, чем она сейчас; как безжалостно мы судили своих одноклассников, как навешивали на них ярлыки «посредственный», «хороший» и «отличный», мысленно вручая им выдуманные нами дурацкие цветные карточки.

Чувство вины обладает вкусом. Отвратительным. Это вкус канализации, помойного ведра, отхожего места — черный, гнилостный. И вот сейчас этот вкус возник где-то в глубине моей глотки и стал подниматься.

И тут же раздался голосок Фредди, совсем тихий, но сумевший моментально вернуть меня в реальность.

— Может быть, ты и меня любить перестанешь, когда я тебе разонравлюсь.

— Нет, детка, что ты! Никогда.

И Фредди, успокоенная, уснула. Она погрузилась в сон, как в замечательное убежище, где ничто не может ей навредить. Я же час за часом продолжала бодрствовать, глядя во тьму и обдумывая те вопросы, которые моя младшая дочь так и не задала. Где-то среди ночи я решила, что с меня довольно, осторожно встала с постели и поднялась в свой кабинет.

Первый объект моих поисков в интернете обернулся бесконечными страницами текста, посвященными Bund Deutscher Mädel. У этого названия, оказывается, есть вторая часть, но мне не потребовалось прибегать к помощи Google, чтобы ее перевести:

In der Hitler Jugend.

Моя бабушка состояла в гитлерюгенде, фашистской молодежной организации.

Я щелкала мышью, перебирая картинки, и уже через несколько секунд увидела на экране точно такую же форму, как и та, что хранилась у бабушки в комоде. В такие формы были облачены светловолосые крепенькие девушки, подтянутые и хорошенькие; они глядели прямо в камеру и улыбались во весь рот. Имелись также фотографии этих юных девиц, когда они маршируют, прыгают через веревочку, бегут по песчаному пляжу. А на некоторых фотографиях эти девочки стоят, построившись в шеренги, как солдаты, и с гордо поднятой головой смотрят в будущее.

Есть немало фотографий, на которых те же девочки вскидывают правую руку в знаменитом жесте приветствия.

Ох, Ома, неужели ты знала? Неужели ты знала, чем все это кончится?

Там попадались и такие фотографии, на которые было тошно смотреть, но я все равно смотрела и не могла оторваться — точно так же я всегда с тошнотворным ужасом, но неотрывно смотрю кровавые сцены в фильмах. На архивных сайтах эти фотографии имелись во множестве, и я пролистывала их в режиме слайд-шоу, думая о том, что одну из этих хорошеньких блондинок вполне могли звать Мария и в детстве у нее была подруга по имени Мириам. Я была настолько погружена в мысли об этом, что не услышала, как Малколм подошел и встал у меня за спиной.

— Что ты делаешь, Елена?

Он стоял всего в двух шагах от меня. Я быстро выключила компьютер, но было уже поздно. Эх, надо было мне хоть лицом к двери сесть! А еще хорошо было бы вытащить на экран какие-нибудь школьные отчеты, или списки оценок за тест, или хотя бы пасьянс-солитер. Подошло бы все что угодно, только не этот внезапно опустевший экран, который сразу же меня выдал, и теперь придется говорить только правду.

Но мне не хотелось ничего ему говорить, хоть я и ожидала, что он начнет читать мне нотации, заявит, что моя бабушка забивает мне голову никому не нужной пропагандой и непроверенными слухами. Но, как ни странно, Малколм повел себя так, словно ничего неправильного в моем поведении не было.

— Пойдем спать, Эл. Я завтракаю с Алексом, и тебе следует к нам присоединиться, — только и сказал он.

— Я бы предпочла провести весь день с Фредди.

Он только улыбнулся.

— Ты вполне успеешь это сделать. После завтрака. Мы к десяти утра уже будем дома.

Этого Алекса я просто ненавижу. Он врач, партнер Малколма по теннису и большой сластолюбец. Бывая у нас дома, он всегда так смотрит на меня, словно съесть хочет.

— Но я не хочу с ним встречаться, — сопротивлялась я, тщетно пытаясь придумать какую-нибудь отговорку.

Твердая рука Малколма стиснула мое плечо. Голос его звучал холодно.

— Меня это не интересует. Ты позавтракаешь вместе со мной и Алексом, а затем мы весь день проведем с девочками. Весь. — Он помолчал, затем кисло улыбнулся и сказал: — А знаешь, я ведь запросто могу с тобой развестись. — И он щелкнул в воздухе пальцами. Этот необычный для него звук в просторной, не слишком нагруженной мебелью комнате прозвучал как-то особенно хрустко, словно Малколм с легкостью что-то сломал. Добавлять какие-либо слова ему, собственно, и не требовалось; вовсе не обязательно прибегать к штампам «мать-одиночка», «единственный кормилец» или «понижение Q-статуса». Левая рука Малколма по-прежнему тяжело лежала у меня на плече; правой рукой он закрыл крышку компьютера. Дискуссия была закончена.

Было уже два часа ночи, когда мы, направляясь по коридору к себе в спальню, прошли мимо комнат Энн и Фредди, и я услышала, что из-за каждой закрытой двери доносится тихий плач.

Глава двадцать вторая

Не знаю, куда делся этот уик-энд.

Говорят, время постоянно, устойчиво и всегда движется с одной и той же скоростью. Только это наглая ложь. Каждому ребенку известно, как медленно течет время в предрождественские дни; любая невеста скажет, что во время свадебного торжества время прямо-таки неслось вскачь. Каждая мать знает, как незаметно пролетают годы, следующие за рождением ее ребенка. Младенец в восемь фунтов весом невероятно быстро начинает весить сорок фунтов, а потом и сто. Ах, если бы малыши могли хоть немного помедлить и не расти до тех пор, пока не состарится их игрушечная лошадка, как в известной рождественской песенке!

Чемодан Фредди казался мне совсем легким, но, когда она сама попыталась его поднять, мускулы у нее на руках сильно напряглись.

— Ты лучше его кати, детка, — сказала я и вытянула ручку чемодана во всю длину. Его колесики задребезжали по деревянному полу, и мне показалось, что ударил гром небесный.

Энн, заметив, какое у меня стало лицо, тут же перехватила инициативу и принялась показывать сестренке, как удобней катить чемодан. Свой айпад она выключила еще в субботу, и с тех пор я ни слова не слышала ни о том, у какого мальчика какой Коэффициент, ни о грядущей вечеринке. Да Энн вообще о своих делах словно позабыла и весь уик-энд буквально не отходила от сестры, и мне от этого в определенном смысле становилось только хуже.

Малколм, совершив щедрый отеческий жест, в понедельник отправился на работу с опозданием и на прощанье обнял Фредди, поцеловал, погладил по голове и ласково посоветовал:

— А теперь просто будь хорошей девочкой, учись хорошенько, и мы непременно приедем тебя навестить на Рождество. Договорились?

Если судить по тому, как он все это преподнес, можно было подумать, что мы отправляем свою младшую дочь как минимум в закрытую элитную школу в Швейцарии.

— Да, папа, — пролепетала Фредди, но печальное выражение ее глаз отнюдь не соответствовало той застывшей улыбке, которую она словно наклеила на лицо. Вид у нее вообще был как у испуганной собаки.

Настенные часы в гостиной пробили половину седьмого, и им тут же откликнулись айпад Энн и будильник на кухне; каждый механизм по-своему издавал для нас сигналы-предостережения. Энн нехотя вскинула на плечо рюкзак и медленно двинулась к входной двери. Сегодня, когда она вернется домой, ее семья будет состоять всего лишь из трех человек, и она это отлично понимала. А потому вдруг остановилась и заявила:

— Что-то я себя неважно чувствую сегодня. — Серебряный автобус уже ждал на улице, и голос пресловутого «фембота» вовсю сзывал припозднившихся учеников: Ученики Серебряной школы имени Давенпорта! Даю последний сигнал. Автобус Серебряной школы готов к отправке. Последний сигнал для учащихся Серебряной школы имени Давенпорта…

— Энн, — только и сказал Малколм, глянув на дочь, и одного этого слова оказалось достаточно, чтобы вытолкнуть ее из дома.

А мы продолжали ждать. Вот уже и зеленый автобус появился в дальнем конце улицы. Фредди, не отрываясь, смотрела на него из окна и молчала. К счастью, теперь нам оставалось подождать совсем немного.

— Пора, Фредди, — сказала я, и мы вместе вышли на крыльцо. Фредди, сгорбившись, сосредоточенно рассматривала каждую трещинку между кирпичами на тропинке, ведущей от нашего дома к дороге.

Испуганная девочка — та самая, про которую всего несколько дней назад Энн сказала, что у нее все отлично, хотя сегодня она выглядела далеко не так, — прислонилась к привезшему ее автомобилю, скрестив на груди руки и опустив голову. На ней уже не было ярко-алых плиссированной юбочки и жакетика; не было у нее на плече и рюкзака, набитого книгами; зато на тротуаре с ней рядом стоял зеленовато-оливковый чемодан с мягкими боковыми стенками. Это была Сабрина.

Тот, кто сегодня подвез девочку к автобусу, из машины явно вылезать не собирался. Машина была новая, серо-стальной «Лексус SUV». А за рулем, по-моему, женщина, хотя точнее определить было трудно: человек в автомобиле нахохлился, голову опустил на руль, а плечи его вздрагивали в каком-то судорожном ритме. Но Сабрина на человека в машине не смотрела; она упорно смотрела себе под ноги, на тротуар, и в руках сжимала желтую карту.

Обычно эти желтые карты вручают сразу же. Фредди, например, курьер доставил ее уже вчера вечером; карта была в мягком конверте из дорогой бумаги, на котором было написано: «Семейству Фэрчайлд». А в верхнем левом углу на конверте красовалась солнечная эмблема компании «Достойная семья» — силуэты трех фигурок, а над головой самой маленькой что-то вроде нимба, по-моему, куда больше похожего на рога.

О Сабрине я вот еще что успела узнать: оказывается, ее перевели из серебряной школы в желтую, государственную, минуя промежуточную зеленую школу. Вроде как жил ты в раю, а потом тебе вдруг дали пинка, и ты кубарем покатился вниз по дороге, ведущей прямиком в ад, и всю ее пролетел без единой остановки, не имея даже самой слабой надежды задержаться в чистилище. Собственно, то же самое произошло и с Джуди Грин на прошлой неделе.

Это был некий новый и неожиданный сдвиг в привычном порядке вещей, отчего мне все сильней становилось не по себе. Все-таки у нас в государстве всегда имелись строго соблюдаемые законы и правила, да и сама система представляет собой отлично отлаженный механизм, успешно производящий конечный продукт, даже если кое-кому этот продукт ненавистен; во всяком случае, мы всегда точно знаем, что именно получим на выходе, когда на том или ином конвейере сработает выключатель. Желтые автобусы всегда совершали свой объезд раз в месяц, всегда по понедельникам, сразу после дня тестирования. Ученики серебряных школ, провалившие тест, всегда сперва слетали до уровня зеленых школ. И так этот механизм работал всегда.

И все-таки когда-то и он работал иначе. Когда-то все автобусы были одного цвета. И все дети ходили в одинаковые школы. А потом, если хотели, поступали в колледжи, где изучали именно то, что им нравится, а не то, что, как им сказали, для них более выгодно.

До того, как я, совершив большую глупость, позволила Малколму убедить меня перейти на факультет естественных наук, то есть начать игру на более прибыльном поле, я перепробовала все, что предлагал наш гуманитарный колледж, — философию, литературу, классические языки. Помнится, в аудитории, где мы занимались латынью, на стене висел постер, на котором был изображен слон, наткнувшийся на огромную кучу дерьма, под которой ярко-желтыми буквами было написано Stercus аccidit[18], — видимо, наш преподаватель счел это подходящей шуткой. Но сейчас я вдруг поняла, что тот образ был абсолютно неверен. Дерьмо никогда не обрушивается все сразу; и вряд ли некий невидимый «слон» наложит кучу именно в том месте, куда ты собираешься поставить ногу. На самом деле обычно происходит следующее: некий очаровательный «кролик Банни» роняет свой крошечный шарик дерьма, потом еще один и еще, а ты не придаешь этому почти никакого значения: кролик-то умный, да и шарики крошечные, их ничего не стоит смахнуть.

Stercus accidit. У этого выражения есть еще один перевод: «не торопясь, понемногу». Когда дерьмо падает по чуть-чуть, мы обычно не придаем этому особого значения; иной раз и внимания на это не обращаем. Как в той истории, которую рассказывала моя мать, — о лягушке, которая в итоге оказывалась сварена, потому что не обращала внимания на то, что вода в кастрюле понемногу становится теплее.

— Привет, — сказала Фредди, поравнявшись с Сабриной.

— Привет, — откликнулась та.

И мы снова стали ждать.

Я буквально спиной ощутила, что занавеска в окне миссис Делакруа чуточку сдвинулась влево — это она устраивалась поудобнее, чтобы следить за происходящим. В остальных соседних домах это делалось не так тактично. С хорошо слышимым щелчком взлетали жалюзи. Миссис Моррис сделала вид, будто вытирает с подоконника пыль. А миссис Каллахэн уже в пятый раз брызгала жидкостью для мытья стекол на одну и ту же оконную панель и протирала пищавшее от чистоты стекло бумажным полотенцем. Между прочим, все эти женщины несколько лет назад решительно поддержали Сару Грин, возглавившую здешнюю кампанию кардинальной перестройки общества.

Ну что ж, наслаждайтесь шоу, дамы! Придурки гребаные.

Фредди вытащила свой телефон и принялась «спасать цыплят» на забитых трафиком улицах — подобные игры всегда помогают ей удрать в иную реальность. Пусть себе играет, решила я, пусть делает что угодно, лишь бы не впадала в ступор. Сабрина, между тем, продолжала рассматривать тротуар, словно под ногами у нее было некое произведение искусства. Фигура, до сих пор скрывавшаяся на водительском сиденье в «SUV», решила обнаружить себя; она выбралась наружу, дрожащими руками поднесла к губам сигарету, лишь с третьей попытки сумев соединить ее кончик с пламенем зажигалки, и перевела на меня тяжелый взгляд.

— Вы ведь жена этого ублюдка Фэрчайлда, верно?

— Да. — Я не стала прибавлять «пока что».

Мать Сабрины — а это была она — с силой затянулась и выдохнула дым прямо мне в лицо.

— Это ему, благослови Господь его душу.

Нужно вырасти на юге или хотя бы достаточно долго там прожить, чтобы понимать, что выражение «благослови Господь его душу» — это отнюдь не пожелание добра. Как раз наоборот. Я молча отмахнулась от дыма, отошла и встала рядом с Фредди, а вскоре из-за угла показался и желтый автобус. На этот раз в нем было еще больше детей; они с любопытством прижались к окнам, но с улицы воспринимались всего лишь как неопределенные силуэты разных размеров.

— Полезай обратно, Сабрина, — велела дочери «миссис Сабрина». — Мы возвращаемся домой. И мне плевать на то, какие Коэффициенты будут у твоих братьев. Мы немедленно отсюда уедем. Переберемся в такое место, где живут нормальные, здравомыслящие люди. — Последние слова она произнесла, глядя на меня в упор.

Сабрина продолжала стоять на прежнем месте и смотреть себе под ноги. Выслушав материну тираду, она пару раз качнула головой и сказала:

— Нет, мам, я должна туда поехать.

— Нет. Ты. Ничего. Не должна.

— Ты не понимаешь. Мне действительно придется это сделать.

— Довольно. Идем, девочка. — И «миссис Сабрина» попросту затолкала дочь в автомобиль. Потом пристегнула ее ремень, бегом обогнула капот, плюхнулась на водительское сиденье, и оживший двигатель мгновенно заурчал.

Из уроков по элементарной физике я еще в детстве усвоила: на всякое действие есть противодействие. Именно это и произошло: Сабрина буквально вылетела из «Лексуса» и, спотыкаясь, бросилась к желтому автобусу. На бегу она кричала матери, чтобы та немедленно ехала домой, и желтый автобус вторил ей своим гудком, гулко разносящимся по всему кварталу.

То, что произошло потом, напоминало фильм, пущенный на слишком большой скорости. Сабрина подхватила свой чемодан, стоявший на тротуаре. А «миссис Сабрина», резко заглушив двигатель своего «Лексуса» прямо в момент разворота, выскочила из машины и бросилась дочери наперерез, надеясь ее поймать. Сабрина уже готова была нырнуть в разинутую пасть желтого автобуса, но споткнулась, и «миссис Сабрина», слепо шаря в воздухе руками, попыталась схватить дочь за жакет, но промахнулась и осталась стоять с пустыми руками.

У меня было твердое ощущение, что эта девочка хотела уехать.

И в столь неподходящий момент мне вновь вспомнился тот старый фильм о Ловце Детей, ибо я тщетно пыталась понять, как и из-за чего у ребенка могло возникнуть желание вырваться из рук матери и по собственной воле броситься в этот ужасный автобус с железными молдингами и ручками, слыша за спиной материнский плач и отчаянные крики.

Миссис Делакруа, миссис Морис и миссис Каллахэн по-прежнему торчали у окон, и я злобно крикнула им, чтоб занимались своими делами; тут же раздался раздраженный стук жалюзи — это любопытствующие соседки одна за другой их опускали. Что-то такое было в этом звуке — когда одним движением пальца жалюзи высвобождались из своих темниц и падали вниз, это звучало точно коллективный вздох безразличия.

И я вдруг словно вернулась на несколько мгновений в совсем другое время, на школьное собрание, куда пришла вместе с Малколмом, оставив дома с приходящей нянькой шестилетнюю Энн. Я внимательно слушала вопросы и жалобы озабоченных родителей, усталых учителей, растерянных омбудсменов и представителей общественности, возглавляемых Сарой Грин, живущей по соседству с нами.

Учитель моего ребенка уделяет значительно больше времени другим детям, которые даже читать еще не умеют!

Я не могу в этом году прослушать еще один курс летней школы для родителей. Я просто не могу!

А есть ли у нас бюджетные возможности, чтобы привлечь большее количество сурдопереводчиков и специалистов ESL?

И наконец прозвучало:

Нельзя ли просто отправить этих ущербных детей куда-нибудь еще?

Желтый автобус посигналил снова, и Фредди начала так сильно трясти головой, что я испугалась, как бы у нее не хрустнули шейные позвонки. Возможно ли это? Может ли человек сам себе сломать шею?

Не знаю. Но одно я сейчас знала точно: мы с Фредди немедленно идем домой!

Глава двадцать третья

И вот, пожалуйста: оказалось, что сегодня утром мой муж решил остаться дома!

Мы еще и улицу пересечь не успели, а Малколм уже вышел на крыльцо, застегивая пальто и намереваясь пойти нам навстречу с той ласковой улыбкой, которую обычно приберегает для Энн.

— Ну, что тут у нас такое? — И он подхватил Фредди на руки. — В чем дело? — Поскольку Фредди не отвечала, он принялся ее утешать и упрашивать: — Ну-ну, Фредерика, перестань. Скажи, в чем дело. Ты можешь все мне сказать.

Фредерика один раз судорожно всхлипнула, шумно проглотив застрявший в горле комок слез и соплей, и приветливая улыбка Малколма медленно растаяла, а в глазах появилось отчетливое отвращение, совершенно, по-моему, недопустимое для отца.

— Я хочу остаться здесь. С мамой и Энн, — с трудом вымолвила она.

Я стояла у нее за спиной и умоляюще смотрела на Малколма, пытаясь хотя бы глазами сказать: Да сделай же что-нибудь! Я знаю, ты можешь. И когда он, наконец, заговорил, мне почти показалось, что он мой взгляд понял.

— Хватит плакать, Фредерика, — сказал он. — Ты, разумеется, можешь остаться с нами, если так уж сильно этого хочешь. Все зависит только от твоего решения.

Я чуть не спросила, уж не подсыпал ли ему кто-то наркотик в утренний кофе, но вовремя остановилась. Сейчас было не время для подобных шуток: Фредди уже немного успокоилась, расслабилась, и широкая улыбка осветила ее лицо, когда Малколм отнес ее на наше крыльцо, подальше от ожидавшего нас желтого автобуса, посадил к себе на колени и нравоучительным тоном, хотя и довольно ласково начал ей объяснять:

— Ты знаешь, что такое прогресс, моя дорогая? — Интонации у него сейчас были, как у сказочной Златовласки. Голос спокойный, ровный, совершенно лишенный жесткости, но и не чересчур мягкий; такой голос как бы сам льется в ничего не подозревающие уши и без какого бы то ни было оружия пробивает любую защиту.

Фредди кивнула и снова хлюпнула носом.

— И что же это такое, детка?

— Это когда жизнь вокруг становится лучше.

— Какая же ты умница, моя девочка! Но ведь все мы хотим, чтобы жизнь вокруг стала лучше? Да? И уж точно не хотим, чтобы она становилась хуже, правильно?

Фредди снова кивнула.

— Ну, тогда слушай. Если ты сейчас останешься дома, Коэффициент Энн сегодня же будет понижен.

Я просто ушам своим не верила. Он что, спятил?

— Малколм? Какого черта ты несешь…

Он бросил на меня испепеляющий взгляд.

— Не заставляй меня прибегать к иным мерам, Елена. Куда более неприятным.

Фредди испуганно вытаращила глаза:

— И много очков с нее снимут?

— Не знаю. Может, не так уж и много, а может, более чем достаточно. Но, я думаю, тебе в любом случае не хотелось бы, чтобы это случилось. Или я не прав?

Ох, Малколм!

Фредди помотала головой.

— Ну конечно же! Я так и думал. Ты же знаешь, Энн скоро поступать в колледж. А тебе до колледжа еще ох как далеко. — Малколм посадил девочку к себе лицом и продолжил свой иезуитский допрос: — Итак, скажи, ты любишь свою сестру?

— Малколм, немедленно прекрати это, черт побери! — не выдержала я.

Он не только не прекратил, но и продолжил. И все стало гораздо хуже.

— Тебе и твоей матери придется переехать и жить теперь у дедушки с бабушкой.

Фредди не сразу поняла всю тайную гнусность этих слов, она и не подозревала о том, что последует дальше. У нее на лице даже слабая улыбка появилась, которая, впрочем, сразу исчезла, когда Малколм продолжил объяснять ей, каково будет ее ближайшее будущее. Губы у нее задрожали. А он смотрел на меня как удав на кролика, не давая мне ни малейшей возможности вмешаться.

— А с Энн ты никогда больше не увидишься, — спокойно закончил он, прекрасно понимая, что этот раунд он выиграл. Нокдаун, вынесите тело.

— Никогда-никогда? — в ужасе переспросила Фредди.

— Никогда. Но ведь ты этого не хочешь? Не хочешь, чтобы все произошло именно так?

Фредди быстро-быстро помотала головой.

— Но в таком случае сейчас мы все будем вести себя так, как лучше для всех, согласна?

Она молча кивнула.

— Вот и молодец. — Малколм встал, взял Фредди за руку и покатил ее чемодан через улицу к желтому автобусу. «Миссис Сабрина» еще не уехала; она пустыми глазами продолжала смотреть туда, где на заднем сиденье желтого автобуса за запотевшим от дыхания окном смутно виднелось лицо ее дочери.

Фредди быстро поцеловала меня на прощанье, поднялась в автобус и устроилась рядом с Сабриной. Затем она ладошкой протерла запотевшее окно и помахала нам. Она смотрела на нас и улыбалась. Я уж и припомнить не могла, когда она в последний раз улыбалась своему отцу.

— Ох, Малколм, что же ты натворил! — почти не двигая губами и продолжая улыбаться дочери, сказала я. И помахала Фредди рукой. — Какого черта ты это сделал?

— Ты же сама этого хотела, Елена.

Глава двадцать четвертая

ТОГДА:

По понедельникам девочки, пользовавшиеся в школе особой популярностью, собирались в очереди в буфет небольшой группкой и болтали исключительно друг с другом, кокетливо изогнув бедро и сверкая блеском для губ. Они сравнивали записки, полученные на вечеринках, или за уик-энд, или на футбольном матче, каждые пять секунд поправляли прически, которые совсем не требовалось поправлять, и бросали знойные, совсем не девичьи, взгляды на наиболее «перспективных», с их точки зрения, мальчиков.

Помнится, я ненавидела этих девиц всех вместе и каждую по отдельности. И в то же время мне хотелось быть на них похожей. Хотелось стать частью их маленького кружка, а не той группы классных «отщепенцев», которые всегда приносят завтрак из дома и которых никто ни на какие вечеринки не приглашает. «Отщепенцы» обычно тоже держались вместе, собравшись в своем уголке кафетерия: Джимми Фокс, Черил Комсток, Рой Шапиро со своей прыщавой подружкой Кэндис Белл и мы с Малколмом — всем нам было по шестнадцать лет, и у нас не было друг с другом ровным счетом ничего общего, кроме круглых пятерок по всем предметам и общей ненависти к хорошеньким девочкам и привлекательным парням — в общем, к тем, кто пользовался в школьном обществе популярностью.

В тот понедельник, впрочем, я была счастлива. Слева от меня сидел Малколм, справа — Черил, и я чувствовала, что вот-вот разразится скандал. И это будет классно.

Малколм хихикнул и толкнул меня локтем в бок, когда хорошенькая Марджи Миллер подошла к стойке с завтраками, постукивая по пластмассовому подносу ярко-розовыми ноготками. Я прямо-таки чувствовала, как скрипят ее мозги, пока она пытается решить, какую обезжиренную заправку для салата, пригодного, по-моему, разве что для кролика, ей предпочесть.

Но Марджи даже не подозревала, какой ее ждет сюрприз.

Только что были выпущены новые ID-карты, и сегодня утром их уже распределяли в учительской, пока Марджи и ее подружки, как всегда, флиртовали с новыми поклонниками, завоеванными за прошедший уик-энд, а «отщепенцы» вроде меня сидели, уткнувшись носом в учебник, и готовились к тесту по геометрии. Я внимательно смотрела, как миссис Парсонс раздает карты — золотые, зеленые и белые, — и видела, как судорожно Марджи и ее компания прятали в карманы и сумки свои новенькие белые карточки. Листки с правилами использования этих карт, которые также вручала миссис Парсонс, в итоге оказывались либо на полу, либо в мусорной корзине.

— Смотри, смотри, — сказал Малколм и снова пихнул меня локтем.

Марджи уже начала заказывать ланч, держа наготове свою ID-карту, чтобы быстренько ее просканировать, когда женщина за стойкой покачала головой и сказала:

— А тебе в другую очередь, дорогая.

Марджи огляделась. Другая очередь змеей вилась у дальнего конца стойки вдоль стены и обратно. Возможно, какое-то количество ребят даже за дверью остались. Трудно сказать.

— Но это совершенно невозможно! — возмутилась Марджи. — У меня через полчаса тренировка по чирлидингу!

Услышав это, мы с Малколмом не выдержали и довольно громко хмыкнули. Рой Шапиро кивнул и через стол протянул мне руку — «дай пять!». Все вокруг уже понимали, что будет дальше. Все, кроме, пожалуй, Марджи.

— Обладатели белых карт занимают места в очереди номер два, — равнодушно пояснила женщина. — А эта очередь только для тех, у кого карта золотая или зеленая. Согласно новым правилам.

Марджи покачала головой.

— И когда их ввели? — Теперь в кафетерии стало совсем тихо; лишь по длинной, «второй», очереди временами пробегал еле слышный шепоток.

— Разве тебе вместе с картой инструкцию не выдали?

— Маразм какой-то! — сказала Марджи, оборачиваясь к своей соседке по очереди. Потом, повернувшись так резко, что взметнулась ее пышная сине-белая юбка, Марджи вышла из кафетерия, так и держа перед собой пустой подносик, только ногтями она по нему уже больше не барабанила.

Прошло минут двадцать пять. Мы все, бывшие «отщепенцы», уже вернулись в свой излюбленный уголок, невероятно быстро получив ланч в «скоростной» очереди и напрочь забыв о принесенных из дома пакетах. Сегодня мы с особым наслаждением поедали фруктовые салаты, чизбургеры и батончики с воздушным рисом, которых нам, стоявшим в конце очереди, обычно не доставалось. Помимо золотой ID-карты я накануне получила еще и деньги за беби-ситтинг, так что решила шикануть и купила два последних овощных салата для себя и для Кэндис. Если честно, есть этот салат мне совершенно не хотелось, да и Кэндис, судя по россыпи прыщей у нее на физиономии, тоже не особенно увлекалась блюдами из свежей зелени. Но я все равно эти салаты взяла — просто сегодня я наконец-то могла себе это позволить.

Впервые я была первой.

Марджи наконец добралась до стойки.

— Овощной салат, пожалуйста. С обезжиренной заправкой. — Она выразительно глянула на изящные часики, украшавшие ее тонкое запястье. — И побыстрей. У меня только пять минут. — Из-за спины у нее донесся целый хор «и у меня тоже!». Марджи, разумеется, могла оказаться и в самом конце очереди, но все же постаралась, чтобы этого не произошло.

Подавальщица обменялась взглядами с работником, приносившим готовые блюда, и тот выразительным жестом поднял вверх руки: «жаль, но тебе не повезло». Тем временем Кэндис рядом со мной уплетала уже третий батончик с воздушным рисом. Она, не скрываясь, хихикнула, и Марджи тут же метнула в ее сторону испепеляющий взгляд, затем снова повернулась к стойке и выдала свой основной козырь.

— А вы знаете, кто мой отец? — сказала она женщине. — Знаете? — И, обращаясь к представительницам школьной «элиты», правда уже бывшей, воскликнула: — Нет, это просто неслыханно!

Но подавальщице было совершенно безразлично, кто такой отец Марджи Миллер и насколько высокое положение он занимает. Может, где-то на государственном уровне он бы и мог возмутиться, но здесь и сейчас, в местной школе, все мы были на одном уровне, и самым главным было то, какого цвета карточку получил ученик в соответствии со своим уровнем успеваемости. А уровень Марджи давал ей право лишь на белую карточку; и всем тем, кто получил белые карты, пришлось встать в отдельную очередь и ждать.

И это стало поистине великой местью за нас, «отщепенцев», таким как Марджи!

Глава двадцать пятая

Когда люди оказываются в экстремальных ситуациях или получают травму, включается некий механизм, и даже самые глубокие интроверты раскрываются и обнажают душу.

Я не была раньше знакома с матерью Сабрины; я лишь несколько раз видела ее неясный силуэт за рулем автомобиля, когда она подвозила к автобусу свою дочь. Но на этот раз, когда двери желтого автобуса намертво захлопнулись, мы с ней продолжали держаться друг друга, словно двое последних людей на земле. И она, в очередной раз закурив и глядя, как отъезжает автобус, уже не стала выдыхать мне в лицо отвратительный дым, пахнущий горелым дегтем.

— Говорят, мы сможем их навещать, — сказала она куда-то в пространство. — Раз в четверть. И свидание будет длиться целых пять часов.

Нам действительно так сказали. В одном конверте с желтой карточкой Фредди прислали и новые правила. Один-единственный листок, так что я все отлично запомнила.

Дорогие родители!

Пожалуйста, не давайте ученику с собой никаких электронных устройств, в том числе: мобильные телефоны, фотокамеры, аудио- или видеорекордеры любого вида, планшеты, лэптопы и электронные указки. Во время первой же проверки все это будет конфисковано и убрано под замок. Мы полагаем, что работа в зоне, свободной от воздействия электроники, обеспечивает учащимся возможность наилучшим образом раскрыть свой академический потенциал. Мы также просим позаботиться о том, чтобы дети не брали с собой наличные деньги, ювелирные украшения или какие-то иные ценные вещи.

Дорогие родители и родственники! Пожалуйста, воздержитесь от звонков в школу и электронных писем. Наша основная миссия — служить вашим детям. А потому, за исключением крайней необходимости, персонал школы не имеет права ни на переговоры, ни на переписку с родителями. Недопустимы также личные посещения вне особых, установленных графиком дней.

Родительские дни разрешены раз в четверть. Конкретно ваш день посещения и прочие детали будут присланы вам по электронной почте в течение двух ближайших рабочих дней.

С благодарностью за то, что доверили нам ваших детей,

Миссис Марта Андервуд, директор государственной школы № 46.

Никаких названий у государственных школ не было; у них имелись только номера, и оказалось, что примерно по одной такой школе есть в каждом штате. Я и не знала, что их уже так много.

«Миссис Сабрину» на самом деле звали Джолин Фокс, хотя на лису она была совсем не похожа; скорее уж на оленя, попавшего на шоссе, да так и застывшего в страхе с широко раскрытыми глазами в свете фар. Зрачки у Джолин были странно расширены.

— Я ничего не понимаю! — говорила она, судорожно затягиваясь третьей сигаретой. — Ведь никогда даже не упоминалось о том, что ребенок будет немедленно отправлен в государственную школу, если всего один раз не сдаст месячный Q-тест на «серебряном» уровне. Мы, конечно, и без того сильно расстроились, получив тот конверт, но мы были абсолютно уверены, что там зеленая карта. Желтой мы никак не ожидали. Чего угодно — только не желтой! — Она помолчала и, прищурившись, посмотрела на солнце. — Смешно, но желтый всегда был моим любимым цветом. А теперь мне даже занавески придется сменить, потому что я на этот желтый смотреть не могу спокойно.

— Вы машину-то сейчас вести в состоянии? Может, к нам зайдете? Выпьем чайку? — предложила я и прикусила язык, так злобно глянул на меня Малколм.

Джолин только головой покачала и потушила недокуренную сигарету. В руке она нервно теребила ключи от дорогой машины «Лексус SUV», висевшие на цепочке с монограммой «Тиффани»; на ней были великолепные швейцарские туфли. Но не помогал даже обволакивающий эффект больших денег. Ведь дочери-то у нее больше не было.

Единственное, что нам с ней оставалось, это обменяться электронными адресами; мы молча набрали нужные буквы, цифры и знак @, и я потащилась обратно к своему дому. Малколм уже вошел внутрь; впрочем, он все же дождался, когда тронется с места желтый автобус, увозящий его ребенка. А я все стояла, отчетливо представляя себе, каково сейчас моей девочке — голову она опустила, прислонившись лбом к холодному оконному стеклу, и считает про себя деревья, телефонные столбы и километровые указатели.

Вряд ли нашлось бы подходящее слово, способное обозначить состояние моего нынешнего «я». Много вариантов приходило на ум, все с негативным оттенком, но ни одно из этих слов не могло выразить то чувство ужаса-горя-утраты-печали-ненависти, которое я сейчас испытывала. Видимо, для этого требовалось некое новое соединение звуков и букв; обычным словам это не удавалось. Это могло бы быть нечто вроде всхлипа: тхлфб. Или вопля: ауэйя!

— Неужели они все-таки ошиблись? — спросила я у Малколма, подогрев в микроволновке свой остывший кофе и снова отходя с ним к окну, откуда я могла по-прежнему наблюдать за Джолин. Пожалуй, это самое большое количество слов, которые я сказала своему мужу со вчерашнего утра, когда он шантажом заставил меня завтракать с ним и Алексом. Ведь даже за этим проклятым завтраком я практически молчала, лишь несколько раз односложно ответила на вопросы Алекса насчет девочек.

Малколм, оторвавшись от телефона, с удивлением посмотрел на меня.

— В чем ошиблись? Насчет чего?

— Насчет этой девочки. Сабрины. Еще на прошлой неделе она училась вместе с Энн. А теперь вдруг получила желтую карту.

Малколм не стал затруднять себя тем, чтобы подняться и подойти ко мне; он продолжил разговаривать со мной из столовой, удобно устроившись в кресле в компании собственного «эго», компьютера и кофе.

— Возможно, она в пятницу как-то ухитрилась провалить все тесты, — предположил он.

— Вряд ли. Энн говорит, что она всегда успевала прекрасно. Просто потрясающе.

На это у Малколма ответа не нашлось, и он лишь уклончиво пожал плечами.

Я заметила, что на той стороне улицы приоткрылась дверца «Лексуса», и теперь Джолин сидела как бы наполовину в машине, а наполовину на улице. И, разумеется, снова курила. Если сейчас семь утра, подумала я, то к вечеру она выкурит не меньше двух пачек.

— Я беру в школе «день отдыха» и уезжаю к родителям, — сообщила я Малколму, одновременно набирая на клавиатуре послание нашей секретарше Рите.

Как ни странно, Малколм даже с некоторым интересом повернулся ко мне. Синяк у него на физиономии уже приобрел желтоватый оттенок.

— Но ты же вернешься домой, я полагаю. — И это не вопрос.

— Конечно.

Малколму все равно, вернусь ли я назад, останусь ли у родителей, отращу ли бороду и убегу с бродячим цирком. Я прекрасно поняла это уже по его тону. Без меня ему, пожалуй, было бы даже лучше. Я не болталась бы под ногами, а они с Энн устраивали бы себе маленькие пиршества, во время которых Малколм, пользуясь полной свободой, начинял бы девочке голову своими идеями «дивного нового мира» и реформы общего образования.

Набросив на плечи пальто, Малколм прошел мимо меня к входной двери и на ходу бросил:

— Только не трать столько времени на беседы со своей драгоценной бабушкой, иначе тебе завтра опять придется мысли в кучку собирать, когда ты к своим ученикам в класс вернешься.

Неужели я когда-то действительно любила этого человека?

— Ничего мне в кучку собирать не придется.

Дверь за ним захлопнулась с таким грохотом, словно он навсегда отделил от внешнего мира то, что осталось позади, то есть меня; и я поднялась наверх и уселась на кровать в комнате Фредди. Подушка все еще хранила запах моей младшей дочери, и я зарылась в нее лицом, вдыхая этот запах, точно последнее воспоминание о Фредди. Все у нее в комнате имело мягкие, приятные оттенки — бисквитно-розовый, зеленоватый, как мох, светло-желтый, как масло, — и это должно было бы меня успокоить, но успокоиться я никак не могла. Ее куклы молча наблюдали за мной со своей полочки, которую я в прошлом году выкрасила белой краской; в их черных глазах упрек. Между ночным столиком и кроватью валялась пластинка жвачки — земляничной, скорее всего. Я подняла ее и некоторое время держала в руках, представляя себе, как Фредди своими маленькими пальчиками развернула бы фольгу, а потом, как всегда, свернула бы ее вчетверо.

Не следовало бы мне быть такой эгоистичной. Я не первая женщина, не первая сестра, мать или жена, сидящая в пустой спальне, где у нее нет иного утешения, кроме икон и разноцветных стен. Женщины теряли своих детей с тех пор, как стали их рожать. Холера. Рак. Война. И каждая из этих потерь несправедлива.

Чей-то телефон зачирикал на кухонной стойке, прервав мои горестные размышления, и я глупо подумала: Вот оно! Вот сейчас мне сообщат, что произошла ошибка. На мгновение меня охватило невероятное облегчение, но уже через несколько секунд от него не осталось и следа. Увы, телефон не принесет мне спасительной вести, и никто веселым голосом не сообщит о том, что в системе произошел сбой. Но телефон все звонил, и я нехотя вышла из комнаты Фредди, плотно прикрыв за собой дверь.

Телефон оказался не моим и не Фредди. Это был телефон Энн, и уж он-то совершенно точно не должен был здесь находиться, ведь он практически приклеен к ее ладони. Я все же решила прочесть некую срочную эсэмэску, присланную подружкой Энн; эту девочку я знала, она много раз по субботам приходила к нам заниматься.

Эй. Ты как?

Это последнее сообщение в длинной переписке. И я почти готова была положить телефон на место, но вдруг увидела последние ответы Энн:

Заткнись!!! — рядом она поставила плачущий эмоджи — не тот, что плачет от смеха, а с настоящими слезами и расстроенным выражением. И затем последовало еще более яростное: Я тебя ненавижу!

Мне не следовало бы читать чужую переписку, но я все-таки продолжала ее читать, понимая, что иначе буду беспокоиться и воображать все самое худшее.

В итоге я выяснила, что эта подруга — которая, по всей видимости, больше не является подругой Энн — начала этот разговор еще в пятницу вечером, заметив как бы между прочим: По-моему, там Фредди куда лучше будет.

Надо сказать, мне много чего приходило в голову насчет того, как «там» будет Фредди, но только не «куда лучше». Но не из-за этой дурацкой фразы у меня моментально подскочило давление. А из-за трех следующих коротеньких предложений:

Она совсем не такая, как ты.

Может, она умственно отсталая?

Как в книжках твоего папы?

От этих слов у меня сразу начало щипать в глазах. И мне стало ясно, почему Энн уехала в школу, оставив телефон дома.

Забыв о кофе, остывающем на кухонной стойке, и о телефоне, полном, конечно же, и других посланий на ту же тему, я поднялась в кабинет, который делю с Малколмом. Впрочем, этот кабинет скорее его, чем мой; мне выделен лишь небольшой квадратик пространства, где поместился мой письменный стол с лэптопом и стеллаж со школьными файлами. В основном я стараюсь работать на работе и приношу бумаги домой, только когда это совершенно необходимо. Миновав свое рабочее место, я прямиком направилась к огромному — от пола до потолка — стеллажу, что стоял слева от письменного стола Малколма.

Существует определенный канон теории познания и когнитивного развития от Кёлера до Пиаже и Монтессори[19]; эти книги всегда лежали на верхней полке, и я, помнится, многие из них перечитывала, когда Энн была маленькой, но что-то не могла вспомнить ни одного упоминания об умственно отсталых детях в трудах гештальтпсихологов[20] или сторонников метода Монтессори. Пальцы мои скользили по корешкам книг, затем перебрались на одну полку ниже и, наконец, на самую нижнюю полку, отчасти скрытую стойкой с файлами и мусорной корзиной. Я вытащила первые три книги и начала их пролистывать, усевшись на пол между стеной и письменным столом. Я, собственно, даже не очень себе представляла, что именно ищу. Может, она умственно отсталая? Как в книжках у твоего папы?

Я начала с самой старой из трех книг, у которой потрепанная обложка и покрытые бурыми пятнами страницы; книги в таком состоянии просто не могло остаться у Малколма после окончания школы или университета. У нее даже запах был старый, сырой пыльный запах старости, какой бывает в заброшенных подвалах библиотек, где вовсю уже правит плесень. Когда я открыла эту книгу, она как бы сама собой тут же распалась на две части ровно посредине. Именно в этом месте, очевидно, ее и открывали чаще всего.

Всю правую страницу занимала схема, которая мне смутно помнилась из университетского курса лабораторных занятий по психологии; на левой странице был сплошной плотный текст. Крупными буквами вверху два слова: название главы «Научная поддержка». Я прочла первый абзац.

Трудно было воспринимать слово «наука» в сочетании с такой фразой: «Генри Годдард, директор по науке Специальной школы Вайнлэнд для слабоумных детей»; или еще лучше: «Величайшую угрозу цивилизации составляет то, что слабоумные индивидуумы способны передавать свои дефекты и будущим поколениям», но я все же продолжала читать, поскольку именно этот абзац, который заинтересовал меня, кто-то уже пометил на полях чем-то вроде округлой скобки.

У меня не возникало ни малейших возражений, когда тринадцатилетний ребенок, обладающий умственным развитием двухлетнего, оказывался выведен за рамки шкалы нормального интеллектуального развития, но меня поразило то, как часто и обыденно здесь, в первой половине двадцатого века употреблялся термин «идиот». Я внимательно рассмотрела таблицу на противоположной странице, служившую удобным ключом к распределению по категориям. Те, у кого показатель был менее семидесяти, попадали в общую категорию «слабоумных», где в самом низу были идиоты, чуть выше имбецилы, а еще выше умственно отсталые — но показатели у всех этих трех групп, находившихся в «чистилище», были от пятидесяти до шестидесяти девяти.

На следующей странице воздавалась хвала Альфреду Бине[21], гению, создавшему стоочковую систему, однако о нем было сказано всего несколько слов, и далее внимание полностью переключалось на некоего Генри Годдарда и его расширенный способ стандартного тестирования, который обладал определенными преимуществами в плане выявления ментально ущербных детей на самых ранних сроках. Фамилия Годдард прозвучала для меня точно удар в колокол, я даже глаза закрыла, пытаясь вспомнить, где я ее видела. На какой-то машине… нет, неправильно. Но это явно было что-то большое и с колесами. И тут я вспомнила.

Это был автобус. Серебристый автобус.

Я быстро просмотрела в поисках нужного имени еще несколько книг и папок на полке передо мной. Три больших журнала были скреплены клипсой в форме буквы «D» и имели общий ярлык: Опись серебряных школ, а в скобках было помечено: за текущий год. Белые таблички-закладки с крупными наглыми черными буквами, обозначавшими названия штатов, разделяли страницы на определенное количество секций. Мне нужны были те, что в секции «М».

Школы перечислялись по названиям соответствующих округов, так что я вела пальцем по страницам, пока не нашла Монтгомери (штат Алабама). И не прочла список фамилий:

Давенпорт

Фернальд

Голтон

Годдард

Харримен

Лафлин

Нолл

Сенджер

Томпсон

Почти все фамилии были мне не знакомы или, точнее, были не знакомы еще несколько минут назад. Я машинально протянула руку к нижней полке, оттолкнула мусорную корзину и выдвинула стойку с файлами на несколько дюймов вперед; этого оказалось вполне достаточно, чтобы прочесть названия двух трудов, прятавшихся за стойкой:

Слабоумные в нашей среде: институции для умственно отсталых на Юге в 1900–1940 гг.

Семейство Калликак[22]: исследование наследственного слабоумия

Остальное на этой полке, впрочем, составляли не книги, а подшивки журналов. Например, в подшивке Бостонского журнала по медицине и хирургии за 1912 год я обнаружила закладку — да и страницы там раскрывались сами собой — на статье Уолтера Фернленда. Одного лишь названия этой статьи оказалось достаточно, чтобы кофе, выпитый утром, вскипел внутри горькой волной и попытался излиться наружу. Название было таково: «Тяжкая ноша слабоумия».

Это еще что за дерьмо?

Компьютер Малколма не включался — началась какая-то ерунда с проверкой безопасности, возможно, я неправильно набрала пароль, — и я притащила свой лэптоп и вместе с ним снова устроилась на полу среди разбросанных книг и журналов, насторожив уши, точно дикое животное, и прислушиваясь к каждому звуку внизу. Руки у меня так сильно дрожали, что я и свой пароль дважды неправильно набрала, и окошко для ввода недовольно тряслось, каждый раз повторяя мне, словно нерадивому ученику: нет, нет, нет, когда я нажимала на возврат. Когда это произошло в третий раз, я стала нажимать на клавиши предельно внимательно и медленно, чтобы уж точно быть уверенной, да еще и читала напечатанное буквально по буквам. Все было правильно — я была в этом уверена! — но компьютер продолжал нервно содрогаться и словно грозить мне пальцем.

И этот «грозящий палец», наконец догадалась я, принадлежал моему мужу, который давал мне понять, что для меня недоступен не только его компьютер, но и мой собственный.

Малколм его тоже запаролил.

Глава двадцать шестая

Я уже собиралась схватиться за телефон, как за последнюю соломинку, но потом передумала, вместо этого позвонила родителям и уже через пятнадцать минут сидела за рулем и ехала на северо-запад.

Радио было включено; шло какое-то ток-шоу, и Мадлен Синклер своим сахарным голосом отвечала на вопросы очередного интервьюера. А ведь когда-то мне это ток-шоу даже нравилось; там порой бывали в гостях люди, способные сказать немало интересного. Я, например, хорошо помнила королеву Нур из Иордании, говорившую о важности межкультурного диалога, или Урсулу Ле Гуин, признающуюся в том, какие сложности возникают у писательницы, когда она становится матерью, или Рея Чарлза, мягко ностальгирующего по тем временам, когда он ребенком слушал «Grand Ole Opry»[23]. Но то было раньше; а теперь там вещала Мадлен Синклер. «А также у нас имеются потрясающие проекты взаимодействия с нефтяными компаниями, — уверенно говорила она. — Благодаря этим проектам «Достойная семья» сумеет подняться на новый, небывало высокий уровень…»

— Да пошла ты со своей «Достойной семьей»! — злобно рявкнула я, обращаясь к радиоприемнику. Был самый разгар утреннего часа пик, и я, пробираясь в пробках, страстно мечтала поскорее избавиться от зрелища этих унылых металлических гробов, заполонивших шоссе I-66, и выбраться на извилистые, зато относительно свободные боковые дороги. Пока что потрясающие проекты Мадлен Синклер вывели мою семью на два новых уровня: я испытывала мучительный страх за свою младшую дочь, которая в настоящее время тряслась в желтом автобусе, в одиночестве направляясь в Канзас и пересчитывая телефонные столбы; а еще я испытывала новый приступ отвращения к собственному мужу.

Ну разве это не потрясающе? Нет? Тогда я просто не знаю, что значит «потрясающе».

Я с наслаждением выключила приемник, заткнув рот Мадлен Синклер, и стала думать о том, что скажу Оме, а также — и это, пожалуй, было гораздо важнее — о том, что мне хочется услышать от Омы. Ей явно есть что мне сказать, и я готова слушать. Во всяком случае, теперь мне казалось, что я к этому готова.

Был такой период, когда мы с Омой почти перестали разговаривать — я тогда была подростком, и мы с Малколмом ставили свои первые любовные опыты, кувыркаясь в его машине, совершив решительный шаг от «не больно-то и надо» к «и мы не хуже других». Вот тогда Ома как-то не слишком меня любила.

Я пыталась рассказывать ей, как было ужасно раньше, когда я, багровея от смущения, пыталась по настоянию нашего физрука делать колесо, как мои ноги чуть ли не с первого прыжка путаются в скакалке, как я шлепаюсь на задницу, не продвинувшись ни на одну клетку при игре в классики. Да можно было назвать любую игру, популярную на детской площадке, — салки, захват крепости, прятки, перетягивание каната, — и в любой я неизменно проигрывала. Я не приходила домой с ободранными коленками и разбитыми локтями, но до сих пор помню, как саднили те невидимые другим царапины и синяки, которые я получала в таких играх и которые для меня были вполне реальными травмами.

Моя мать, человек прямо-таки клинически чувствительный, лечила меня с помощью самого лучшего известного ей средства.

— Тебе вовсе не обязательно быть такой же, как они, Елена, — говорила она. — Ты по-своему намного лучше их. Ты же умница.

Да, и это было моим спасением.

Я всей душой впитывала ее похвалы, и каждый раз на моих губах появлялась затаенная улыбка, когда я первой заканчивала тест, подходила к учительскому столу и сдавала работу, а потом у меня оставалось еще полчаса свободного времени; и такая же улыбка появлялась у меня каждый раз, когда приходили отчеты государственной оценочной комиссии, в которых мои показатели Q-теста были выделены жирной линией и равнялись обычно 9,9. Я специально выучила несколько ругательств на латыни и на древнегреческом и пускала их в ход каждый раз, когда какая-нибудь из этих хорошеньких дур, что пользовались у мальчишек такой популярностью, шлепалась на задницу, задрав свою обворожительную юбчонку.

Но вскоре я сумела отыскать точку равновесия — объединилась с компанией других способных и хорошо учившихся ребят и постаралась одновременно с занятиями находить время для таких вещей, как макияж и модная обувь.

А еще завела отношения с Малколмом.

Теперь, когда Мадлен Синклер больше не лезла в мое личное пространство, автомобиль показался мне даже слишком тихим и очень уютным. Я подключила к телефону Bluetooth и попросила моего приятеля Сири сыграть мне что-нибудь бодрое. Сири провалил поставленную задачу и врубил «Радость» Люсинды Уильямс, что было просто отлично. Если нельзя что-то бодрое, пусть будет что-то яростное.

Уж ярости-то во мне хватало.

Дослушав, я тут же поставила песню на повтор, и когда Люсинда уже в седьмой раз рассказывала мне и миру, что направляется в Слайделл искать свою радость, я как раз свернула на подъездную дорожку у дома своих родителей и поставила свою «Акуру» рядом с их «Фольксвагеном».

В течение последних двух дней Малколм постоянно оказывался рядом со мной, стоило моим родителям позвонить мне, или наоборот, и сейчас мне прямо-таки не терпелось спокойно поговорить с ними безо всяких таинственных намеков и подтекстов.

День для начала ноября выдался довольно холодный, но все же было теплее, чем вчера. Однако промозглая сырость окутывала меня, словно ледяное одеяло, проникая сквозь поры внутрь, червем пробираясь даже в кости, и я чувствовала себя совершенно окоченевшей, когда поднималась по ступенькам знакомого крыльца.

— Ну, а я считаю: да пошли они к чертовой матери! — Это было первое, что я услышала из уст моей матери, открывшей мне дверь. И она с легким оттенком горечи пояснила: — Извини. У меня просто нет других слов для этих людей. А уж если бы ты слышала в субботу речи твоего отца! Он тут громы и молнии метал. У нас даже в доме потемнело, столько раз он выругался. Заходи, выпьем пива. Бабушка сегодня плохо себя чувствует, но, по-моему, она все равно захочет с тобой поговорить.

Надо сказать, Люсинда Уильямс здорово меня подвела. Мы еще и до кухни не добрались, а я уже совершенно раскисла, а потом и вовсе так разревелась, что папа, увидев мою красную распухшую физиономию, залитую слезами, тут же вскочил, усадил меня в свое большое кресло, налил в маленький бокал на два пальца Krauterschnapps и протянул мне. Жизнь была мне не мила, но знакомый аромат настоянных на сахаре трав и алкоголя на мгновение затмил все несчастья. Мама стояла рядом и гладила меня своими дивными руками с длинными пальцами так нежно, словно я любимый домашний зверек, уснувший у нее на коленях. На несколько мгновений мне даже показалось, что вернулись прежние, счастливые времена. И я, сознавая, что это ненадолго, все же наслаждалась каждой секундой.

— Хочешь остаться у нас сегодня? — спросила мама.

В ответ я кивнула и буркнула нечто нечленораздельное. Потом все же ухитрилась выговорить нечто относительно внятное:

— У меня завтра с утра аттестация преподавателей. Начало в девять.

— И ведь все, буквально все связано с деньгами! — сказала мама, явно продолжая некую недосказанную мысль. — Абсолютно все. Как-то раз, когда я еще преподавала, я подала в комиссию по аттестации просьбу о дополнительном финансировании. И знаешь, что мне ответили?

— Догадываюсь.

— У них и так перерасход на триста семьдесят пять процентов — вот что они мне сообщили! Иными словами, — и мама помахала рукой, как бы на прощанье, — денег у них больше нет. Оказывается, с 1970 года расходы на каждого ребенка увеличились на триста семьдесят пять процентов. А перед тем как я ушла на пенсию, пошли активные разговоры об установлении контроля над подобными расходами и о всемерном их сокращении. — Она закурила, не обращая внимания на предостерегающие вопли отца, жадно затянулась и, выдохнув целое облако дыма, продолжала: — В общем, однажды к нам на собрание явилась целая группа людей в строгих офисных костюмах, и они начали буквально забрасывать нас цифрами. Такой-то процент связан с ужасным домашним воспитанием, столько-то потрачено на каждого учащегося, а столько-то потрачено впустую — впустую! — на зарплаты преподавателям, поскольку их ученики демонстрируют примерно одинаковые показатели успеваемости по всем предметам: и по математике, и по литературе, и по естественным наукам. Таким образом, заявили они, совершенно очевидно, что вся система образования не работает и проблема вырисовывается очень серьезная. Ну, а я, разумеется, являюсь частью этой проблемы.

— Не забывай о своем давлении, Сандра, — предостерег ее отец. Но по его глазам было видно, что он наслаждается этой гневной речью.

— Малколм тоже всегда говорил, что мы слишком много тратим, — вставила я, никак не ожидая, что от этих слов мама разъярится еще сильнее.

— Слишком много тратим? Мы, конечно, тратим, но, догадайся, что мы получаем в итоге? Более высокие показатели у учеников из менее благополучных семей. Лучшую интеграцию талантливых детей, которые в ином случае попали бы в спецкласс только потому, что они не сумели сдать тест, скажем, по математике. Это отнюдь не перерасход. Это как раз вполне разумное расходование средств. — Мама помолчала, глядя на меня в упор, и продолжила: — Ну а затем мы получили этот uberclass. Знаешь, я как-то присутствовала на родительском собрании, так родители буквально орали, требуя трехуровневую систему. Эта идея им страшно нравилась. В основном, видимо, потому, что они были уверены: это применимо только к детям нищих мексиканцев, живущих с ними по соседству. Или к какой-то особой группе учащихся. Но никак не к их драгоценным отпрыскам. — Она решительно тряхнула головой и заявила: — Это настоящая воронка, Елена. Распроклятая, вечно расширяющаяся воронка. Но нам, по крайней мере, удалось взять под контроль проблему перенаселения.

Насчет этого она была права. Десять лет назад ученые-географы предсказали резкий рост рождаемости. Майами, Нью-Йорк, Чикаго и Лос-Анджелес уже вышли на финишную прямую по перенаселенности. «Если так будет продолжаться, — говорили ученые, — плотность населения в нашей собственной стране вскоре достигнет масштабов Дели».

— Но в любом случае, — продолжала мама, — с тех пор как Министерство образования возглавила эта ведьма, эта сука Синклер, проблема денег, выделяемых школам, только усугубилась. Вот, например…

Но все эти примеры я и сама прекрасно знала. Как знала и то, что Мадлен Синклер пользуется чуть ли не большей властью, чем президент. И обладает поистине бездонным колодцем финансирования со стороны пресловутых двух процентов американской элиты, а также пользуется поддержкой очень многих семей «чайлд-фри», недовольных тем, что их налоги обеспечивают существование «каких-то жалких ублюдков»; поддерживали Мадлен и сторонники превосходства белой расы, сильно обеспокоенные преобладанием на рабочих местах иммигрантов, а также десятки миллионов стареющих беби-бумеров, представителей поколения, появившегося на свет в послевоенные и в 60-е годы, некогда радовавшихся тому, что им уменьшили налог на собственность; а также такие, как Сара Грин, которым даже в голову не приходило, что желтый автобус может прийти и за их ребенком. Компания «Достойная семья» оказалась совершенно гениальным изобретением; благодаря ее деятельности удалось очень быстро снять бесчисленные вопросы и страхи буквально во всех областях жизни общества и решить самые сложные проблемы одним росчерком пера.

Неравномерное постукивание трости, донесшееся из дальней комнаты, дало всем понять, что на подходе моя бабушка, теперь, очевидно, решившая перебраться на первый этаж.

— Это ты, Лени?

Я с радостной улыбкой повернулась к ней.

— Привет, Ома!

— Я бы хотела сказать тебе несколько слов насчет этой вашей преподавательской аттестации.

— Ты все слышала?

— Помнишь, я сказала, что у меня теперь новые уши? — усмехнулась она и с папиной помощью устроилась на диване. — Теперь хорошо бы еще и новое тело к новым ушам заполучить. — Бабушка засмеялась, но почему-то больше никто ее не поддержал, и она велела мне: — Иди-ка сюда, Liebchen. Сядь рядом со мной. Значит, они все-таки отослали твою девочку, да?

— Да.

И бабушка, глядя мне прямо в глаза, вдруг стиснула мои руки с такой неожиданной силой, что я искренне удивилась: откуда такая мощь у столь хрупкого дряхлого существа?

— Ты должна поехать в Канзас и привезти ее обратно, — решительно заявила она.

Глава двадцать седьмая

Недавно в СМИ появилось сообщение о том, как некий разгневанный папаша заявился в одну из желтых школ. Этот случай в газете «Post» был описан Бонитой Гамильтон, одной из самых непопулярных (у американских властей) журналистов-расследователей («Ох уж эта Гамильтон! Ей все-таки давно пора вскочить хотя бы на подножку поезда благоразумия», — сказал как-то за воскресным завтраком Малколм). Так вот, этот папаша, покинув столицу, вполне успешно преодолел все мосты и сельские дороги и, наконец, остановил свой автомобиль возле той школы, где училась его дочь. Припарковав машину, он пешком дошел до ворот и вошел внутрь. Хотя следовало бы сказать, попытался войти внутрь, — писала Бонита, — но его тут же развернули. Возникает вопрос: а что, если бы там учился ваш ребенок?

Сколько же вспышек гнева было вызвано этой статьей, а некий академик-пенсионер прислал издателю газеты письмо, в котором выразил личное мнение по этому вопросу и спросил, в частности: «Разве к этому стремилась Америка?» Малколм только фыркнул, когда я упомянула о письме этого академика, и сказал: «В первую очередь следовало бы поинтересоваться, что это за отец и как он допустил, чтобы его ребенок съехал на такой уровень. Государственные школы уже существуют, и, Господь свидетель, мы достаточно много платим за то, чтобы дети могли в них учиться, раз уж их родители не сумели их должным образом воспитать. Так что же, Елена, нам теперь позволять каждому разгневанному родителю вмешиваться в дела школы да еще и шоу, черт побери, из этого устраивать?»

Однако моя бабушка надеялась, что я все-таки сумею проникнуть в государственную школу № 46 штата Канзас. Увы, это была всего лишь надежда.

— Вряд ли мне удастся запросто туда войти и увести Фредди, — сказала я.

Бабушка тут же сердито оттолкнула чашку с чаем, предложенную мамой, и потребовала шнапса. Папе удалось произнести в знак протеста всего лишь пару слов, а потом он был повержен и покорно принес из бара стаканчик с тем же напитком, которым поил меня, когда я приехала вся в слезах.

— Ах, как хорошо! Горько и душу греет, — сказала Ома, сделав маленький глоток и никак не отреагировав на мои возражения. — А теперь я хочу рассказать вам одну маленькую историю.

Мне в данный момент совершенно не хотелось слушать никаких историй; мне хотелось добраться до компьютера моих родителей и посмотреть в интернете кое-какие гнусные материалы, а потом попросту лечь спать и забыть обо всем, что случилось с тех пор, как я сегодня утром проснулась. Но бабушка взглядом велела мне сидеть смирно и слушать. Глупо с моей стороны было даже предполагать, что с возрастом она утратила свое командирское начало, которым обладала всегда. И когда мой отец встал, намереваясь включить телевизор и посмотреть соревнования по гольфу, Ома, резко стукнув по полу своей тростью, и на гольф тоже наложила запрет.

— Эта история касается и тебя, Герхард, так что будь добр — сядь и послушай. — Это бабушка сказала по-немецки, чтобы папа уж точно понял, что она настроена по-деловому.

И она начала рассказывать:

— Я уже очень стара и скоро умру, и тогда эта история умрет вместе со мной. Именно этого, собственно, я всегда и хотела для своей семьи — чтобы нечто безобразное умерло и было похоронено. Aber… — «Однако…» — машинально перевела я про себя.

А бабушка, мешая английские и немецкие слова, все продолжала говорить, и от ее слов передо мной возникали яркие цветные картины, я отчетливо слышала громкие звуки маршей, видела юных девушек, одетых в нацистскую форму. Головы их были высоко и гордо подняты, даже самые юные члены Jungmadelbund — им всего-то было лет по десять — стояли с невероятно высокомерным видом, сознавая собственную важность, пока их фотографировали во время собраний, демонстраций и маршей немецкой молодежи. Слегка трепетали на ветру накрахмаленные блузки, складки на темно-синих юбках были заглажены до хруста. Когда эти девочки маршировали по улицам и вдоль набережных, стук сотен стальных подковок по бетону — цок-цок цок-цок цок-цок — разносился окрест и звонкие юные голоса взмывали ввысь в песнях и приветственных выкриках. Вот наше будущее, вещал с трибуны некий человек. Вот она, наша истинная Германия. Эти дети совершенны. И под его выкрики они маршировали с таким видом, словно и не сомневались в этом.

А потом голоса стали звучать все более резко и грубо, постепенно превратившись в угрожающее рычание, доносившееся буквально отовсюду — со школьных дворов, из магазинов и синагог. Девичьи руки, ранее по вечерам занятые шитьем и игрой на фортепиано, взялись за камни. Мария Фишер, которой в 1933 году было всего четырнадцать, теперь проходила мимо дома своей лучшей подруги Мириам, стараясь ни разу не глянуть в ее сторону, но все же замечала стоявшую в дверях девочку. А потом вдруг оказалось, что Мириам в дверях больше не стоит, так что теперь можно было вообще в ту сторону не смотреть.

— Теперь вы понимаете? — И Ома повелительным жестом показала моему отцу на свой опустевший стаканчик. Когда он снова его наполнил, она сделала несколько маленьких, но жадных глотков и продолжила свой рассказ, буквально несколькими точными мазками делая уже описанные сцены еще более яркими и выпуклыми.

Теперь магия ее слов перенесла меня в некий трехэтажный дом с бежевыми стенами, декоративной мансардой и флагами, приветственно трепещущими на обоих углах. В дом вошли двое мужчин, оба седобородые и похожие друг на друга почти как близнецы. Один говорил по-английски с заметным акцентом; второй — примерно так же, как я, — на ровном, лишенном интонаций языке этой страны. Первый держал за руку маленькую девочку и с улыбкой рассказывал ей о богатых американцах, которые предложили ему денег, чтобы завершить строительство этого дома, и о тех собраниях, которые будут в нем проходить в ближайшие годы.

Чувствовалось, что Ома устала. Бессильно откинувшись на спинку дивана, она буквально утонула в подушках; ее серые глаза были подернуты блестящей пеленой слез.

— Я хорошо помню тот день, — сказала она, помолчав. — Мы приехали в Берлин, чтобы осмотреть здание, где будет размещен новый институт, названный в честь кайзера Вильгельма. Мне было тогда, наверное, лет семь или восемь. У отца были назначены какие-то деловые встречи, так что он оставил меня на попечение моего двоюродного деда; тот устроил мне целую экскурсию и даже коллегам своим представил. — Бабушка снова помолчала. — Вообще-то мне было довольно скучно, я ведь была еще мала, но днем двоюродный дед повел меня пить чай и сказал, что у него есть некий сюрприз, который он приготовил специально к моему дню рождения. Все маленькие девочки любят сюрпризы, и я тут же повеселела.

— Что же это оказался за сюрприз? — спросила я.

— Поездка в Швейцарию. В Женеву. Я там никогда не была, и мой двоюродный дед попросил моего отца отпустить меня туда под его ответственность. Я принялась упрашивать папу, и он разрешил мне эту поездку, так что через две недели мы уже ехали в быстро мчавшемся поезде…

И перед моими глазами возникли этот веселый поезд, летящий среди зелени позднего лета от одного селения к другому, и маленькая девочка в фартучке, важно пьющая чай в вагоне-ресторане. Ее внимание буквально разрывается между тем, что происходит внутри поезда, и тем, что она видит за окном — кудри дыма, уносящиеся назад, городки, мимо которых они проезжают. Манхейм. Карлсруэ. Баден-Баден. Длительное путешествие утомило девочку, но она изо всех сил сопротивляется сну и усталости; ей хочется впитать каждое мгновение этого путешествия, удержать его в памяти. Затем за окнами мелькает синяя гладь озер Невшатель и Леман, и поезд подъезжает к Женеве.

Рассказ бабушки был настолько нетороплив, что мой папа не выдержал:

— Mutti, какое все это имеет отношение к тому, что Елене нужно немедленно ехать в Канзас? Не сомневаюсь, та поездка в Женеву оставила в твоей детской душе замечательные впечатления. — Он выразительно глянул на меня. — Но мы с Сандрой уже столько раз о ней слышали, а ты…

Бабушка заставила его умолкнуть, всего лишь подняв руку.

— Дослушай до конца, Герхард. И ты все поймешь. Впрочем, я немного устала, да и горло у меня пересохло…

И папа снова подчинился, хотя и сокрушенно покачал головой.

— За те три дня, что мы провели в Женеве, я видела очень много разных людей. У моего двоюродного дедушки — я называла его дядей — каждое утро были какие-то деловые встречи, и я всю первую половину дня оставалась в гостинице с нанятой гувернанткой, но во второй половине дня он обычно забирал меня из номера и говорил: «А теперь, Мария, пойдем-ка погуляем», — и мы шли гулять. И сперва всегда заходили в какую-нибудь чайную с белыми скатертями и хрустальными канделябрами, где подавали вкуснейшие пирожные с кремом. Там дядя часто встречал знакомых профессоров из Америки, из Италии и из Англии, и все они находили меня совершенно очаровательной. Но особенно мне понравилась одна американская дама. Мы с ней встречались каждый день, и она всегда была ко мне очень добра. Я помню, что звали ее миссис Сангер, и она говорила, что у меня будут очень красивые, замечательные дети.

На этот раз бабушку прервала я:

— Маргарет Сангер?[24] А она-то что в Женеве делала? — Сангер, насколько я знала, в те времена как раз встала во главе движения по контролю рождаемости в США.

Ома засмеялась.

— Ох, Лени, в то лето в Женеве собрались сотни самых разных людей. Видишь ли, там состоялась Всемирная конференция по проблемам народонаселения. Миссис Сангер как раз была среди организаторов этой конференции, а моего двоюродного деда она попросила на ней председательствовать. Он был очень влиятельным человеком. А потом целых пятнадцать лет возглавлял Институт имени кайзера Вильгельма.

— А что это был за институт? Что-то связанное с медициной, да? — спросила я.

Этот мой вопрос так рассмешил Ому, что у нее началось что-то вроде припадка, она даже пополам от смеха согнулась, и в итоге мой отец стал мягко похлопывать ее по спине, а мама принесла ей вместо шнапса стакан воды. Я даже немного испугалась, правда, не знаю, что испугало меня больше — этот, можно сказать, нервный припадок или то, что такой смех вызывают вещи, над которыми смеяться уж точно не стоит. Отсмеявшись, бабушка пояснила:

— В этом институте, разумеется, было полно больных людей. И по большей части это те, кто там работал. А также те, кто им помогал. Магнуссен. Менгеле[25]. И этот американец Чарлз Давенпорт. Мне всегда казалось странным, что именно человек по имени Эуген[26], — бабуля произносила это имя как «Ой-гейн», — стал директором подобного института. Так что теперь ты знаешь, Герхард. — Она повернулась к моему отцу и пожала плечами.

Папа недоумевающе покачал головой.

— Что я знаю?

Ома, безучастно смотревшая в пространство, вдруг резко выпрямилась.

— Что твой двоюродный прадед был одним из тех, кто стоял за уничтожением миллионов людей! Его имя было Эуген Фишер. Да, я понимаю: теперь ты пытаешься понять, зачем я сохранила эту фамилию. Но это совсем другая история и для другого раза. А сейчас мне совершенно необходимо лечь в постель и немного поспать.

У меня вдруг возникло такое ощущение, словно температура в комнате резко упала. Мои родители тоже обменивались смущенными взглядами. Папа помог бабушке подняться, а я тем временем перебирала в памяти разные имена — монстров из не такого уж далекого прошлого, активистов, загримированных под героев. Тех, кто породил способы создания «достойных семей», которые слишком многих в итоге привели к гибели.

Прежде чем Ома успела скрыться за дверью своей спальни, я успела сказать:

— Но здесь-то этого не должно бы случиться. Мы все-таки в Соединенных Штатах, а не в Германии.

— Ах, девочка моя дорогая, — вздохнула Ома. — А где же, как ты думаешь, мой двоюродный дед Эуген подцепил эту гениальную идею?

Когда мы остались одни, мама тихонько сказала мне:

— Ей становится все хуже. Правда ведь, Герхард? Сперва были только бесконечные истории о подруге детства Мириам, затем начались демонстрации фашистской формы…

— Она вам об этом рассказывала? — удивилась я. — А мне она сказала, что никому и никогда об этом не говорила.

Мама убрала бабушкин стакан и достала три чистых — для нас. И в каждый налила изрядную дозу шнапса. Впрочем, к своему она даже не притронулась и некоторое время нервно ходила взад-вперед по комнате, сцепив за спиной руки.

— Она миллион раз рассказывала нам эту историю. И каждый раз по-разному. То эта форма принадлежала не ей, а какой-то другой девушке. То она нашла ее на гаражной распродаже. То купила на «eBay». Самый последний вариант — это ее собственная форма. — Мама повернулась к отцу. — Мне очень жаль, Герхард, но, по-моему, пора снова обратиться к врачу. Мы слишком долго это откладывали.

— А насчет своего двоюродного дедушки она что, тоже выдумала? — спросила я.

— Не знаю. Может, и выдумала. — Мама перестала ходить, потом снова начала. — В последний раз, когда она вздумала рассказать нам о той поездке в Женеву, она бормотала до тех пор, пока дар речи не утратила. Доктор Мендес говорит, чтобы мы отвлекали ее всякими веселыми шутками, не давали ей взвинчивать себя. Ну вот мы и стараемся. — Мама как-то нерешительно пожала плечами в знак того, что больше ей сказать нечего. — Ну, хорошо. Кто мне поможет начистить к обеду картошки?

Естественно, я тут же вызвалась, и некоторое время мы беседовали о куда более приятных вещах, чем провалившие тест дочери и выжившие из ума бабушки. И все же облако сомнений и тревог, со вчерашнего дня повисшее надо мною, так за эти несколько часов и не рассеялось.

Глава двадцать восьмая

Дело не в том, что я не поверила бабушке, но все же я до глубокой ночи торчала за компьютером, выискивая сведения о тех людях, имена которых нашла в старых книгах Малколма и в журнальных статьях. В час ночи, когда мой мозг уже плавился от обилия информации — имен, географических названий, дат, — в гостиную спустилась мама и буквально силой заставила меня лечь в постель. Папа был настолько встревожен новой активностью Омы, что ни за обедом, ни после него в наших разговорах практически не участвовал. Он только позвонил Малколму и весьма лаконично и холодно сообщил, что я останусь у них ночевать и прямо с утра поеду в школу — проходить очередной Q-тест для преподавателей. Похоже, с той стороны ответ был столь же прохладный, так что разговаривали они совсем недолго.

И только сейчас, когда я гнала машину на восток и видела прямо перед собой низкое осеннее солнце — пожалуй, этот указатель был мне совершенно необходим, поскольку в глазах рябило от пестрого ковра мокрых листьев, устилавшего боковые дорожки, — я по-настоящему почувствовала, как наказывает меня моя собственная голова за бессонную ночь и за излишнее количество Krauterschnapps. Не помог даже этот бодрый идиот, ведущий утреннего радиошоу. Разве может кто-то, кроме полного кретина, быть настолько бодрым и веселым в семь утра? Я раздраженно шлепнула по кнопке, и бодрый тип заткнулся.

План возник у меня вчера вечером после нескольких стаканов вина и половины картонного ведерка мороженого; кроме того, я посмотрела на YouTube видеоинтервью с одним человеком. Он рассказывал о случае со своей бабушкой в Мюнхене, когда та стояла перед шеренгой солдат на железнодорожной платформе и смотрела, как ее лучшую подругу запихивают в один из товарных вагонов — в правой руке чемодан, над левой грудью звезда, — но пропустить ее, немецкую девушку, в этот поезд солдаты ни в коем случае не хотели. Однако она все-таки попыталась туда пробраться, черт побери! Она была готова оставить дом и семью ради человека, который был ей дорог, даже если бы это означало, что ей придется бог знает сколько дней и ночей есть, спать и пи́сать в запертом товарном вагоне без окон. И я отнюдь не была уверена, что, зная все то, что я знала об истории, я бы сумела проявить подобную настойчивость. Очень легко вообразить себя одной из тех, кто способен встать, когда всем остальным приказано сесть, но мне все же казалось, что на такое моей самоотверженности не хватит.

Однако я решилась и сейчас ехала в то место, которое вскоре станет моим бывшим местом работы, собираясь дать неверный ответ на любой из вопросов предстоящего теста и тем самым создать все предпосылки для собственного понижения в должности, чтобы затем меня посадили в автобус и отправили — по возможности — в ту же школу, что и мою младшую дочь. Сложнее всего — чертовски сложно! — было сделать выбор между Фредди и Энн, но мне все-таки пришлось его сделать. В конце концов, Энн уже шестнадцать; ей будет неплохо и с Малколмом в течение нескольких ближайших лет, пока он еще сможет удерживать ее при себе.

Однако в моем треклятом плане все-таки было одно весьма уязвимое место, и я поняла это лишь поздно ночью. Меня ведь запросто могли понизить всего лишь до уровня зеленой школы! Хотя, если учесть, что именно я задумала накатать в своем тесте, меня, скорее всего, попросту отправят в психушку. Но даже такая перспектива не слишком меня тревожила. А тревожило меня то, что в стране существует полсотни государственных школ, разбросанных по малонаселенным районам, и даже если министерская комиссия сразу отправит меня собирать вещи, нет никакой гарантии, что я попаду именно туда, где находится Фредди.

Нет, мне была совершенно необходима помощь Малколма. Даже если эта помощь будет оказана без его ведома.

Итак, сперва я заехала домой, предварительно послав эсэмэску Малколму, чтобы узнать, ушел он в свое министерство или еще нет. Ответ я получила почти моментально, и он состоял всего из двух слов, написанных заглавными буквами: ПРЕПОДАВАТЕЛЬСКИЙ ТЕСТ! Это была совсем не та информация, которая мне требовалась, но за долгие годы я уже привыкла к тому, что никогда не получаю от Малколма даже релевантного ответа на сообщения.

Впрочем, наша подъездная дорожка была уже пуста, а часы на приборной доске сообщили мне, что и Энн уже уехала на своем серебряном автобусе. Я не стала заморачиваться насчет выбора подходящего костюма и осталась в джинсах — в дни преподавательского тестирования никакого особого дресс-кода не требовалось, — а потом сразу направилась к письменному столу Малколма, в наш с ним общий кабинет, отчасти напоминавший склад офисной техники. Два принтера, огромное количество белой и копировальной бумаги, папки, ожидающие заполнения и снабженные дыроколами; папки, заполненные всевозможными докладами, уже занимали все полки и все свободные поверхности.

Я, впрочем, хорошо знала, что именно ищу и где мне нужно это искать.

Бланки с готовыми штампами Министерства образования хранились у Малколма во втором ящике стола рядом с конвертами, на которых, как и на бланках, имелся логотип министерства. Я вытащила три бланка и три конверта и стала рыться в бумагах, пытаясь найти хоть какой-нибудь документ с подписью Малколма. Затем я включила принтер и напечатала три предложения, составленные мною еще утром и набранные на мамином лэптопе; я постаралась вспомнить все наиболее характерные выражения моего мужа, чтобы присланный мной «меморандум» звучал так: Вы сделаете все, как того требую я. По-моему, мой текст на министерском бланке выглядел просто отлично. И я сунула эту замечательную подделку в папку вместе с конвертом.

Часы внизу сообщили мне, что уже половина девятого и пора отправляться.

Лишь в последнюю минуту я вдруг вспомнила слова мамы, сказанные сегодня утром, когда я от них уезжала:

— Ты действительно хочешь это сделать?

Да, мама, мне бы хотелось, чтобы существовал другой ответ, а не тот, который я дала тебе:

— Я вынуждена.

В пяти кварталах от моей школы я на минутку остановилась, чтобы еще раз взглянуть на «письмо Малколма» с его подписью, состоящей из острых колючих углов с завершающим лихим двойным росчерком. Красиво и весьма агрессивно.

Парк, возле которого я остановилась, примечателен двумя контрастными типами посетителей. Первый — это все уменьшающаяся группа пожилых людей, которые спят на скамейках, завернувшись в старые одеяла и мятые газеты, и привыкли мгновенно исчезать, если мимо проедет полицейский внедорожник. Вторую группу, более разношерстную, составляют крепкие молодые люди лет двадцати верхом на ободранных велосипедах и с почтовой сумкой через плечо, обычно закинутой за спину. Именно эти-то и были мне нужны.

Держа двадцатидолларовую бумажку в одной руке и конверт, адресованный директору Серебряной школы имени Давенпорта, в другой, я направилась к наиболее дружелюбно выглядевшему курьеру. Правда, дружелюбным его можно было назвать, только исходя из свойственных велосипедным курьерам стандартов — это ребята ловкие, быстрые и жестокие; что называется, пленных не берут; готовы ехать на красный свет и вечно заставляют перепуганных пешеходов жаться к домам в лабиринте узких улочек Вашингтона, округ Колумбия. Если двадцать долларов этого мальчишку не убедят, подумала я, то заплачу сорок.

Но двадцать оказались суммой вполне достаточной. Курьер выслушал мои инструкции, вбил нужную информацию и адрес в свой телефон и, вскочив на велосипед, тут же умчался. Если все пойдет, как задумано, я снова увижу его сегодня днем в центральном офисе управления школами.

И он точно ничем не покажет, что узнал меня.

Отделение естественных наук Серебряной школы имени Давенпорта было воткнуто между двумя из десяти улиц, образующих подобие круга, Дюпон-Сёркл. Это был прекрасный особняк в стиле модерн, некогда служивший клубом для богатейших жительниц Вашингтона. Десять лет назад клуб пожертвовал и дом, и участок земли вокруг него компании «Достойная семья», и через некоторое время, когда здание стало для компании маловато, она отдала его элитной серебряной школе. Я поставила машину на подземной стоянке, расписалась у главного входа и поднялась по широкой лестнице в бывший бальный зал, ныне превращенный в просторную аудиторию, где уже сидели несколько десятков моих коллег, погруженные в нервное молчание.

Доктор Чен, которая первый год ведет продвинутый курс химии, негромко постукивала ручкой в такт некоему аллегро, слышному только ей одной. Доктора Стоун и Стоун, супружеская пара, которые ведут продвинутые занятия по испанскому и французскому языкам, устроились в заднем ряду и обмениваются какими-то вымученными улыбками — такое ощущение, что уголки рта им растягивают чьи-то невидимые руки. Мне, разумеется, тут же потихоньку сообщили, что у миссис Стоун после предыдущего тестирования чуть не случился удар. Доктор Чен при всем ее внешнем хладнокровии и вызывающей зависть учащихся способности помнить наизусть всю периодическую таблицу элементов тоже, по всей видимости, волновалась; я заметила, как она украдкой сунула в рот какую-то таблетку и запила ее тем, что выглядело как вода, но, по-моему, обладало куда более расслабляющими свойствами.

Каждый человек имеет право «оказаться на грани». У всех разные возможности нервной системы. Чисто академической части теста недостаточно, чтобы лишить места человек двадцать, получивших минимальные показатели, зато административный его раздел — полные пять страниц, присланные из Министерства образования, по которым будут оценивать, достаточно ли хорошо мы разбираемся в новых политических веяниях и правильно ли их понимаем, — любого способен свести с ума. Наши докторские диссертации не обеспечили нам должной подготовки к вечно эволюционирующим планам Мадлен Синклер. А потому я рада, что тот документ, который я подделала сегодня утром, способен поднять ставку кое-кого из моих коллег. И очень хорошо, что им ничего об этом не известно; пусть так и не узнают, какие ужасные слова — приговор самой себе — я осмелилась написать. Всего несколько слов — и запросто получаешь куда более серьезное наказание, чем перевод в зеленую школу. Я попыталась проглотить колючий комок собственной вины, застрявший у меня в горле, и оказалось, что вкус-то у вины очень даже горький.

Обычно я весь месяц спокойно кое-что просматривала, а непосредственно перед тестом предпринимала мощную атаку, занимаясь весь уик-энд напролет и пытаясь усвоить все эти политические нововведения. Однако раньше мне не приходилось за сутки до собственного тестирования сажать свою дочь в желтый автобус и отправлять ее в школу третьего уровня. Ведь и при нормальных условиях вполне здоровому и психически устойчивому человеку нелегко справиться с этими убийственными требованиями. И я прекрасно понимала, что сегодня совсем не готова к трехчасовой атаке на мой явно перетрудившийся мозг, так что даже если б я сознательно и не ставила перед собой такой цели, я вполне могла бы провалить тест на ментальную выносливость.

Возможно, так было бы даже проще, поскольку тогда решение было бы принято уже не мною. Особенно если учесть, что я понятия не имела, что мне могут принести ближайшие несколько дней.

Пока мы ждали, когда инспектор принесет нам наши «синие книги»[27] и привычный список правил, запрещающих во время теста какое бы то ни было «сотрудничество» (читай, подсказку), разговоры и использование электронных приспособлений, я старалась сидеть спокойно, дышать ровно и думать о своей бабушке.

Она ведь так и не вышла из своей комнаты и обедать с нами не стала, хотя дважды призывала меня к себе в течение вечера. И каждый раз была, казалось, готова сообщить мне нечто важное. Но, начав рассказ, сворачивала на извилистую тропу историй из своего прошлого с ярким и подробным описанием действующих лиц, а потом входила моя мама и говорила, что бабуле, пожалуй, пора отдохнуть.

И сейчас я перебирала в памяти эти истории. Они по большей части казались вполне правдоподобными, хотя я отнюдь не была уверена, что это истории из жизни самой бабушки. Вполне возможно, она их попросту позаимствовала и сплела воедино со своими собственными. Мама настаивала на последнем варианте; она вообще считала, что Ома все это выдумывает. Но вот вопрос: существовали ли в нашей стране сто лет назад «институции» для так называемых слабоумных? Безусловно. У нас имелись и законы Джима Кроу[28], и сумасшедшие дома, но вряд ли что-то из этого могло, как мне казалось, снова оказаться в ходу. И я решила выбросить из головы нелепые мысли о тюрьмах и диккенсовских работных домах и даже слегка усмехнулась: да что это я? Фредди сейчас находится просто в школе-интернате, и я намерена во что бы то ни стало ее оттуда вытащить.

Но прошло всего каких-то три коротких дня, и я поняла, сколь сильно я заблуждалась.

Глава двадцать девятая

Я уже больше часа сидела, уставившись на одну и ту же пустую страницу. А моя авторучка, словно обретя собственный разум, писала и писала одно-единственное предложение.

Вот так. И это непременно должно было привлечь внимание экзаменационной комиссии.

Хотя вряд ли это их как-то встревожит. Будущие учителя давно выстроились в длинную очередь, чтобы занять мое место в серебряной школе; да ради этого они дьяволу душу готовы были продать; и, кстати, среди них было много таких, кому очень хотелось бы спутать следы и начать новую жизнь. А если вдруг не наберется нужного количества таких страждущих душ, компания «Достойная семья» предложит желающим еще более высокое жалованье, достав нужную сумму из своего бездонного кармана.

Ближе к одиннадцати часам кое-кто из тестируемых начал проявлять явные признаки беспокойства. Зашуршали юбки и брюки, люди стали нервно менять местами скрещенные ноги, стуча под столами кожаными подошвами туфель. Кое-кто, забыв о приличиях, ерошил пальцами волосы, словно надеясь этим дать некий стимул мозговым клеткам и выудить нужный ответ из паутины памяти.

Мы торчали в этой аудитории уже два часа.

Инспекторы принесли каждому бутылочку питьевой воды, салфетки и энергетический батончик. Нас по очереди стали выводить в уборную. Остальные при этом старались даже глаз не отрывать от своей «синей книги» и уж тем более не обмениваться взглядами с соседями. Мы сидели смирно, изредка шевелясь, точно куски мяса в скороварке, чтобы спина и ноги совсем уж не затекли.

В какой-то момент мне вдруг захотелось перелистать страницы, вписать в графы правильные ответы, нанести, так сказать, честный укол шпагой и пройти этот экзамен. И тогда я вспоминала о Фредди.

Она ни разу в жизни ни одной ночи не провела в одиночестве, даже когда отправлялась в гости с ночевкой к кому-то из подружек. Мне страшно не хотелось отучать ее от детских ритуалов, но я беспокоилась, что у нее может возникнуть некая задержка в развитии. С другой стороны, я все время боялась, что Фредди, проснувшись, может оказаться не в состоянии сориентироваться в темной комнате и придет в ужас от того, что книги на стеллаже да и сам стеллаж не такие, как у нее. Я боялась, что во время одной из таких ночевок в чужом доме она может закричать и заплакать, и после этого уже на следующий день девочки в школе станут над ней издеваться.

А что, если бы десять лет назад я выбрала иной путь?

Я ведь его и впрямь почти выбрала. Но под конец все же с этого пути сошла — и подделала результаты теста, и указала достаточно высокий Коэффициент, чтобы Малколм был доволен, но все же не слишком высокий, чтобы хоть немного себя подстраховать.

Между прочим, тот показатель, вполне возможно, почти соответствовал истине. Все проблемы Фредди — если у нее вообще имелись какие-то серьезные проблемы — в точности совпадали с диагнозом доктора Нгуен. Обычная детская нервозность, подверженность стрессам, чувство тревоги. Но все вполне контролируемо. Нет, конечно же, тогда я сделала правильный выбор.

Хотя в последующие годы вряд ли можно было бы назвать правильным мое собственное отношение к Фредди: я ее слишком баловала, слишком оберегала, я обязательно вместе с ней готовилась к каждому школьному тесту, ибо хотела быть уверена, что моя девочка получит приблизительно такую же оценку, какую я поставила ей в том фальшивом пренатальном Q-тесте. Теперь мне стало казаться, что я сама все испортила, создав слишком ненадежный фундамент для столь непредсказуемой ситуации. Мое стремление защитить ребенка внезапно ударило по мне рикошетом, и теперь Фредди осталась совсем без защиты.

Я нацарапала еще какую-то глупость на чистом листке «синей книги», положила авторучку и решительно подняла руку.

Хватит с меня! Мне осточертело быть блестящей супругой Малколма Фэрчайлда!

Глава тридцатая

ТОГДА:

Я стала понемногу уклоняться от секса с Малколмом. Приготовив Энн ее вечернюю бутылочку, я укладывала ее в кроватку, придвинутую к моей половине нашего супружеского ложа, чтобы тут же успокоить, если она вдруг среди ночи проснется. Одна и та же старая песня звучала у меня в ушах: если он будет настойчив, я постараюсь подстроиться под его ритм; если станет покрывать поцелуями мое тело, я позволю себе безвольно отдаться его ласкам. Да, я участвовала в наших любовных играх, но нередко какая-то часть моего «я» как бы выскальзывала из-под его тела и, спрыгнув на ковер, исполняла победоносную маленькую джигу.

Так ты меня любишь? — пел у меня в душе какой-то новый голос. — А ты знаешь, что я теперь умею и танцевать, и отлично притворяться, и заниматься всем этим прочим дерьмом?

Нет, хорошим танцором меня уж никак нельзя было назвать, но это ни малейшего значения не имело, потому что Малколма всегда интересовало только одно. Не мое тело, не мои сиськи или задница и даже не то, как замечательно у нас все получается, когда я сверху.

Эротическая одежда его тоже не возбуждала. Я пыталась надевать всевозможные неглиже в кружевах и оборочках в стиле «беби-долл», или атласные капоты в стиле «веселая вдова», или чулки в сеточку, или даже купленное в секс-шопе белье, в котором я была похожа на женский аналог «человека-паука» из-за бесконечно перекрещивающихся полосок ткани. Но на все мои ухищрения Малколм только головой качал.

— Сними это, Эл, — говорил он, когда я ложилась в постель в красном игривом боди, настолько прозрачном, что сквозь него было видно все, что нужно. — Это тебя унижает. — Этим он, видимо, хотел сказать, что его не интересует мое тело, а мне это казалось уморительным и одновременно совсем не смешным.

Вот так все и продолжалось в те времена, когда секс у нас еще порой случался — тяжелое пыхтение, шлепки тел друг о друга, смятые египетские простыни из тончайшего хлопка стоимостью в десятки тысяч и, как выражался Малколм, «самого лучшего качества»; это определение вообще было для него ключевым, он и сам всегда стремился стать личностью «самого лучшего качества». Ну, в постели-то он себя явно чувствовал именно таковым. В отличие от меня. Я в это время была обычно далеко-далеко, в другом, куда более приятном месте, и вспоминала того мужчину, который однажды поцеловал меня и сказал, что я прекрасна. А еще я вспоминала, какой безумный, поистине рок-н-ролльный секс в стиле «я никак не могу тобой насытиться» бывал у нас с ним на заднем сиденье «Мустанга».

Я всегда останавливала бег своих мыслей на этом месте — мне хотелось еще немного побыть там, на заднем сиденье «Мустанга», а не в той облицованной кафелем, как в придорожном мотеле, ванной моей в Коннектикуте, где я с ужасом взирала на две сакраментальные полоски теста, и не в институтской библиотеке, где я написала Джо свое последнее письмо, и уж определенно не в том абортарии, где я позаботилась о том, чтобы в дальнейшем иметь в жизни куда больше возможностей. Если же я не переставала думать и дальше, то даже самые лучшие моменты всей моей последующей жизни начинали казаться мне удивительно мрачными.

Малколм нависал надо мной, затем его тело содрогалось, замирало, всем своим весом обрушивалось на меня, и я снова оказывалась пойманной в ловушку.

— Господи, как же я люблю тебя, Эл! — выдыхал он, и я неизменно задавала ему тот самый старый вопрос: что именно он во мне любит? Разумеется, это звучало скорее как шутка, как милое воркованье, вызванное соответствующим моментом.

— Ты любишь мое тело или мои мозги? — кокетливо спрашивала я.

— А ты как думаешь? — И Малколм, перекатившись на спину, принимался одной рукой оглаживать-ощупывать мое тело. Разговаривали мы, конечно, шепотом, чтобы не разбудить ребенка.

А я не была уверена, как лучше ему ответить: то ли так, чтобы заслужить большой приз в виде его широкой улыбки, то ли признаться, что именно мне хотелось бы от него услышать. Да, мне хотелось, чтобы он считал меня прекрасной и говорил об этом. Хотя мы, девушки и будущие женщины, не были так уж к этому приучены. Нас учили, что нужно искать такого мужчину, которому от тебя нужно нечто большее, чем просто хорошенькие личико и фигурка; что прежде твоему избраннику должен быть интересен твой духовный мир и твои мысли. Ибо телесная красота уйдет, а ум останется. И вообще, любят головой.

Ну да.

Считалось, что мы во все это верим, что именно этого мы и хотим; что нас привлекают мужчины, способные в первую очередь оценить наши мозги, а не наше тело; мужчины, которые, по сути дела, слепы, ибо не замечают внешней красоты женщины и способны разглядеть лишь ее внутреннюю красоту и ум. И все те женщины, которым мы по-настоящему доверяли, внушали нам, что как раз это-то и хорошо; и я сама, наверное, если бы мне пришлось выбирать, выбрала бы такого возлюбленного, который способен видеть то, что у меня глубоко внутри, как бы не замечая при этом тех следов, которые оставляют на теле возраст и беременности, не замечая ни морщинок в уголках рта и глаз, ни отвисшего живота, ни «подаренных» беременностями растяжек. Но почему, собственно, выбирать должна именно я? Почему не мужчина? И что такого, черт возьми, неправильного в простом желании быть желанной? Желанной во всех отношениях?

Малколм шевельнулся рядом со мной и, вытянув длинную руку, крепко обхватил меня за талию; голос его звучал совсем сонно, когда он в очередной раз повторил, как он меня обожает и какая у него во всех отношениях блестящая женушка. А у меня сна по-прежнему не было ни в одном глазу. Я продолжала размышлять.

И приходила к выводу, что Малколм, наверное, предпочел бы иметь секс с моими ушами. Тогда он оказывался бы ближе всего к той части меня, которую он действительно любит.

Глава тридцать первая

Моя начальница сидела за рабочим столом, поджав губы и раздраженно прищурившись. Прежде чем заговорить, она долго распихивала по ящикам и полкам стопки бумаг, поправляла на столе письменные принадлежности и табличку с надписью «Доктор Марджори С. Уильямс, директор». Затем начинала делать все это снова, стараясь при этом на меня не смотреть.

— Елена, что это такое, черт побери? — наконец не выдержала она и постучала ногтем по обложке моей «синей книги», в которой я написала заглавными буквами одну-единственную фразу: МНЕ ВСЕ РАВНО. Написала так крупно, что заняла этими тремя словами всю страницу.

Мне нечего было ей ответить; собственно, ответ я уже написала.

— У тебя какие-то проблемы? Что-то в семье? Дома-то у тебя все в порядке? — Теперь д-р Уильямс заговорила гораздо мягче, хотя мягкость в устах директоров серебряных школ — понятие относительное.

— И нет, и да, — сказала я, решив не упоминать внезапного перевода Фредди в государственную школу № 46. — Дома у нас все хорошо. Просто сегодня у меня был плохой день.

Марджори быстро и внимательно посмотрела на меня.

— А у меня такое ощущение, словно у тебя был плохой год, Елена. Не самый разумный поступок в день тестирования. А теперь и я оказалась в дерьмовом положении.

Мне всегда нравилась д-р Уильямс. Но в данный момент мне хотелось посоветовать ей несколько пересмотреть смысл, который она вкладывает в выражение «дерьмовое положение». Однако я ничего не сказала и просто сидела, неподвижная как камень, бессильно уронив руки на колени. Затем, искоса глянув на настенные часы, поняла, что сейчас-то и произойдет самое главное.

И действительно, словно по сигналу, в кабинет в сопровождении секретарши вошел тот светловолосый курьер, которого я поймала в парке. Теперь он был весь в поту, несмотря на холодную осеннюю погоду; спандекс и лайкра прилипли к разгоряченному телу; от постоянной носки его одежда уже изрядно обтрепалась. Этот парень прибыл буквально минута в минуту; по-моему, FedEx[29] следовало бы отказаться от своего воздушного флота и пользоваться исключительно услугами курьеров-велосипедистов. На меня курьер даже не взглянул; еще бы, ведь мы же с ним «никогда не встречались». Д-р Уильямс подписала его накладную, и он тут же ушел.

— А ты, Елена, задержись еще на пару секунд. — Д-р Уильямс ловко подсунула под клапан конверта нож для разрезания бумаги. Звук был совсем слабый, но мне он показался оглушительным. Примерно таким мог бы быть скрип ворот на входе в ад.

Я затаила дыхание: вот сейчас Марджори прочтет директиву, которую я собственноручно состряпала сегодня утром.

— О господи! — вырвалось у нее.

И она снова принялась вчитываться в текст послания, а затем и в третий раз, и мне казалось, что я вместе с ней читаю письмо, присланное Малколмом:

Осуществить незамедлительно в связи с новой действующей политикой.

Любого преподавателя, сдавшего ежемесячный Q-тест ниже положенного уровня, следует сразу же направлять в одну из государственных школ, поскольку там наблюдается острая нехватка учителей. В данный момент Вам, как директору Серебряной школы имени Давенпорта, предписывается перевести всех тех, кто не сумел должным образом сдать последний тест, в государственную школу № 46.

Подпись: Малколм Фэрчайлд, д-р философии, заместитель министра образования США и т. д. и т. п.

Вот и все. Я снова вздохнула с огромным облегчением.

— Мне очень жаль, Елена… — д-р Уильямс отложила письмо в сторону и повернулась к своему компьютеру. Судя по ее сокрушенному тону, ей и впрямь было жаль. Она что-то быстро набирала на клавиатуре — буквы, номера, коды — и продолжала разговаривать со мной. — Тут кое-какие перемены произошли… Всего несколько минут назад я была ужасно расстроена тем, что придется отправить тебя в зеленую школу…

Я изобразила полнейшее непонимание.

Она вздохнула, и все ее тело, обычно такое напряженное, сосредоточенное и полное жизни, словно вздохнуло с нею вместе.

— Увы, теперь это невозможно.

— Значит, я остаюсь здесь?

— Хм… нет.

Осторожней, Эл. Не торопи события, не то она что-нибудь заподозрит.

— Я не понимаю, Марджори. Серебряная школа, зеленая школа — выбор не так уж велик. Ты ведь не хочешь сказать, что мне придется в какое-то другое место отправиться?

Д-р Уильямс промолчала. Принтер слева от меня выплюнул две копии какого-то формуляра, и она все же заставила себя встать и взять эти бумаги. Бедная Марджори! Она так терла глаза, словно они отказывались читать эти бесконечные директивы, формуляры, экзаменационные брошюры, которые во множестве поступали директору столь элитного учебного заведения. Бегло просмотрев текст, она один формуляр оставила себе, а второй протянула мне.

— И все-таки это неправильно! — Она снова взяла в руки письмо Малколма. — Какая-то новая политика! Тебя переводят в государственную школу, Елена… — Она быстро посмотрела, какой номер указан в формуляре. — Это школа № 46. В Канзасе. Твои идентификационные документы и инструкции курьер привезет, видимо, вечером.

За те годы, что я проработала под началом Марджори Уильямс, я ни разу не видела ее такой растерянной. Я ни разу не слышала, чтобы у нее дрогнул голос, не видела, чтобы она пришла в замешательство, не сумела подобрать нужные слова. Марджори — женщина жесткая. Справедливая, но жесткая. По-моему, подобные свойства характера попросту встроены в тот шаблон, по которому назначают директоров подобных учебных заведений. Когда она накрыла мою руку своей ладонью и снова сказала, что ей ужасно жаль, я просто не знала, как мне на это реагировать.

— Мне нужна твоя серебряная карта, Елена.

Хорошо. Я отдала ей карту, повернулась и вышла из кабинета.

Я еще не знала, что со мной случится в ближайшие сорок восемь часов. Во всяком случае, точно сказать бы не смогла. Зато с ясностью гениального медиума могла предсказать, что произойдет сегодня вечером, когда к нам домой доставят мою новую желтую ID-карту.

Да Малколму просто крышу снесет!

Но мне и это было совершенно безразлично. Настолько безразлично, что я смеялась все время, пока шла к машине.

Хотя из окна директорского кабинета это, должно быть, выглядело так, словно я плачу.

Глава тридцать вторая

Однажды юноша по имени Джо поцеловал меня и сказал, что я очень красивая.

Не знаю. Может, я и впрямь была красивой? Или я и сейчас красивая? Или только была?

Когда-то у меня был совершенно плоский живот, а теперь там появилась весьма несимпатичная «припухлость»; прибавилось мимических морщин в уголках рта и на лбу; прибавилось растяжек на груди и на бедрах; а на висках над ушами в завитках волос тонкой паутиной мелькает седина. Малколм, правда, никогда о таких вещах не упоминал.

Сегодня вечером я не чувствовала себя ни красивой, ни блестящей — лишь бесконечно усталой. Сегодня впервые нас за обеденным столом было трое, а не четверо. Но, по-моему, только Энн и я заметили пустое место слева от меня. Интересно, а завтра мой муж тоже не заметит, когда за столом окажется не одно, а два пустых места?

Малколм что-то рассказывал о своей работе, спокойно обращаясь к пустому пространству между нами. Энн одними губами спросила у меня: «Можно мне встать из-за стола?», я кивнула, и она тут же ушла к себе.

— Ты куда это, Энн? — крикнул ей вслед Малколм. — Ты же почти ничего не съела.

— Мне сегодня очень много на дом задали, пап. — Это единственный аргумент, на который обычно даже у Малколма возражений не находится. И он вдруг предложил:

— А давайте проведем этот уик-энд за городом, поиграем в теннис.

— Конечно, с удовольствием, — улыбнулась я. Я, наверное, могла бы еще долго вот так притворяться — пока сил бы хватило.

Настенные часы пробили без четверти восемь. Малколм что-то говорил насчет винегрета, который я сделала — что это, мол, всегда было моим коронным блюдом, — а мне казалось, что меня телепортировали в некую странную альтернативную вселенную, в некий мир-близнец, полный интимных домашних проблем, супружеского счастья и планов на уик-энд: поехать за город, поиграть в теннис. В этом мире отсутствовали и угроза развода, и грядущие сражения с опекой, и еще много чего. Когда я стала подниматься наверх, чтобы посмотреть, как там Энн, я вдруг подумала: а ведь Малколм вряд ли даже заметил, что я вышла из комнаты.

— Мне так не хватает Фредди, просто ужасно! — бросилась ко мне Энн.

Энн всегда воспринимала сложившуюся систему несколько равнодушно, даже небрежно, и я понимала почему. Она была такой же, как все нынешние дети, которым трудно даже представить себе, что совсем недавно все в нашем мире курили, а хрустальная пепельница и серебряная настольная зажигалка считались вполне достойными подарками на свадьбу. Вся ее школьная жизнь — это бесконечные тесты, связанные с переходом на другие уровни и, соответственно, с потерянными друзьями. Например, еще в пятницу Кейтлин занимается вместе с Энн в математическом классе, а в понедельник Кейтлин уже нет в школе. И Барбара никогда уж больше не придет к нам поиграть в видеоигры и поесть прямо из контейнера запретное лакомство — сырое тесто для шоколадного печенья. И той девочки, что жила в соседнем доме и частенько подрабатывала, сидя с малышами, тоже больше не видно.

Детская психика весьма пластична, и я полагала, что это во многих отношениях даже неплохо — дети падают, пачкаются, даже разбивают себе нос, но, потерпев неудачу, они спокойно встают и повторяют все снова и снова. Однако излишняя упругость и жизнерадостность дают и свои неприятные плоды: на душе образуется нечто вроде мозолей, возникает неприятная привычка к соглашательству и терпимости, которые потом так и висят всю жизнь за спиной, как некий рюкзак. Для Энн то, что происходит с завалившими тест, отнюдь не выбивается из нормального порядка вещей. Да, это грустная ситуация, но такова жизнь; нужно просто пожать плечами, стряхнуть с себя неприятные ощущения, и все. Но так было до сегодняшнего дня.

В дверь позвонили.

— Да, мне тоже ее ужасно не хватает, — быстро сказала я и побежала открывать. — Сейчас вернусь.

Малколм был на кухне — как всегда, тщательно обследовал грязные тарелки, прежде чем отправить их в посудомоечную машину.

— Ты откроешь, Эл? Это, наверное, курьер что-то принес.

Ну да, это курьер. Сегодня это та же женщина, которая вечером в воскресенье принесла Фредди желтую карточку. На конверте из мягкой бумаги в левом верхнем углу тот же логотип компании «Достойная семья» — три маленькие счастливые фигурки, освещенные солнцем. Я бы еще дала им что-нибудь вроде магического жезла. Или пылающего факела. Поскольку письмо было адресовано мне, я и расписалась в накладной, протянутой мне курьером.

— Мне очень жаль, мэм, — тихо сказала мне эта женщина, потом повернулась и пошла по дорожке к своей машине. Наверное, она все поняла.

Но я подготовилась заранее, до того как Малколм вернулся домой.

В моем правом кармане был спрятан старый пропуск в метро — такая же твердая пластиковая карта, как кредитка. На ней, возможно, еще оставалось долларов десять, но я знала, что в ближайшее время вряд ли буду пользоваться метро, и вполне успешно превратила ее в некую бутафорию, взяв немного серебряной краски из рождественского набора. Подделка была, конечно, убогая, но вряд ли Малколм станет пристально рассматривать карту.

— Кто приходил? — спросил он, вытирая руки и аккуратно три раза сворачивая кухонное полотенчико. Так, конечно, выглядит красивей, но красиво не значит сухо. Да пусть его.

— Это из школы, — говорю я, помахивая своей серебристой подделкой. Я уже успела и конверт разорвать, и желтую карту в карман сунуть. — Они весь минувший уик-энд занимались усовершенствованием какой-то системы, и в итоге мы все получили новые карты. Что-то связанное с утечкой информации и дополнительной защитой.

Я даже немного удивилась, когда он сказал:

— Это хорошо. В наше время необходимо быть бдительным. — И он повернулся к спустившейся вниз Энн: — Хочешь посмотреть какой-нибудь фильм, детка?

Значит, сработало.

Остаток вечера прошел приятно и ужасно; приятно, потому что вместо бесконечных речей Мадлен Синклер, насильно заталкивающей нам в глотку всю эту муру насчет Разума-Совершенствования-Мудрости и создания некоего высшего класса — или, как она выразилась, «мастер-расы» — из детей-вундеркиндов, наиболее одаренных индивидуумов двадцать первого века, Малколм и Энн смотрели старый фильм с Джимми Стюартом[30], по нашему общему мнению, один из лучших его фильмов. А ужасным этот вечер был потому, что я торчала на кухне, представляя себе, как Энн завтра днем вернется из школы и обнаружит, что моей машины нет, мой шкаф с одеждой наполовину пуст, а к холодильнику прилеплена записка, которую она найдет сразу, как только захочет перекусить. Что-нибудь вроде: Прости, что бросаю тебя. Может, в этой записке будут и не совсем такие слова, но это неважно.

Все-таки разок я услышала, как Энн в гостиной захлюпала носом, и Малколм, обнимая ее за плечи, сказал:

— Не плачь, милая, все у нас будет хорошо. Вот увидишь.

Теперь Стюарт изображал какого-то комического персонажа. Высокий, мускулистый, немного неуклюжий, он чем-то напоминал мне Джо: чистое честное лицо, теплый взгляд — даже зернистое изображение старого черно-белого фильма не исказило этот взгляд — и легкий оттенок самоуверенности, который мне всегда казался очаровательным. Стюарт — никакой не мачо, не Самый Сексуальный Мужчина На Свете из числа тех, что способны завоевать первую премию журнала «People», не лауреат Нобелевской премии, но ведь и Джо был точно таким же. Мой старый друг, оказавшийся вечным, был просто хорошим парнем. Ну, хорошо. Если честно, Джо был сильным и очень сексуальным. Однако в нем и много чего другого тоже было.

Я скучала по нему, но только когда начинала о нем думать. Что случалось довольно часто.

Лежа в постели рядом с Малколмом, который тут же сообщил, что «сегодня устал как собака», я предавалась разным фантазиям, связанным с Джо. Ну, может, и не с самим Джо, а просто с неким хорошим парнем, например, с Джимми Стюартом — в общем, с неким мужчиной, который сперва осторожно провел бы руками по всему моему телу, потом нежно меня поцеловал и только потом перешел бы к более активным действиям; а уж когда огонек разгорелся бы и пошел дым, он взял бы меня в чудесный полет — скажем, на луну и обратно. Я думала о том, как сильно мне бы все это понравилось; а еще я думала, что в мои сорок с лишним все это не более чем фантазии, тот опыт, которого у меня никогда толком не было и никогда больше не будет.

Как только дыхание Малколма стало замедленным и глубоким — а это означало, что он уже крепко спит, — я прокралась на кухню. В холодильнике после обеда еще осталось полбутылки кавы[31]. Прихватив бутылку и стакан в ту комнату, где стоит телевизор, я свернулась клубком на диване и горько заплакала.

По всем перечисленным выше причинам.

Глава тридцать третья

Наступило утро среды, точно такое же, как на прошлой неделе, только не было Фредди. Я встала, приняла душ, надела простое синее платье-джерси и закрытые туфли. Затем обычная возня на кухне — сунуть хлеб в тостер, откуда он выскочит уже преображенный, достать йогурты, мюсли и сок, поставить все на кухонную стойку, — и можно садиться завтракать. За завтраком я даже улыбалась.

Сегодня самый обычный школьный день, — говорила моя улыбка. — За ужином увидимся.

— А что у нас сегодня на ужин? — спросила Энн, привыкшая к тому, что я обычно готовлю так, чтобы хватило дня на три.

— Паста, — сказала я. И это была чистая правда. Я собиралась оставить на видном месте у плиты пачку ригатони, а рядом с ней — миску с соусом из толченых помидоров, душистых трав и чеснока. Я не сказала лишь о том, что варить пасту придется Малколму, а не мне.

Он уехал первым. Плащ на руке на случай дождя, в другой руке ключи от машины. В дверях мы исполнили обычную утреннюю сценку: клюнули друг друга в щеку, пожелали удачного дня и обменялись улыбками.

Энн выбежала за дверь, едва машина Малколма скрылась за поворотом.

— Пока, мам!

— Пока, детка! — крикнула я в ответ, изо всех сил стараясь удержаться, не броситься следом, не прижать ее к себе на прощанье.

Когда-то я снова ее увижу, мою девочку.

Как только все ушли, я взялась за дело на оборотах турбины средней мощности, делая все с той лихорадочной организованностью, которая хорошо знакома каждой женщине, когда ей только что позвонила свекровь и сообщила, что заглянет минут через десять. Одежда, обувь и белье моментально обрели новый дом в чемодане, который не открывали, наверно, лет пять, а потому запах от него исходил несколько затхлый. Поверх кучи одежды я бросила свою косметичку, расческу, щетку для волос, застегнула молнию и попробовала чемодан на вес. Все оказалось не так плохо, и туда вполне можно было сунуть еще несколько книг, которые составят мне компанию в автобусе, а может, и в школе № 46 пригодятся. Из холодильника я вытащила две бутылки воды, два яблока и сэндвич, который приготовила еще в три утра. Затем, вспомнив о Фредди, добавила еще несколько пакетов овсяного печенья.

Итак, сборы — чемодан, портфель и приготовление соуса к пасте — практически исчерпали мой лимит времени.

Инструкции, приложенные к моей новой ID-карте, никаких сомнений не допускали, и это были отнюдь не рекомендации:

Три предмета багажа на одно лицо, включая один небольшой чемодан, который можно нести в руках, одну сумку (или портфель), один чистый пластиковый пакет для безалкогольных напитков и закусок. Никакого алкоголя в вашем багаже не допускается.

Я отнюдь не была уверена, что мне нравится идея перехода от регулярного потребления вина к абсолютной трезвенности, но тон письма, краткий и точный, как речь монахини в католической школе, меня даже слегка пугал.

В день отправления вы должны быть в указанном месте (см. приложение) не позднее 9.00 утра, а после прибытия незамедлительно направиться в комнату регистрации.

Вы также обязаны постоянно носить с собой свою идентификационную карту.

Должны. Незамедлительно. Обязаны. Нет даже элементарного «пожалуйста», чтобы как-то смягчить жесткость и неприязненность стиля.

Я машинально потянулась за кружкой с кофе, поднесла ее к губам и уже совершенно осознанно вновь поставила на стол, потому что руки у меня вдруг стали сильно дрожать. Да и все происходившее сегодня утром подсказывало мне, что вряд ли стоит подстегивать себя еще и кофеином.

Малколм, уходя на работу, оставил радио включенным, и до меня на кухне донеслось очередное интервью с Петрой Пеллер.

— Институт геники, — вещала Петра, — с гордостью сообщает о получении новой субсидии от компании «Здоровье женщины». Как вам известно, эта компания вот уже четверть века является чемпионом по информированному планированию семьи и всегда готова предложить вам свои услуги. Но куда важнее, чтобы вы сами позаботились о будущем ваших детей. И ради их же блага обратились к нам. Даже если ваши дети еще не появились на свет.

Я тут же подумала: Какое, к черту, будущее? У нерожденных детей никакого будущего быть не может.

К этому-то, собственно, Петра и вела.

— Подумайте, какому стрессу подвергается ребенок, всего лишь учась в школе. Какое давление наша система образования оказывает и на малышей, и на подростков, и тем более на старшеклассников. — Петра сделала эффектную паузу и продолжила: — А потому я с гордостью и радостью представляю вам наш план работы, благодаря которому ни один ребенок не окажется в отстающих. Ни один.

— И как же они планируют этакие чудеса? — вслух спросила я и даже повернулась в сторону Петры, причем так резко, что чуть не потеряла равновесие.

И Петра, разумеется, тут же все мне разъяснила буквально в нескольких предложениях:

— Начиная со следующего месяца компания «Здоровье женщины» предлагает бесплатно обследовать любую беременную женщину, получившую направление от Института геники. Ни ваш доход, ни справка об уплате налогов значения иметь не будут. А слово «любая» означает лишь, что мы принимаем всех женщин вне зависимости от срока беременности. И если вам покажется недостаточно высоким пренатальный Q-показатель вашего будущего ребенка, мы готовы вам помочь. — В голосе Петры послышалась улыбка, а интервьюер негромко одобрительно хмыкнул.

Выражение «ни один ребенок не окажется в отстающих» обретало новый, поистине ужасный смысл: ребенок никак не может оказаться среди отстающих, если этого ребенка не существует.

Голос Петры — запись явно была сделана заранее — обрел интонации социальной рекламы:

Вы — родитель-одиночка? У вас нет работы? Вас тревожит ваше финансовое будущее? Вы не имеете высшего образования? Вы чувствуете себя униженным из-за вашего IQ? Тогда приходите в «Здоровье женщины» на бесплатную консультацию!

Следующая часть интервью явно имела целью иную аудиторию:

У вас есть все, кроме ребенка? Устали чувствовать себя «бесплодным деревом»? Чувствуете, что пора и вам завести достойную семью? Тогда добро пожаловать в «Здоровье женщины»! Эта компания существует для вас!

Некий радиоголос напомнил, что спонсор программы компания «Достойная семья». Словно это и так не было ясно каждому. Затем тот же голос, начисто лишенный каких бы то ни было идентифицирующих диалектальных особенностей, представил тех отважных женщин, которые решились поведать миру свои истории. Некая Н. из Вермонта; затем некая А. из Далласа; затем девочка-подросток З. из Сент-Луиса — судя по голосу, она была не старше Энн.

К черту опасения насчет излишков кофеина! Я залпом выпила полную кружку совершенно остывшего кофе.

— Я жила на улице, — донесся до меня голос этой З., — была бездомной и вообще не знала, что меня ждет завтра. Потом услыхала, что «Здоровье женщины» помогает таким, как я, вот и пошла поговорить с ихними сотрудниками. И, ей-богу, они мне помогли! Они, можно сказать, о будущем моем позаботились. Рассказали мне…

Но тут З. из Сент-Луиса вырубили, и вместо нее возник другой голос.

— А это Х. из Вашингтона, — сообщил ведущий, — она тоже хочет рассказать нам о своем визите в «Здоровье женщины».

— Это все по ошибке вышло. Я забеременела совершенно случайно. Нет, я была не замужем. И обратилась в «Здоровье женщины». И там меня спасли…

Я уничтожила голос Петры, нажав на клавишу, и принялась писать записку в том блокноте, куда мы обычно записывали, что необходимо купить. Получалось далеко не лучшим образом, но эти проклятые часы, отмечающие каждые четверть часа, уже давно спели мне, что пора выходить из дома. А потому я решила: лучше всего высказаться кратко и нежно.

Дорогие Малколм и Энн,

Пожалуйста, простите меня, но я больше не могу здесь оставаться. Очень прошу: не надо меня искать. Надеюсь, что скоро сумею вернуться домой.

Люблю вас, Елена/мама

Я прикрепила записку к холодильнику тем магнитиком, который Малколм когда-то привез мне из поездки в Сан-Франциско. Он удержит ее, пока кто-то из них не вернется домой. Я в последний раз огляделась, отнесла в машину свои «три предмета багажа», проверила количество наличных в кошельке и включила двигатель «Акуры». Я решила, что оставлю машину на стоянке возле какого-нибудь крупного магазина, а остальную часть пути проделаю пешком. Такси не годилось: там всегда ведется видеозапись. Мой дом, тот дом, где Фредди и Энн играли детьми, где мы с Малколмом в былые времена допоздна засиживались, обсуждая книги, музыку и прочие интеллектуальные вещи, еще некоторое время был виден в зеркало заднего вида.

А потом исчез вместе с моим забытым кофе, который я сунула в микроволновку.

Глава тридцать четвертая

Внутри кирпичного здания на окраине одного из далеко не самых шикарных вашингтонских кварталов я обнаружила за стойкой регистрации двух женщин, пребывавших в чрезвычайно мрачном настроении. Таблички у них на груди сообщили мне, что это миссис Паркс и миссис Флауэрс, но ни одна своим обликом этим фамилиям не соответствовала[32]. Миссис Паркс качалась на деревянном стуле, сидя за рабочим столом, и была высокой и тощей, точно какое-то насекомое; миссис Флауэрс по очереди брала у каждого ID-карту, сканировала ее, а затем проверяла наши имена по компьютеру.

— Садитесь и ждите, пока вас не вызовут, — рявкнула миссис Паркс на женщину, стоявшую следом за мной. Затем она напечатала на принтере некий билет, вручила его мне и сурово предупредила: — Не потеряйте!

Я обернулась, и стоявшая за мной женщина оказалась вовсе не женщиной, а самой настоящей девчонкой: розовая нежная кожа, множество веснушек, густая шапка рыжих волос и такие чистые невинные глаза, что сразу становилось ясно: видела она на свете не так уж много.

— Извините, — сказала она регистраторше и отошла к стоявшим вдоль стены обшарпанным стульям. Тем временем миссис Флауэрс просканировала мою карту, сверила мое лицо с изображением на экране компьютера и поставила рядом с моей фамилией красную отметку.

— Теперь вы, — рявкнула миссис Паркс и так резко мотнула подбородком в сторону рыжей девчонки, что я невольно отступила на шаг: мне показалось, что она вот-вот угодит мне в глаз своим подбородком. И она действительно уже в следующее мгновение нацелила подбородок на меня и велела: — А вы отойдите и сядьте.

— Вы забыли команду «смирно!», — не выдержала я.

— Да, и сидите смирно. — Судя по ее взгляду, шуток она вообще не понимала. Глянув на меня поверх очков в роговой оправе, она повторила: — Это я вам говорю.

Я подкатила свой чемодан к одному из свободных стульев, и в ту же секунду рыжая девушка встала и, подойдя к стойке, сообщила миссис Флауэрс:

— Руби Джо Прюитт меня зовут. Доброе утро.

— Удостоверение.

Руби Джо выудила свою желтую карту из поношенной кожаной сумки, висевшей у нее на плече — с такими обычно ходят бродяги или сезонные рабочие, — и тут же ее уронила.

— Извините…

— Поднимайте скорей, девушка. Я не могу весь день с вами одной возиться.

— По-моему, вам совсем не обязательно так мне грубить, — сказала Руби Джо, наклоняясь и поднимая карту. В ее глазах, которые еще так мало в жизни видели, прямо-таки сверкнуло возмущение. — Вот.

Миссис Флауэрс просканировала карту, сверилась с компьютером и поставила соответствующую отметку. Миссис Паркс напечатала еще один билет и напомнила Руби Джо, чтобы та его ни в коем случае не потеряла, и рявкнула:

— А теперь сядьте. Следующий.

Оказалось, что за прошедшие пять минут в комнате прибавилось еще несколько человек, в основном женщины, но было и несколько мужчин — полный спектр цветов, возрастов и типов телосложения. Единственным свободным стулом — пластмассовой реликвией из старого кафетерия или школьной столовой прежних времен — оказался тот, что был справа от меня. На него Руби Джо и уселась, поставив между ногами свою матерчатую туристическую сумку. При этом она нечаянно коснулась своим ботинком моей туфли и, извинившись, села прямее, пытаясь занять еще меньше места, чем уже занимало ее худенькое тело.

— Ничего страшного. Хорошо, что вы ухитрились не задеть туфлю кого-то из этих, — пошутила я, мотнув головой в сторону миссис Флауэрс и миссис Паркс.

— Да уж. Очкастая мымра тут же раздавила бы меня, как июньского жука! А хороши они обе, да?

У Руби Джо был тот самый акцент, по которому большинство американцев смогли бы сразу определить, откуда она родом. Так говорят в предгорьях Аппалачей, где-нибудь на юго-западе Вирджинии или даже в Западной Вирджинии. Она говорила на диалекте, который буквально кричал, что привычная ей среда — это бедные, необразованные люди, живущие в трейлерах. В общем, отбросы общества. Судя по одежде и обуви Руби Джо, я, скорее всего, правильно догадалась, что она из бедной семьи, но возможность и дальше рассуждать о том, какого сорта люди обычно живут в трейлерах, я бы предоставила людям вроде моего мужа.

Тот кусочек бумаги, который миссис Паркс выдала мне, действительно оказался билетом. Слева было указано, откуда и куда я направляюсь; все это было напечатано жирным черным шрифтом. Справа был некий код, видимо, для посадки в автобус. Время отправки было указано внизу: 11.00. Я прикинула: если мы будем ехать без остановок, то пересечем границу между штатами Миссури и Канзас примерно через семнадцать часов.

Семнадцать часов в автобусе! Вот ведь дерьмо.

— Куда собрались ехать, мэм? — Глаза Руби Джо, которые мало что успели повидать в этом мире, изучали мой билет.

— В Канзас, — ответила я и показала ей билет. Скрывать мне было нечего.

— Я тоже. Никогда не бывала в Канзасе. И никогда не видела такой плоской местности, как этот штат. Да я и океана-то никогда не видела, если честно.

Как я и сказала: эти глаза мало что успели повидать.

На мой взгляд, Руби Джо было двадцать с небольшим — слишком молода, чтобы иметь докторскую степень; скорее всего, она, в отличие от меня, работала до этого в одной из зеленых школ. Может, у нее что-то не в порядке с головой, думала я, раз она с юных лет включилась в эту дурацкую игру «учитель-ученики»? Хотя, возможно, она просто испытывает непреодолимое влечение к профессии учителя? Получше к ней присмотревшись, я пришла к выводу, что это, скорее всего, именно второй вариант.

Не так много молодых мужчин и женщин в настоящее время выбирают подобную профессию в отличие от того периода, когда Энн еще только начинала учиться. Во всяком случае, по собственному желанию мало кто идет преподавать в школу. Слишком уж большое давление, черт побери, оказывается на учителей (я уж не говорю о детях). Выбор профессии учителя достиг своей нижней точки лет десять назад, когда на педагогических факультетах почти всех университетов был обнаружен резкий спад количества поданных заявлений — практически до нуля! — и резкий взлет количества студентов, перешедших на другие факультеты. Всем стало ясно, что профессии учителя следует избегать, особенно с того момента, как предшественник Мадлен Синклер был утвержден Сенатом.

Итак, что требовалось предпринять в том случае, когда спрос на учителей был, но обеспечить его возможности не было? Процедура общеизвестная: финансы и сила. Иначе говоря, кнут и пряник. Для Министерства образования, подпираемого мощью и деньгами компании «Достойная семья», приемлемым было и то, и другое.

Но, как выяснилось, кнут действовал куда лучше.

Ибо даже повышенные стипендии, обещание достойной зарплаты и такой пенсии, которая заставила бы адмирала флота позеленеть от зависти, оказались не способны заполнить университетские аудитории будущими учителями.

И тогда возникли «спецнаборы».

Миссис Паркс и миссис Флауэрс продолжали что-то гавкать в адрес каждого несчастного, которыми комната была уже забита до предела, и я вдруг подумала: а что, если они обе были в той комиссии, которая когда-то определила во мне «потенциального преподавателя» и вполне успешно запихнула меня в ту тесную коробку, где я с тех пор и обитаю?

— Сдается мне, мэм, вы что-нибудь вроде учительницы английского? — Многие слова Руби Джо произносила слитно, мне такого еще слышать не доводилось, но звучало, по-моему, довольно приятно.

— Вот уж нет. Биология и анатомия. А вы что преподаете?

— Химию.

Ты шутишь? — чуть не сказала я и сразу же себя осудила. Уж больно по-малколмовски это прозвучало бы — чересчур удивленно, почти осуждающе. И я со знанием дела спросила:

— Органическую или неорганическую?

— Обе понемножку, — улыбнулась Руби Джо. — Как вы думаете, мэм, нам разрешат сесть рядом, когда мы на автобусе поедем?

Я огляделась. В этой комнате каждый человек — мужчина или женщина — казался удивительно жалким, словно всех нас вот-вот погрузят в вагон для скота и отправят в исправительный лагерь. Впрочем, в Руби Джо еще теплилась искорка жизни.

— Думаю, да, — кивнула я и с суровым видом прибавила: — Но при одном условии: мы переходим на «ты», ты перестаешь называть меня «мэм» и начинаешь звать меня просто по имени, Елена. Договорились?

— Да, мэм! — радостно воскликнула она, и лицо ее осветила совершенно детская улыбка до ушей, согревшая меня, точно летнее солнышко.

Глава тридцать пятая

ТОГДА:

— Возможно, тебе следовало бы попытаться с ней поговорить, — сказала мне Ома. Мы с ней сидели на кухне в доме моих родителей, а я только что вернулась из школы.

— Зачем? — удивилась я. Темой нашего сегодняшнего разговора была новая девочка, появившаяся у нас в третьем классе. Девочка была маленького роста, темноволосая и очень застенчивая, но проблема была совсем не в этом, а в том, что Розария Дельгадо, ибо так ее звали, могла сказать по-английски не более десятка слов. И самое главное, наша учительница решила поставить нас в пару в одном «научном проекте», так что в итоге я, отличница, угодила в отстающие. — Я из-за нее «С» получила!

— Ну и что? Ты хочешь, чтобы ей стало еще хуже, и собираешься обращаться с ней как с засохшей коркой сыра? Лени, мне за тебя стыдно!

Я стояла, сложив на груди руки и с такой презрительной миной на лице, какая бывает только у девятилетних девчонок. А Ома тем временем спокойно намазала масло на тост и протянула ломтик мне. Я с достоинством отвернулась, хотя больше всего мне хотелось этот тост съесть.

Вот до чего способно нас довести злобное презрение.

А с Розарией я вообще разговаривать перестала. И позаботилась о том, чтобы мои друзья тоже с ней не общались. Вопреки моим ожиданиям оказалось очень легко придумывать всякие смешные истории о Розарии Дельгадо, о ее семье и о том, где они жили раньше. Мы дружно фыркали и отпускали замечания насчет ее внешнего вида, когда она проходила мимо. Мы передразнивали ее акцент. А если учительница ставила ее с кем-то из нас в пару при работе над очередным «проектом», мы ее попросту игнорировали, не принимая ни одной ее идеи, и все делали по-своему.

Это продолжалось с января по июнь. А в сентябре Розария в школу не вернулась.

Мы победили.

Ома, впрочем, так не считала.

— Тут вопрос, Liebchen, — сказала она. — А что, если бы эта Розария была твоей дочерью?

На это у меня ответа не нашлось. Мне ведь было всего девять лет. Но один ответ я все-таки выдумала — просто чтобы бабушка не подумала, что я сдаюсь.

— А у меня все дети будут идеальными! — заявила я и вихрем вылетела из кухни, оставшись при своем, девятилетней девчонки, мнении по этому вопросу и думая: Ну и ладно.

Глава тридцать шестая

В дороге я усвоила следующее: никогда не доверяй автомобильным атласам!

И дело не в том, что они содержат неверную информацию, но в них совершенно не учитывается время, требующееся на различные остановки — чтобы заправиться, чтобы передохнуть, чтобы очистить биотуалеты на борту, чтобы поесть, чтобы сменить водителя или, наконец, чтобы выпустить из автобуса тех, у кого пунктом назначения был штат Миссури. Не предвидят они и неожиданных снегопадов в горах, лопнувших шин в юго-западной Пенсильвании или дорожных работ, которые в час пик превращают шоссе I-70 в еле ползущую по одной полосе вереницу машин где-нибудь в пригородах Коламбуса, Индианаполиса или Сент-Луиса.

Короче говоря, по самой мягкой оценке, наше путешествие от Силвер-Спринг, штат Мэриленд, к десятимильным пригородам Колумбии, штат Миссури, — это двадцать часов горения в адском огне.

И — как то и дело успокаивала меня Руби Джо — «не волнуйся, дорогая, мы все еще не доехали».

Мы немного поспали. Мы съели все прихваченные с собой яблоки, съели даже подсохший яблочный пирог, который для насразогрели в микроволновке одного из придорожных ресторанчиков быстрого обслуживания. Мы по очереди караулили багаж друг друга, когда одной из нас требовалось пойти в туалет, где, кстати, к тому времени, как мы добрались до Колумбии, пахло куда хуже, чем на дне обезьяньей клетки в Национальном зоопарке. Мы рассказывали друг другу разные истории, мы пытались прикорнуть друг у друга на плече, мы играли на планшете в какую-то старую игру, мы видели из окна огни городков, телефонные столбы и бесконечные кукурузные поля. Мы плакали.

За эти двадцать часов мы с Руби Джо Прюитт стали закадычными подругами.

— А все-таки как ты-то в этом автобусе оказалась? — спросила она, пока мы стояли в очереди в очередную забегаловку, и я очень надеялась, что это последнее подобное заведение, которое я посещу в ближайшие десять лет.

Я рассказала ей все, что можно было рассказать. О том, как Фредди внезапно перевели в желтую школу, как я сознательно завалила учительский тест, как потом сбежала из дома, словно отчаявшийся беглец из тюрьмы. В ответ Руби Джо поведала мне свою собственную историю.

— Я провалилась на экзамене, — сказала она, — и меня исключили «за хроническую неуспеваемость». — В ее устах это звучало как «неуспеваемось». — Провалилась по всем статьям. Они меня, например, спросили, могу ли я прокомментировать влияние на всемирное химическое сообщество какого-то сукиного сына, который в 1925 году получил Нобелевскую премию. Ну, откуда мне было это знать? Да и вообще, разве подобное дерьмо — прошу прощения — имеет какое-то отношение к химии?

— Нет. Конечно же, не имеет! — с энтузиазмом откликнулась я и, держа наготове десятидолларовую банкноту, предложила: — Позволь мне за все это заплатить. — «Все это» включало в себя маффины с яйцом и сыром. Они пахли застарелым жиром и почему-то по́том, но, по крайней мере, это был не очередной гамбургер. И я, словно опомнившись, заказала еще два салата, вручив девушке на кассе дополнительную пятерку.

— Ты знаешь, — сказала Руби Джо, откусывая маффин, когда мы с ней снова сидели в автобусе, — а здесь как-то совсем не так делают маффины. Там, откуда я родом, это лучше делают.

— Это точно, — поддержала ее я. Мне доводилось пробовать маффины, какие пекут в южных штатах; там их готовят с лярдом и легкой, как бы «самоподнимающейся» мукой «Марта Уайт», и когда откусываешь кусочек, кажется, что откусываешь от облака. А то, что мы грызли сейчас, вполне можно было бы использовать в качестве оружия.

Руби Джо рассказала мне о своих успехах в учебе, о том, что даже получала стипендию, и о том, что у нее уже в старшей школе был возлюбленный. А еще она рассказала, что чуть не спалила химическую лабораторию, сотворив плазму из двух половинок недозрелого грейпфрута, помещенного в микроволновку.

— Потрясающая вещь! — с восторгом заключила она.

Мое лицо, по всей видимости, превратилось в вопросительный знак, и она пояснила:

— Нет, правда-правда. И нужны-то всего лишь небольшой грейпфрут да самая дешевая микроволновка. Ионы ведь во всем, даже в винограде, имеются, верно?

Я кивнула. Я в этих вещах совершенно не разбираюсь, но, в общем, как и любой хорошо образованный и даже чересчур переученный житель нашей страны, понимала, о чем ведет речь Руби Джо. Я также понимала, что она изо всех сил старается меня отвлечь от мрачных мыслей, не дать мне снова залиться слезами.

— Смотри, в каждом живом существе есть ионы, — увлеченно продолжала она. — Так что берешь что-нибудь живое правильного размера, примерно в четверть длины волны, исходящей от твоей микроволновки, и надрезаешь, но так, чтобы эта штука не развалилась. — Для наглядности Руби Джо так надрезала помидор из своего салата, чтобы половинки держались только на кожице. — Вот эта часть и действует как антенна, ясно?

— Ясно, — сказала я.

— Теперь у тебя есть ионы, электроны и необходимое количество энергии, и все это начинает бурлить, кипеть, гореть! — Я невольно вжалась в спинку сиденья, так яростно она размахивала руками. — А хочешь послушать, какие опыты я проводила с диоксидом марганца и соляной кислотой?

Если честно, то я отнюдь не была уверена, что так уж этого хочу.

Но Руби Джо, не дожидаясь моего ответа, уже принялась рассказывать, как она добывала хлорный газ, как устраивала взрывы с помощью игрушечных резиновых медведей, как она писала лимонным соком тайные послания своей подружке.

— У нас в школе у одной девчонки были ужасно строгие родители. Ей-богу! У них, по-моему, просто все шарики за ролики заехали! А в четвертом классе они ее даже из школы забрали и стали учить дома, а я посылала ей «чистые» листы бумаги, которые она читала, когда занималась глажкой. А потом украдкой точно так же писала мне ответы лимонным соком.

И я отчего-то вдруг с сожалением подумала, что вряд ли сумела бы нанести родной школе такой ущерб со своей биологией и анатомией. Ну что бы я могла сделать? Отправить Малколму или Джо тайное послание, написанное кровью?

Мне казалось, что Руби Джо и сама состоит исключительно из ионов, электронов и прочих шустрых элементарных частиц. В ней было больше энергии, чем — как выражалась она сама — «в большом американском кролике, когда он крольчиху трахает». Наверное, тот автобус, на котором мы ехали, спокойно мог бы доехать от Мэриленда до Канзаса исключительно за счет той энергии, которую вырабатывала Руби Джо. А она все продолжала говорить, перескакивая с одной темы на другую, стараясь поддерживать живую беседу и меня — в здравом уме. Наконец она остановилась, подумала минутку и спросила:

— А ведь ты, наверно, и меня могла бы научить говорить так же хорошо и правильно, как ты сама?

— Но разве ты плохо говоришь? — И тут же целая куча эпитетов, услышанных мною из уст Малколма, всплыла в моей памяти подобно тому, как в мультфильмах изображают мысли — пузырьками: трещотка, деревенщина, дубина неотесанная, белый мусор. И неважно, что в целом понятие «hillbilly»[33], возможно, даже имеет какой-то смысл, поскольку половина шотландско-ирландских протестантов, поселившихся в горах, действительно называли своих первенцев Вильгельмами, Билли в честь Вильгельма Оранского. Может, даже больше половины. И, наверное, все эти эпитеты Руби Джо не раз слышала. Интересно, больно ли они ее жалили?

— Ты и сама знаешь. Как раз за это горожане называют наших бедняков «белым мусором».

— Да. Я слышала.

— Черт возьми, ну да! Мы действительно бедные. Оба моих деда работали на угольной шахте и приходили домой черные, как ночь, а получали гроши. Но бедные вовсе не значит тупые! — Руби Джо отвернулась к окну, за которым проплывал очередной жалкий городишко весьма депрессивного вида. — Бывает, конечно, они тупят, но не все же время. Хотя обычно, стоит мне рот раскрыть, первое, что людям в голову приходит, что я тупая деревенщина.

Я хотела сказать ей, что любой акцент можно исправить, как только ребенку исполнится десять, но не успела: Руби Джо опять опередила меня:

— Вот, например, Мадонна. Она ведь из Мичигана, верно? Но теперь-то по ней этого не скажешь: говорит как настоящая англичанка.

— Ты права, милая, — сказала я, думая о том, что для борьбы с особенностями речи Мадонны была, по всей вероятности, привлечена целая армии языковых учителей и всевозможных наставников. — И мы с тобой, разумеется, можем поработать над твоей речью и произношением, если это так для тебя важно.

Ответом мне была еще одна благодарная улыбка, буквально затопившая меня ощущением счастья и солнечного света.

Когда мы добрались до основного шоссе штата Канзас, нас в автобусе осталось всего трое: Руби Джо, я и некая пожилая женщина, которая все время сидела, понурившись, и молчала.

— Всего часов пять ехать осталось! — радостно оповестил нас водитель.

Еще целых пять часов! Целых пять часов, прежде чем я смогу увидеть Фредди!

Глава тридцать седьмая

Канзас оказался плоским, как лепешка. Нет, даже еще более плоским. Настолько плоским, что вполне мог бы сойти и за неглубокую впадину. И никогда в жизни мне не доводилось видеть столько кукурузы, как за последние несколько часов. Трудно было себе представить, что такое количество кукурузы можно как-то использовать.

Проехав миль пятнадцать по этому странному шоссе, словно ведущему из ниоткуда в никуда, мы свернули на грунтовую дорогу, ведущую к не менее странным двустворчатым воротам. Низкое солнце полосками просачивалось сквозь железные прутья ворот в окно, возле которого покачивалась голова задремавшей Руби Джо. Затем автобус снова свернул куда-то налево, полосатый свет сдвинулся, и мы остановились возле маленького домика. Типичного домика привратника.

— Выглядит довольно мрачно, — сообщила мне проснувшаяся Руби Джо.

«Мрачно» — это еще слишком мягко сказано. По-моему, мы вляпались в самое настоящее дерьмо.

— Все точно так, как и говорила моя старая бабушка… — И Руби Джо, заслонив рукой глаза, принялась рассматривать домик привратника.

— Ну, и что же такое она говорила? — спросила я, но Руби Джо приложила палец к губам, призывая меня помолчать.

Через распахнутое окно домика был виден грузный мужчина, который с трудом заставил себя встать, открыть дверь и выйти на крыльцо; его пивной живот ритмично шлепал по ремню серых форменных брюк. Сверху на нем тоже было нечто серое; на левом плече виднелись две нашивки, выглядевшие знакомо. Первая — радостно-солнечная эмблема «Достойной семьи»; вторая — триколор Министерства образования с пресловутыми Intelligentia, Perfectum, Sapientiae. Может, из автобуса было и не очень хорошо видно, но этот страж не показался мне ни умным, ни совершенным, ни тем более мудрым.

— Значит, так, народ. Для начала предъявите-ка ваши билеты и ID-карты, — провозгласил этот тип, словно обращаясь к толпе возбужденных зрителей, пришедших на концерт в Мэдисон-сквер-гарден, а не к трем преподавателям старших классов, подъехавших на автобусе к воротам весьма обветшалого комплекса зданий постройки девятнадцатого века в задрипанном городишке Уинфилд, штат Канзас. Охранник влез в автобус, проверил документы и маршрутный лист у водителя, затем по очереди осмотрел нас, хмыкнул и объявил: — Вы первая.

Та пожилая женщина, что всю дорогу ехала, опустив голову, встала и взяла свою сумку. Было заметно, что на ногах она держится не слишком уверенно, но ни водитель, ни охранник и не подумали подать ей руку. Я встала, толкнув наполненный недоеденным фастфудом мешок, пристроенный на сиденье рядом с Руби Джо, и решительно двинулась на помощь старушке.

— Я вас не вызывал, леди, — тут же рявкнул охранник. — Сядьте на место.

Я ненавижу, когда меня называют «леди» в подобном контексте. Эта леди — звучит прекрасно. Эта леди в зеленом — еще лучше. Скажите, пожалуйста, я могу поговорить с хозяйкой дома? Это ведь она — та леди в зеленом? Но такому жирному слизняку, как этот, полагается называть меня не иначе как д-р Фэрчайлд!

— Лучше уж вы снова сядьте, — язвительно заметила я, — поскольку для вас это, кажется, более привычное состояние. А я лучше все-таки помогу этой пожилой женщине выйти из распроклятого автобуса. Вы не против, надеюсь?

Я долго проработала в школе и хорошо знала, как вести себя с хамами и любителями буллинга. Любому учителю приходится постигать подобную науку. Чем выше такой гад ростом или положением, тем выше должен быть ты. А мне сразу стало ясно, что даже без каблуков я на добрых шесть дюймов выше этого Мистера Пивное Брюхо. И он, разумеется, тут же отступил — просто, наверное, до сих пор никто не решался ему возразить, никто даже не попытался защитить собственные позиции.

Ну и отлично.

А интересно все-таки, почему мои слова и действия настолько его поразили?

Пожилая дама с поникшей головой успела сказать мне, что ее зовут миссис Мунсон. Миссис Мунсон. Ничего себе фамилия! Однако, даже если ноги у миссис Мунсон и работали неважно, язык у нее был подвешен здорово.

— Лучше вы скажите ему, детка, а то он еще не поймет.

Благополучно спустив миссис Мунсон на землю, я снова влезла в автобус, чтобы забрать свой портфель и пакет с едой. Правда, в нем остались только те упаковки с печеньем, которые я прихватила дома с полки над холодильником, чтобы порадовать Фредди.

И было это двадцать восемь часов назад.

Всегда интересно представить себя привидением, незаметной мухой на стене, невидимым наблюдателем.

Так я и поступила, представив себе, что нахожусь в собственной кухне вчера в четыре часа дня. Энн уже вернулась из школы с набитым книгами рюкзаком и подвывающим от голода животом, поскольку съеденный всухомятку ланч давно переварен. Подростки — как хоббиты: завтрак, второй завтрак, затем этот странный перекус перед ланчем, который британцы именуют «одиннадцатичасовым полдником», затем ланч и так далее. Мне внутренности подростков представляются маленькими частными двигателями внутреннего сгорания, в которые непрерывно должно поступать топливо.

Вот Энн, сама открыв дверь ключом, который мы с Малколмом доверили ей только в прошлом году, прошла в гостиную, шаркая ногами и горбясь то ли под тяжестью рюкзака с книгами, то ли — и куда сильней — от иной тяжести, менее материальной, но не менее ощутимой. Она швырнула рюкзак на диван в гостиной и отправилась мыть руки над раковиной в кухне — так повелось с тех пор, как ей исполнилось шесть. Пока что все более-менее нормально. Ничто вокруг не изменилось.

Мама придет через полчаса. Ну, через час самое большее. И они будут грустно подшучивать друг над другом, потому что обеим дом покажется удивительно пустым.

А может, и не будут подшучивать.

Энн стряхнула с ног туфли, одним движением скинула с плеч алый гарвардский жакет и направилась к холодильнику. Почти машинально — она делает так каждый день. Сперва она думала только о еде и никакой записки не заметила. Да и как ей что-то заметить, если йогурт, фруктовый салат и ломоть швейцарского сыра манили ее, как подхваченная ветром пустая пластмассовая коробка на улице манит гончую? И лишь когда Энн во второй раз подошла к холодильнику, рассчитывая обнаружить там еще что-нибудь привлекательное и положить на место кусок сыра, она, закрыв дверцу, увидела наконец мою записку.

Я знала, что в течение последующих пяти минут она будет читать и перечитывать мои каракули с извинениями, воспринимая это сообщение о моем отъезде точно так же, как обманутый «дорогой Джон» воспринимает письмо от бросившей его возлюбленной, сбежавшей в другой штат. Растерянность, смешанная с неверием и отрицанием: Этого не может быть! На самом деле она никуда не могла уехать. Это просто сон, кошмарный сон, обман…

Матери просто так из дома не уходят.

По-прежнему воображая себя мухой, я представляла, как Энн нервно набирает номер отцовского телефона, путает цифры, попадает в салон-парикмахерскую и предпринимает новую попытку. Затем раздается: «Пап, это ты? Мама уехала». И Энн снова переживает тот же цикл смущения, смятения, отрицания.

Жены и матери просто так из дома не уходят.

Мне бы так хотелось сейчас материализоваться там, на кухне, обнять Энн, прижать ее к себе и сказать, что на самом деле я не ушла, что это лишь временно, но… наши чемоданы уже извлечены из автобусного чрева, и Руби Джо тянет меня за рукав, и нам пора двигаться по длинной дорожке, ведущей от ворот к низкому зданию из красного кирпича, где на фасаде красуется надпись «Администрация».

— Что-то у меня нехорошие предчувствия насчет этого места, — только и промолвила Руби Джо.

И мы с ней пошли дальше.

Глава тридцать восьмая

Дорожка, ведущая к административному корпусу, была, вероятно, проложена три четверти века назад, и травы того же возраста торчали изо всех ее щелей и трещин. Миссис Мунсон чуть не упала, запутавшись в этом сплетении сорняков, и я взяла ее чемодан. Оказалось, что он не на колесиках — твердый пластиковый «самсонит» из тех, что вышли из моды в конце семидесятых. А внутри у него были, по всей видимости, кирпичи, такой он был тяжеленный.

— Там всего несколько книг, дорогая, — смущенно попыталась оправдаться миссис Мунсон.

А тот жирный охранник наверняка уже вернулся в свой домик привратника и смотрит по телевизору какую-нибудь чушь, набивая пасть кукурузными хлопьями. Помочь женщинам донести вещи ему и в голову не пришло. А мне, нагруженной своим и чужим чемоданом, казалось, что с каждым шагом проклятая дорожка становится все длиннее.

Мы миновали небольшую автомобильную стоянку, отчасти скрытую сильно разросшимися кустами, нуждающимися в серьезной стрижке. Стоянка была слева, а справа за густой стеной каких-то хвойных деревьев проглядывало то, что когда-то, видимо, представляло собой спортивно-игровую площадку, но, приглядевшись, я увидела, что площадка совершенно заросла кустарником, а сквозь заросли просвечивают остовы проржавевших качелей, лесенок и «тарзанок» с оборванными канатами. Разумеется, никто из детей там не играл, хотя школьные занятия должны были закончиться еще пару часов назад. Все это мне страшно не понравилось, а мои предчувствия стали еще более мрачными.

— Возможно, там есть новая площадка — где-нибудь за школой… — неуверенно предположила я, сама в это не веря.

— Ты так думаешь? — хмыкнула Руби Джо. — Да ты посмотри вокруг! Жуткое место. — И она почти неслышно прибавила: — Все в точности, как бабушка рассказывала.

— Что ж ты все время бабушкины истории вспоминаешь? — не выдержала я.

— Потом расскажу. — И она указала веснушчатым подбородком в сторону какого-то странного пятна на дорожке, явно движущегося нам навстречу.

Уж не знаю, кого я ожидала увидеть. Возможно, еще одного жирного охранника; возможно, миссис Марту Андервуд, директора этой школы; возможно, даже Малколма. А что? Он вполне мог в последнюю минуту успеть на рейс Вашингтон — Канзас-сити и поджидать меня здесь.

Все эти возможности сплелись у меня в голове в какой-то невообразимый клубок: Малколм, позвонивший в мою школу — в мою бывшую школу; Малколм, роющийся в сведениях об учителях в попытке найти разгадку; Малколм, пребывающий в ярости и спешащий на этот распроклятый самолет; Малколм, приехавший сюда, чтобы вернуть меня домой, прежде чем я получу возможность увидеть Фредди. «Закон есть закон, Елена», — заявил бы он мне.

Однако человек, шедший нам навстречу, оказался совсем не жирным охранником, не женщиной и не моим мужем. Мало того, я узнала эти длинные ноги и легкую свободную походку — не торопливую, но и не замедленную, — и поняла, что этого человека я давно знаю.

Рядом со мной резко выдохнула запыхавшаяся миссис Мунсон: «Уфф!» Похоже, она была потрясена появлением этого человека. А вот Руби Джо вроде бы его и не заметила, как не заметила и того, что он забрал у меня тяжеленный чемодан, мягко коснувшись при этом моих пальцев.

— Спасибо, — сказала я, но в душе издала тяжкий стон.

Я отнюдь не слабая женщина. Я много работаю над собой, тренируюсь на беговой дорожке, несколько раз в неделю посещаю спортивный зал и поднимаю тяжести. Мне не нужен мужчина, который носил бы мой багаж, возносил меня на пьедестал и беспокоился, не сломаю ли я свой драгоценный ноготь. Но этот проклятый чемодан, черт возьми, и впрямь был жутко тяжелым! Так что отдала я его с радостью, зато ни малейшей радости не испытала, увидев лицо того, кто этот чемодан у меня забрал.

— Никаких проблем, — успокоил он меня. Легко покачиваясь в его загорелой, мускулистой, натренированной теннисом руке, чертов «самсонит» выглядел так, словно был набит пухом. — Это твой?

— Нет, миссис Мунсон. — И я указала ему на пожилую женщину, которая так и не сумела закрыть разинутый от изумления рот с тех пор, как перед нами появился этот красавец мужчина. — Никак не ожидала, что увижу здесь знакомое лицо.

Александр Картмилл принадлежал к числу тех мужчин, которые хороши собой и прекрасно это знают. Совсем недавно, всего лишь в минувшее воскресенье, я завтракала в обществе этого мужчины и имела возможность понаблюдать, как он прихорашивался и распускал передо мной хвост чуть ли не между каждыми двумя глотками своего декаф-капучино, пока Малколм талдычил о том, кто на прошлой неделе у кого выиграл.

— Я сюда всего на неделю приехал. По чисто врачебным делам, — сказал Алекс и подал свободную руку миссис Мунсон, чтобы та могла опереться.

И мы все вместе продолжили свой путь к административному зданию, тень от которого с каждой секундой становилась все длиннее. Алексу, по-моему, было лет сорок. А может, и пятьдесят или, наоборот, всего тридцать с хвостиком — некоторые мужчины так здорово выглядят, что возраст у них на глаз ну никак не определишь. Мужчины вообще меняются иначе, чем мы, женщины; они не испытывают таких гормональных скачков, отвратительно сказывающихся на сексуальной жизни; и волосы у них не начинают расти там, где не нужно; и они не следят с таким ужасом, как их талия утолщается настолько, что практически перестает существовать. Алекс любезно предложил и наши чемоданы тоже втащить на крыльцо, но я сразу же решительно отказалась и, поблагодарив его, взялась за ручку своего чемодана; то же самое сделала и Руби Джо.

Потом, чуть отступив, она шепнула мне на ухо:

— Не нравится он мне, Елена.

— И мне тоже.

И особенно мне не нравилось то, что у Алекса не возникло на лице ни капли удивления, когда он узнал в новоприбывшей учительнице меня.

Глава тридцать девятая

Алекс оставил нас в вестибюле, одарив всех на прощанье мимолетной очаровательной улыбкой типа «да-да, я знаю, что хорош собой», и исчез столь же внезапно, как и появился тогда на заросшей сорняками дорожке. А мы трое вошли в просторную теплую приемную, старательно обставленную так, чтобы хоть немного уменьшить ее размеры и сделать уютней, дабы посетители могли чувствовать себя «почти как дома». Обтянутые ситцем широкие кресла и полированные деревянные столики существенно уменьшали пространство, а простые светильники с самыми обыкновенными лампочками светились приятным желтоватым светом, а не тем жестким бело-голубым, который чаще всего встречается в современных офисах, буквально вымывая краски из лиц людей, так что они начинают походить на недельной давности трупы. Несколько полированных дубовых дверей вели из приемной в кабинеты персонала. В воздухе витали ароматы лимонной полироли и ароматической смеси из сухих цветочных лепестков.

Если бы я не была такой чертовски усталой и не была одета в мятые шмотки после двадцати восьми часов езды в автобусе, я бы решила, что оказалась в том клубе высокопоставленных дам «Дюпон-Сёркл», который впоследствии превратился в Серебряную школу имени Давенпорта. Однако этот красивый холл как-то не вязался с нестрижеными зелеными изгородями и заброшенными игровыми площадками, которые мы видели, направляясь сюда, а также с той заросшей дорожкой, по которой мы шли от ворот.

— Очень мило, — заметила, озираясь, миссис Мунсон, и Руби Джо скептически хмыкнула — точно так же, как при виде Алекса. По их реакции, пожалуй, невозможно было сразу определить, кто из них шестидесятипятилетняя старуха, а кто девчонка, всего год назад окончившая магистратуру.

Ближайшая к нам дверь распахнулась, и оттуда вышла какая-то маленькая женщина. То, как она была одета, вполне могло служить первой подсказкой, свидетельствовавшей о том, что здесь происходит нечто весьма странное; второй подсказкой оказалась женщина-гора, возвышавшаяся за рабочим столом в глубине кабинета.

Обе женщины были облачены в некую униформу — серая юбка и серый жакет, — уже знакомую мне: такая же форма была на представителях компании «Достойная семья», а также на миссис Флауэрс и миссис Паркс, с которыми мы имели удовольствие общаться вчера утром. Одежда на обеих женщинах — маленькой и большой — сидела просто отвратительно и совершенно им не подходила. На маленькой она висела мешком, а ее смуглой коже придавала болезненный желтоватый оттенок; на большой — той, что сидела за столом, — жакет с трудом сходился на пышной груди, и противный серый цвет делал ее рыхлое бледное лицо еще более бледным. Короче, зрелище было весьма печальное: крайне неудачная одежда для женщин, которые и без того выглядели какими-то несчастливыми.

— Мисс Грей, — представилась маленькая, но сказала это как бы в пространство, ни к кому конкретно не обращаясь. Ну, естественно, Грей[34], — подумала я. — Вещи можно оставить здесь, пока вы будете проходить техническую обработку. — Обработку! Как тунцы на рыбоконсервном заводе!

Нас по очереди стали вызывать в кабинет. Миссис Мунсон пошла первой, пробыла там минут десять и вышла с охапкой серой одежды в руках и таким выражением на лице, словно она никак не может поверить в реальность происходящего. Мисс Грей велела ей подождать и вызвала на обработку Руби Джо.

— Что это? — спросила я, мотнув головой в сторону одежды цвета помоев.

— Вы не поверите, если я вам скажу, — тихо ответила миссис Мунсон и выразительно скосила глаза в сторону мелкой мисс Грей, стоявшей у дубовых дверей на страже.

Так что мы обе замолчали и сидели тихо, пока еще через десять минут из кабинета не выскользнула Руби Джо и тоже с охапкой жуткой одежды, но с иным выражением на лице: создавалось впечатление, словно все это она уже видела раньше, а потому ничуть не удивлена. Мисс Грей, держа в руках список, выкликнула мое имя, и наступила моя очередь общаться с миссис Андервуд.

Правда, наш с ней разговор несколько затянулся и длился явно больше десяти минут — возможно, из-за обручального кольца на моем безымянном пальце; возможно, из-за того, что миссис Андервуд никак не могла уяснить, каким образом я могу быть здесь использована; возможно, из-за того, что я сразу же спросила у нее о Фредди.

— Вы замужем, — сказала она, и это явно не было вопросом, хотя я подозревала, что голос у нее всегда такой же ровный и монотонный, как эти канзасские равнины, даже когда она возбуждена. Впрочем, у меня возникли серьезные сомнения в том, что Марта Андервуд, магистр образования, вообще когда-либо по-настоящему возбуждалась.

Она откинулась на спинку рабочего кресла, но и это мало способствовало увеличению расстояния между ее пышным бюстом и краем письменного стола. Руки ее были по-прежнему сложены на животе, вялые, неподвижные, крупные, больше похожие на мужские — с толстыми пальцами, без колец, без маникюра. Если бы она не заговорила, ее вполне можно было бы принять за манекен или безмолвную статую.

— Да, — подтвердила я. Во всяком случае, двадцать четыре часа назад я еще была замужем. Хотя кто его знает? Мало ли что могло прийти в голову Малколму, когда он узнал о моем бегстве?

— Хм-мм… — Ее глаза переместились на экран компьютера, хотя ни одна другая часть ее тела даже не пошевелилась. Экран был от меня скрыт, но она смотрела только на него. — Значит, вы преподаете естественные и точные науки?

— Да, это так.

Миссис Андервуд вновь обратила на меня свой взор и прищурилась.

— Какая именно область вам ближе?

Я пожала плечами:

— Биология, анатомия, генетика. Кроме того, я могу преподавать изобразительное искусство.

Ее глаза расширились от удивления.

— Вы, должно быть, шутите?

— Нет. В университете я именно этим сначала и занималась. Но потом, как и многие другие, решила сменить специализацию.

Судя по выражению ее глаз, можно было не сомневаться: она, как и Малколм, абсолютно уверена: незачем зря тратить время, часами просиживая в библиотеке и погрузившись в толстые тома с цветными вкладками, как это делала я, потому что студент факультета истории искусств имеет в будущем примерно столько же шансов нормально зарабатывать, как, скажем, изготовитель хлыстов для конных экипажей, очутись он в двадцать первом веке. А то и меньше.

Совершив некое неопределенное движение руками, миссис Андервуд начала что-то печатать.

— Я предлагаю вам основы садоводства и чистописание, — сказала она, не оборачиваясь и стуча по клавиатуре. — Посмотрим, удастся ли вам научить их хотя бы овощи выращивать и писать относительно ровно.

— А когда я смогу повидать свою дочь? — спросила я.

— Что, простите?

— Я спросила, когда я смогу повидать свою дочь, Фредерику Фэрчайлд?

Миссис Андервуд перестала печатать и застыла, как статуя.

— Миссис Фэрчайлд…

— Доктор Фэрчайлд, — поправила я и посмотрела ей прямо в глаза, прятавшиеся за толстыми линзами очков, все время сползавших ей на нос.

— Да, верно. — Однако она не извинилась и даже не попыталась поправить себя. — Давайте-ка уясним сразу несколько вещей. Вы здесь просто учительница, а я — директор. Под моим началом сотни учеников, двадцать учителей, которые ненавидят ту единственную работу, которую сумели получить, и пять бывших инспекторов школ, уже выстроившихся в очередь на мое место, если я не буду осуществлять руководство этой школой так, как мне приказывают из Вашингтона. Я не знаю, как случилось, что мать и дочь оказались в одной и той же школе, но исключений я не могу делать ни для кого. Так что выполняйте свою работу и позвольте мне выполнять мою. — Андервуд решительно встала, давая понять, что разговор окончен.

В дверях я все же обернулась и спросила:

— Скажите, вам действительно нравится ваша работа?

— Не понимаю, какое это имеет отношение к чему бы то ни было.

Передо мной было живое воплощение идеального школьного директора. Точнее, директора государственной средней школы. Если каждый день имеешь дело с сотнями гормонально-взрывных подростков, просто необходимо надеть маску предельной твердолобости и твердозадости и дать окружающему миру понять, что, какое бы дерьмо он тебе ни подсунул, тебе на это плевать. Я, например, всегда подозревала, что в программы подготовки школьных учителей включен некий спецкурс, о котором знают далеко не все. Что-то вроде «Как стать сукой, но при этом сохранить любимую работу».

Марта Андервуд, магистр образования, похоже, решила навсегда принять советы этого спецкурса в качестве нормы поведения.

Поскольку мне больше нечего было ей сказать, я после второй неудачной попытки хоть что-то выяснить насчет Фредди вышла из кабинета, получив свою личную охапку одежды из грубой серой ткани и четкое указание, что форму можно стирать по понедельникам, средам и пятницам.

— У нас здесь не дом моды, а трудовая ферма, — в спину мне сообщила миссис Андервуд, когда я уже закрывала дверь в ее кабинет. И это не шутка! — подумала я, в последний раз обернувшись. Я и сама не могла понять, какие чувства испытывала к этой женщине. Возможно, ненависть. Возможно, жалость. А может, понемногу того и другого.

Глава сороковая

Когда я наконец появилась в холле, Руби Джо и миссис Мунсон только головой покачали.

Да-а, вот это сука! — одними губами сказала я, глядя на них. Но, оказывается, я не поняла их предостерегающего жеста.

— У вас есть мобильный телефон? — спросила мисс Грей. — Или лэптоп?

И я, как последняя дура, тут же вытащила свой телефон, ожидая, пока загрузится логин вайфай и пароль.

Через пять секунд я уже сильно об этом пожалела.

— Здесь ваш телефон будет отключен, — сообщила мне мисс Грей и забрала его у меня.

Итак, моя связь с внешним миром была полностью прервана, и мой телефон отныне будет храниться за очередной дубовой дверью вместе с телефоном Руби Джо. Я не имела понятия, смыслит ли что-нибудь миссис Мунсон в электронных гаджетах и есть ли телефон у нее. Судя по ее виду, вряд ли.

— Она и мой тоже забрала, — шепнула мне миссис Мунсон, словно прочитав мои мысли, когда мисс Грей повела нас по коридору к самой дальней двери. — Мой айфон! Самой последней модели! Целый терабайт памяти! Вся моя коллекция песен Джонни Кеша[35], включая его концертные записи! И все мои фильмы. Меня Мелисса зовут. Можно Лисса. — Она протянула мне руку, и, надо сказать, рукопожатие у нее оказалось довольно крепким. Заметив, какое удивленное у меня стало лицо, Лисса не без ехидства добавила: — А вы, наверно, ожидали, что меня зовут Агнес или Милдред?

Оказалось, что Алекс ждал нас снаружи. Он тут же схватил тяжеленный чемодан Лиссы и протянул руку за моим.

— Спасибо, я сама справлюсь, — быстро сказала я, и мы в сопровождении мисс Грей направились туда, где, как она выразилась, «находятся квартиры персонала».

Хоть мы и пробыли в административном здании всего полчаса, но уже успел наступить вечер, и за задней стеной дома стояла непроницаемая тьма. Я, глядя прямо перед собой, не в состоянии была даже силуэты деревьев различить; лишь подняв голову, я увидела на фоне темного неба обрисованные лунным светом верхушки неких растений, занимавших свободное место между зданиями государственной школы № 46. Впереди, если я правильно определила контуры этой структуры, высилось здание чудовищных пропорций, этакий Голиаф из камня и бетона, если его прочие части были пропорциональны гигантским гранитным глыбам в его основании. В свете стоявшего неподалеку фонарного столба я разглядела надпись на угловом камне: 1895.

— Это наш главный учебный корпус, — сообщила мисс Грей раздраженно-унылым тоном, и это напомнило мне, как моя старшая сестра впервые устроила мне экскурсию по факультетам своего университета. Я тогда была просто потрясена и самим видом тех старинных величественных зданий, каждое из которых принадлежало отдельному факультету, и тем, что целый город был посвящен исключительно учебе и научным занятиям; окна в этих зданиях, как мы увидели, пройдясь вечером по кампусу, светились допоздна, и за ними виднелись головы студентов, занятых серьезной работой.

Помнится, я тогда еще подумала: До чего же университеты, оказывается, похожи на ульи!

Следуя за мисс Грей, мы миновали еще два здания поменьше — это были два кирпичных здания-близнеца, и окна их ярко светились в темноте, но внутри стены в основном были просто белыми. Никаких постеров, никаких плакатов, никаких надписей типа: «Привет! Это твоя комната. Располагайся и чувствуй себя как дома».

И в ярком свете, бьющем из окон, хорошо были заметны вертикальные решетки, прикрепленные снаружи к каждому окну.

— Господи! — прошептала Руби Джо. — И в этом тоже бабушка оказалась права!

— Здесь у нас дортуары, — пояснила мисс Грей, махнув рукой сперва в одну сторону, затем в другую. И мне вдруг вспомнилось коварное предостережение ведущего одного из игровых телешоу: Провалите свой Q-тест и выиграете место в одном из этих дортуаров! — Мальчики в правом корпусе; девочки в левом, — пояснила она.

Мы прошли между этими зданиями, и Лисса шепнула:

— По-моему, больше похоже на тюремные камеры.

А я еще раз обернулась, чтобы снова взглянуть на приделанные к окнам решетки.

Нет, ну не могли же они и в самом деле поставить на окна решетки! Или могли? А может, если это все-таки решетки, то они остались там с тех далеких времен, когда эти здания были построены? Я же видела дату: 1895 год. Теперь эти решетки наверняка насквозь проржавели, а кое-где и осыпались; это всего лишь архитектурный артефакт, историческое напоминание, которое охрана памятников потребовала оставить в неприкосновенности.

Так я убеждала себя. Как легко мы порой способны поверить в некоторые вещи.

Наш маленький отряд, пройдя еще несколько сотен ярдов, оказался перед зданиями чуть меньшего размера, но построенными в том же стиле. Мисс Грей, по-прежнему чувствуя себя гидом, пояснила, что слева от нас столовая, а справа — «резиденции» преподавателей.

Только тут до меня дошло, что я еще и свой дом в три тысячи квадратных футов обменяла на некую жалкую «резиденцию».

Возле учительского дома наша сопровождающая наконец остановилась и сказала, подтвердив мои худшие опасения:

— В шесть у нас ужин. У вас как раз хватит времени, чтобы охрана проверила ваш багаж и выдала вам ключи от квартиры. Вы трое будете жить вместе. Первый этаж, налево от двойных дверей. Погоди-ка минутку, девочка, — вдруг обратилась она к Руби Джо. — Положи вещи на стол. И вы тоже.

Прежде чем я успела хотя бы вестибюль осмотреть, из-за стеклянной перегородки вынырнули двое мужчин. У них на груди не было никаких табличек с именами, а представиться они и не подумали. Швырнув наши чемоданы и сумки на стальной стол, они открыли их и стали рыться в вещах.

— Эй! — не выдержала Руби Джо. — Что это вы делаете, а? Кто вам разрешил рыться в моих вещичках?

И в моих тоже. И в «вещичках» Мелиссы Мунсон. Отвечать они не стали. Просто, расстегнув молнию, равнодушно перекапывали содержимое чемоданов. Никогда за долгие годы брака мои вещи, тем более белье и прочие интимные предметы, не подвергались столь внимательному досмотру. На коробку с тампонами в чемодане Руби Джо они уставились так, словно это блок кубинских сигар. Мелисса сильно вздрогнула, когда один из парней вытащил из ее вещей три фотографии в рамках и начал внимательно их изучать, отгибая заднюю часть каждой, вытаскивая ее из рамки, засовывая острое лезвие между слоями картона, уплотнителя и стекла.

— А это еще что такое? — грозно спросил тот, что рылся в вещах Руби Джо. Он держал в руках прозрачный пластмассовый ящичек, полный каких-то бутылочек, тюбиков и пробирок.

— Это мой набор косметики, — не моргнув глазом, ответила Руби Джо. — Ну там, тушь, основа, мазилки всякие. Краска для волос. А что, вы хотите попробовать?

Он не ответил — просто швырнул ящичек в ее раскрытую спортивную сумку, где и так уже царил полный хаос. Затем он слегка тряхнул сумку, чтоб закрылась, и с силой застегнул молнию. По сравнению с этой чудесной парочкой любой офицер транспортной службы безопасности США должен был бы получить золотую медаль за обходительность.

Мисс Грей еще раз показала нам, в каком направлении нужно двигаться дальше, и Алекс с чемоданом миссис Мунсон проводил нас ровно до дверей нашего будущего жилища. Затем он сказал: «Увидимся за обедом», развернулся и исчез в дальнем конце коридора за какой-то дверью.

Руби Джо только глаза вытаращила.

Я оказалась единственной, у кого была свободная рука; впрочем, и ключ тоже вручили именно мне, так что я первой вошла в наше новое жилище и окинула его взглядом. Все было не так уж и плохо. Во всяком случае, я ожидала чего-то вроде камеры в Алькатрасе пять на девять футов, когда, стоя посредине, с легкостью достаешь руками до обеих боковых стен. Больше всего эта квартирка напоминала обшарпанный номер в мотеле на шесть человек: одна просторная гостиная с кухонькой в углу, посреди которой круглый стол с четырьмя стульями, а у дальней стены довольно широкий раскладной диван-кровать. Окно в этой комнате было, а вот телевизора не было.

Я вкатила свой чемодан на середину спальни, которую нам отныне придется делить. Спальня была столь же скудно обставлена, как и гостиная. Три спальных места — обыкновенная довольно широкая кровать и еще двухъярусная — были поставлены так, что свободного места посредине почти не осталось. Стены в квартире были выкрашены в казенный бежевый цвет.

— А в наших краях даже в самых обшарпанных трейлерах и мебель, и оборудование получше, чем здесь, — заметила Руби Джо.

Первой к окну подошла Лисса. Она раздернула коричневые шторы и закашлялась, потому что с них так и посыпалась застарелая пыль. Лисса стояла у окна и молча в него смотрела. Да, собственно, в словах и не было необходимости.

На каждом окне была решетка.

Мой опыт подсказывал, что решетка обычно служит одной из двух целей. Она либо не пускает людей внутрь, либо не выпускает их наружу. Интересно, думала я с усиливавшимся неприятным предчувствием, с какой целью поставлены на окна эти решетки?

Глава сорок первая

Мы по очереди вымылись; ванная комната — холодный стерильный куб — была явно выгорожена из площади кухни. Вряд ли в бюджете государственной школы № 46 была заложена достаточно большая сумма на обустройство жилых помещений для преподавателей.

Ожидая, пока вымоются Лисса и Руби Джо, я ознакомилась с «Информационным листком», оставленным на круглом обеденном столе.

Ничего удивительного: это оказался, по сути дела, просто список правил.

— У них тут все запирают уже в девять вечера, — рассказывала я потом своим соседкам по комнате, которые вскоре стали для меня самыми близкими подругами. — У главной двери постоянно есть охрана. А все запасные выходы — и это особо подчеркнуто — снабжены сигнализацией, которая тут же включится, если кому-то из учителей взбредет в голову выйти погулять. Что за хренотень, черт побери?

Вряд ли бранные слова были так уж неприятны нашей пожилой Лиссе, потому что она бодро откликнулась из ванной:

— Хренотень — это точно!

— Погодите, там дальше еще интересней, — и я зачитала вслух: — «Обитатели каждого факультетского здания должны придерживаться того этажа, который подобран в соответствии с их половой принадлежностью. Никаких исключений не допускается. Все жилища снабжены датчиками задымления. Курить строго запрещено».

— Так где же нам курить? — удивилась Лисса.

— Очевидно, нигде. — И я еще раз перелистала все пять страниц «Информационного листка». — Здесь ничего не говорится насчет места для курения. Да, и алкоголь, между прочим, тоже ни-ни. Возможно, именно его-то эти два Шалтай-Болтая и пытались в нашем багаже отыскать.

Руби Джо хихикнула.

— Что такое?

— Я тебе потом расскажу. — В глазах у нее светилось коварство. — Ну, чего там еще нам нельзя? Может, нас ждет солдатская стрижка под ноль?

— Больше пока ничего. Только расписание занятий, — сказала я. — Да, и мы обязаны постоянно носить форму. Снимать ее разрешается только у себя «на квартире». «На квартире»! Боже мой! — Я прочитала им вслух еще несколько цитат из «листка» — сплошные грозные директивы: «вы обязаны», «вы должны» и «вы не должны». И нигде мне не встретилось ни одного слова «пожалуйста».

Двадцать четыре часа назад мы с Руби Джо ехали в автобусе, перебрасываясь шутками и постепенно перемещаясь поближе к кабине водителя и подальше от туалета с его отвратительными запахами мочи и дезинфектанта, насколько, конечно, нам могли позволить размеры нашего «рысака» и количество освобождавшихся мест. А сорок восемь часов назад я ела жареного цыпленка и пила искристое испанское вино, и мой муж вовсю притворялся, что в его блестящем семействе все в полном порядке.

Сейчас я чувствовала себя далеко не блестяще. Особенно когда сменила свое мягкое синее платье из джерси на мерзкую серую форму. Юбка и жакет сидели отвратительно, оказались страшно тяжелыми, а грубая ткань раздражала кожу.

— Да грошовые они, эти шмотки, сразу же видно! — возмутилась Руби Джо.

Но я уже почти забыла о грошовых шмотках. Голова моя была полна поистине «стодолларовых» мыслей, начиная с того, сколь сильно, должно быть, Энн меня сейчас ненавидит, и кончая тем, какое именно временное помешательство заставило меня собрать свои вещи, сесть в тот жуткий автобус и ехать через полстраны, не имея ни малейшего представления о том, во что я могу вляпаться.

Возможно, все матери полусумасшедшие. Возможно, это часть той сделки, которую мы заключаем, когда решаем позволить своему телу стать вместилищем и питательной средой для растущего ребенка; когда лежим, широко раздвинув ноги, и наши внутренности скручиваются узлом от боли; когда мы без конца тужимся, тужимся, тужимся, и нам уже начинает казаться, что силы совсем кончились; когда мы много ночей подряд бодрствуем, устроившись в кресле-качалке или на козетке возле рожденного нами крошечного существа, и покрываемся испариной при малейших изменениях в его аппетите, весе или температуре его тела.

Да, я совершила безумный поступок, приехав сюда. Но не менее безумный поступок я совершила бы, оставшись дома.

И теперь, так или иначе, выбора у меня не было.

Мы надели пальто и снова потащились по пустому коридору к выходу, мимо уже знакомых нам Шалтай-Болтаев. Если выбор сделан, все прочие варианты значения не имеют.

В столовую мы вошли последними. Там уже было полно народу, и миссис Андервуд посмотрела на нас весьма сердито, хотя когда я глянула на часы, то оказалось, что мы опоздали максимум на пять минут. Человек пятнадцать — мужчины и женщины в серой форме — уже сидели за столами; за каждый столик садились четверо. Две пожилые уборщицы поспешно принялись вытаскивать для нас дополнительные стулья из-за того стола в передней части столовой, откуда миссис Андервуд и мисс Грей вели наблюдение за всем помещением. Для детей — их было более сотни — были поставлены длинные скамьи без спинок, на которых они сидели довольно тесно, уставившись в стоявшие перед ними тарелки.

Перед глазами у меня мелькали тысячи, десятки тысяч сценок, виденных мной ранее в школьных кафетериях. Эти воспоминания перетекали одно в другое, точно смонтированные куски клипа: вот третьеклассники сдирают с бутербродов ломтики копченой болонской колбасы, съедают их, свернув трубочкой, а в хлебном мякише проедают дырку; вот баскетболисты из команды старшеклассников, продолжая одной рукой стучать по мячу, успевают одновременно откусывать чудовищные куски от больших красных яблок; вот компания местных умников, «яйцеголовых», устроилась поодаль от остальных, разбирая какое-то сложное алгебраическое уравнение; а вот неизбежные драки с использованием реквизита, принесенного для уроков домоводства.

Мне были так хорошо известны все звуки и запахи школьных столовых, что одного лишь взгляда на столовую государственной школы № 46 оказалось достаточно, чтобы понять: здесь все иначе, все здесь как-то неправильно.

Какой-то мужчина, худой, хрупкий и чуть ли не горбатый, согнулся над своей тарелкой, но глаза его так и шныряли туда-сюда — казалось, он следил за поединком стремительно движущихся теннисистов. Когда он поднял руку с зажатой в ней вилкой, я обратила внимание, что на руке у него всего три пальца. Рядом с ним сидела женщина с густыми черными волосами, в которых виднелись седые пряди. На губе у нее был заметный шрам, явно оставшийся после операции по устранению «волчьей пасти». Если не считать этого шрама, она была очень красива.

Среди обедающих были толстые мужчины и лысеющие женщины, люди с уродливыми крючковатыми носами и скошенными подбородками. А в дальнем углу четверо молодых людей, на лицах которых еще сохранились шрамы от многочисленных юношеских прыщей, о чем-то шептались, близко склонившись друг к другу, но моментально выпрямились и умолкли, когда миссис Андервуд попала в них испепеляющей молнией своего взгляда. Рядом с нашим столом виднелись колеса автоматического инвалидного кресла.

В общем, здесь царило то же разнообразие, что и во всех прочих столовых, которые мне доводилось видеть раньше, за исключением одной, но весьма существенной, отличительной детали: всякое разнообразие в этой комнате имело отношение к тому или иному варианту ущербности или безобразия.

Мелисса тоже обратила на это внимание, потому что, склонившись к моему уху, шепнула:

— Какая жалость, что нельзя прямо сейчас сказать: «Господи, слава тебе! Мы больше уже не в Канзасе!»

— Это точно, — тоже шепотом откликнулась я.

Дети были разного возраста — от первоклашек с вытаращенными глазами до долговязых старшеклассников, которые все еще растут, пытаясь достигнуть порога взрослости. Я пробежала глазами по тому ряду, где сидели девочки, и увидела Фредди.

И время для меня тут же остановилось. Все, что происходило далее, воспринималось мной как нарочито замедленное перемещение неких слайдов, которые с точно рассчитанной скоростью показывал мне некий невидимый оператор.

Первыми пришли в движение мои ноги — правая, левая, шажок, еще один. Затем сама собой на моей физиономии расплылась улыбка чуть ли не до ушей. Затем я, возможно, издала какое-то восклицание. Впрочем, возможно, мне это только показалось — «саундтрек» этого странного «фильма» вообще напоминал серию неких приглушенных подводных шумов. Моя рука сама собой погрузилась в карман жакета и извлекла оттуда пакетик печенья, захваченный мной из дома. Это было любимое печенье Фредди.

Еще шажок и еще, и вдруг остановка кадра.

Сперва я увидела ее туфли, затем тонкие золотистые волоски у нее на лодыжках, затем ее колени с маленькими побелевшими шрамами, оставшимися от детских забав и падений. Затем я обняла ее, вдохнула знакомый родной запах — запах простого мыла и детского тела, — и он наполнил мою душу до краев. А когда Фредди шепотом произнесла одно-единственное слово — мамочка! — я лишь с огромным трудом удержалась от слез.

Потом она сказала: «Я так тебя люблю!», и мысли мои рассыпались на миллион осколков. Мне хотелось сказать ей — и пусть все это была ложь, но ложь во спасение! — Я забираю тебя домой. С тобой больше никогда ничего плохого не случится. Мы будем жить у бабушки с дедушкой, и все у нас будет просто чудесно.

Ничего этого я, разумеется, не сказала, но чувствовала, что Фредди буквально считывает мои мысли. В эту минуту она была моей живой девочкой, а не просто картонной фигуркой в серой одежде, и она так горячо обнимала меня своими маленькими ручками…

Ах, если б можно было еще какое-то время не размыкать объятья.

Но нет.

Я почувствовала, как на моем запястье крепко сомкнулась чья-то рука, услышала хруст пластмассовой упаковки, когда у меня отняли тот пакетик печенья, буквально вырвали из моей цепкой хватки.

Казалось, эта сцена была объемной — она разворачивалась вокруг меня, передо мной и внутри меня, как бы набирая скорость. Миссис Андервуд стояла неколебимо, как скала, перекрывая мне доступ к дочери, которая, если я все-таки правильно воспринимала окружающую действительность, тряслась крупной дрожью. Фредди, одетая в серую форму с передником, которая была ей велика по крайней мере размера на два, казалась такой маленькой.

— Пока вы будете у меня работать, усвойте для начала хотя бы одно, доктор Фэрчайлд, — медленно произнесла миссис Андервуд, уводя меня от Фредди и подтаскивая к раздаточной стойке. И она решительно, жестким движением извлекла из стопки поднос и поставила его на металлическую поверхность. — Вы непременно должны это усвоить. Особенных здесь нет. Ни одного. — В руке она по-прежнему сжимала пакет с печеньем, предназначенный для Фредди.

Но отняла она у меня гораздо больше, чем этот пакетик с печеньем.

Глава сорок вторая

ТОГДА:

Мне было четырнадцать, когда я познакомилась с Малколмом, и я всего вторую неделю училась в старшей школе. Было время ланча, и я сидела в одиночестве — читала и одновременно ела сэндвич с сыром. Но буквально каждые пять минут мне приходилось положить либо книгу, либо сэндвич, чтобы поднять постоянно сползавшие на кончик носа очки, которым вообще-то полагалось находиться на переносице. Но на самом деле я не столько читала или ела, сколько исподтишка наблюдала за своими одноклассниками, которые, в свою очередь, наблюдали за мной. И я, замечая их взгляды, мечтала об одном: исчезнуть, спрятаться, слиться с линолеумом на полу и стоящими на нем пластмассовыми стульями.

Малколм, тощий, с торчащими вперед зубами, с острым кадыком, который еще довольно долго будет сильно заметен у него на горле, притащил свой завтрак в мой угол и уселся рядом. Над другими столами тут же поползли шепотки, достаточно громкие, чтобы их можно было расслышать, и достаточно язвительные, чтобы побольнее задеть.

— Не знаю, как ты, — сказал Малколм, ставя свою тарелку на стол напротив меня, — а я запросто с этими справляюсь, играя в одну игру.

— Повезло тебе, — сказала я. — А я так просто мечтаю исчезнуть.

— Ну, это не самая лучшая игра. Могу предложить кое-что поинтересней. — И он указал на тот столик, за которым устроились самые популярные в школе девицы. На них были невообразимо короткие разлетающиеся юбчонки, из-под которых виднелись невообразимо прекрасные загорелые бедра. — Они же глупые. Глупые. Глупые. — Произнося это слово, он так энергично двигал подбородком, словно бормотал считалку, и девицы по очереди «вылетали». — Вот скажи: если в этом здании случится пожар, то, по-моему, вон тем трем дурам вполне можно позволить сгореть, правда?

— Да! — с энтузиазмом откликнулась я.

Малколм пошарил глазами по комнате и уставился на компанию школьных пижонов.

— А вон те тратят жизнь совершенно бессмысленно, — сказал он, мотнув головой в сторону «звезды» школьной баскетбольной команды. — Ну что, сжигаем или спасаем?

— Сжигаем!

— Хорошо. Итак, правила ты усвоила. Теперь сама выбирай кого-нибудь.

Я внимательно осмотрела кафетерий, и мой взгляд остановился на девушке года на два старше меня, которая, помнится, смеялась, что я дважды за неделю надела одно и то же платье.

— Вон ту. С большими серьгами. Маленькую Мисс Богатую Богачку.

— Отличная кличка!

И мы продолжали эту игру, пока не «сожгли» в кафетерии всех до одного; «в живых» остались только мы сами и один парнишка из математического клуба, которого Малколм считал отнюдь не бесполезным и абсолютно безвредным. За пятнадцать минут мы избавились от всевозможных «задниц», «идиотов» и «уродин» (как именовал их Малколм), а также и от всех прочих, если находился тот или иной предлог для ненависти или презрения. Мы вычеркнули из жизни даже подавальщиц и всего лишь на том основании, что все они были «жирные».

— Ну что, лучше стало? — спросил Малколм, когда мы с ним — гипотетически, конечно, — остались в зале почти единственными.

— Лучше. Но ведь не можем же мы и в самом деле их всех сжечь.

— А что, у тебя есть идея получше? — В его глазах сверкнуло коварство.

— Ну… — начала я и вдруг подумала, что с удовольствием нырнула бы в эти глаза и поплавала там, — а если, скажем, все это перевернуть наоборот, то есть сделать так, что все эти тупые красотки будут вынуждены, например, стоять в очереди, чтобы получить ланч? Или им придется дополнительно за него платить?

Вскоре мы с Малколмом, конечно, повзрослели и даже отчасти влились в коллектив. Но к концу моего первого года в старшей школе наша идея о разноцветных ID-картах окончательно оформилась. И, как ни удивительно, уже следующей весной нечто подобное было действительно введено во всех школах Мэриленда. Мы оба, естественно, получили золотые карты, которые давали некие привилегии: например, бесплатные билеты на танцевальные вечера, обслуживание в первую очередь в школьном кафетерии и право на отдельную комнату отдыха. Малколм любил в шутку говорить, что это очень похоже на классы рассадки и обслуживания в самолетах.

— Если эта насмешница Марджи Миллер захочет скушать на ланч что-нибудь получше, то пусть получше и учится, — сказал он как-то, заметив, как Марджи стоит в самом конце длинной очереди. — Как и эти мальчики-красавчики.

Возможно, именно старые шрамы на душе и заставляли меня идти все дальше по этой дорожке. Я слишком хорошо помнила издевательства и насмешки по поводу моих старых платьев или якобы странной еды, которую давала мне с собой мама. А может быть, сказывалось и постоянное влияние Малколма, который не давал как следует зажить моим старым ранам и даже нарочно посыпал их солью, чтобы они оставались воспаленными и болезненными, а я не забывала, как обращались со мной «первые красавицы» нашей школы, пока сами не оказались на моем месте. Возможно, впрочем, я и сама тогда вела себя как настоящая сука — во всяком случае, я всегда довольно улыбалась, когда Малколм говорил о других гадости.

Но тогда я даже представить себе не могла, к чему все это приведет. Да и никто не мог этого знать.

Глава сорок третья

— Может, у нее в кабинете висит целая таблица наказаний за всевозможные проступки и нарушение правил? — тихонько сказала Руби Джо, взяв еще два подноса и поставив их в ряд на стальном прилавке. — Например, три раза нарушил правило — получаешь в лоб деревянным половником.

Я хорошо ее слышала и даже уловила в ее словах некую шутливость, но смеяться мне что-то не хотелось.

Мелисса обняла меня за плечи.

— Ох, деточка, — только и сказала она, двигая заодно и мой поднос.

На обед полагался ломтик мяса, некая слизистая субстанция, которую называли картофельным пюре, и целая гора консервированной кукурузы. Когда мы начали озираться в поисках трех свободных мест, миссис Андервуд опять нахмурилась и выразительно постучала пальцем по циферблату наручных часов.

Я улыбнулась приблизительно в ее сторону, думая о том, с каким удовольствием затолкала бы эти часы ей в глотку. Или слегка помогла бы им туда провалиться.

Руби Джо уже успела рассказать Мелиссе о Фредди, так что теперь у меня с обеих сторон была сочувственная поддержка.

Мы потащили свои подносы через весь обеденный зал к единственному столу, где были свободные места, и оказалось, что это стол Алекса. В столовой сразу возник легкий шум удивления, который, впрочем, мгновенно смолк, как только мы сели.

Присутствие Алекса жутко меня раздражало, но союзник есть союзник, хотя я, конечно, не могла не замечать того, что его взгляд, едва он отрывается от чтения каких-то деловых бумаг, похотливо скользит по моим ногам. Я даже попыталась дружески ему улыбнуться, и он улыбнулся в ответ, но тут же вернулся к своим бумагам, деликатно предоставив нам возможность беседовать друг с другом.

Я пару раз украдкой все-таки посмотрела туда, где сидела Фредди, зажатая между двумя девочками постарше. Она, разумеется, ничего не ела; сидела, сгорбившись и уставившись в тарелку с нетронутым куском мяса и липкой гадостью, именуемой пюре. Сейчас стало как-то особенно заметно, насколько ей велика эта школьная форма, она почти исчезла в ней, и я не на шутку встревожилась: а съела ли она хоть что-нибудь за минувшие двое суток?

Без четверти семь раздался звон колокола, сигнализировавший об окончании ужина. Дружно, точно на уроке хореографии, дети отодвинули свои скамьи, встали и повернулись лицом к дверям. Никакой болтовни, никаких девчачьих ссор шепотом, никаких дурацких мальчишеских шуток — тишина и порядок. Дети моментально собрались в две — строго по гендерному принципу — шеренги, и мне на мгновение стало интересно: а куда миссис Андервуд помещает детей-транссексуалов, бисексуалов или тех, кто вообще не подходит под определение «он» или «она»? Как она решает подобные вопросы?

Скорее всего, никак.

Когда Фредди проходила в дверь вместе со своей группой, я заметила у нее на руке почти у самого плеча пурпурную повязку. Ничего такого среди ее вещей я припомнить не могла, хотя именно я укладывала ей чемодан в понедельник утром; и потом, Фредди никогда не была фанаткой пурпурного цвета. Это любимый цвет Энн; Фредди предпочитает зеленые и синие оттенки.

На учениках, как оказалось, были и другие повязки — желтые, красные и синие. Прямо-таки целая радуга. Мальчики и девочки парами чинно проследовали за парой весьма достойных матрон в коридор. Я обратила внимание, что у обеих девочек, что сидели рядом с Фредди, повязки были синие. Ко мне подкатил на инвалидном кресле какой-то маленький мальчик — если б он встал, то вряд ли оказался бы выше Фредди ростом. Оказывается, это его инвалидное кресло было спрятано за нашим столом. У этого мальчика было вообще две повязки: пурпурная и темно-синяя. Девичью шеренгу замыкала высокая стройная девушка лет шестнадцати-семнадцати на вид, но с уже заметным животиком. У нее единственной повязка на рукаве была ярко-красная.

— На что это ты смотришь? — спросил Алекс, заметив мой пристальный взгляд.

Руби Джо тут же довольно сильно пнула меня под столом в лодыжку.

— Да так, ни на что. Просто смотрю на детей, — ответила я, оттолкнув свой поднос как можно дальше от себя. Кукуруза была вполне съедобной, но даже ее у меня на тарелке все-таки осталось довольно много. Судя по тому, что я видела из окна автобуса, в нашем рационе в ближайшее время преобладать будет именно кукуруза.

Я как раз собиралась что-то сказать Руби Джо, когда вдруг заметила, что в обеденном зале происходит нечто странное.

Эту странность, впрочем, мне следовало бы заметить сразу, как только я сюда вошла. Дело в том, что все присутствовавшие в столовой очень старались не смотреть в нашу сторону. Они так сильно старались, что в итоге получалось наоборот.

И смотрели они все только на меня.

Глава сорок четвертая

Миллион вопросов готов был сорваться у меня с языка, но первое, что я спросила у Руби Джо, когда мы наконец вышли из столовой и двинулись по тропинке в свой корпус: часто ли она пользуется косметикой? До меня вдруг дошло, что она, притащив с собой косметичку размером с небольшой чемодан, особой любви к макияжу не питает. Во всяком случае, я не видела, чтобы она хоть раз эту косметичку открыла.

— По-моему, ты вовсе не из числа нарисованных красавиц, — сказала я.

— Ах, вот ты о чем, — усмехнулась она. — Когда домой придем, я тебе все покажу. Если хочешь, конечно.

Я очень этого хотела. И чувствовала, что мне еще не раз придется интересоваться косметическими запасами Руби Джо, потому что Алекс после обеда ходил за мной как тень, бросая на меня эти свои «особые» взгляды. Похоже, для него не имело никакого значения, что одета я теперь в какой-то серый мешок; он не раз видел меня и в коротких платьях, и даже в юбочках для тенниса, а память у него наверняка отличная. Интересно, думала я, сообщит ли он Малколму, кого он встретил среди новых преподавателей школы № 46? А может — что было бы, пожалуй, еще хуже, — утаит эту информацию, надеясь, что это сыграет ему на руку? Трудно сказать, что сильней меня беспокоило.

Алекс, проводив нас, попрощался и, пройдя через общую гостиную, исчез где-то в дальнем конце коридора. Народу в гостиной к этому времени собралось не много; облаченные в серое мужчины и женщины присаживались на отвратительные комковатые диваны и кресла, но разговаривали в основном шепотом; вполголоса они осмелились говорить лишь после ухода Алекса.

Выбрав какую-то женщину примерно моего возраста, я спросила, не знает ли она, как долго Алекс Картмилл планирует здесь оставаться.

— Не знаю. — Она удивленно пожала плечами. — Он ведь только вчера вечером приехал. Вроде бы для создания какой-то клиники. Однако у меня встречный вопрос: что вы-то здесь делаете? Вы ведь жена того самого, который с этой Синклер работает, верно?

— Да, это я. Виновна по ассоциации. — Пожалуй, я сказала это чересчур громко.

Но женщина не засмеялась и даже не улыбнулась.

— Ну что ж, моя дорогая, в таком случае позвольте мне дать вам небольшой совет — от всех нас, — она тоже повысила голос, и дюжина голов разом повернулась в нашу сторону. — Вы к нам не лезьте. Мы не хотим иметь с вами ничего общего. — И она, резко мотнув головой, направилась к двери, а следом потянулись и все остальные. Комната мгновенно опустела, и я снова осталась в обществе Руби Джо, Лиссы и включенного телевизора. До меня еще успело донестись из коридора слово «сука». И кое-что похуже.

Руби Джо, пристроившись в одном из самых комковатых кресел, щелкнула пультом, и на экране появилась реклама отбеливателя для белья.

— А ты, похоже, весьма популярная личность, — сказала она, глядя, как молоденькая и хорошенькая домохозяйка, сияя, добавляет в воду волшебный порошок для удаления пятен, сперва продемонстрировав всем перепачканные джинсы и покрытый отвратительными пятнами воротник рубашки.

— Так бывает, когда выходишь замуж за чудовище.

— Ох, с каким удовольствием я бы этого ублюдка закопала!

— Это не так-то просто сделать, — возразила я и рассказала ей об Энн и об угрозах Малколма.

— Сегодня у нас королева Мадлен, — сообщила Мелисса, упав на диван со мной рядом. — Внемлите, подданные, нашему славному министру образования, ибо крепка ее любовная связь с компанией «Достойная семья»!

Руби Джо застонала, словно у нее вдруг заболели все зубы, когда ярко-синий, оттенка «электрик», костюм Мадлен Синклер заполнил плоский телевизионный экран. А я, устроившись поудобней и откинувшись на очень странные диванные подушки, твердые и мягкие одновременно, стала размышлять о том, действительно ли Мадлен во все это верит, или же компания «Достойная семья» платит ей такие деньги, что любой бы начисто позабыл, во что он должен верить и почему. Я просто не могла представить себе хоть одного человека — кроме Малколма, пожалуй, — который принял бы за чистую монету то, что несет эта женщина. Точнее, то, что она пытается нам всучить. Мне страшно захотелось ее выключить и включить что-нибудь другое, все равно что. Что-нибудь отупляющее, вроде «Колеса фортуны» или сериала «Остаться в живых» — это было бы в самый раз.

Моя мать сказала бы, что это самое лучшее, что можно смотреть по телевизору. И Ома сказала бы то же самое. И любой из моих европейских предков, десятилетиями живших в аду.

— И для того, чтобы мы могли двигаться вперед, — вещала Мадлен, так и оставшаяся на экране, — нам пришлось совершить несколько смелых, даже рискованных, шагов. Но смелость и готовность к риску — это как раз то, что нам необходимо. Всем нам. И именно сейчас. — Она особо выделила голосом слова «вперед», «необходимо», «сейчас» и «всем нам». Риторикой, надо признать, Мадлен Синклер владела безупречно. Был в ней этот вдохновляющий проповеднический пыл.

Радостное оживление аудитории явно не было искусственным. Еще бы! Тысячи людей собрались сегодня вечером в концертном зале Центра Кеннеди, чтобы вживую послушать выступление министра. Телекамеры, скользя по рядам зрителей, старательно отслеживали расцветающие на лицах улыбки. Например, моложавая пара с идеальными зубами хлопала особенно громко и долго. Какая-то семья из пяти человек так и застыла, держась за руки. Несколько мальчишек — судя по возрасту, ученики старших классов, — устроившихся в последнем ряду, пронзительно засвистели, сунув два пальца в рот.

— Вот в чем вопрос: когда же, наконец, мы скажем «довольно»? — Мадлен сегодня явно была в ударе и с удовольствием угощала толпу всем тем, чего эта толпа жаждала. — Когда мы поднимемся на борьбу за лучшую Америку? За лучшую семью? За лучшего человека? — И снова слова «Америка», «семья», «человек» прозвучали почти физически ощутимо.

И снова раздались приветственные крики и пронзительный восторженный свист.

А ведь эта женщина еще ничего толком и не сказала.

— Как же они ее любят, — удивилась Лисса. — Прямо-таки поклоняются ей, точно туземцы своим богам.

— С чего ты так решила?

— А ты посмотри. — Она говорила со мной, не отрывая глаз от экрана.

И я посмотрела.

— Ну и что? — сказала я. — Самые обыкновенные люди… — Слова еще не успели сорваться у меня с языка, а я уже поняла истинный смысл этого слова — обыкновенные.

Мадлен все продолжала петь сладкую песнь о достойной семье и замечательных людях, и телекамеры вновь принялись сканировать аудиторию. Мне показалось, что есть что-то неправильное в одинаковости лиц этих людей, радостно что-то выкрикивающих, а потом я поняла: просто все они друг на друга похожи — аккуратно подстрижены и одеты в свежевыглаженную хорошую одежду в стиле кэжуал, да и цвета были светлые и приятные, в основном белый. Короче, ничего общего с теми, что всего час назад сидели за столиками столовой школы № 46. На экране была воплощенная в жизнь идея нового высшего класса, рожденная Мадлен Синклер.

Но ведь это была также и идея Малколма. А когда-то — и моя собственная.

Мне казалось, что Мадлен смотрит прямо на меня, и в ее глазах я читала обвинение. Ты же ничем от меня не отличаешься, Елена, не так ли? — вполне могла бы сказать она.

— …и потому я с радостью и гордостью могу сообщить вам о ключевых направлениях работы FBP, — донеслось до меня из телевизора. — Совместная работа с экспертами Института геники и представителями компании «Здоровье женщины» позволила нам…

Я искоса глянула на Лиссу.

— FBP? Это еще что такое?

— Family Betterment Program[36], — шепотом ответила она. — Разве вы не следили?

— Да, конечно. Просто, должно быть, отвлеклась на секунду.

А Мадлен, еще более воодушевленная, тоном харизматичного проповедника перечисляла:

— Итак, первое — это английский язык.

Собравшаяся в Центре Кеннеди толпа радостно взревела.

— Простой, экономичный и своевременный, — продолжила она, кивая своим слушателям в знак одобрения. — Теперь второе. Наши друзья из Института геники проделали огромную работу, и я могу с радостью сообщить, что первая партия пренатальных тестов на IQ нового поколения готова к широкому использованию. Это один из основных шагов по определению врожденных дефектов еще до того, как они кому-то сильно испортят жизнь.

Снова раздались бурные аплодисменты, а Мадлен, заглянув в свои шпаргалки, сказала:

— Поскольку мы уже затронули тему Q-тестирования, давайте перейдем к вопросу номер три. Мы намерены гораздо чаще проводить генетические тесты, начав с нескольких особых групп населения. И опять же с целью улучшения народонаселения Америки в целом, а значит, и улучшения семей и их потомства.

В первых рядах, где сидела пресса, сразу же взметнулось несколько рук. Когда их поймала камера, то в третьей слева женщине я узнала журналистку Бониту Гамильтон, худую как щепка, которую Малколм всегда именовал не иначе, как «эта», и говорил, что ей «пора оставить свои дерьмовые попытки вмешиваться в дела правительства и поскорее сесть на поезд здравомыслия».

Улыбка Мадлен сразу померкла, и она ровным голосом сказала:

— Я отвечу на вопросы после того, как закончу. Спасибо.

Но мне показалось, что ее безупречная внешняя «облицовка» все же дала трещину.

— Тема номер четыре… — продолжила Мадлен. Эффектная пауза. — Вам, дамы, это должно быть особенно приятно. — Улыбка. — Нами одобрен федеральный грант для компании «Здоровье женщины». — Еще одна эффектная пауза. — Отныне все варианты обслуживания беременных, обеспечиваемые нашим новым партнером, будет покрывать ваша программа страхования, причем вне зависимости от наличия у вас направления из Института геники. Уже с завтрашнего дня все будет покрыто на сто процентов за счет этого гранта. Никаких вычетов, никаких дополнительных расходов. Ни цента из вашего кармана. А теперь я отвечу на некоторые из ваших вопросов.

Рука Бониты взлетела первой, но Мадлен ее проигнорировала. Один раз, два, три. Другие вопросы она отбивала с ловкостью циркового акробата, кружа вокруг сути, но никогда не давая ясного ответа. Почти каждая фраза, слетавшая с ее уст, включала слова «лучше», «достойней», «величие», «движение вперед».

Однако определяющей характеристикой Бониты Гамильтон являлось то, что она никогда не играла по чужим правилам. Так что когда ее рука взмыла в воздух в седьмой раз, а Мадлен, в очередной раз проигнорировав журналистку, обратилась к аккуратной женщине с жеманной улыбкой, сидевшей на два кресла дальше в том же ряду, Бонита попросту встала и выпрямилась, продемонстрировав все шесть футов своего роста.

— По-моему, я просто влюбилась в эту женщину, — с восхищением сказала Руби Джо.

— Доктор Синклер, — не дожидаясь разрешения, заговорила Бонита, — не могли бы вы подробнее рассказать о том, какие особые группы населения вы имели в виду?

— По-моему, я уже достаточно сказала на эту тему, мисс Гамильтон.

Но мисс Гамильтон, похоже, сдаваться не собиралась.

— Хотя бы несколько примеров.

Мадлен старательно растянула губы в искусственной улыбке.

— Но я же сказала…

— И все-таки что имеется в виду? Тюрьмы? Сиротские приюты? Места, где живут беженцы? — Бонита, сделав крошечную паузу, с фальшивой сердечностью улыбнулась прямо в камеру и закончила: — Или, может, государственные школы?

— Мы находимся в процессе определения этих групп населения. Все. Спасибо. — Отчасти скрытая кафедрой, Мадлен Синклер несколько оплошала, не успев сразу гордо выпрямить спину. Да и в голосе ее тоже как бы возникла крошечная трещинка.

— Спасибо, госпожа министр, — сказала Бонита и села на свое место. Но тут же снова вскочила: — Ах да, еще кое-что! Но это вопрос, скорее, к госпоже Пеллер. — И она повернулась в ту сторону, где сидела Петра Пеллер. — Как вы, то есть Институт геники, пришли к такому названию для вашей компании? Мне это всегда было очень интересно.

А мне вот нет — особенно после того, что Ома рассказала о своем дядюшке Эугене. И после того как я разыскала в интернете настоящее название этого института. Он назывался «Институт антропологии, человеческой наследственности и евгеники имени кайзера Вильгельма».

Евгеника. Наука, занимавшаяся родовитостью, выявлением «хороших родо́в».

Вся болтовня Мадлен Синклер насчет лучшей Америки, достойных семей и улучшенного человека сплеталась в одну ужасную, тошнотворную концепцию.

— Моя бабуля еще в пятидесятые годы училась в одной из тех самых государственных школ, — сказала Руби Джо, ткнув пальцем в экран телевизора как раз в ту минуту, когда Мелисса щелчком выключила его. — Похоже, мы тоже в это дерьмо угодили.

Глава сорок пятая

Я вспоминала, как когда-то в далеком прошлом целых четыре года пыталась постигнуть американскую историю, и первое, что приходило мне в голову, это бесконечные даты и имена американских президентов. Потом, конечно, всплывали еще какие-то даты, убийство какого-то эрцгерцога, ставшее причиной мировой войны, множество неясных фактов и последовательностей, перечисление аннексированных территорий и снова даты, даты.

То, о чем рассказывала нам сейчас Руби Джо, определенно не входило в программу курса лекций по истории, но вполне соответствовало всему тому, о чем я успела прочесть в книгах Малколма и в интернете, когда была у родителей. Разница была лишь в том, что рассказ Руби Джо давал этому кошмару вполне реальное название.

— Бабуля говорит, фургоны для тестирования приезжали несколько раз в год. Тестирование заключалось в основном в том, что всякие противные тетки заставляли детей отвечать на целую кучу абсолютно дерьмовых вопросов. — Руби Джо опасливо глянула на Лиссу. — Ох, простите, моя мама всегда говорила, что у меня грязный язык!

Лисса засмеялась.

— Ничего, говори. Меня твой язык ничуточки не смущает.

— И согласно решению Верховного суда, было объявлено, что трех поколений «имбецилов» вполне достаточно, — продолжила Руби Джо. — Это сам мистер Оливер Венделл Холмс[37] сказал. Холмс, не Гитлер! Можете вы в такое поверить? — Она умолкла и довольно долго пила воду. Потом возобновила свой рассказ: — В общем, бабуля моя прыгнула в автобус и поехала куда глаза глядят. Вы бы и «ой!» сказать не успели. Понимаете, у них был целый список нежелательных, основанный на результатах тестирования и на чем-то там еще. А бабушка была далеко не дура. И отнюдь не «имбецилка», как они выражались. Просто у нее бывали иногда приступы дурного настроения, понимаете? Ну, примерно такие, которые сейчас запросто таблетками лечат. Попринимайте седативные, говорит вам доктор, и все. А тогда никаких таких таблеток не было. Зато учреждений всяких было полно. Сотни.

И я вдруг вспомнила, как моя мать рассказывала о школе в Массачусетсе, а Малколм пренебрежительно остановил ее раздраженным «пока никто не жаловался».

— И представителей этих учреждений много в наш город приезжало, — продолжала Руби Джо. — Со своими тестами, блокнотами и высокомерно-презрительными манерами. Ну, сперва-то они, как говорила моя бабушка, были не слишком высокомерными. Это в основном были женщины, и они без конца улыбались, сияли прямо как солнышко и даже леденцы детям раздавали после прохождения теста. Правда, в той государственной школе, куда они ее отправили, никаких леденцов уже не было. И никаких улыбок тоже.

Вскоре мы выяснили, что бабушка Руби Джо по матери, точнее ее прабабушка, провела в той государственной школе два года и все потому, что несколько неучей, приходивших в восторг от проводимых ими тестов, решили, что без нее мир стал бы лучше. Вообще все, о чем целых полчаса рассказывала нам Руби Джо, звучало как убогая научная фантастика, но, увы, фантастикой это не было.

— Но ей же удалось выбраться оттуда? Для нее все кончилось благополучно? — спросила я.

— Ну, я же перед вами, разве это не доказательство? Руби Джо Прюитт, дочь Лестера Прюитта, первенца Бетти Энн Прюитт. Только меня вполне могло бы и не быть. Так что да, бабуля вовремя оттуда смылась.

Мелисса и я вопросительно на нее посмотрели, и Руби Джо, презрительно прищурившись, словно мы сами должны были обо всем догадаться, сказала:

— Да, все получилось супер-пупер, только вот что меня поражает: как это вы ухитрились совсем ничего не знать, какова жизнь там, откуда я родом? А теперь извините, но мне просто необходимо чуточку выпить. Я щас. — И она выскользнула из гостиной, оставив нас наедине с мертвым телевизором. В тишине слышалось только, как какой-то жук скребется в дальнем углу в поисках более темного и надежного убежища.

Этот жук заставил меня вспомнить о Дарвине, который писал обо всех этих мелких живых существах, что выползали из ила и грязи и постепенно менялись, приспосабливаясь к окружающему миру. В основном, правда, я думала о том, действительно ли нетерпимость к чужому, иному, у нас врожденная, или же ненависти к чужакам нужно учить. Я думала о Малколме, о его поистине беспредельном высокомерии. Я думала о том, какой я сама была в детстве и юности.

И я спросила у Лиссы:

— Неужели мы действительно такие? Мы, люди? Потому что если это так, то я бы, наверное, хотела быть кем-то иным. — Кем угодно, думала я, только не блестяще образованным и отвечающим всем нынешним стандартам человеческим существом. Да, кем угодно.

Мелисса на мой вопрос ответила далеко не сразу. Для начала она, раскрыв свой блокнот, самый обыкновенный старомодный блокнот с железной пружиной в корешке, принялась что-то писать. И лишь после этого, слегка наклонившись ко мне и упершись локтями в колени, сказала:

— Знаешь, что я думаю? Я бы все-таки выбрала участь человека.

— А я вот не уверена, что хотела бы этого!

Лисса подняла руку, призывая меня помолчать. Жест был не грубый, не подавляющий, и я умолкла. А она спросила:

— Видишь вон того жука? В углу?

— Конечно. Это чешуйница.

— Верно. Существо, приспособившееся вести себя так, как это необходимо, чтобы выжить. — Мелисса встала и подошла к жуку, который то раскрывал, то закрывал свои жесткие крылышки, из-под которых выглядывали другие, более тонкие, похожие на рыбий хвост, и все пытался вскарабкаться на стену, что ему никак не удавалось. — Видишь, как он убегает от моей туфли? Точно так же он будет убегать и от других хищников. Сороконожек, пауков и им подобных. А вот от своих сородичей он убегать не будет. — Лисса как-то криво, даже чуть коварно улыбнулась уголком рта. — Ну, разве что ему придется спасаться бегством от самки после совершения брачного ритуала, но это совсем другая разновидность бегства.

Мы смотрели на этого жука как завороженные. Лисса уже вернулась и села рядом со мной на комковатый диван, но мы все продолжали наблюдать за тем, как жук, поблескивающее в полутьме пятнышко, то ползет вверх, то снова скатывается вниз — ведет привычную для него жизнь, связанную с добычей пропитания, обеспечением безопасности и поисками полового партнера. Я понимала, что, если встану и подойду ближе, жук наверняка испугается, а мне не хотелось ни пугать его, ни как-то ему вредить. А если бы я все-таки подошла, жук попросту убежал бы, спасая свою жизнь, куда-нибудь подальше и стал бы искать других жуков, таких же, как он сам.

Я никогда не была жуком, но некогда была ребенком. И догадывалась, что и у жуков, и у детей существуют свои собственные принципы политики. У него глаза голубые, а у нее — карие. Ступай к тому, кто больше похож на тебя. Она толстая, он худой. Посмотрись в зеркало и иди к тому, кто такой же, как ты. Он ирландец, она англичанка. Идентифицируй себя с теми, кого лучше знаешь. Тысячелетиями люди объединялись по этому принципу: римляне и греки, мусульмане и христиане, арии и семиты, брамины и далиты[38].

Но я так и не получила ответа на свой вопрос. Неужели мы такими родились? Или нас этому научили? Тот и другой ответ ужасен по-своему.

— А хочешь с моей теорией познакомиться? — спросила Мелисса заговорщицким тоном, словно мы пара шпионов времен холодной войны, продающие друг другу государственные секреты и получающие за это соответствующую плату где-нибудь в задней комнатке восточноберлинского бара.

— Конечно.

— По-моему, в каждом из нас есть что-то от животного. Некий прочный инстинкт, требующий, чтобы мы остерегались всего слишком странного или отличного от нас самих. Это, собственно, часть того механизма, который обеспечивает живым существам возможность выжить. Но. — Она подняла палец, прежде чем я успела с ней согласиться или не согласиться. — Я знаю, что мы способны выключить в себе ксенофобию, если захотим. Это одно из важнейших свойств человека. Один из важнейших аспектов человечности. Я ответила на твой вопрос?

Да, на один из моих вопросов она ответила. Но у меня осталось еще много других. Мне, например, очень хотелось знать, что это Лисса там все время пишет и почему она так агрессивно щелкает при этом своей авторучкой. А еще мне было интересно, как она-то сюда попала и почему даже глазом не моргнула, когда я сегодня за обедом совершила столько промахов. Помимо того, что относится непосредственно к Мелиссе, меня также тревожили эти цветные повязки у детей на рукавах и то, зачем сюда пожаловал Алекс Картмилл. Впрочем, сейчас уже поздно, а завтра в семь тридцать нужно быть в столовой, так что на сегодня вопросов и ответов было более чем достаточно.

Лисса ушла, еще раз напомнив мне, что утром рано вставать, а я осталась в гостиной в компании лишь красного огонька «спящего» телевизора, размышляя о брачных ритуалах, и о том, что большинство живых существ страшатся всего, на них самих не похожего, и убегают от странного, и о моих снах с танцующими Q, которые, обвивая своими хвостиками детей, уволакивали их за собой.

А еще я думала о Фредди, зная, что сегодня она наверняка будет плакать в постели, пока не уснет.

Как наверняка буду плакать и я сама.

Когда я вышла из гостиной, ни одного из Шалтай-Болтаев за конторкой не было. Я из любопытства проверила, заперты ли двойные двери, ведущие в вестибюль жилого корпуса, который больше похож на КПП полицейского участка, чем на вестибюль. Двери оказались открыты.

А вот входная дверь действительно была заперта. И табличка на ней предупреждала, что при любой попытке открыть эту дверь с девяти вечера до семи утра незамедлительно прозвучит сигнал тревоги.

Мои часы показывали без четверти двенадцать, когда я вернулась в нашу квартирку. На кухонном столе стоял одинокий стакан, и в нем с четверть дюйма какой-то прозрачной жидкости. Я взяла стакан, понюхала и вздрогнула: даже запах обжигал, как огонь. Огонь с запахом спирта.

Какого черта, решила я и залпом проглотила огненное пойло, а потом с наслаждением содрала с себя проклятую серую скорлупу и надела пижаму. Никогда еще обычный хлопок не казался мне таким нежным на ощупь.

Руби Джо лежала, распростершись наискосок, на нижней половине двухъярусной кровати; одна ее нога свисала с матраса почти до пола; рыжие кудри тяжелыми прядями разметались по подушке. Если бы скомканное одеяло не поднималось над ее телом в такт дыханию, я вполне могла бы принять ее за мертвую. Лисса, устроившись на двуспальной кровати напротив, тихонько похрапывала, вернее, мурлыкала, как довольный котенок.

А у меня сна не было ни в одном глазу.

Я взобралась на верхнюю часть кровати по деревянной лесенке в ногах у Руби Джо и тут же стукнулась головой о потолок, а потом неуклюже рухнула на матрас, который по уровню мягкости находился где-то между камнем и железом. Оштукатуренный потолок был настолько близко от моего лица, что возникало ощущение, будто лежишь в гробу. Нет, это просто потрясающе: и спать не можешь, и чувствуешь себя похороненной заживо! Вряд ли я могла бы придумать для себя худшую участь.

А сон все не шел.

Когда же он все-таки пришел, то, уже засыпая, я по-прежнему видела перед собой белую стену и белый потолок над головой — точнее, они были грязно-белые, как невежество, и твердые, как сталь.

И я понимала: мне нужно во что бы то ни стало пробиться сквозь эти проклятые преграды.

Мне нужно увидеть мою дочь. И сказать ей, что все у нас будет хорошо.

Хотя сама я отнюдь не была так уж в этом уверена.

Глава сорок шестая

Сигнал будильника застал меня врасплох — проснувшись, я не сразу поняла, где нахожусь, и тут же стукнулась головой о потолок. А потом и еще разок. Не самое благоприятное начало дня.

Мелисса уже встала и оделась; Руби Джо возилась на кухне, смешивая в стакане с водой какое-то дешевое пойло — то ли виски, то ли самогон. Я с трудом стряхнула с себя остатки дурного сна и стала надевать мерзкую серую униформу.

На пути в столовую мы делились предположениями относительно природы разноцветных повязок на рукавах.

— У твоей девочки какого цвета повязка? — спросила Мелисса.

— Пурпурного. Хотя Фредди пурпурный цвет просто ненавидит.

Кстати, вчера в столовой я заметила множество пурпурных повязок — некоторые были новенькие, как у Фредди, другие выцветшие и даже обтрепанные по краям. Я сделала себе мысленную зарубку: посмотреть во время завтрака более внимательно.

Как все-таки странно! Ведь пурпур всегда был цветом королей. Теперь же, если я права в своих предположениях, это цвет неудачников. Завали свой тест — и получишь в награду пурпурную повязку.

— Только у одного мальчика повязка была темно-синяя, — припомнила я сцену исхода детей из столовой. — У того, что в инвалидном кресле.

— Так, может, это знак серьезного физического недостатка? — сказала Руби Джо. — Хотя у той беременной девочки повязка была красная.

Если тебя изобьют и изнасилуют, забеременей — и выиграешь красную повязку! — с горечью подумала я. — Алая буква «А» двадцатого века[39].

— А что тогда означает оранжевый цвет? Тут у некоторых оранжевые повязки, — сказала я, вспоминая пару девочек, сидевших ко мне спиной.

Лисса что-то проверила по своему блокноту и вздохнула:

— Нет, на сей счет мне пока ничего узнать не удалось.

Остальную часть пути мы прошли в молчании, морща лбы от раздумий. Вообще-то раздумывать было особенно не о чем. Цвета повязок наверняка имели значения. Ужасные значения. Точно каинова печать. Точно алая буква «А».

Моя бабушка всегда питала отвращение к подобным вещам — к любым разновидностям табличек и ярлыков, которые определяют персональную принадлежность к определенной категории. Девочкой я была уверена, что она просто за что-то на меня злится, когда она срывала с меня зеленый трилистник, эмблему Ирландии, которым меня украсили в День святого Патрика; когда она запихивала в мусорное ведро маленький мексиканский флажок, которые всегда раздавал нам в классе учитель испанского по случаю праздника Cinco de Mayo[40].

— Никогда не носи такие штуки, Лени, — сердито приговаривала бабушка. — Никогда не носи.

В нашем доме никогда не было никаких символов. Никаких крестов или распятий, никаких флагов, ничего такого. Некоторые девочки в школе носили подвески — серебряный крест, золотую звезду, сверкающий полумесяц. Мне эти украшения казались потрясающими, но когда я указала на одну из них в витрине магазина, Ома тут же поволокла меня дальше, сказав:

— Подобные вещи не для тебя, Елена. Только не для тебя.

В восемь лет я этого, конечно, не понимала. Зеленые трилистники и мексиканские флаги все прикалывали к одежде по праздникам. Сверкающие драгоценности надевали, чтобы отпраздновать первое причастие, или бат-мицву, или конец чего-то неопределенного, именуемого Рамадан. В течение трех последующих лет я носила то, что мне нравилось, только в школе и никогда дома; я непременно прятала запретную вещь в портфель еще до того, как выпрыгнуть из автобуса на своей остановке.

Но на четвертый год я все это носить перестала. Это был тот самый год, когда Ома усадила меня рядом и стала рассказывать о цветных нашивках.

О желтых нашивках. О нашивках в форме звезды. О розовых, пурпурных, коричневых и черных нашивках в форме перевернутых треугольников. О полосках за каждую судимость.

Мелисса, щелкнув пальцами, вернула меня в действительность. Я огляделась: обеденный зал был уже заполнен детьми.

— Тебе это что-то напоминает? — услышала я вопрос Мелиссы.

А в ушах у меня звенели слова Омы: Где, как ты думаешь, мой двоюродный дед Эуген подцепил эту идею?

И больше не имело значения, являются ли те истории, которые рассказывает моя бабушка, ее собственными или чьими-то еще. Куда важнее было то, что подобные идеи постоянно завладевают умами, движутся сквозь культуры и столетия и постоянно повторяются при пособничестве таких людей, как Мадлен Синклер. И Малколм. И Сара Грин. Да и многих других, включая меня. Меня охватывало чувство глубокого отвращения при мысли о том, как одни человеческие существа с ненавистью восстают против других, как люди сознательно кого-то игнорируют, как одна мать говорит другой: «Мой ребенок лучше, чем твой!»

Завтрак меня несколько отвлек от этих мрачных мыслей или, по крайней мере, их преобразил. Я терпеливо ждала, когда получу жидковатую яичницу (должно быть, из яичного порошка), оранжевый «фруктовый» напиток (тоже порошковый) и тост, настолько пересушенный, что тут же раскрошился, словно тоже решив превратиться в порошок, как только я попыталась намазать его маслом. Этот завтрак даже отдаленно не походил на то, что подавали нам в серебряной школе, где преподаватели и учащиеся с удовольствием ели натуральные овощи и фрукты, а также выращенных на ферме цыплят.

Мы заняли места за свободным столом, и к нам больше никто не присоединился. Я старательно игнорировала холодные взгляды и вполне различимый шепот, явно предназначенный для моих ушей. Это она, точно тебе говорю. Та самая, что замужем за Мистером Реформа Образования. Здорово же ее понизили! Ничего, это послужит ей хорошим уроком. Но мне было не до этих злопыхателей. Я все время высматривала Фредди за длинным столом для девочек. И наконец нашла. И улыбнулась ей, потому что это было единственным, что я в данный момент могла для нее сделать как мать. Лицо Фредди мгновенно просветлело, но этот свет почти сразу погас, и она снова нахохлилась, опустив голову и глядя в свою тарелку.

Я не хотела и не могла видеть ее такой!

Мне хотелось видеть ее в том высоком детском стульчике, который я принесла с чердака после ее рождения. Мне хотелось видеть ее с улыбкой, едва различимой на личике, перемазанном пюре из персиков. Мне хотелось видеть, как она тянется ручонкой за ложкой с кроликом Питером[41], которую я купила еще до ее появления на свет. Мне хотелось видеть ее счастливым невинным ребенком, которого этот мир еще не успел сокрушить своей чудовищной тяжестью.

— Тут все дело в деньгах, — сказала вдруг Лисса, возвращая меня к отвратительной действительности. — Наверняка. — Она вытащила из нагрудного кармана авторучку, дважды ею щелкнула и что-то негромко произнесла, как бы обращаясь именно к ручке. До меня донеслись слова «подсчеты», «отчеты», «различные цвета документов».

— Что-что? — переспросила я.

— Не обращай внимания. — Мелисса убрала ручку и размазала порошковую яичницу по тарелке, как это иногда любит делать Фредди, пока еда на тарелке — кусочки мяса, овощи — не превращается в некие странные символы.

Когда Энн была помладше, ей практически за один обед удалось обучить Фредди алфавиту. Тушеная морковь превратилась в буквы A и L; макаронины свернулись и стали С, Q и S. Малколм, разумеется, с отвращением смотрел, как девочки «играют с едой».

— Они все учатся по-разному, — сказала я ему, пока Фредди закрепляла новые знания.

— Она вполне может учиться и с помощью карандаша и бумаги. — Малколм убрал тарелку и вытащил блокнот. А Фредди тут же попросила разрешения встать из-за стола.

Именно такие вот мелочи и заставляли меня теперь удивляться, как я вообще ухитрилась увидеть в Малколме что-то особенное, почему позволила ему оторвать меня от Джо. Ведь Джо точно позволил бы Фредди практиковаться в написании букв даже на поверхности старинного буфета работы Хеплвита[42], если бы для нее так было лучше.

— Можно мне на минутку твою ручку? — спросила я у Мелиссы.

И тут она повела себя несколько странно. Вместо того чтобы протянуть мне ручку, которую держала в руках, она выудила из своей сумки точно такую же и вручила ее мне.

Руби Джо, заметив, что я нацарапала на бумажной салфетке два простых предложения, тут же настороженно спросила:

— Что это ты делаешь?

— Пишу записку Фредди.

И не успела я произнести эти слова, как рука Мелиссы буквально вцепилась в мое запястье, отчего я тут же забрызгала записку чернилами. Ее хватка оказалась весьма сильна, мне даже больно стало в том месте, где в кожу врезались мои часики. Она чуть ослабила свои «тиски», заметив, что я поморщилась, но писать мне больше не позволила, твердо заявив:

— Не надо.

— Да почему, черт побери, не надо?

Лисса огляделась и, явно удовлетворенная тем, что миссис Андервуд занята наблюдением за стадом своих юных овечек, шепнула:

— Потому что у нашей директрисы явно садистские наклонности.

— Ну, с этим я вполне могу справиться, — возразила я.

Лисса покачала головой.

— Нет, ты не поняла. По отношению к тебе она, вполне возможно, своих наклонностей и не проявит, но ты ведь здесь не одна. Присмотрись повнимательней.

Я проследила за ее взглядом. Вереница девочек направлялась со своими подносами к тому длинному столу, неподалеку от которого устроились мы. Руби Джо тоже стала смотреть на девочек.

— Видишь? Ты обратила внимание на правое запястье Фредди? — спросила Лисса.

Да, конечно. На тонком запястье моей дочери я сразу заметила огромный пурпурный синяк и припухлость, охватывавшую все запястье.

У меня похолодело в груди, перед глазами все затянуло красной пеленой.

Это была слепящая пелена ярости, пелена, вызванная таким гневом, какого я никогда раньше не испытывала, а потому не знала, как им управлять. Этот гнев был того же ярко-красного цвета, как открытая рана. Фредди — моя дочь! Моя дочь! Моя! И я ни за что на свете не допущу даже мысли о том, чтобы кто-то посмел применить к ней физическую силу — мало того, нанести ей увечье, изуродовать ее безупречное детское тело! Какая бы причина, с точки зрения других людей, для подобного действия ни возникла.

«Она такая розовая!» — восхищенно сказала Энн, когда медсестра впервые принесла мне новорожденную Фредди. В больнице всегда так делают — уносят твоего ребенка и начинают что-то там с ним делать. Очищать, обмывать, измерять рост и вес, а может, вводить ему сыворотку гениальности. Во всяком случае, я даже за эти несколько минут успела соскучиться и успокоилась, лишь когда медсестра снова приложила малышку к моей груди.

Энн провела пальцем по крошечной ручке.

— Вся такая розовая! И такая маленькая! Идеальная. Нет, это же просто удивительно!

— Ничего, вскоре она подрастет, и у нее тоже будут шрамы, как у тебя, как и у всех ребят. Полчаса на первом в ее жизни велосипеде — и прощай идеальная розовая кожа, — засмеялась я, все еще слегка пьяная после наркоза. — С каждым малышом так. Никого нельзя защитить полностью и навсегда.

Но Энн за последние сутки явно успела вжиться в роль старшей сестры.

— Я буду ее защищать, мама. Я сумею защитить ее полностью и навсегда.

Я улыбнулась. Как это было бы прекрасно!

И вот сейчас я сама оказалась не в состоянии защитить свою девочку.

Я не могла потом вспомнить, как выбежала из столовой, взлетела по лестнице и миновала пятьдесят ярдов до ближайшего туалета. Рисунок на белой кафельной плитке описывал у меня перед глазами круги, и я без сил упала на колени. Сколько я ни старалась, я не смогла снова представить себе того «розового и идеального» малыша — перед глазами у меня были только отвратительные отметины, которые чья-то злобная рука оставила на запястье моей дочери.

Моей дочери. Моей.

Глава сорок седьмая

Единственное, о чем я была способна думать, ведя утренние занятия по двум из «трех R»[43], — это что я скажу Малколму, когда позвоню ему сегодня. А позвоню я ему непременно, даже если ради этого мне придется отсосать у Алекса Картмилла, потому что иначе, боюсь, он мне свой телефон не даст.

Я видела синяки на руке моей дочери. Я видела эту ужасную припухлость у нее на запястье. Малколм, пожалуй, вполне способен заслужить звание Самого Дерьмового Отца Года, но он все еще отец Фредди. И ему придется хоть как-то отреагировать на этот случай рукоприкладства.

На какое-то время от этих мыслей меня отвлекли детишки, по очереди анализировавшие тот рассказ, который мы с ними только что прочитали. Это даже слегка напоминало нормальный интересный урок — то, что я действительно люблю в работе учителя. Или, точнее, что я любила бы в работе учителя, если бы проводила больше времени с детьми и действительно занималась преподаванием вместо того, чтобы готовиться к ежемесячным тестам. Моя группа в то утро состояла из дюжины шестиклассников, которые были всего на пару лет старше Фредди. Оказалось, что у них возникло множество вопросов.

— Такое ощущение, словно собака оказалась умней того парня, — сказал один мальчик. — Ну, то есть этот пес отлично понимал, что надо перебираться в другое место и искать что-нибудь получше. Да и вообще — какому идиоту могло прийти в голову отправиться в полном одиночестве пешком, когда мороз пятьдесят градусов? Разговор о герое Джека Лондона и дикой собаке напомнил мне о том жуке, чешуйнице, за которым мы с Мелиссой вчера вечером наблюдали в общей гостиной. Люди делают выбор; животные действуют инстинктивно. Интересно, думала я, кто из них в итоге окажется удачливей и выживет?

Одновременно я пыталась понять, что эти дети здесь делают. Они казались мне слишком сообразительными и мыслящими достаточно глубоко, чтобы перекрыть им все пути дальнейшего развития. Отнять все возможности нормальной жизни. Мне вдруг снова вспомнилась та девушка из «Старбакса».

— А вы как думаете? — донесся до меня вопрос того мальчика.

Я думаю, милый, что тебе здесь точно не место. Но вслух я сказала:

— Ну, по-моему, тут все несколько сложнее. Ведь человек может быть слишком увлечен той целью, которую перед собой поставил, и даже не замечать, что творится вокруг. — Хотя мне хотелось сказать: Ты прав. Только полная идиотка может бросить одну дочь, чтобы отправиться искать другую.

В дверь класса никто не постучался, никто ничем не предварил своего появления, лишь слегка скрипнули петли, и я даже вздрогнула, услышав голос миссис Андервуд, приказывавшей моим ученикам немедленно разойтись, а мне — следовать за ней.

Тоже немедленно.

Я надела пальто.

И пошла за ней, стараясь держаться как можно дальше позади. И пока мы пересекали всю территорию школы, направляясь в административное здание, миссис Андервуд все время что-то бормотала насчет никуда не годного персонала, с которым каши не сваришь, потому что вечно что-то не сделано или сделано не так. Когда мы добрались до директорского кабинета, у дверей в коридоре уже ждали двое мужчин. Андервуд кивнула им в знак приветствия и слегка нахмурилась.

— Уважаемые доктора, через минуту я буду полностью в вашем распоряжении, — сказала она и, пропустив меня в дверь, тут же поместила свои невероятные телеса в кресло за письменным столом. Затем она и мне предложила сесть. А когда я села, она вздохнула и спросила:

— Вы все-таки хотите неприятностей? Я же вам объяснила, что ни для кого не могу делать исключений.

Возможно. Даже весьма возможно. Определенно. Но вслух я не сказала ни слова. После предупреждения Мелиссы насчет того, что Андервуд лучше не злить — или, по крайней мере, постараться ей не возражать, — я только улыбнулась и покачала головой.

Школьные руководители — кем, собственно, Марта Андервуд и являлась, даже если она сама себя считает не просто директором, а, скажем, королевой улья или Той-Кому-Все-Должны-Подчиняться, — это классическая категория твердозадых, тупоголовых и не-берущих-пленных чиновников. Я их успела немало повидать. Ни один ребенок не хочет быть «приглашенным» в кабинет директора, вызывающий ужас у всех в школе; да и родители по большей части стонут, когда их просят «зайти к директору и побеседовать» об их отпрыске. Возраст тут совершенно ни при чем; школьный директор, principal — это никогда и никому не приятель и не товарищ, хотя окончание этого слова, pal, как раз и означает «товарищ»; это всегда именно princeps, то есть «глава».

С другой стороны, мне было хорошо известно, что за руководство школой человек не берется, если детей действительно ненавидит. Во всяком случае, обычно это так.

Пока Андервуд распространялась насчет правил и принудительных мер, установленных в ее маленьком королевстве, я осматривала ее кабинет. В целом комната казалась на редкость холодной и неуютной — сплошное полированное дерево, сталь, канцелярские шкафы с папками, двойные кресла с жесткой спинкой, поставленные напротив обширного письменного стола, крепостной стеной отделявшего директора от посетителей. Я выпрямилась и тем самым обрела некую тайную возможность заглянуть и в ту часть кабинета, что простиралась за письменным столом миссис Андервуд. Мне хотелось убедиться, что там нет никакой платформы или подъемного устройства, помогающего ей вставать из-за стола. На стенах висели две картины, но это были отнюдь не вездесущие постеры, столь распространенные в школах, типа «Не получается — пойди и повесься!» или «Если ты можешь это вообразить, то и сделать это тоже сумеешь!», а самые настоящие картины маслом довольно мрачных тонов, и на них была изображена охота на лис. На одной несчастная лиса была уже загнана в угол, а яростно лаявшие гончие окружили ее, точно разгоряченные зрители во время поединка гладиаторов.

Весьма умиротворяющее зрелище.

Единственный след чего-то личного в этой комнате — маленькая фотография в рамке, на которой куда более молодая Марта Андервуд сидела на пляжном полотенце рядом с мальчиком лет десяти. Она была почти неузнаваема — гораздо тоньше, улыбающаяся, загорелая. Ничего общего с той матроной, которая с кислым видом смотрела на меня сейчас.

— Это вы? — спросила я, кивнув в сторону фотографии.

— Да. — И Андервуд выложила обе руки на стол.

— А это ваш сын?

Она кивнула и так стиснула пальцы, что косточки побелели.

— Где он теперь?

— Где-то.

И тот гнев, который я испытывала по отношению к ней, слегка подтаял, растворившись в сочувствии; однако основная его часть осталась незыблемой. Я не спешила задавать вопросы, потихоньку придумывая про нее свою историю, которая могла быть правдой, а могла и не быть. Мать-одиночка, вмиг ставшая «недостойной», у которой отняли ребенка и увезли куда-то, а затем вниз, вниз по спирали горьких разочарований, понижения в должности… Пожалуй, в такое вполне можно было поверить.

Возможно, она почувствовала, какие мысли бродят у меня в голове, потому что сказала, словно отвечая на мои незаданные вопросы:

— Это просто работа, доктор Фэрчайлд. И мне платят за то, чтобы я делала свою работу хорошо и так, как мне было приказано. В точности как и вашему мужу. Ему ведь тоже платят за то, чтобы он хорошо делал свою работу, не так ли? Существуют определенные правила, и я всегда им следую.

Правила. Приказы. Какая разница? — задумалась я.

Андервуд расцепила пальцы и, по-моему, приказала себе откинуться в кресле с подобающим директору школы видом. Холодная, озабоченная.

— Я должна сообщить вам, что сегодня утром мне позвонил ваш муж. Он прилетает первым самолетом из Вашингтона. — Она посмотрела на наручные часы. — И примерно через час будет уже здесь. Вероятно, вам захочется как-то подготовиться к встрече с ним.

Я, собственно, этого и ожидала: Малколм заявится сюда и заставит меня вернуться домой. Но я надеялась, что это все-таки случится не сегодня. Не через час. Не в самом моем ближайшем будущем.

— Спасибо, — только и сказала я и встала, собираясь уйти. Однако она остановила меня:

— Мы все делаем то, что обязаны делать, доктор Фэрчайлд. И мой вам наилучший совет: попытайтесь приспособиться.

Мне хотелось сказать ей, что если попытка «приспособиться» означает вернуться в Мэриленд и продолжать жить с Малколмом, то я бы предпочла этой попытки вообще не предпринимать, но я так ничего и не сказала, лишь кивнула в знак признательности и закрыла за собой дверь, а потом бегом бросилась к нашему жилому корпусу, петляя среди многочисленных кирпичных строений и спотыкаясь о корни деревьев, превратившие дорожку в настоящую полосу препятствий. Поблизости никого не было, лишь где-то далеко на просторах кукурузных полей мелькали крошечные фигурки. Помощь фермерам, догадалась я.

Мне было необходимо с кем-нибудь все это обсудить до того, как приедет Малколм, чтобы хоть приблизительно понять, как вести эту игру.

Но Руби Джо и Мелиссы в квартире не было. Лишь к холодильнику Руби Джо прилепила записку: Пошли прогуляться, пока нас снова не заперли, и вместо подписи улыбающаяся рожица.

В нормальном мире я бы позвонила матери. Соседу. Доктору Чен, которая преподавала химию у нас в серебряной школе, бывшей моей. Любому, у кого есть уши, кто способен меня услышать и по-человечески со мной поговорить. В нормальном мире у меня были бы телефон, лэптоп и Wi-Fi в ближайшем «Старбаксе». Я могла бы обращаться к людям через Твиттер, Инстаграм и Фейстайм до тех пор, пока кто-нибудь не откликнется. Да какого черта! Я бы схватила на улице первого попавшегося курьера и насильно скормила бы ему свою историю.

Проблема в том, что с тех пор, как мы сюда прибыли, я видела лишь один телефон, и тот был во владении Марты Андервуд и стоял у нее на письменном столе между точилкой для карандашей и степлером.

И, надо сказать, для встречи с Малколмом выглядела я далеко не лучшим образом.

Эти форменные серые юбка и жакет страшно мялись, и сейчас на них, пожалуй, было больше морщин, чем на морде у шарпея, а воротник блузки украшало желтое пятно неизвестного происхождения. Скорее всего, виновата была та яичница из порошка, которую я пыталась съесть на завтрак. Я быстро переоделась в свое синее платье, швырнула в чемодан остальную одежду, стянула волосы на затылке в «конский хвост», плеснула в лицо пригоршню ледяной воды прямо над кухонной раковиной, взяла вещи и вышла из квартиры, выбрав внешнюю дорожку, идущую в обход административного здания. Мне хотелось хоть немного успокоиться, чтобы сердце наконец перестало стучать как бешеное.

Едва заметив такси, остановившееся у главного входа, я изобразила на лице улыбку, выпрямилась и стала про себя репетировать сцену нашей встречи с Малколмом: «Ну-ну, Елена, не плачь. Что за глупость, скажи на милость, ты вбила себе в голову? Разве могу я жить без тебя?» Я уже решила максимально этим воспользоваться, подыграть, как советовала миссис Андервуд, и все-таки постараться убедить Малколма забрать Фредди домой.

Однако он даже из автомобиля не вышел; так и сидел на заднем сиденье, не выказывая ни малейшего желания выйти наружу или хотя бы открыть дверцу, чтобы и я могла сесть. Тогда я сама, сделав несколько шагов по заросшей сорняками и покрытой лужами дорожке, подошла к такси и открыла заднюю дверцу. Однако успела приоткрыть ее всего на несколько дюймов: Малколм придержал ее, а потом и вовсе захлопнул.

Моя фальшивая улыбка тут же исчезла, губы слегка дрогнули, а на лице, видимо, отразилось смятение, потому что Малколм медленно покачал головой, глядя на меня. Вправо-влево, вправо-влево.

Я нахмурилась, а он вытащил из портфеля официального вида конверт и, открыв окно, подал его мне.

— А вылезти оттуда ты не собираешься? — насмешливо поинтересовалась я, хотя все уже и так было ясно.

— Мой самолет вылетает из Канзас-Сити через три часа. — Мой самолет. Не наш. — Я приехал только для того, чтобы передать тебе это. — И он подбородком указал на конверт.

— Долгий же путь тебе пришлось проделать, чтобы всего лишь отдать письмо, — только и сказала я. Снова пошел дождь. Крупные капли падали на конверт, и мое имя расплывалось под ними, а перед глазами у меня плыла пелена. Я поспешно сунула конверт в карман пальто, прежде чем мое имя окончательно исчезнет.

— Так быстрее, Елена.

— Как там Энн?

— Мне нужно ехать.

Но я все же повторила свой вопрос:

— Как там моя дочь?

Самодовольный — вот самое подходящее слово для того, каким показался мне Малколм в следующую минуту. Самодовольный, исполненный собственного превосходства, жестокий. Он снова покачал головой, и на этот раз на лице его не было ни снисходительной улыбки, ни этакого отеческого притворного нетерпения.

— Елена, — холодно сказал он, — такая мать, как ты, Энн совершенно не годится. Ты никому в качестве матери не годишься.

И такси тут же рвануло с места, забросав мои туфли гравием и комьями мокрой земли. Я так и не смогла разглядеть, сразу ли оно уехало или все же свернуло к главным воротам — меня слепил дождь, а может, рекой лившиеся слезы.

Глава сорок восьмая

ТОГДА:

Когда я была беременна Энн, я постоянно ходила в «Сейфуэй» и слонялась между стеллажами, наполняя свою тележку самой разнообразной и в основном запрещенной мне едой, выбирая, какая может прийтись по вкусу мне и моей дочери. Я даже и не думала смотреть на показатели калорийности, жирности и т. п., потому что на седьмом месяце беременности для меня имело значение только одно: в животе у меня голодный ребенок, и я должна дать ему именно то, чего он больше всего хочет.

В субботу утром покупателей в магазине бывало обычно не слишком много, особенно если прийти пораньше; вот и сегодня там были обычные утренние посетители: работающие мамочки, работающие родители-одиночки, любители утреннего бега трусцой, забежавшие на минутку, чтобы купить протеиновые батончики и «Гэторейд», а потом бежать дальше. Я бродила среди бесконечных банок с оливками, потому что Энн решила, что сегодня у нее «оливковое» настроение.

— Мамочка, — раздался у меня за спиной чей-то тоненький голосок.

— Не сейчас, радость моя. Мамочка разговаривает по телефону. — Это был уже более взрослый голос.

— Мамочка!

— Я сказала, помолчи, Черил!

— МАМА МАМА МАМА МАМА МАМА!

По-моему, я услышала шлепок раньше, чем увидела, что происходит. Когда я обернулась, малышка с пухлыми щеками, сидевшая в магазинной тележке и привязанная к ней, заливалась слезами, суча в воздухе ножками и неотрывно глядя на тыльную сторону своей руки. Я обратила внимание, что легинсы на девочке грязные, а топик и того грязнее; то и другое было буквально покрыто засохшими пятнами от детского питания. Можно было различить отдельные пятна горошка, моркови или тыквы, и все это было как бы скреплено вместе слоем размазанной по всему животу каши, возможно овсянки. Мне не хотелось даже думать, что это, возможно, вовсе и не каша.

— Вы бы повнимательней к своей малышке-то относились! Для начала хотя бы переодели ее во что-нибудь чистое, прежде чем наказывать! — возмутилась я. — Ну что вы за мать! — Это была порядочная наглость с моей стороны, и оправдать подобный поступок можно было только тем, что мозги мои были несколько размягчены поздним сроком беременности.

Эта молодая мать больше походила на девчонку-подростка, и обручального кольца на безымянном пальце у нее, разумеется, не было. Она придвинулась ко мне вплотную, и за ее спиной, точно войско, рядами стояли банки с оливками, пикулями и всевозможными приправами.

— А вы кто такая, черт побери? Вы что, из детской полиции? — сердито спросила она.

Не сумев придумать должного ответа, я выпалила первое, что пришло в голову:

— Надеюсь, когда вы в следующий раз соберетесь рожать, вас сперва заставят получить на это официальное разрешение! — И я, гордо развернувшись, пошла прочь от этой девочки-мамы и ее воющего младенца, напрочь позабыв об оливках.

Глава сорок девятая

Если бы имелся список тех штатов, которые особенно сильно страдают от проливных дождей, Канзаса в этом списке точно не было бы. Похоже, все свои осадки Канзас приберег именно на сегодняшний день, хотя сегодня они мне были меньше всего нужны. Впрочем, возможно, небеса просто почувствовали мое отчаяние и плакали вместе со мной, разделяя мою боль.

Две пары глаз — оба Шалтай-Болтая были на месте — проследили за мной, когда я, не разбирая дороги, вломилась в вестибюль жилого корпуса и направилась к двойным дверям, ведущим к лестнице. Охранники, разумеется, заметили, что я нарушила правила ношения формы, и начали что-то говорить, но вскоре заткнулись, увидев у меня в руках конверт, и потеряли ко мне всякий интерес. Пройти нужно было всего несколько шагов, но это был тот самый случай, когда время действительно может сыграть с тобой любую шутку и превратить даже самый коротенький переход в поистине бесконечный. Всем нам доводилось хоть раз в жизни испытывать нечто подобное; такие чувства одолевают и нервную невесту, которая, неуверенно ступая, идет по центральному нефу и думает только о том, чтобы не упасть, ибо к ней обращены сотни лиц; и юную студентку колледжа, которая украдкой пробирается утром к себе в спальню, сгорая от стыда за минувшую ночь и безумно страдая от боли в ногах, истерзанных высокими каблуками; и маленькую девочку, которая тащится в школу в холодный день с тяжелым рюкзаком за спиной и точно знает, что непременно поскользнется на льду и упадет на виду у всех, а большие ребята будут над ней смеяться. Подобная разновидность походки возникает под воздействием смущения, страха или стыда — всего того, что мы переживаем внутри себя и стараемся, чтобы больше никто этого не заметил.

Не знаю, испытала ли я облегчение, обнаружив, что в нашей квартире никого нет, когда, отогнув металлические уголки на конверте, врученном мне Малколмом, вытряхнула его содержимое на кухонный стол. Возможно, некоторые вещи и впрямь лучше делать в одиночестве, без свидетелей.

На стол вывалились три конверта поменьше. Они вопросительно смотрели на меня, и я решила первым открыть самый толстый, потому что на нем в левом верхнем углу стоял штамп некой юридической фирмы, выглядевший прямо-таки клинически деловым. Да я, собственно, уже догадалась, что там, в этом конверте. Вовсе не обязательно быть доктором каких-то там наук, чтобы догадаться, что тебе прислали документы на развод.

Я не стала утруждать себя чтением всех страниц, полных жалоб и данных под присягой показаний, а также служебных уведомлений. Моя подпись требовалась лишь на некоторых документах; а моя дальнейшая жизнь в какой-то степени ограничивалась только необходимостью через три недели, считая с сегодняшнего дня, явиться в суд, но и этого затруднения я вполне могла избежать, поскольку Малколм весьма любезно устроил все так, что развод мог состояться и заочно. То есть в мое отсутствие.

Как это мило с его стороны!

Два других конверта, гораздо тоньше, сразу вызвали у меня тревогу. На одном рукой Энн было написано: Моей матери. На другом — острым почерком Малколма — Елене. Первым я решила прочесть послание Малколма.

Внутри были указаны мои личные данные: мое полное имя, номер социального страхования, контактная информация — и медицинские данные: количество беременностей, их течение, возраст матери в период беременности — вторая моя беременность, к сожалению, была названа «поздней», — и все это соответствовало моему состоянию на тот день, когда я отправилась делать пренатальный Q-тест. На тот самый день, когда я, так и не сделав теста, вышла из клиники, оставив там тех двух женщин, что рассуждали о детях в терминах показателей по шкале коэффициента умственного развития.

Впрочем, второй формуляр несколько отличался от первого.

Прямо на первой странице — той самой, которую я так искусно подделала, чтобы с гордостью продемонстрировать Малколму, — в графе «Результаты» стоял весьма наглый коэффициент 9,3, а под ним еще и показатель в процентах. Ну да, именно так все и должно было быть, именно так я все и сделала. Но на второй странице вместе с моими идентификационными данными в той графе, где должно было быть некое число, были жирно напечатаны всего три слова, показавшиеся мне какими-то особенно наглыми.

И внизу рукой Малколма было написано: Неужели ты думала, что я не узнаю? Неужели ты думала, что я такой дурак? Слово «дурак» было дважды подчеркнуто.

Со мной все в порядке, твердила я себе. Но все, что было вокруг меня, воспринималось как некое расплывчатое пятно, хотя со мной все было в порядке. Во всяком случае я это понимала, потому что губы мои снова и снова произносили эти слова:

Сомнойвсевпорядкевпорядкевпорядке.

Я бы никогда не стала лгать Малколму, но он тогда попросту не оставил мне выбора. Я прекрасно знала, что будет, если проклятый показатель Q-теста у Фредди окажется хоть на миллионную долю ниже девяти. Я прекрасно знала, что заставит меня сделать Малколм, потому что сам он для себя давно уже все решил.

В этом извращенном игровом шоу я в данный момент чувствовала себя прямо-таки звездой, а на меня смотрел еще конверт номер три со словами «Моей матери», написанными красивым, уверенным почерком Энн. Я ногтем вскрыла конверт, развернула листок кремового цвета и прочла письмо. Это не отняло у меня много времени. Но обожгло очень больно.

В письме Энн не было ни обращения, ни приветствия, ни заключительных слов; а последнее его предложение я, вероятно, никогда не смогу стереть из своей памяти:

Думаю, ты свой выбор сделала. Я больше не хочу тебя видеть — никогда!

Слово «никогда» было подчеркнуто двумя чертами.

Глава пятидесятая

Прошло несколько минут, а может, часов. Я смотрела, как стекают по стеклу капли дождя, то на мгновение замирая, то вновь ускоряя свой бег. До меня доносился повторяющийся рев какого-то далекого механизма, возможно, генератора; в ушах у меня тоже стучало, негромко, но болезненно. Вряд ли за все это время я хотя бы пошевелилась, не говоря уж о том, чтобы встать с кресла, потому что ноги у меня совершенно затекли, и теперь их мучительно покалывало.

Впрочем, сейчас мне было почти приятно сосредоточиться на этой боли. Она как бы временно заслонила все остальное — те документы на столе, записку Энн.

Дверь в квартиру я так и оставила открытой, и было слышно, как оба Шалтай-Болтая, сидя за стойкой, убеждают друг друга, что сегодня уж точно заслужили перерыв. Один из них вызвался «сгонять за жратвой». Второй тут же возразил: «Нет уж, черт побери, вместе поедем! А то в прошлый раз ты по дороге сожрал половину моей картошки. Тут сейчас спокойно, разве что за теми новенькими в конце коридора присматривать пока нужно. Хотя док так и так за ними присматривает. И наверняка сразу нам позвонит, если эти что-нибудь этакое отчебучат».

Они засмеялись и перешли на шепот — скорее всего, обменивались идиотскими скабрезными шутками на наш счет. Собственно, им и делать-то на своем посту больше было нечего. Потом раздался какой-то металлический скрежет, решетка, отделявшая их владения от остального вестибюля, открылась, закрылась, послышались тяжелые шаги, и все стихло.

Вокруг была полная тишина, и только внутри меня все корчилось и вопило.

Док так и так за ними присматривает.

Ну еще бы! Ведь Фредди необходим постоянный врачебный надзор.

Я тихонько закрыла входную дверь и прошла в нашу крошечную ванную, где постаралась получше расчесать воронье гнездо у себя на голове, затем натянула джинсы и белую хлопчатобумажную рубашку, оставив несколько верхних пуговок расстегнутыми — чтобы выглядело достаточно соблазнительно, но не воспринималось как откровенное приглашение. И только тут до меня дошло, что я постоянно произвожу некие странные звуки — их, впрочем, вполне способно издавать любое человеческое существо, но сама я никогда таких не издавала. Во всяком случае, эти горловые хрипы, почти что звериное рычание, вряд ли могли иметь отношение ко мне. Странным звукам сопутствовали и самые обычные — плач, сопение, хлюпанье носом. Но никаких сколь-нибудь различимых слов. Это была самая примитивная форма коммуникации, древнейший способ выражения человеком своих мыслей и чувств с помощью звуков.

И этот древнейший способ оказался действенным. Во всяком случае, мне действительно удалось отчасти успокоиться.

Я нацарапала записку Мелиссе и Руби Джо, сообщив, что вернусь к ланчу, и двинулась по коридору в тот его конец, где вчера вечером исчез Алекс.

Когда я заглянула в его приоткрытую дверь, он сидел на диване и что-то писал. Авторучка «Монблан», какими обычно пишут богатые мальчики, замерла в его руке, и он поднял глаза, одарив меня той обаятельно-соблазнительной улыбкой, которой всегда пользуется в моем присутствии, даже если рядом Малколм.

— Можно с тобой поговорить? — спросила я.

— Конечно. Входи.

Его квартира оказалась раза в два больше нашей, и в ней нигде даже намека не было на серый цвет. Это была квартира, предназначенная для той элиты из персонала, которая обладает правом свободно приходить и уходить; об этом, в частности, свидетельствовало и то, что окна у Алекса украшали только занавески. Никаких решеток.

— У тебя что-то случилось, Елена? — участливо спросил он.

С чего же мне следовало начать?

Я могла бы начать с того, что нахожусь в одной из полусотни государственных школ, и здесь практически на всех окнах, в том числе и у меня, решетки, а отнюдь не вышитые занавески; или с того, что с утра понедельника мне не удалось и пяти слов сказать моей дочери; или с того, что Малколм только что передал мне документы на развод, а Энн больше не желает иметь со мной ничего общего. Но мне почему-то казалось, что Алексу Картмиллу большая часть всего этого уже известна.

— Ты сказал, что приехал сюда в качестве врача, и я хотела тебя попросить: не мог бы ты проверить Фредди? — И я, вспомнив кое-что из давнишнего курса по патологии крови, тут же придумала: — Понимаешь, у нее откуда-то появляются синяки, как бы у нее не оказалось серьезных проблем с кровью.

Алекс положил на стол свой «Монблан», усадил меня в одно из мягких кресел и предложил:

— Не хочешь ли чего-нибудь выпить? У меня есть вода, чай и бурбон. Выбирай.

— Вода. Вода — это просто отлично. — Хотя, если честно, бурбон звучал куда лучше.

На нем были шелковые слаксы и белая рубашка из хлопка, а двигался он — со своего дивана в кухню и обратно — так, как делают это те, кто привык, чтобы ими любовались.

— Я знаю насчет вас с Малколмом. Мне очень жаль, — сказал он, наполняя два стакана водой, и предложил: — Лимон? Или лайм? Лаймы у меня тоже есть, если ты их предпочитаешь.

Но я-то ведь тоже была не лыком шита. Кроме того, я прекрасно умела читать даже перевернутый вверх ногами текст. Разумеется, я сразу глянула на ту папку с бумагами, которую Алекс, предварительно развернув вверх ногами, оставил на кофейном столике. На папке была наклейка: Институт геники. А чуть ниже: Александр Картмилл, доктор медицины.

— Ну… пожалуй, лучше лайм. Если тебе не трудно.

— Ничуть. Одну секунду.

— Вот и прекрасно.

Но мне было далеко не прекрасно. Жар тяжелыми волнами поднимался у меня внутри, ударяя в лицо, и эти волны, казалось, были способны полностью меня затопить, увлечь за собой мое тело, точно тряпичную куклу, унести в неведомом направлении, так чтобы я, полностью утратив ориентацию и судорожно хватая ртом воздух, осознала бы наконец, что никакого воздуха вокруг нет и вдохнуть-то мне нечего. Я пыталась вести с Алексом легкую беседу — например, насчет тенниса, черт бы его побрал, — но всем своим существом мучительно стремилась добраться до этих документов в папке и прочесть их. К сожалению, времени у меня хватило только на то, чтобы прочесть всего несколько слов, прежде чем Алекс подал мне стакан ледяной воды с лаймом, уселся напротив и привычным жестом задрал ногу на кофейный столик, положив ее поверх папки с документами.

В течение следующих десяти минут я маленькими глоточками пила воду и делала вид, что внимательно слушаю, как Алекс перечисляет симптомы заболеваний крови. Постепенно комната начала как бы сдвигаться вокруг меня, все стены разом приблизились, а одеколон Алекса показался мне вдруг чересчур крепким, почти тошнотворным. Он сидел сейчас совсем близко, чуть наклонившись и дыша мне прямо в лицо. Левой рукой он крепко сжал мое колено, и я чувствовала давление каждого его пальца, каждое нежное поглаживание. Только сейчас я заметила у него на рукаве золотую повязку, которой раньше, по-моему, не видела. А еще я подумала, что слово «вкрадчивый» лучше всего, наверное, характеризует его голос.

— Нам, пожалуй, стоит поговорить насчет Фредди подробнее, — сказал он. — Ты не могла бы сегодня снова зайти ко мне? Скажем, часа в четыре? Тогда мы сможем спокойно все обсудить и немного выпить.

И я почувствовала, что невольно улыбаюсь, киваю и говорю «да» — я была согласна на любую роль, даже на роль шлюхи, ради спасения моей дочери, только бы этот «сумасшедший ученый» сумел ей помочь.

— Вот и прекрасно. Значит, в четыре у нас свидание, — сказал он, — а сейчас извини, но я страшно занят. У меня очень срочная работа. Буквально через пару часов ее нужно сдать — это крайний срок. — Некоторое время он молчал, старательно избегая моего взгляда, потом пояснил: — Мы хотим осуществить здесь поголовную вакцинацию против гриппа, пока сезон еще не начался. — Наконец-то Алекс отпустил мою коленку, взял меня за руку, легко поднял с дивана и одновременно встал сам. — Я знаю, Елена, что отношения у вас с Малколмом сейчас далеко не блестящие. Но мне кажется, что это, возможно, еще удастся как-то уладить.

Комната внезапно наполнилась музыкой Вагнера, в знакомых звуках труб и другой «меди» я узнала мелодию, хорошо известную по фильму «Апокалипсис сегодня». Оказалось, что это всего лишь телефон Алекса.

Ну разумеется! Именно Вагнера он и должен был туда поставить.

— Извини, мне нужно ответить, — быстро сказал он мне, но я успела заметить, какое изображение возникло на экране телефона, прежде чем он ласково, но неумолимо подтолкнул меня к двери.

Украдкой оглянувшись, я покосилась на кофейный столик. Но папка с бумагами уже исчезла.

Глава пятьдесят первая

Когда я вышла от Алекса, был уже почти полдень. Я чувствовала в крови мощный выброс адреналина, однако сама пребывала в крайне депрессивном настроении. Я чуть ли не трусцой бросилась по коридору в сторону своего жилища, а в ушах у меня странным эхом звучали три фразы из выступления Мадлен Синклер, которое мы вчера вечером слышали по телевизору.

Лучшая Америка.

Лучшая семья.

Лучший человек.

Я думала о том, что пресловутый Институт геники — это на самом деле Институт евгеники, и мне так много нужно было поскорее рассказать Мелиссе или Руби Джо, что я даже бросилась бежать, очень надеясь, что они обе уже дома.

Наверное, я должна была испытывать шок, некое потрясение, но ничего такого я не испытывала. Отвращение, пожалуй. И возмущение. И еще кое-какие чувства, но только не шок. Наоборот, мне было ясно, что люди поступали так всегда, объединяясь в свои маленькие общества. Мы всегда придумывали и создавали различные категории, всегда сравнивали себя и других, всегда придумывали, как собирать в команду себе подобных, а всех прочих от себя отделять; собственно, весьма похожим образом в старшей школе с помощью определенных ритуалов и испытаний создаются спортивные команды. Я выбираю ее, а не его, говорим мы. Выбираю.

Кто-то всегда остается последним; кто-то всегда оказывается на самом дне бочки; кого-то наверняка выберут в самую последнюю очередь.

Можно подумать, мы, становясь взрослыми, перестаем играть в игру «я выбираю тебя». Как бы не так!

Руби Джо внимательно слушала мой отчет — правда, в несколько сокращенном виде — о внезапном визите Малколма, о разговоре Шалтай-Болтаев и о той папке с документами, которую я видела у Алекса. Мелисса, свернувшись клубком на диване, что-то весьма бодро строчила в своем блокноте, прерываясь только для того, чтобы пробормотать что-то насчет государства Джима Кроу[44], где в двадцать первом веке сегрегация осуществляется не по цвету кожи, а в соответствии с показателями Q-тестов.

— Прогрессисты гребаные! — вдруг возмущенно воскликнула Лисса.

И я как-то не сразу сообразила, что она имеет в виду.

— Ну, это же типичный Прогрессизм! С большой буквы «П». С этой идеей они носились еще в самом начале двадцатого века, создавая программы типа «Избавимся-От-Идиотов».

Руби Джо поежилась в своем кресле.

— Ненавижу это слово!

— Прогрессисты? Или идиоты? — насмешливо переспросила Лисса.

Но никто не засмеялся.

— Там сегодня еще двое каких-то докторов наук поджидали Андервуд возле ее кабинета, — вспомнила я.

Мелисса вдруг резко вздернула голову, оторвавшись от своего блокнота.

— Доктора медицины или философии?

— Не знаю. — На тех мужчинах, что сидели у двери в кабинет Андервуд, не было белых медицинских халатов, а на шее стетоскопа, однако и в офисные твидовые костюмы они облачены не были, как большая часть ученых, сделавших карьеру. — Скорее все-таки медицины. — Врачи здесь, конечно, были очень нужны. Сотни детей спали все вместе в допотопных, плохо проветриваемых дортуарах, и любая инфекция — от простого насморка до гриппа — распространилась бы мгновенно. А на улице было уже довольно сыро и холодно, природа вовсю напоминала, что вот-вот начнется типичный гриппозный сезон. Как и сказал Алекс, всей школе в самое ближайшее время необходимо сделать прививки, особенно малышам.

Я так глубоко задумалась, что Руби Джо с тревогой спросила:

— Что с тобой, Елена? Ты нормально себя чувствуешь?

Нет. Да. Понятия не имею.

— Да-да, все в порядке.

Щелк. Щелк. Щелк.

— Лисса! Да что ж ты все время своей ручкой щелкаешь? — не выдержала я.

Она ухмыльнулась во весь рот, лукаво на меня поглядела, и эта ухмылка разом сделала ее лет на двадцать пять моложе.

— Это же камера, деточка, — ласково пояснила она. — До выхода на пенсию я работала учительницей в школе. Преподавала историю. А теперь стала репортером. Фрилансером, конечно. Зато чувствую себя не только занятой, но и нужной. Вопрос только в том, как заполучить достаточное количество достоверной информации о деятельности этих ублюдков и выставить на всеобщее обозрение их вонючие задницы. Ну, хорошо, вопросов вообще-то два, потому что я не знаю, как мне без телефона передать собранную информацию. Сложно, но придется как-то исхитриться. Расскажи-ка поподробней, что еще ты видела в его кабинете? — Теперь она говорила резким тоном и, почувствовав это, поспешила извиниться: — Ты уж меня прости, но я ничего не могу с собой поделать: как только во мне просыпается репортер, я сразу становлюсь жесткой, даже грубой.

Я ее понимала. И, пожав плечами, постаралась вспомнить все мелочи, даже запахи и звуки.

— Он пьет хороший кофе. И отличный шотландский виски. И трубку курит; я видела на одной из полок курительную трубку и пачку дорогого табака — то и другое было спрятано за стопку книг.

— И это все?

— Ну… когда я уже уходила, у него зазвонил телефон, и я заметила, какая фотография высветилась на экране: он сам, какая-то женщина и два мальчика. Женщина показалась мне знакомой. Не знаю… то ли поза ее была знакомой, то ли что-то еще… — Я пыталась снова вызвать этот образ в памяти, но все тогда случилось слишком быстро. — А еще на ней была шляпа… — припоминала я. — Нет, больше ничего не помню. Он ведь буквально выставил меня. Он явно женат, но по-прежнему заигрывает со мной весьма активно.

Брови Мелиссы взлетели на лоб, на секунду опустились и снова взлетели. Да так там на лбу и остались.

— Я же сразу тебе сказала, что он мне не нравится, — напомнила Руби Джо.

Но, с точки зрения Лиссы, то, что Алекс кому-то нравится или не нравится, никакого значения не имело. Значение имело только то, что ему очень нравилась я.

И теперь на меня в упор смотрели две пары глаз, точно в детской игре в гляделки. И в пристальных взглядах Руби Джо и Мелиссы читалось одно и то же:

Ага, моргнула! Теперь ты водишь.

Глава пятьдесят вторая

Когда мы пошли на ланч, нас миновала длинная шеренга детей, которые тоже брели в столовую, и я, конечно, попыталась приблизиться к Фредди и даже сумела коснуться ее рукой и шепнуть: «Все будет хорошо, моя девочка, поверь». Фредди испуганно вскинула на меня широко раскрытые глаза, и мне показалось, что она услышала в моем голосе неуверенность.

Предпоследняя девочка в шеренге вдруг вся напряглась, устремив на меня обвиняющий взгляд, и я узнала в ней Сабрину Фокс, ту самую, которую мать чуть ли не волоком тащила назад в машину, чтобы вернуться домой. Сама же Сабрина была настроена иначе и все-таки села в желтый автобус. И вот сейчас она подтолкнула локтем свою соседку, та обернулась, и я увидела, что это Джуди Грин! Обе были довольно близко от меня, и я хорошо расслышала, что сказала, вернее выдохнула, Джуди:

— Ну и что? Она сама во всем виновата! Она такое же чудовище. И знаешь, надо было мне еще на прошлой неделе этот чертов тест провалить!

Джуди и Сабрина продолжали шептаться. И я отчетливо слышала почти каждое их ядовитое слово.

Всего неделю назад я с ужасом смотрела, как Сара Грин, мать Джуди, безжалостно выдирает с корнями те чудесные желтые цветы, которые сама же и посадила у себя перед домом. Мне вовсе не хотелось даже мысленно вновь там оказаться, но моего нежелания оказалось недостаточно: перед глазами у меня вновь и вновь представала все та же картина, и перепачканная землей Сара злобно кричала на меня, глядя, как желтый автобус увозит ее дочь.

В каждом отчете о ее успеваемости отмечалось, что ее Коэффициент почти идеален!

Ты что-то знала, Эл? Ты что-то от меня скрывала?

Как Джуди могла разом потерять столько очков? Объясни мне, Эл.

Полагаю, вам теперь будет гораздо легче попасть в высшие два процента. Что ж, желаю удачи.

А через пару дней после этого Джолин Фокс нагло пускала мне дым в лицо, называла Малколма вонючей задницей и все никак не могла понять, как случилось, что ее девочка в мгновение ока пала так низко, что ее сразу перевели из серебряной школы в желтую.

Стряхнув с себя воспоминания, я снова вернулась в столовую и прислушалась к разговору Джуди Грин и Сабрины Фокс, хотя больше всего мне хотелось наглухо заткнуть себе уши. Было ли мне что-нибудь известно заранее? Нет, ничего мне известно не было.

А когда я, пробираясь между столиками, прошла совсем близко от Джуди, она подняла голову, пристально посмотрела мне в глаза и прошипела:

— Тебе бы следовало лучше учить историю, сука. Неужели ты не знаешь, что история повторяется?

— Что ты сказала?

— Ты меня слышала!

Сабрина, пытаясь спасти положение, пробормотала, что Джуди немного не в себе.

— Она просит прощения, правда-правда, — лепетала Сабрина, хотя Джуди, похоже, не имела ни малейшего намерения это делать. Однако она все же покорилась Сабрине, и та, взяв ее за руку, оттащила к дальнему концу длинного стола.

И вдруг та же самая женщина, что вчера вечером в гостиной вылила на меня целый ушат помоев, окликнула Джуди и посоветовала ей:

— Ты скажи, скажи ей все, детка! — А потом, повернувшись ко мне, она с самой невинной улыбкой прошипела сквозь зубы: — Даже не вздумай кому-нибудь донести, сука. Мы все поклянемся, что ничего не слышали. А теперь лопай и наслаждайся! Приятного аппетита!

За ланчем, пока я с тревогой думала, как быть с Фредди, и размышляла о том, все ли вокруг считают меня сукой, Руби Джо высказывала свою точку зрения на деятельность компании «Достойная семья». Возмущенно пожимая плечами, она говорила:

— Да они нас, жителей гор, терпеть не могут! Как ни смешно, но раньше, еще до моего рождения, компания «ДС» — а у нас именно так ее все называли — имела в нашем штате весьма сильные позиции. Правда, тогда они еще никаких Q-тестов никому не делали. Тогда их, похоже, куда больше заботило, как бы власть в нашем городе не захватили итальянцы. Или геи. Или еще кто-нибудь, у кого кровь нечистая. В общем, представители ненавистного им «белого мусора». — Она так нервно размахивала вилкой, что из тарелки вываливались куски еды. — И, между прочим, ее позиции и сейчас достаточно прочны. Хотя большинству попросту насрать, умный ты или дурак, достойная у тебя семья или нет.

— Большинству? — переспросила я.

— Ну да, большинству представителей «ДС». Да разве ты сама не знаешь?

— Нет. Не знаю. — В самом начале шваль из «Достойной семьи» как раз очень даже интересовалась умниками и умницами. Теми, разумеется, интеллект которых вписывался в рамки показателей IQ. Хотя стоило мне вспомнить мои сегодняшние уроки, и я начинала сомневаться, а действительно ли их так уж интересуют показатели умственного развития детей.

Некоторое время Руби Джо недоверчиво на меня смотрела, потом все же решила, что меня следует просветить, и принялась объяснять:

— Ну, смотри, Эл. По-моему, большинство людей хотят быть умнее, чем их соседи, хотят, чтобы у них рождались исключительно маленькие Эйнштейны, а у их дочерей в качестве бойфренда тоже был кто-нибудь не хуже Эйнштейна и у каждого их сына жена тоже была натуральной Эйнштейнихой. То есть чтобы все в их семье было самого высшего качества. В общем, это даже неплохо. Я маленьких Эйнштейнов имею в виду, — засмеялась Руби Джо. — Да только это далеко не все. А ты думаешь, Эл, почему я из нашего дерьмового городишки уехала? Может, считаешь, что я большой город покорить мечтала? Да ничего подобного! Я эти большие города просто ненавижу. Была б моя воля, я б никогда в жизни из родного дома не уехала; ездила бы себе на велосипеде, ходила яблоки собирать, да, в общем, отлично прожила бы.

— Но ты почему-то все же решила уехать? — сказала я.

— Так ведь в тех краях таких, как я, не больно-то привечают. Честно сказать, попросту недолюбливают.

Уже не впервые Руби Джо поправляла себя, и мне все хотелось сказать ей, чтобы она на этот счет особо не беспокоилась, но я так ничего и не сказала. Я все думала, как это Руби Джо Прюитт, такая живая, такая умница, могла в своем родном городе настолько кому-то не нравиться, что ей пришлось уехать? Мало того: бежать.

Она наклонилась ко мне совсем близко, как школьница, готовая рассказать подружке о своей тайной любви к капитану футбольной команды, и тихо сказала:

— Понимаешь, дело в том, что парни мне не очень-то нравятся.

— Ну и что? Значит, тебе нравятся девушки? Так в этом ничего нового нет, — пожала плечами я.

Руби Джо горестно усмехнулась — пожалуй, эта усмешка была больше похожа на трещину, — и покачала головой.

— Может, в Вашингтоне это и так, только ты плохо представляешь себе наших деревенских тупиц. — Она слегка качнула рыжекудрой головкой в сторону Джуди Грин и Сабрины Фокс. — Видишь вон тех? Обе такие высокие, вечно рядышком садятся и шепчутся?

— Конечно. Я их и раньше часто видела. Та, у которой темные волосы, на нашей улице живет. — Раньше жила на нашей улице. Теперь-то Джуди Грин живет в государственной школе № 46.

— А ты приглядись к ним. Видишь, как они друг на друга смотрят? Как стараются коснуться друг друга, когда им кажется, что этого никто не замечает? — Она не стала ждать моего ответа. — Да эти цыплятки по уши влюблены друг в друга, Елена. У них большая любовь. Любовь с большой буквы «Л».

И снова у меня в ушах раздался голос Сары Грин, выкрикивавшей мне в лицо посреди улицы: Как она могла потерять сразу столько очков? Скажи мне, Елена, как?

Единственный имеющийся у меня ответ: Джуди Грин не провалилась. Она не проваливалась ни разу ни на одном гребаном тесте. А если это так, то, вполне возможно, и Фредди тоже не провалилась…

После ланча я постаралась снова пройти рядом с Фредди. На этот раз в ее глазах было меньше страха, но больше мольбы.

— Я хочу домой, мамочка, — прошептала она. — Ты можешь забрать меня отсюда и увезти домой?

И после этих слов часть моей души безмолвно скорчилась от боли и умерла.

Глава пятьдесят третья

ТОГДА:

Я испытывала страшную боль, которую, как я знала по опыту, вскоре забуду, но в данный момент она казалась мне всеобъемлющей. Этакий левиафан страданий, она стискивала, скручивала меня, рвалась наружу из каждой частички моего тела. Малколм, облаченный в хирургическую «пижаму» и перчатки, все уговаривал меня еще потужиться. И еще. И еще. Он твердил это, как мне казалось, уже несколько часов подряд, а акушерка все клала мне в рот мелкие кусочки льда, вытирала у меня со лба пот и ласково приговаривала:

— Уже почти все, милая. Еще чуть-чуть потужься — и дело сделано.

Она говорила так и в прошлый раз. И много раз до этого. А Фредди внутри меня все вертелась и крутилась, мучительно пытаясь принять нужное положение.

Это был сущий ад.

А потом адские пытки остались позади, все кончилось и тут же было забыто. Я вернулась в настоящее, где чем-то знакомым было лишь тепленькое тельце Фредди у моей груди. Интересно, думала я, как это восемь фунтов человеческого тела сумели вырасти у меня в животе? Как там вообще нашлось столько места для развития такого количества биологического материала и как мое тело сумело открыть одно из своих отверстий достаточно широко, чтобы выпустить нового человечка в наш мир?

И в то же время Фредди казалась мне крошечной, миниатюрной. Я обследовала каждый ее длинный пальчик, все еще младенчески пухлый, пытаясь понять, как нечто, столь маленькое, беспомощное и абсолютно зависимое от меня, оказалось способно пройти такие тяжкие испытания и выжить.

Казалось, некто невидимый протянул мне руку и тащит меня, тащит, и все то время, что я лежала в родовой палате, этот некто твердил мне: Ты — это она, Эл. И я действительно была ею. Я была носительницей этой крохотной жизни и ее защитницей; только от меня полностью зависела эта малышка весом в восемь фунтов; я держала в своих руках тонкие, как у марионетки, нити, обладавшие великой силой, способные как оживить мою дочь и позволить ей жить дальше, так и убить ее. Для нее я была всем, я была всемогущей, всезнающей. Если бы она заплакала, я бы с легкостью ее успокоила. Если бы она заболела, я бодрствовала бы всю ночь, по четверть ложечки вливая в ее ротик лекарство от кашля, и вылечила бы ее. Если бы она оцарапала коленку, я бы поцеловала ее в ушибленное место, и коленка сразу перестала бы болеть. Точно так же все было и с Энн; и Энн я и дальше была готова помогать во всем; я бы лечила ее от болей в животе и утешала после ссоры с очередным мальчиком; я бы никому не позволила причинить ей, моей девочке, боль или вред.

А для Малколма я оставалась все той же Еленой Фишер Фэрчайлд. И просто не представляла, как объяснить ему — да это, пожалуй, и невозможно было объяснить, — что я уже не совсем я, что я перестала быть собой с того дня, как родилась Энн. Каждая из моих малышек что-то забирала с собой, покидая мое тело, срезая тонкие ломтики с моего «я» и оставляя там пустоту. Мертвое место. Мне даже казалось, что я как бы немного умерла, когда родилась Энн, а потом и еще немного — когда родилась Фредди.

Но, прижимая уснувшую Фредди к своей обнаженной груди, я упрямо шептала: «Я все для тебя сделаю, девочка моя. Обещаю».

И вдруг она шевельнулась и посмотрела на меня своими глазищами, которые останутся такими же большими и в три года, и в шестнадцать лет, и в восемьдесят; и всегда будут видеть окружающий мир с помощью одних и тех же оптических приспособлений. И поняв это, я вдруг заплакала.

Говорят, что подобная слезливость — это следствие послеродовой депрессии. Или выброса каких-то гормонов. Или бог знает чего еще. Но я-то уже понимала тогда, в чем суть этой сделки — или, если говорить простыми словами, обмена части моего «я» на рожденного мной ребенка.

Глава пятьдесят четвертая

Когда Марта Андервуд направилась прямиком ко мне, я тут же поняла: у меня крупные неприятности. А может быть, в беду попала Фредди, и это означает только одно: мне суждено еще немного умереть. Но на этот раз Андервуд меня удивила, ибо заговорила совсем иным тоном:

— Доктор Фэрчайлд, тут вам звонили, но я попросила перезвонить, чтобы вы могли поговорить из моего кабинета. — Она вздохнула и прибавила: — И дочку вы тоже можете с собой взять.

Первая мелькнувшая у меня мысль — Малколм передумал, решил все-таки сохранить семью и намерен немедленно для этого что-то предпринять; моя вторая мысль — Алекс действительно надо мной сжалился и позвонил в Мэриленд. Но потом я вспомнила те два слова, что были в перечне правил поведения в государственной школе, перечисленных в том официальном письме, которое я получила на прошлой неделе. По семейным обстоятельствам.

Бабушка.

Мы с Фредди покорно двинулись следом за Андервуд по заросшей травой дорожке в сторону административного корпуса. Маленькая ручка Фредди лежала в моей руке, и она, глядя на меня широко распахнутыми глазами, то и дело спрашивала:

— Мы едем домой?

О нет, думала я, но ей сказала только:

— Ш-ш-ш. Потерпи немного. — И несколько раз сжала ее руку в определенном знакомом ритме — так я всегда ее утешала.

После дождя на дорожке осталось множество грязных и скользких лужиц, мы старательно их обходили, но в один из таких моментов Фредди споткнулась о выступивший из земли корень и чуть не упала ничком прямо в грязь. И тут чья-то сильная рука, но не моя, успела, возникнув из ниоткуда, поймать ее за плечо. На руке блеснуло обручальное кольцо, точно подмигивая мне, и я вспомнила, что уже видела это кольцо сегодня.

— Эх ты, растяпа! — весело сказал Алекс и тут же торопливо повернулся к миссис Андервуд: — Передайте это, пожалуйста, курьеру из FedEx. Я только что им звонил; курьер прибудет примерно через час, а доставить они обещали уже в понедельник утром. — Он подал ей большой конверт, а потом сообщил — пожалуй, чересчур громко, — что весь день будет работать у себя. Это он сказал специально для меня, догадалась я.

Когда Алекс ушел, Фредди тихонько шепнула мне:

— Я не люблю этого папочкиного друга.

И я его не люблю, однако мне, скорее всего, придется притворяться, что я его просто обожаю — по крайней мере, в течение пары ближайших часов.

Потом мы сидели в кабинете Андервуд и ждали. Мои родители, как оказалось, должны были перезвонить в два часа. Как ни странно, Андервуд даже постаралась придать своему кабинету более уютный вид — видимо, специально для нас: включила дополнительные светильники и положила на кресло несколько подушек для Фредди, чтобы той было удобнее сидеть. Подобная доброжелательность должна была, казалось бы, меня подбодрить, но она почему-то оказала прямо противоположный эффект.

— А теперь я вас оставлю одних, — тактично заявила Андервуд, как только часы пробили два.

Мы с Фредди еще немного подождали, и телефон зазвонил.

Я схватила трубку после первого же звонка, в ужасе ожидая того, что сейчас услышу, и ненавидя моего мужа и всех тех, кто отказал мне в последнем прощании с Омой. Я ненавидела их еще и за то, что Фредди больше уж никогда свою прабабушку не увидит.

В трубке возник мамин голос, и я сразу поняла, что все очень плохо.

Глава пятьдесят пятая

Я давно знала, что бабушка умрет. И много раз представляла, как мне в слезах звонят родители, только что получившие от онколога совершенно не нужное им подтверждение того, что Ома еще сопротивляется, но с каждым месяцем, с каждой неделей все больше слабеет и вскоре сдастся совсем. Но я все-таки думала, что у нас будет время, чтобы как-то приспособиться к ее уходу или хотя бы как следует попрощаться.

Голос моей матери звучал так, словно она не спала, по крайней мере, неделю.

— Елена? Ты меня хорошо слышишь?

— Да, мам. Это Ома?.. Что с ней?

Мама тут же сменила тон, и теперь казалось, что она не просто устала, а находится на пределе умственных и физических возможностей.

— Ох, я даже не знаю! Она вроде бы и в порядке, и чувствует себя неплохо, но в целом это просто кошмар. Твой отец вызвал доктора Мендеса, и тот никакого особого ухудшения не обнаружил. — Сухой смешок. — Никакого! Однако он был вынужден вколоть ей успокоительное, чтобы она наконец перестала проповедовать, но даже и тогда она не перестала. Все время кричит, что я непременно должна тебе позвонить. Я объяснила, что это невозможно, но она еще сильней раскричалась. Ох, Елена, ты только представь себе: эта кошмарная женщина лежит у себя в комнате и целый день колотит тростью по кроватной раме. Врачи отказываются давать ей более сильное успокоительное из-за того, что сердце у нее уже очень изношенное и слабое, но мне кажется, что она скорее убьет себя, если будет продолжать буйствовать. — Мама помолчала, потом что-то сказала отцу, явно стоявшему рядом, и снова возникла в трубке. — В общем, я просто с ума схожу и со стопроцентной гарантией вскоре окончательно попаду в чертову психушку! Ох, Герхард, пожалуйста, заставь ее прекратить!

Фредди, застывшая рядом со мной, все это, разумеется, слышала, и я одними губами сказала ей: «Ничего страшного», а потом попросила маму:

— Ты все-таки постарайся успокоиться. Возьми себя в руки, пожалуйста. Жаль, что меня там нет, я бы тебе помогла.

— А мне не жаль! Зачем еще и тебе-то мучиться? Да ты и сама не смогла бы здесь долго находиться — ведь она все время только и делает, что говорит, говорит, говорит… О сестре этой Мириам рассказывает. И так, не переставая, со вчерашнего вечера. Эл, твоего отца это просто убивает, и он… Черт! Он, кажется, сюда идет. Ты не вешай трубку, хорошо? — И она, вдруг словно спохватившись, спросила: — А ты-то как? И Фредди?

Мне очень хотелось все ей рассказать, но я прикусила язык.

— У нас все нормально, мам.

— Ну вот, папа пришел и говорит, что она рвется с тобой поговорить. Ты уж постарайся ее развеселить, пошути с ней, хорошо?

По телефону было слышно, как мама идет по коридору в дальнюю комнату, где теперь обитала Ома, и навстречу ей явственно доносится голос моей бабушки, довольно слабый, но тем не менее весьма пронзительный. Потом он зазвучал гораздо громче, и Фредди сразу потянулась к телефонной трубке. Она даже попыталась вырвать ее у меня из рук, но я сказала: «Подожди минутку», поскольку была совсем не уверена, что Фредди стоит слушать раздраженные вопли Омы.

— Ома, дорогая, как ты там? — сказала я.

— Не нравится мне быть такой старой! Старух никто никогда не слушает.

— Я всегда тебя слушаю.

— Твоей матери пришлось звонить Малколму и врать, что у меня совсем плохо с сердцем, только тогда он все-таки продиктовал ей этот телефонный номер и сказал, что по нему можно до тебя дозвониться, но только в самом крайнем случае. И все получилось, как видишь. Я же говорила им, что это вполне возможно! Но меня, как всегда, никто не слушал.

— Ну что ты, они всегда тебя слушают. И я тоже. Вот и сейчас я с тобой разговариваю, а Фредди стоит рядом и рвется с тобой поздороваться и поболтать.

— Не сейчас, Лени. Потом. Сейчас ты меня послушай. Помнишь, я рассказывала тебе о моей подруге Мириам? — Перед словом «подруга» бабушка как бы споткнулась на мгновение. Это была почти неощутимая заминка, но я все же ее заметила. А Ома уже продолжала, не дожидаясь моего ответа: — И потом я все думала, вспоминала… Это касается моего двоюродного деда… — она снова словно споткнулась, — и того, что случилось с сестрой Мириам.

Честно говоря, слушала я вполуха, пытаясь одновременно внушить Фредди, что она должна немного подождать, а заодно внимательно осматривая кабинет Марты Андервуд. На этот раз он был освещен гораздо лучше, да и выглядел намного уютней благодаря сногсшибательной настольной лампе «от Тиффани», отбрасывавшей на стену настоящий калейдоскоп цветных зайчиков.

— Ты пока этой красотой полюбуйся, — шепнула я Фредди, — посмотри, какие дивные краски, а я еще минутку поговорю с Омой и передам трубку тебе, хорошо?

Мне было слышно, как бабушка что-то сказала по-немецки моему отцу, затем в трубке снова зазвучал ее голос:

— У сестры Мириам была эпилепсия. Ну, знаешь, это такие припадки.

— Я знаю, что такое эпилепсия, Ома.

— Да. Конечно, знаешь. Так вот, через год после того, как я вступила в Союз немецких девушек, Мириам неожиданно пришла ко мне домой. Это было, по-моему, в сентябре. Возможно, в начале октября. Было еще не очень холодно, и, по-моему, шел дождь.

Отец на заднем плане выразительно кашлянул и сказал:

— Ты просто изложи ей суть, Mutti. Описания погоды Лени совершенно ни к чему.

— Мне все-таки кажется, что в тот день шел дождь, — сказала Ома, словно не слыша моего отца. — Мы с Мириам тогда уже совсем перестали общаться, даже не разговаривали, но она все-таки пришла, причем одна, и спросила у моего отца, можно ли ей со мной увидеться. Да, Герхард, тогда действительно шел дождь. Я хорошо помню, что на Мириам был ее блестящий плащ и совершенно грязные туфли, она даже в дом заходить из-за этого не хотела.

Я чувствовала, что сейчас бабушка начнет повторяться, а потому и сама уставилась на цветные зайчики на стене, которые отбрасывали кусочки стекла, вделанные в корпус поддельной лампы «от Тиффани». Я рассматривала бронзовую подставку лампы и полированную поверхность письменного стола, на котором она стояла. На столе у Марты Андервуд царил идеальный порядок; просто так там не валялось ни одной бумажки; карандаши стояли в подставке, как деревянные солдатики; блокноты и папки вставлены в держалки. Именно поэтому мой взгляд и зацепился за конверт, лежавший рядом с телефоном как-то уж слишком вольно. Это была, пожалуй, единственная вещь, нарушавшая общий порядок.

Это был тот самый конверт, который Андервуд положила на стол, когда пошла за дополнительными подушками для Фредди.

Конверт был толком не запечатан, а застегнут металлической скрепкой-бабочкой, клей под клапаном совершенно высох, и Алекс в спешке, видимо, не обратил на это внимания. Я сразу поняла, что открыть конверт ничего не стоит, и пока Ома рассказывала об этой эпилептичке, сестре Мириам, и о том, как подвал у них в доме затопило из-за сильных дождей и как ей самой пришлось убирать грязь в прихожей, когда Мириам ушла, я взяла его, перевернула, взвесила на ладони и прочла адрес, а также штамп, поставленный с обеих сторон: «Конфиденциально. Не копировать».

И даже не успев отдать себе отчет в том, что творю, я уже зажала телефон между ухом и плечом, отогнула металлические крылышки скрепки и вытащила из конверта его содержимое. С первой же страницы слова полетели мне в лицо, как камни:

Петра,

вот план в продолжение нашей дискуссии. Ты поймешь, почему я не захотел посылать его по электронной почте. Слишком много лишних глаз.

С любовью,

Алекс.

Ома между тем продолжала что-то говорить — о каком-то враче, о сестре Мириам, о том, что из-за сырости в подвале сгнили морковь и картошка. Не знаю, о чем она говорила еще, но я была уже на второй странице письма, и там оставалось еще несколько.

ПОКОЛЕНИЕ: нулевое (от тринадцати до пятидесяти пяти лет); учащиеся и преподаватели женского пола из выбранных наугад государственных школ.

ЦЕЛЕВЫЕ ГРУППЫ НАСЕЛЕНИЯ: лица с показателями Q-теста ниже среднего уровня; различные этнические группы (TBD[45]); люди с врожденными, генетическими или социальными аномалиями, у которых имеется подтвержденное свидетельствами аномальное потомство.

МЕТОД: по всей вероятности, хинакрин (?) (см. предыдущие доклады по гормональной терапии и ее осложнениям).

РИСК ДЛЯ ИСПЫТУЕМЫХ: от небольшого до весьма значительного; потенциально возможен смертельный исход.

ПРЕДПОЛОЖИТЕЛЬНЫЙ РЕЗУЛЬТАТ: сочтен положительным; проверке не подлежит.

СООТНОШЕНИЕ СТОИМОСТЬ/ВЫГОДА: от хорошего до отличного.

— …и Мириам стояла там и во всем обвиняла меня, словно я сама это сделала! — донесся до меня усталый голос бабушки. Она немного помолчала и спросила: — Ты слышала, что я сказала, Liebchen?

— Да, Ома. Конечно, я все слышала, — машинально ответила я и перешла на третью страницу.

ПОКОЛЕНИЕ: номер один (до двенадцати лет); учащиеся обоих полов или неопределенной половой принадлежности.

ЦЕЛЕВОЕ НАСЕЛЕНИЕ: СМ. ВЫШЕ (за исключением потомства).

МЕТОД (TBD): наследуемая мутация через прицельное изменение генетического кода.

РИСК ДЛЯ ИСПЫТУЕМЫХ: незначительный.

ВОЗМОЖНЫЙ РЕЗУЛЬТАТ: 80–90 % в поколении № 1 с усилением в геометрической пропорции в последующих поколениях.

СООТНОШЕНИЕ СТОИМОСТЬ/ВЫГОДА: в зависимости от используемого метода; предварительная оценка положительная.

Настенные часы отбили еще четверть часа, и Андервуд, просунув голову в дверь, спросила:

— Все в порядке? Вам нужно еще немного времени?

— Всего минут пять, пожалуйста. Это очень серьезно. — Я с удивлением услышала, как мои губы сами выговаривают эти слова.

И тут же в трубке по-немецки закричала Ома, требуя, чтобы я слушала ее как можно внимательней:

— Я сказала, что они стерилизовали ее, Лени! Они увезли ее и что-то там у нее вырезали, а потом привезли обратно. Ты меня слышишь? Они сделали это с сестрой Мириам! Выпотрошили и обратно привезли!

Ома на двух языках выкрикивала какие-то числа и годы, говорила о гигантских квотах, выделенных на проведение подобных опытов, и о врачах, соревнующихся друг с другом за получение этих квот. Но я запомнила только два числа: пятьдесят тысяч и один.

Пятьдесят тысяч операций всего лишь за один год.

Каким-то образом — не думаю, что я когда-нибудь пойму, как мне это удалось, — мои руки сами собой стали поспешно засовывать листки бумаги обратно в конверт, и я швырнула его на стол в лужицу разноцветного света, словно он мог меня обжечь, если б я хоть на секунду дольше подержала его в руках. Впрочем, лицо мое и так уже горело от стыда — мне было невероятно стыдно из-за того, что я позволила себе усомниться в правдивости бабушкиных слов.

— Я слышу тебя, Ома. Я очень хорошо тебя слышу.

— Вам нужно немедленно вернуться домой, Liebchen. Тебе и Фредди. Вам обеим нужно поскорей бежать оттуда, пока не случилось нечто ужасное.

— Конечно, Ома. Я все понимаю. — Вот только щелкну застежкой своих волшебных сапог-скороходов и сразу окажусь дома. При мысли об этом я почувствовала вдруг, что комната начала как-то странно раскачиваться и вращаться вокруг меня, и сунула телефон Фредди. — Ну, теперь твоя очередь, — с трудом вымолвила я, горло у меня пересохло. — Поздоровайся с прабабушкой и поговори с ней.

Пока Ома и Фредди разговаривали, я была способна лишь сидеть, прямая как штырь, в светлом и неуютном директорском кабинете и смотреть на конверт с несколькими листками бумаги, который лежал на столе, ожидая отправки.

Моя левая рука снова как бы сама собой потянулась к конверту. Я могла бы взять его с собой, думала я, вместе с этим зловещим посланием, от которого кровь стынет в жилах, и где-нибудь спрятать. Возможно, меня даже никто не поймал бы, а потом я бы этот ненавистный документ попросту уничтожила. Но, с другой стороны, вместо этого письма было бы тут же написано следующее, и уж оно бы наверняка достигло места своего назначения, и чьи-то руки вскрыли бы конверт, и чьи-то глаза прочли бы план проклятого Алекса. Хотя, пожалуй, одну страницу все же можно прихватить с собой… Наверное, и одной страницы будет достаточно, если суметь передать ее правильным людям…

Фредди испуганно смотрела, как я во второй раз вскрываю конверт и вытаскиваю оттуда самую опасную и самую понятную страницу, складываю ее трижды, потом еще раз трижды и засовываю себе в рукав.

— Никому ничего об этом не говори, — быстро шепнула я дочери. — Никому ни слова, поняла?

Она молча кивнула.

Почти в ту же секунду дверь со скрипом приоткрылась, и мне стало ясно, что сейчас меня поймают.

И тут Фредди зарыдала, включив фонтаны на полную мощность. А из телефонной трубки по-прежнему доносился голос Омы, которая уговаривала девочку, обещая, что все будет хорошо.

— Ох, извините, — только и промолвила Андервуд и мгновенно выскользнула из кабинета.

Какая же она все-таки умница, моя дочь!

Нескольких секунд до окончательного возвращения Марты Андервуд мне хватило, чтобы как следует облизать клейкий краешек конверта, прижать его покрепче и чуть наискосок положить письмо на стол. Фредди в слезах все еще прощалась с любимой бабушкой, когда Андервуд, подойдя совсем близко ко мне, сочувственно вздохнула и сказала:

— Мне очень жаль, что так вышло. Всегда тяжело слышать плохие новости.

Да. Это верно.

На обратном пути, после того как я на прощанье крепко обняла Фредди и накормила ее очередными обещаниями, которые вряд ли сумею выполнить, я внимательно изучила решетки на окнах в нашем жилом корпусе, думая о том, что, если предложенное в письме Алекса соответствует действительности, вскоре никакой нужды в таких решетках уже не будет. Как не понадобятся ни государственные школы, ни желтые автобусы, ни бесконечные тесты на IQ. Через несколько поколений все в этой стране станут идеальными.

Входя в свой жилой корпус, я все еще продолжала задавать себе вопрос, не имеющий ответа: поверила бы я бабушке, если бы не прочла то, что было в том толстом конверте?

Глава пятьдесят шестая

Все в том пазле, который начинал потихоньку складываться, было неправильно: и форма отдельных его элементов, и постепенно вырисовывавшаяся безобразная картинка, и зловещее звучание отдельных составляющих — слов, показателей Q-тестирования, графиков этих показателей, цветных повязок на руках у детей.

Когда я вернулась, в нашей квартире никого не было. На кухонном столе лежала записка от Лиссы и тяжелая книга с характерной библиотечной обложкой коричневого цвета. «Прочти с.460, — говорилось в записке. — Скоро вернусь. Л.».

Я открыла книгу на указанной странице и начала читать. Название главы было на редкость длинным и путаным, но смысл его был ясен и прост.

Предварительный отчет комиссии секции евгеники Американской ассоциации животноводов о наиболее эффективных практических методах ликвидации на генетическом уровне любой возможности возникновения дефективных зародышей в человеческом организме.

У меня невольно вырвалось довольно громкое «Ох!». Я еще раз внимательно перечитала вторую половину этого предложения: …ликвидации на генетическом уровне любой возможности возникновения дефективных зародышей в человеческом организме.

Дефективных.

Зародышей.

В человеческом организме.

Ликвидация.

Я ожидала увидеть список имен с соответствующими титулами — вроде «Большой Дракон» или «Гоблин-император». Подобными нелепыми названиями рангов пользовались представители первого американского расистского клуба Ку-клукс-клан. Такое, возможно, я еще как-то сумела бы проглотить, хотя на вкус это, конечно, было бы полное дерьмо. Но справиться с этим было бы можно. Но я никак не ожидала, что трое из пяти членов комиссии «секции евгеники Американской ассоциации животноводов» окажутся докторами медицины.

— Господи! — сказала я пустой стене нашей квартиры, продолжая блуждать взглядом по странице и зачитывая вслух. — Доктор. Профессор. Судья. Университет Джона Хопкинса. Гарвард. Корнелл. Принстон. Колумбия. — Почти все авторы были, разумеется, мужчинами; имя одной-единственной особы женского пола было приведено лишь в разделе «Точка зрения женщин». Это была «миссис N из Хобокена».

Я вернулась к первым страницам книги. Копия Лиссы была старой, пожелтевшей от времени, с обтрепанными краями страниц. Указанная статья на странице 460 была относительно короткой, около тридцати страниц; это был, собственно, текст доклада, сделанного летом 1912 года на первом Международном конгрессе по евгенике. И собирались эти господа не в лесу, не в глуши, не в маленьком городишке, затерявшемся среди безлюдных просторов, а в Лондоне. Я быстро просмотрела оглавление, чувствуя, что рот мой непроизвольно открывается все шире и шире: необходимость получения особых знаний и навыков до того, как семья соберется произвести на свет потомство; новое общественное сознание; здоровая и здравомыслящая семья; влияние отдельных рас на историю человечества. Все это читалось как нечто, написанное во времена Третьего рейха, но к Германии авторы этого труда отношения не имели. Это были французы, англичане, итальянцы, бельгийцы.

И восемь американцев.

Пальцы мои так и летали, перебирая хрупкие страницы и спеша вернуться к той главе, с которой я начала чтение. Там имелся еще один список — десять нечетких черных цепочек слов под общим заголовком:

СРЕДСТВА

Особенно мне бросилась в глаза строка номер восемь. Да, этот несчастливый, дурно пахнущий номер восемь выглядел совсем уж жутко.

Я не социолог. Я ни черта не разбираюсь ни в экономике, ни в понятии «рабочая сила», ни в управлении динамикой народонаселения. Однако мне известно о существовании приютов для животных. Любой матери, у которой есть пара маленьких девочек, умирающих от желания завести щенка, такие вещи известны.

Эвтаназия

Именно так поступают с нежелательной (или ставшей ненужной) собакой. По-моему, я сказала это вслух — не знаю.

Мир вокруг меня снова начал медленно вращаться, набирая обороты. Мне казалось, что я одновременно пьяна и чрезмерно возбуждена; к горлу подступала тошнота. И в итоге я действительно рухнула навзничь, но, увы, не в кресло, а гулко стукнувшись затылком о твердый плиточный пол нашей кухни.

Глава пятьдесят седьмая

ТОГДА:

Малколм даже слышать о собаке не хотел. Он вообще не питал ни малейшего интереса к общению с собакой, а кроме того, его беспокоила возможность появления блох и неудобства, связанные с обязательными ежедневными прогулками. Но я, — можно сказать, у Малколма за спиной — все-таки повезла Энн и Фредди в местный собачий приют.

Это была одна из главных моих ошибок.

Внутри помещения размером с не слишком просторный амбар стояли многочисленные ряды клеток-переносок, и все это были временные — а в особых случаях и «чрезвычайно временные» — убежища, которые никак не могли служить домом для нормальных животных. Пока Энн и Фредди бегали туда-сюда по коридору в поисках пушистых маленьких щеночков с большими глазами и толстыми лапами, еще не успевших вырасти, я пересчитывала питбулей и тощих гончих, которые просто стали не нужны хозяевам (или — что случалось гораздо чаще — которых нашли в лесу умирающими от голода), поскольку потеряли нюх или зрение, а также уличных собак с выступающими из-под кожи ребрами. Там были старые заросшие шерстью лабрадоры, некогда красивые немецкие овчарки с выразительными глазами, которые, казалось, молили: Не бейте меня! Пожалуйста, не пинайте меня ногами! — стоило им услышать, как каблучки моих туфель цокают по цементному полу. Отовсюду доносился лай, пронзительный визг, жалобный скулеж. На одной табличке было написано: Квини[46]. Двенадцать лет. Дополнительной информации не имеется.

Квини. Кто-то однажды назвал эту собаку Квини!

А потом королева была свергнута с престола.

— Но здесь нет ни одного щенка! — обиженно заявила Энн. — Как это так, мам, что здесь совсем нет щенят? — Всего за несколько минут она успела перейти от возбужденно-восторженного состояния к раздражению и скуке и в итоге убралась в приемную, где и сидела, скрестив руки и нахмурившись, как это бывает, когда весь день в субботу идет дождь и нечем заняться. — Хоть бы одна-единственная хорошая собака попалась!

В общем-то, Энн была права. Хороших собак там действительно не было, во всяком случае, настолько хороших, какие обычно нужны людям. Я взяла Фредди за руку и повела ее прочь, чтобы больше не видеть ту овчарку, страшно уставшую от этой жизни и, по всей видимости, от бесконечных пинков.

Надо было мне пораньше оттуда уйти.

В коридор вдруг вошла какая-то молодая женщина. Причем вошла она через дверь, на которой было написано: Только для сотрудников. Она открыла задвижку на клетке Квини, прицепила поводок к ее ошейнику и спросила:

— Ну что, девочка, пойдем погуляем?

Квини, несмотря на свои старые усталые лапы, выразила полную готовность прогуляться. У нее даже глаза заблестели.

— Иногда, — сказала вдруг эта женщина, — я свою работу попросту ненавижу!

Ну так устройся в другое место, — с некоторым раздражением подумала я. Но вслух сказала:

— Вы не любите собак?

— Смеетесь? Я собак просто обожаю. А не нравится мне вот что: сегодня утром к нам привезли еще десять. А у нас уже ни места, ни денег. Впрочем, денег у нас никогда и не было достаточно. А Квини здесь дольше всех прожила.

Я смотрела, как они уходят, и вся жизнь Квини вдруг возникла передо мной словно в ярком свете прожектора. Новорожденная Квини с удовольствием сосала молоко, уютно устроившись у матери под боком вместе со своими братьями и сестрами. Каталась в траве, в которой тонули ее, тогда еще коротенькие, лапки. Грелась на солнышке. Играла с мячиком и с какой-то пищалкой из толстой резины, в которую обычно кладут немного арахисового масла. Ее возили на автомобиле, и она высовывалась из окна, нюхая воздух, со свистом пролетавший мимо. А потом однажды случилась беда. Квини, опустив голову и свернувшись клубком, лежала в углу, понимая, что оплошала; она ведь знала, что нельзя писать на хозяйский ковер, но, что поделаешь, не сдержалась. И тогда ее отвели в этот стерильный, пахнущий хлоркой приют, и она послушно сидела, пока ее молодой хозяин заполнял и подписывал разные документы. А потом она увидела в окно, как он, тот, кто когда-то с гордостью назвал ее Квини, сел в машину и уехал.

Плакать за рулем мне было никак нельзя, и я сдерживалась из последних сил. Но довольно резко велела Энн заткнуться, когда она стала ныть и жаловаться, что зря мы поехали смотреть на таких никчемушных собак. Слезы туманили мне глаза, и я плохо видела дорогу, а деревья на обочине и вовсе сливались в сплошное неразличимое пятно, хотя мне приходилось лавировать между машинами на запруженных трафиком улицах, поскольку уже близился час пик. Меня раздирало желание выть во весь голос, орать, ругаться нехорошими словами, и я не делала этого только потому, что на заднем сиденье, испуганно примолкнув, сидели обе мои дочери. Но едва мы свернули на нашу подъездную дорожку и я выпустила детей из машины, я тут же под каким-то вымышленным предлогом ринулась в ванную комнату, заперлась, включила воду на полную мощность и наконец разрыдалась. И рыдала подвывая до тех пор, пока не выплакала все слезы.

Глава пятьдесят восьмая

— Легкое сотрясение, но, думаю, все обойдется, — услышала я чей-то голос, хоть и не могла понять, откуда он исходит. Но звучал он очень мягко, приятно и как бы полукругом отгораживал меня от той боли, что гудела в левой части моей головы. И в течение некоторого времени, продолжительность которого вряд ли поддавалась определению, единственным, что я сознавала, был звук этого голоса.

Новые ощущения постепенно возникали, но медленно, одно за другим. К моему виску прижали что-то похожее на лед. Кто-то, надавив пальцами на веки, широко раскрыл мне глаза. Чей-то глаз вдруг оказался буквально в дюйме от моего собственного. Раздался звонкий голос какой-то девушки, густо приправленный аппалачским акцентом; голос звучал взволнованно и все уговаривал меня лежать неподвижно и молчать.

Сотрясение у меня или нет, но я понимала: мне нужно встать, двигаться, говорить. Правая рука Руби Джо, явно несогласная с этим, решительно прижала меня к дивану, а Мелисса пока что принялась выкладывать имеющиеся у нее сведения.

— Мы уже довольно давно ведем слежку за этими подонками из «Достойной семьи». Пытались выяснить, откуда им деньги поступают, кого они в высших органах законодательной власти поддерживают, каковы их ближайшие планы. Бонита Гамильтон постоянно кружила над ними, как муха над кучей дерьма, да только мало что сумела разведать. Зато у нее возникли определенные предположения, даже целая теория.

— Евгеника, — с трудом вымолвила я.

— В самую точку! — воскликнула Лисса. — Ведь большинство людей о том, что такое евгеника, понятия не имеют. Я преподавала историю почти тридцать лет и ни разу не видела, чтобы хоть в одном учебнике упоминались бы некий Фонд улучшения человечества или Ассоциация исследователей-евгенистов. О евгенике вообще не говорилось ни единого слова, как если бы это было нашей маленькой грязной тайной, неким небольшим затруднением на нашем пути, неким мусором, от которого мы, впрочем, никак не можем избавиться, а потому попросту заметем его под ковер да и забудем о нем.

Мелисса вскипятила на маленькой плитке воду, в воронку с вложенным в нее фильтром засыпала двойную порцию молотого кофе, продолжая тем временем обрушивать на меня всевозможные факты, перечислять огромные, просто невероятные суммы денег, поступавшие от таких прогрессивных деятелей, как Рокфеллер, Карнеги и Гарриман, и рассказывать, как ученые из Лиги плюща[47] сознательно и умело искажали определенные данные.

— А между тем все это приобрело невероятный размах, — продолжала Лисса. — И особенно высокая волна поднялась в 1912 году благодаря как раз вон тому документу. — И она мотнула головой в сторону книги, лежавшей на кухонном столе.

— Там говорится… — дрожащим голосом сказала я, — …об эвтаназии.

— По нашему мнению, «Достойная семья» вряд ли доберется до летальных решений, — утешила меня Лисса. — Во всяком случае, они и за сто лет ни разу такой попытки не предприняли. По крайней мере, в Америке.

— О да, это внушает какую-то надежду, — попыталась пошутить я.

Руби Джо нахмурилась и возразила:

— Предпринимали они такие попытки! По словам моей бабули, они много чего такого делали. Правда, как бы пассивно. Ну там, например, «забывали» покормить младенца или «совершенно случайно» забывали давать антибиотики старику, заболевшему какой-то инфекционной болезнью. У бабушки был миллион таких историй — она ведь в городской больнице работала. Но Лисса права. В основном они пользовались иными способами. Наверное, если бы то учебное заведение, в которое сослали мою бабулю, не закрылось, меня бы, вполне возможно, и на свете не было.

Мы с Мелиссой дружно на нее посмотрели, хотя мне, как оказалось, было больно даже немного голову повернуть.

— Что? — вырвалось у меня.

Руби Джо кисло усмехнулась.

— А то! Неужели ты не поняла? Я действительно могла и на свет не появиться. То есть вообще. И матери моей могло бы не быть.

Нет, я, разумеется, прекрасно все поняла, но мне не хотелось это понимать. Я отказывалась это понимать точно так же, как отказывалась понимать, почему люди заболевают проказой, сифилисом или раком.

А Руби Джо снова внимательно на нас обеих посмотрела, тряхнула копной рыжих волос и сказала:

— Помните, я как-то упоминала Оливера Венделя Холмса? У него были и еще кое-какие интересные высказывания. Он говорил, например, что, если бы существовал закон, оправдывающий принудительную вакцинацию, мы могли бы создать к нему поправку, согласно которой женщинам можно было бы принудительно перевязывать фаллопиевы трубы. Именно это им чуть не удалось и с моей бабулей сотворить в том далеком 1957 году. Кто-то рассчитал, что куда проще никого не убивать, а всего лишь поставить точку, лишив «этих» способности размножаться.

Мелисса яростно поддержала Руби Джо:

— Да! И эти идеи пользовались широчайшей популярностью вплоть до 1979 года.

Я, собрав все силы, попыталась встать и вытащила из рукава свернутый листок.

— Нет. Ты не права. Это до сих пор продолжается и даже получило дальнейшее развитие.

Если в наших рассуждениях и появилась тонкая нить истины, ведущая к какому-то решению, то это те документы, которые я утром нашла в директорском кабинете. Но сил у нас было не так уж много. Руби Джо примолкла, погруженная в свои мысли; Лисса возилась со мной, прикладывая к моей бедной голове смоченную холодной водой повязку. Я лежала без движения. Однако предложение пресловутой «евгенической комиссии» было явно связано именно с искоренением любых «нежелательных элементов». Я все-таки встала и, оттолкнув обеих женщин, подошла к кухонному столу и принялась перелистывать страницы раздела «Приложения» в книге Лиссы. Добравшись до номера девять, я велела им обеим сосредоточиться и перестать хлопотать из-за моего предполагаемого сотрясения.

Дело в том, что документ, который я успела просмотреть в кабинете Марты Андервуд, по смыслу и содержанию в точности совпадал с тем «средством № 9», которое предлагалось евгенической секцией Ассоциации американских животноводов:

Неомальтузианская доктрина искусственного вмешательства, предотвращающего зачатие.

Руби Джо все это время хранила молчание, каким-то странным взглядом уставившись сквозь решетку на нашем окне туда, где в более крупных корпусах жили дети. Это было так не похоже на нее, что на этот раз уже я спросила, все ли у нее в порядке.

— У меня да, — тут же откликнулась Руби Джо, но так и не обернулась. — Просто я все думаю, что для всех тут места все равно не хватит. Дортуары достаточно просторны, и в каждом при желании можно разместить несколько сотен мальчиков и девочек, но вряд ли намного больше. А никаких признаков строительства на территории государственной школы № 46 я что-то не заметила. С другой стороны, страна-то у нас большая. Всегда можно и новые школы построить. Или…

— Или не построить. А попросту задушить прирост населения, — подхватила я, разглаживая украденную страницу. Я даже глаза закрыла, стараясь восстановить в памяти и другие страницы, вспоминая наиболее яркие термины, которые там использовались. — Короче, то, что было изложено в плане Алекса, пахнет стерилизацией — тем, что они называют «контрацепцией на постоянной основе».

Мелисса кивнула с безучастным выражением, явно ожидая продолжения. Но взгляд у нее был таким жестким, что было ясно: она сумеет с этим справиться.

Надеюсь, что и я сумею. Я глубоко вздохнула, подтянула к себе блокнот и на одном из листков провела вертикальную линию от верхнего края до нижнего. Одну колонку я озаглавила «Период фертильности», вторую — «Префертильный период».

— Ко второй категории относятся девочки, у которых еще нет менструаций, — на всякий случай пояснила я. — Все остальные — к первой.

Мелисса кивнула, сразу все поняв.

Дальнейшее разъяснить оказалось труднее, и я попыталась упростить:

— Если нужно предупредить зачатие у фертильных женщин, то существует два основных варианта: хирургический и химический. Хирургический, разумеется, связан со значительным риском — хотя их, конечно, ни хрена не волнует, как будет чувствовать себя женщина, но, возможно, их встревожит довольно высокая стоимость процедуры, а также логистика, связанная с миллионами хирургических операций всего лишь для того, чтобы перевязать пару труб. Химическая стерилизация гораздо проще. Меньше риска, меньше времени, ниже стоимость. И она не менее эффективна.

Мелиссе захотелось узнать, как работает «химия». Мне не очень-то хотелось об этом рассказывать. Мысль о том, что кто-то может ввести акрихин гидрохлорид мне в шейку матки, чтобы эта гадость все там выжгла, была настолько мрачна, что облекать ее в слова оказалось мучительно трудно. Но я все же стала рассказывать:

— Идея заключается в том, чтобы вызвать склеротические изменения в матке. — Я быстро изобразила равнобедренный треугольник, один из углов которого указывал вниз, и обвела кружками два верхних угла. — Здесь и здесь, — и я постучала по кружкам карандашом, — чтобы в итоге у женщины сформировалась рубцовая ткань…

— В месте соединения матки с фаллопиевыми трубами, — закончила за меня Руби Джо, внезапно отвлекшись от своего прежнего занятия. — Именно создание такого барьера и лежит в основе метода «контрацепции на постоянной основе».

Мелисса по-прежнему была настроена весьма деловито:

— А каковы побочные эффекты?

Я с силой выдохнула и стала перечислять:

— Рак. Внематочная беременность. Всевозможные новообразования, связанные с повреждением матки. Нарушения, и весьма дерьмовые, надо сказать, центральной нервной системы. Постоянное жжение во влагалище. Кстати, эту дрянь запретили вводить после того, как у многих испытуемых возникла перфорация стенок матки и в итоге септический шок. — При одной мысли об этом меня пробрала дрожь. — Не самый приятный способ умереть.

— А это обратимо? — спросила Мелисса. Хотя теперь и она, пожалуй, слегка побледнела.

— Нет. Требуется хирургическое вмешательство. — Я снова постучала карандашом по левому и правому кружкам на своем рисунке. — С обеих сторон придется вскрывать образовавшиеся рубцы, но все равно невозможно предсказать, заработает ли тот или другой яичник, сможет ли он произвести яйцеклетку, которая в итоге окажется оплодотворенной. В принципе, технически это обратимо. Как и все эти эксперименты с генными драйвами, но, по-моему, это более свежее исследование. — И я постаралась максимально просто объяснить, какова технология, стоящая за изменением в процессах передачи определенных свойств и генетических особенностей от родителя к потомству. Более подробно вдаваться в описание методов нынешней генной инженерии не имело смысла. Я уж не стала говорить о том, что и тут существует масса возможностей для ошибки, особенно если вспомнить, сколько пунктов плана Алекса были помечены буквами TBD. Хотя можно было бы просто сказать: «Все это хорошо, но верного решения этой гребаной задачи у нас пока нет».

Когда я закончила свой краткий экскурс в теорию селективного генного размножения и внесения изменений в код ДНК путем манипуляций с генетическим материалом для передачи определенных свойств из поколения в поколение, часы показывали уже четыре.

Мне пора было собираться на свидание с Алексом. И выяснить у него наконец, что я должна сделать в обмен на получение обратного билета из государственной школы № 46.

— Ты должна как-то исхитриться, Елена, — с сочувствием сказала Лисса. И тут же попыталась пошутить: — Я бы, конечно, и сама могла попробовать… — И она выразительно опустила глаза на обвисший на плоской груди серый жакет. — Но что-то подсказывает мне, что у тебя возможности значительно лучше. А я останусь здесь и напишу кое-что, чтобы ты потом взяла это с собой.

Когда я уходила, она уже уселась за стол и что-то быстро набрасывала в блокноте; губы ее постоянно двигались, а кое-что она даже произносила вслух, обдумывая нашу только что состоявшуюся беседу.

Глава пятьдесят девятая

К двери Алекса я подошла, чувствуя себя настоящей Матой Хари, а не жалкой, пониженной в должности учительницей биологии, которой уже перевалило за сорок. Руби Джо слегка распрямила мне волосы, высвободив их из конского хвоста, скрепленного тугой заколкой, и уложив светлыми волнами на плечах, а пару длинных локонов опустила на грудь. Выглядело весьма соблазнительно, но одного взгляда в зеркало мне хватило, чтобы передо мной вновь возникли те ужасные буквы Q из моего сна, готовые своими хвостами поймать любого ничего не подозревающего неудачника и отправить его прямиком в ад государственной школы.

Я очень надеялась, что этих кокетливых локонов, груди и макияжа будет достаточно.

Когда я училась в четвертом классе, первой мне сообщила о сексе одна моя подружка, у которой имелась старшая сестра. Эта сестра и просветила ее по всем вопросам.

— И у мальчика все там становится очень твердым, и он эту твердую штуковину засовывает прямо в тебя, — рассказывала моя подружка, когда мы с ней устроились в своих спальных мешках в том «домике», который устроили для нас ее родители. Я с вытаращенными от изумления глазами внимала ее откровениям. — А потом он как бы выстреливает из нее в тебя, и все. И ничего такого особенного. Если не считать того, что ты можешь от этого забеременеть. Даже если не хочешь.

Мне это показалось невероятно важным. И прозвучало одновременно отталкивающе и страшно привлекательно.

— А твоя сестра этим уже занималась? — спросила я, хотя мне это было не особенно интересно. Но продолжить разговор о таких вещах, как взрослые, было необходимо. Тем более я знала, что моей подружке это понравится.

— Еще нет. Но две ее подружки уже почти да. Они большие, пятнадцать исполнилось.

Всю ночь, лежа в спальном мешке, я никак не могла уснуть и думала о той новой неизведанной территории, которая называется «секс». Моя подружка рассказала мне, что и куда «вставляется», и я решила попытаться отыскать у себя это место, действуя очень осторожно и стараясь не шуршать простынями, чтобы не разбудить соседку. Что-то подсказывало мне, что некоторые вещи, особенно то, что касается секса, лучше делать так, чтобы тебя никто не видел и тебе не мешал.

Но ничто из того, что я открыла для себя в ту ночь, привлекательным мне не показалось, не говоря уж о том, что это выглядело чем-то нереальным. Однако всего через несколько лет, когда мы с Джо занялись сексом на заднем сиденье его «Мустанга», я поняла, что это не только возможно, но и весьма привлекательно, если, конечно, занимаешься этим с правильным мужчиной.

Но сейчас одна лишь мысль о том, что я почувствую, когда моего тела коснутся руки и губы Алекса, а потом он овладеет мною, наполняла мою душу ужасом и отвращением, и я как бы вновь возвращалась в тот детский возраст сексуальной латентности.

Алекс, едва я успела войти, сразу предложил мне выпить — отличный шотландский виски был налит в небольшой хрустальный стакан, и я тут же подумала, что в сложившихся обстоятельствах мне не повредило бы и несколько таких стаканчиков.

— Итак, — спросил он, — о чем станем беседовать? — Сам он устроился на диване, а меня усадил в кресло напротив.

Я сделала большой глоток виски, и внутри у меня сразу потеплело. Чистый виски — это, пожалуй, сейчас было для меня лучше всего.

— Я хочу, чтобы ты помог мне вернуться домой. Причем вместе с дочерью, — сразу выпалила я и решительно положила ногу на ногу, так что стала видна полоска кожи на бедре.

Алекс изогнул губы в улыбке, однако остальные части его лица эта улыбка не затронула. Холодные, полные расчетливости глаза смотрели на меня в упор. Ни единого взгляда на мои ноги он так и не бросил.

Сорок — странный возраст, как бы некая веха. Когда пора сесть и подумать о жизни. Подступавшая старость меня никогда не тревожила, наоборот, мне всегда казалось, что седые прядки на висках придают мне более ученый вид. Но я их все же закрашивала — разумеется, по предложению Малколма. «Зачем позволять какой-то седине отнимать у тебя целые годы жизни», — без конца повторял он.

Он, наверное, тысячу раз мне это сказал, хотя я постоянно бегала трусцой, поднимала тяжести в спортзале, и пока что никакого пугающего валика жира на талии, столь свойственного женщинам среднего возраста, у меня не появилось; на мне, по-моему, никак не сказалось и то, что последние десять лет я регулярно нарушала расписание ежедневного ухода за кожей. Но тем не менее сорок лет были для меня сильным ударом. Хотя, наверное, не таким сильным, как пришедшее сейчас понимание того, что Алексу, по всей видимости, наплевать на то единственное, что я могу ему предложить.

— Есть способ выбраться отсюда, Елена. Но не уверен, что ты захочешь им воспользоваться.

— Расскажи.

Он откинулся на спинку дивана, и та ласково его приняла, а он беспечно закинул руки за голову, как если бы мы, случайно встретившись, просто решили немного выпить и поболтать о всяких пустяках.

— Мне нужны волонтеры. Для неких тестов, которые я хочу провести. Скажи мне, но скажи честно, потому что выяснить правду мне ничего не стоит. У тебя еще бывают менструации?

От этого вопроса я вдруг почувствовала себя голой, совершенно беззащитной и выставленной на всеобщее обозрение; примерно так же я чувствовала себя, когда впервые пришла сдавать вагинальный мазок: ступни закреплены в стременах, все мое нутро выставлено наружу, и врач что-то туда сует…

Мое «да» прозвучало скорее как хриплый шепот.

— Регулярно?

Я снова прошептала «да», прекрасно понимая, что довольно скоро это может прекратиться. Во всяком случае, перестанет быть регулярным. Когда у наших дочерей начинаются месячные, мы объясняем им, что теперь они стали женщинами. Мы говорим эти банальные вещи и думаем: неужели обратное тоже возможно? Неужели, когда природа приостанавливает одну из функций нашего организма, мы перестаем быть женщинами? И что же, тогда мы становимся неженщинами? Засыхаем, как цветок, всего лишь утратив способность к размножению? Я всегда откладывала эти вопросы на потом, и вот теперь мне пришлось столкнуться с ними лицом к лицу. Я понимала, о чем и почему спрашивает меня Алекс, и догадывалась, что именно он хочет мне предложить.

— Это хорошо. — Он наклонился, взял со стола маленькую записную книжку, быстро ее пролистал и деловито предложил: — Я могу записать тебя на вечер. Попозже. Скажем, на семь часов. — И это был отнюдь не вопрос, а, скорее, требование, приказ.

— Значит, ты один из них, — сказала я. — Верно?

— Да.

Воздух в комнате вдруг стал страшно холодным и каким-то затхлым.

— У нас в институте делаются великие дела, и работа идет просто отлично. — Похоже, он ничуть в этом не сомневался. — Еще лет двадцать, и никакие государственные школы больше не потребуются. Подумай об этом, Елена. Представь себе тот новый мир, где каждый чувствует себя на вершине, чувствует себя самым лучшим. Больше нет ни врожденных заболеваний, ни социального неравенства, ни нелепого соперничества. Мы разом избавимся от всех червивых яблок.

Господи, что за дерьмовую чушь ты несешь! — подумала я, а вслух сказала:

— Это та же проблема, что с бочкой соленой рыбы. Уберешь старый подпорченный слой, и через некоторое время у тебя появится новый. Одинаковость — это иллюзия, Алекс.

Он только отмахнулся.

— Вижу, что Малколм насчет тебя был совершенно прав.

— Ты говорил обо мне с моим мужем?

— Мы с ним о многом говорили. И о тебе, разумеется, тоже. — Алекс встал, слегка огладил брюки и налил себе еще виски. Я ждала, что он и мне предложит еще выпить, однако такого предложения не последовало. — Видишь ли, Елена, я бы с удовольствием еще побеседовал с тобой, обсудил, в частности, ваши семейные проблемы, но мне нужно срочно позвонить жене. — И он открыл дверь, уверенный, что я сразу же встану и выйду в коридор. — Итак, сегодня в семь вечера. Ровно в семь. Встретимся в лобби. И сразу после эксперимента я устрою твой перелет домой.

О Фредди он даже не упомянул. Ни разу.

— А как же моя дочь? Я ведь без нее отсюда не уеду.

— Ты будешь первой в числе испытуемых, — сказал он. — Примерно через неделю мы получим результат и будем знать гораздо больше. Вот тогда мы и займемся решением вопроса с твоей дочерью.

Займемся решением вопроса с моей дочерью.

Я колебалась, и Алекс нетерпеливо спросил:

— Что-то еще?

Я глянула на него, стоя в дверях.

— Только одно: ты просто чудовище! — С этими словами я повернулась и ушла.

Возвращаясь обратно, я все думала о том, как, отправляясь «на свидание» с Алексом, я, точно десятилетняя девочка, ожидала, что он будет «вставлять в меня свою твердую штуковину». Но я никак не ожидала, что ему захочется что-то из меня вынуть.

Глава шестидесятая

До моего вылета оставалось всего несколько часов — прямой прыжок из Канзас-Сити в аэропорт Вашингтон-Рейган. И в самолете будет всего два пассажира: Алекс Картмилл и я. Стоимость билета? Нулевая.

Неправда. Этот полет мне очень дорого обойдется.

Впрочем, Алекс сумел даже маленький сюрприз мне устроить. Я поужинаю наедине с Фредди несколько раньше обычного времени. И действительно, за столом больше никого не было, только мы вдвоем. Ну и, разумеется, сам Алекс, который очень старался, чтобы наш с Фредди разговор касался только самых обычных вещей. В целом ужин прошел легко. Тяжело стало, когда наступил момент прощания.

— Ничего, девочка моя, мы скоро снова с тобой увидимся, — приговаривала я, гладя ее по спине и как бы убаюкивая этими обещаниями. — Очень скоро. — Я не была уверена, правда ли это, но очень старалась, чтобы Фредди мне поверила, а потому повторяла это снова и снова, пока она не перестала так судорожно обнимать меня. Я тоже выпустила ее из своих объятий, но руки мы смогли разомкнуть далеко не сразу.

Алекс, это чудовище, стоял рядом и с ледяным равнодушием наблюдал за нами.

Перед моим визитом в лабораторию Алекса, примерно в половине седьмого, Мелисса в два счета обучила меня управляться с ее «волшебной» авторучкой.

— Камера вмонтирована в толстый конец. Чтобы сделать снимок, нажмешь один раз; чтобы сделать запись — два раза. Ту страницу, которую ты показывала нам сегодня днем, я уже записала. Не имеет смысла пытаться протащить с собой реальные документы. И написанную мной статью я тоже в память запихнула. Все это теперь на диске. На микро-USB.

Я слушала вполуха, и она это заметила.

— Елена. — Теперь голос ее звучал жестко. — Ты должна непременно передать все это моим коллегам из «Вашингтон пост». Лучше всего Боните Гамильтон, если удастся. Если нет, спроси Джей Джексон. Это очень важно, понимаешь? Со мной на связи только эти двое, больше никому не доверяй. И ради бога не потеряй ручку. В ней все собранные материалы. — Она быстро обняла меня и передала Руби Джо.

— Ты уверена, что хочешь это сделать? — спросила Руби Джо, прижавшись щекой к моей щеке.

— Нет, — сразу ответила я. — Но я должна.

Второй раз она меня спрашивать не стала.

Глава шестьдесят первая

В назначенный час я вышла из задней двери жилого корпуса и в сопровождении Алекса проследовала в самый дальний угол школьной территории. От него пахло почему-то антисептиком, а не виски и не дорогим одеколоном. И он избегал смотреть мне в глаза.

Потом мы оказались в кабинете, сразу вызвавшем у меня самые неприятные воспоминания о визитах к гинекологу, и там нас уже ждал какой-то миниатюрный человечек в белом халате. Он вежливо попросил меня снять одежду ниже пояса и лечь на смотровой стол.

— Вот здесь бумажные полотенца, мэм. Вы просто крикните, когда будете готовы.

Я не просто онемела, я оцепенела от ужаса, когда они вышли и оставили меня одну. Мои конечности отказывались мне повиноваться; я не могла выполнить даже такую простейшую задачу, как снять туфли, колготки и трусики. Несколько мгновений я просто стояла, застыв, посреди этой холодной и ярко освещенной комнаты, и больше всего мне хотелось выскользнуть оттуда в ночную тьму и бежать куда глаза глядят. Не знаю, куда бы я побежала и как далеко мне удалось бы убежать, но ноги будто обрели собственную волю.

Стук в дверь застал меня врасплох.

— Все в порядке, доктор Фэрчайлд?

Нет, у меня не все в порядке! Далеко не все! Мне не сразу удалось справиться с собой и вновь обрести голос.

— Еще минутку, пожалуйста, — хрипло сказала я, судорожно шаря взглядом по стенам в поисках какой-нибудь двери, окна, вентиляционного отверстия. Любой возможности побега, любой возможности выбраться отсюда и вернуться назад, к Лиссе и Руби Джо.

Как странно: то, что ты только что считал адом, вдруг превратилось в маленький рай.

В дверь снова постучали, но теперь это был не тот вежливый человечек в белом халате, а Алекс, который сообщил, что у меня ровно одна минута. Одна минута, чтобы решить: позволить или нет этому чудовищу сделать со мной то, что ему хочется.

Мои руки действовали как бы сами по себе; они стянули с меня джинсы и те шелковые трусики, которые я как-то купила, чтобы соблазнить Малколма — это было еще в те времена, когда я все-таки надеялась его соблазнить. Я взобралась на смотровой стол и развернула бумажное полотенце, прикрыв им нижнюю часть тела; во-первых, чтобы хоть немного защитить себя от взглядов чужих мужчин, а во-вторых, чтобы не видеть самой. Каждое мое движение было совершенно механическим, словно мной управляла некая часть мозга, способная мыслить лишь в категориях будущего: Фредди на таком же столе, Энн на таком же столе. И женщина, которой я являюсь, говорит мне: беги отсюда; но мать внутри этой женщины делает иной выбор. На самом деле единственно возможный.

По-моему, я все-таки сказала: «Я готова». А может, и не сказала, но дверь ровно через минуту все равно открылась, и вошел Алекс, а за ним еще какой-то человек, куда более приземистый и куда менее привлекательный. Они составляли поистине разительный контраст — идеальный выпускник серебряной школы и тот, кому в такой школе учиться никогда бы не посчастливилось.

— Вы, возможно, почувствуете некоторое давление, — сказал мне коротышка, сунув руки, затянутые в латексные перчатки, под бумажное полотенце и начиная на ощупь меня обследовать. — Матка в хорошем состоянии, — комментировал он, — есть, правда, небольшой загиб. С яичниками, похоже, все в порядке.

Пока он исследовал мою плоть изнутри и снаружи, перед моим носом то и дело мелькала вышитая на кармашке медицинского халата фамилия: Мендер. Ну да, так светло-синими буквами и было написано: медбрат Мендер[48]. Черт пробери, это еще что за ирония судьбы?

Возле своего локтя на столике я заметила стальной поднос и на нем стерильную упаковку из числа тех, которые следует разорвать непосредственно перед использованием того, что внутри; я не раз видела нечто подобное — из таких упаковок врач извлекал, скажем, расширитель, или палочку для взятия мазка, или еще какой-то инструмент разового пользования. Алекс, с треском натянув пару латексных перчаток, уверенным жестом разорвал мешочек, как делал это, должно быть, тысячи раз до этого, и извлек оттуда пакетик из фольги, в котором хранился яд.

Хотя на пакетике было написано просто: mepacrine hydrochloride, — и я уже знала, что это международное, не имеющее патента, название. Но именно это лекарственное средство и упоминалось в плане Алекса. Вот только я не знала, как бы мне незаметно сфотографировать этот пакетик с помощью Мелиссиной ручки.

Я кашлянула и робко спросила:

— Нельзя ли мне стакан воды, прежде чем мы начнем? Пожалуйста!

Медбрат Мендер улыбнулся.

— Конечно, дорогая. — И вышел из комнаты. Алекс тут же отвернулся от меня и стал говорить по телефону, так что я успела вытащить правую руку из-под бумажного полотенца и, затаив дыхание, нажать на кнопку…

Щелк.

Алекс резко вскинул голову, обернулся, и улыбка, с которой он только что разговаривал по телефону, сползла с его губ.

— Какие-то проблемы?

— Нет. Просто у меня рука затекла.

И тут он принялся меня ощупывать, пробираясь вверх по внутренней стороне бедра.

Я гневно расширила глаза.

— Прекрати!

Он прекратил, но только для того, чтобы запереть дверь. А потом снова вернулся ко мне и наклонился к самому моему лицу, и я почувствовала запахи крема после бритья и трубочного табака, которые почти заглушил мощный запах мыла, когда он стащил с рук перчатки.

— Неужели ты действительно холодна как рыба? Малколм постоянно об этом твердит. — Одна его рука снова скользила по моему бедру, но уже без перчатки, а второй рукой он буквально пришпилил меня к поверхности стола. — Спорить готов, что он был не прав.

Бумажное полотенце смялось в комок, когда я резко дернулась вбок и выбросила левую руку, надеясь кулаком попасть Алексу в лицо. Он поймал мой кулак в воздухе, словно какой-то воздушный шарик, а не комок живой плоти, и с силой его стиснул. Больно. Ужасно больно.

— Отпусти. — И я услышала, как жалко, как слабо прозвучал мой голос. Я снова дернулась, и Алекс рассмеялся.

— Да отпущу я тебя. Отпущу до самого Вашингтона. — Он освободил мою несчастную руку, подошел к двери, отпер ее и, повернувшись к раковине, принялся снова мыть руки. Вода все текла и текла, и мне уже стало казаться, что он пытается соскрести с себя даже само прикосновение ко мне. Затем он высушил руки и натянул свежие латексные перчатки. — А ведь я могу сделать тебе очень больно, — шепнул он мне на ухо, разрывая стерильный пакет с расширителем. — Я могу, например, проткнуть тебе стенку матки или ввести тебе туда нечто такое, отчего твои внутренности будут гореть огнем. Я могу сделать с тобой все что угодно, а ты даже и понять ничего не успеешь, пока не станет слишком поздно. Я могу даже заставить тебя совсем исчезнуть.

Совсем исчезнуть.

Вот это правильные слова. Именно так называется то, что я бы и сама хотела сделать сейчас, если бы у меня хватило сил. Но единственное, что я сейчас могла, это думать — о Розарии Дельгадо, о Джо, о ребенке Джо, которого я заставила исчезнуть. И кое о ком еще. Но эти воспоминания мне давным-давно удалось подавить.

Мендер наконец вернулся. Он поднес к моим губам бумажный стаканчик с водой и ласково сказал:

— Вот, дорогая, пейте. Аккуратно, не торопитесь, маленькими глоточками. — Он положил свою прохладную руку мне на лоб, и это, как ни странно, меня успокоило. Как только я сказала, что напилась, он забрал стаканчик и попросил меня немного сдвинуться вниз, и сразу же ноги мои как бы сами собой оказались закреплены в стременах.

— Это займет меньше минуты, — сказал мне Алекс и ловко вставил расширитель, искусственно меня перед собой раскрывая.

Я лежала неподвижно, сознавая, что впервые в жизни позволила, чтобы над моим телом совершили насилие. Что ж, в определенном смысле я это заслужила.

Глава шестьдесят вторая

ТОГДА:

Я начала ненавидеть Мэри Рипли, когда училась уже в двенадцатом классе, через несколько месяцев после того, как Мэри перевелась в нашу новую частную школу, где я наконец-то почувствовала себя одной из «избранных» — то есть самых хорошеньких девочек в школе, у которых губы всегда были накрашены, а волосы тщательно уложены с помощью лака; частью этого мини-общества, как мне казалось, я всегда и стремилась стать. И вот теперь я каждый день, сидя позади Мэри на занятиях по английскому у миссис Хилл, была вынуждена смотреть на ее тощую спину и усыпанный хлопьями перхоти черный пуловер, который она носила изо дня в день.

Мэри Рипли была тоненькой рыжеволосой девочкой, далеко не глупой, но жила она в другом конце города и вообще была не такой, как мы. Она принадлежала к той полудюжине учеников, которых на благотворительных началах каждый год принимали в элитные школы; за их обучение платила Академия Роквилла. Свой завтрак Мэри приносила в мятом бумажном пакете, который уже стал мягким от длительного пользования. Туфли на ней были весьма поношенные, да и, пожалуй, маловаты ей на целый размер, а потому она во время урока частенько наполовину вытаскивала из них пятки, демонстрируя истертые до прозрачности носки. Но я ненавидела ее вовсе не за то, что она бедная, и не за то, что у нее десять братьев и сестер.

Я ненавидела Мэри Рипли, потому что она одним своим присутствием могла снова утянуть меня на дно бочки, откуда я с таким трудом только что выкарабкалась.

Те девочки, обществом которых я в то время так дорожила, называли ее не иначе как Страхолюдина Мэри. Во время перемен они шарахались от нее в тесных коридорах, делая вид, что от нее можно «что-нибудь подцепить»; в школьном кафетерии они собирались тесными группками за «своими» столиками, открывали пакеты с чипсами и сэндвичами, купленными в буфете на собственные карманные деньги, и перешептывались, комментируя невероятную плодовитость ирландских предков Мэри, когда считали, что она не может их услышать.

Однажды в начале ноября — помнится, это был вторник — я, не выдержав их злобного шипения, сказала за ланчем:

— Она вовсе не такая плохая. — И тут же три пары подведенных тушью глаз, яростно сверкнув, уставились на меня, а Сьюзен даже пошутила:

— Так, может, ты пригласишь ее на нашу следующую вечеринку, Эл? Придешь с ней, а не с Малколмом, раз уж она тебе так сильно нравится. — И она, изображая искренний ужас, чуть сползла на стуле и прошептала: — О господи! Вот и она! И, кажется, прямо к нам идет!

Мэри действительно направлялась к нам.

— Привет, Эл, — сказала она, не обращая внимания на вытаращенные от изумления глаза остальных девчонок. — Ты не хочешь немного прогуляться со мной в субботу, если ты, конечно, ничем не занята? — Голос у Мэри был тихий, мягкий; у меня лично он всегда вызывал ассоциации с собакой, которую слишком часто пинают ногами.

— Извини, — сказала я. — Но в субботу у нас «хоумкаминг»[49].

Сьюзен захихикала, подталкивая локтем то Беки, то Николь. А когда Мэри ушла, она заявила мне:

— Тебе просто необходимо от нее избавиться, Эл. А то на нас уже люди смотрят.

А в среду Мэри налетела на меня после урока физкультуры.

Я тут же вскочила, с трудом вытащив расческу из густых, еще влажных волос, и сердито закричала, сама не знаю на кого — на Беки, на Сьюзен или на Николь, которые возбужденно что-то обсуждали в другом конце раздевалки. Вечеринка должна была состояться уже в субботу, и мы без конца строили планы, спрашивали друг друга: «А что ты наденешь?», беспокоились, какие туфли лучше надеть (сремешками и открытым носом или закрытые), какую помаду выбрать (матовую или с блеском), каким лаком покрыть ногти («френч» или классическим ярко-красным).

— А я собираюсь использовать помаду «Полночь», такую розовато-лиловую, — провозгласила Сьюзен откуда-то из-под полотенца.

Николь цапнула Сьюзен за пояс от шортиков.

— Тоже мне сюрприз! Они бы еще назвали эту помаду «Миссионерская полночь» или «Полночный член Билли Бакстера» — потому что именно на нем она и окажется.

Сьюзен ответила не менее злой шуткой, и Николь взвыла от смеха, а я бросилась к ним через всю раздевалку, чтобы показать мое последнее приобретение в области макияжа. Вот тут-то Страхолюдина Мэри, вечно ходившая с опущенной головой и смотревшая себе под ноги — то ли из опасения, что может с кем-то столкнуться, то ли из чувства униженности и отвращения к себе, — на меня и налетела.

Прекрати, Елена! Ты же прекрасно знаешь, что это ты сама на нее налетела. Ты ее попросту не заметила, эту вечную невидимку, вот и столкнулась с ней.

И мы обе грохнулись на пол, роняя чужие полотенца и гимнастические шортики.

Николь снова взвыла от смеха.

— Ты осторожней, Лен. Смотри, наберешься этих католических вошек.

Я, конечно, могла бы что-то ей ответить. Ну, во всяком случае, могла бы сказать нечто отличное от того, что сказала. Или прибавить к тому, что сказала, что-то еще. Или сказать Страхолюдине Мэри что-то совсем другое, а не те слова, которые я даже сейчас припоминать не осмеливаюсь.

Но я все-таки сказала именно те слова, потому что сама Мэри была для меня отнюдь не так важна, как то, вернусь ли я на дно бочонка с рыбой.

Мне кажется, у всех нас есть некий встроенный защитный механизм, этакий щит безопасности, и механизм этот включается каждый раз, как мы совершаем глупые ошибки. Мой «щит» включился в то же утро, и я ощущала его как некое, черт бы его побрал, энергетическое поле из плохого научно-фантастического фильма, как некое поле гравитации, втянувшее меня в себя и не отпускавшее. Я встала, так и оставив Мэри, растерянную и, возможно, навсегда разбитую вдребезги, лежать на плиточном полу. Хотя она всегда казалась мне чем-то вроде хрупкой хрустальной вазы, качающейся на самом краешке каминной полки и готовой упасть и разлететься в пыль, как только испорченные расшалившиеся дети, играющие рядом, случайно ее столкнут, даже не подумав о том, какой ущерб способны нанести слишком резкий взмах руки или слишком быстрый поворот головы. Я немного постояла над ней и пошла прочь, твердо сказав себе: я лучше умру, чем стану такой, как Мэри.

Все так и было. Вот только вслух я сказала нечто куда более отвратительное. Да, именно вслух, а не про себя.

После этого случая Мэри словно превратилась в призрак, так что никто из нас не удивился, когда она вдруг совсем исчезла.

Нет, исчезла не так, как исчезают настоящие призраки — я в подобное дерьмо не верила. Просто в один прекрасный день в декабре Мэри перестала ходить в школу. И лишь через неделю на общем утреннем построении нам объявили, что она заболела.

Кто-то говорил, что у нее пневмония. Кто-то утверждал, что рак. А грубые мальчишки из футбольной команды распустили мерзкую сплетню о том, что Мэри однажды утром посмотрелась в зеркало и, увидев свое отражение, умерла от испуга. Поскольку в нашей школе учились только старшеклассники, на похороны Мэри пошли все, в том числе и сплетники — директор сам вручил всем приглашения.

Вот что запомнилось мне об этом дне.

Я села в церкви на самую дальнюю скамью в левом углу, и мне как-то не слишком хотелось видеть, как войдут в церковь родители Мэри; а уж приближаться к гробу я определенно не собиралась. Гроб был простой, деревянный, покрытый лаком, чтобы выглядел хоть чуточку подороже. Я сидела, сгорбившись, и рассматривала собственные руки, сборник церковных гимнов, лежавший на подставке, скамеечку для коленопреклонений, которая поскрипывала, когда я непроизвольно начинала покачивать ее ногой. А потом я изо всех сил старалась не думать о том, что тело Мэри лежит в этом некрасивом ящике, когда пятеро ее братьев подняли гроб и понесли его к выходу; все они плакали как дети.

По нашему городу поползли всевозможные слухи о самоубийстве, и все гадали, как именно Мэри это сделала. Быстро это у нее получилось или же она долго мучилась? Кто и где нашел ее тело? В ванне с остывшей водой? В гараже? В подвале?

К весеннему триместру, когда будущих выпускников нашего класса уже начали принимать в колледжи, а первые нарциссы заставили постепенно забыть и о раскисшей земле, и о хлопьях мокрого снега, почти никто уже не вспоминал об этой девочке, носившей один и тот же изъеденный молью свитер, одни и те же поношенные, купленные в секонд-хенде туфли с подошвами тонкими, как ранний зимний ледок.

Да, к этому времени о ней позабыли уже почти все.

Глава шестьдесят третья

Закончив процедуру, Алекс удалил расширитель одним коротким рывком, сознательно сделав мне больно, а потом бросил меня, распятую в гинекологических стременах, липкую от лубриканта, с нутром, открытым всему свету, и отошел от стола, стягивая перчатки. Нет слов, чтобы описать, как мерзко я в тот момент себя чувствовала.

— Вытрите ее, приведите в порядок и уберите отсюда, — брезгливо приказал он медбрату и тут же ушел, даже не оглянувшись на только что искалеченную им женщину. На меня. Он совал в меня какие-то инструменты, вынимал их и снова совал что-то, и самое ужасное — все эти чисто механические, абсолютно равнодушные действия были его работой.

А мной занялся медбрат Мендер.

— Ну что ж, дорогая, дело сделано, — сказал он, заботливо и бережно меня вытирая. Сейчас он явно играл роль «доброго полицейского», устраняя беспорядок, устроенный его «плохим» коллегой.

А введенные в мой организм химические вещества уже начали действовать, деформируя и уродуя мои внутренности. Мендер любезно объяснил мне, чего мне стоит ожидать в ближайшие несколько часов, дней и недель. Моя правая рука дважды щелкнула авторучкой Мелиссы.

— У вас могут возникать довольно болезненные спазмы. Будем надеяться, что это будет ненамного хуже обычных менструальных болей. Если же трудно будет терпеть, примите одну таблетку обезболивающего. — Он вынул из кармана два заранее написанных рецепта и положил один из них на столик рядом со мной, а потом продолжил перечислять возможные побочные эффекты: — Также вполне возможна утрата аппетита.

— Ничего, — сказала я, — как-нибудь переживу.

— Хотя это весьма важный показатель. — Он спокойно и серьезно посмотрел на меня. — Даже если это и покажется вам нормальным. А также, если у вас поднимется температура или начнется сердцебиение — даже если и это покажется вам нормальным, — вы должны немедленно обратиться к врачу. Понимаете? Риск невелик, но чем раньше вам будет оказана медицинская помощь, тем лучше.

Одно слово все крутилось у меня на языке, и я невольно произнесла его вслух:

— Значит, возможен сепсис?

Мендер вздохнул.

— Как я уже сказал, риск невелик, он, по сути дела, бесконечно мал. Но нулевым не является. — Мне очень хотелось повторить ему то, о чем предупреждал меня Алекс. Наверное, тогда он по-иному рассчитал бы и все риски, и возможность развития сепсиса. — И на этот случай вот вам еще рецепт. — И он постучал пальцем по второму листку с размашистой подписью под напечатанным текстом. — Рецепты вы сможете заполнить, когда приедете домой, а принимать лекарство стоит начать с сегодняшнего вечера.

— А второй рецепт на что?

— Всего лишь на антибиотик. Он сильный, и доза большая. Прием этого средства должен устранить любое воспаление.

Все-таки врачи и медработники в политики явно не годятся. У них попросту нет времени следить за своими словами. Пока Мендер аккуратно сворачивал тему с моим лечением и убирал со столика расширитель и шприц для внутриматочной инъекции, я заметила, что все это он кладет в контейнер с надписью «Биологически опасные отходы». И все это время он, не умолкая, что-то говорил. По-моему, он считал, что так меня утешает.

— Таких, как вы, будет еще немало, моя дорогая, — сказал он, ласково похлопывая меня по руке. — Вскоре многие женщины прибегнут к тому же.

— И как они это сделают?

Он пожал плечами.

— Да просто отправятся в «Здоровье женщины». Если эти испытания пройдут успешно и риск осложнений действительно окажется настолько низким, как мы предполагаем, то и моя жена, черт возьми, наверняка на это согласится. Ей в декабре тридцать пять стукнет. Вообще-то она — самый настоящий рождественский ребенок. И она уже решила, что в любом случае сразу после дня рождения обратится в местную клинику «Здоровье женщины» и обо всем позаботится. Все к лучшему, если вам интересно мое мнение. Как известно, лучше предотвратить, чем лечить, верно?

— Так что, это на добровольной основе делается?

Мендер стал объяснять, а меня больше всего беспокоило то, достаточно ли большой памятью обладает та штуковина, которой снабдила меня Мелисса.

— О да, по-моему, в основном именно так. Всем ведь хочется иметь потомство от молодых и здоровых. Тридцать пять — это слишком много, говорят врачи. Что-нибудь, пожалуй, может пойти неправильно…

В основном.

— А как насчет недобровольной основы? Бывают какие-то другие случаи?

Мендер уже убрал все с хирургического столика из нержавеющей стали и принялся его мыть.

— А насчет этого вы не волнуйтесь, моя дорогая. Причин будет сколько угодно.

Господи, хоть бы «ручка» Мелиссы сумела все это записать и сфотографировать!

Потому что, как только я вернусь в Вашингтон, я немедленно позабочусь о том, чтобы вся эта информация разлетелась по сетям и частотам и взорвалась так громко, чтобы взрыв можно было услышать даже на гребаной луне!

Глава шестьдесят четвертая

Большую часть трехчасового перелета из Канзас-Сити в Вашингтон я проспала. А когда не спала, то притворялась, что сплю, лишь бы не видеть перед собой Алекса. Мы вышли из самолета неподалеку от главного здания аэропорта прямо на асфальтобетонную полосу. Я плотнее запахнула пальто на пронизывающем ледяном ветру и увидела, что из двери аэропорта появился Малколм и неторопливо двинулся к нам. Я не помнила, чтобы когда-нибудь в аэропорту Кеннеди было так холодно уже в начале ноября.

Когда мы вошли в здание аэропорта, Малколм и Алекс ненадолго оставили меня и отошли в сторонку. Слышать их разговор я не могла, но видела, как Алекс передал Малколму мой телефон. А я и позабыла, что его у меня отобрали, как и у всех прочих, еще в приемной перед кабинетом Марты Андервуд. Алекс и Малколм еще немного поговорили, со смехом похлопали друг друга по спине и распрощались.

Настроение Малколма вполне соответствовало погоде, когда он, взяв меня за плечо, прошел на стоянку с почасовой оплатой. Ни слова приветствия я от него так и не услышала. Он открыл дверцу пассажирского сиденья и стоял рядом, глядя, как я неловко забираюсь внутрь и усаживаюсь; затем обошел свой «БМВ» спереди, сел за руль и включил двигатель. Мне столько слов хотелось выкрикнуть ему в лицо, что я просто не знала, с чего начать.

Он, похоже, прочел мои мысли и предупредил:

— Ты только ничего мне не говори, Елена. Ни одного распроклятого словечка, черт тебя побери!

Я повернула вентилятор обогревателя в свою сторону и сидела тихо, считая встречные автомобили, пока Малколм, лавируя в потоке, выезжал с территории аэропорта на шоссе. Я думала о том, что скажу Энн, когда мы доберемся домой. Или, точнее, что скажет мне она, если, конечно, вообще захочет хоть что-нибудь мне сказать.

Малколм приоткрыл свое окошко, и я тут же повернула регулятор нагрева на цифру восемьдесят. Он опустил стекло еще на пару дюймов, и я снова повернула регулятор. Теперь светящиеся цифры показывали восемьдесят пять. Этот безмолвный поединок длился в течение того получаса, который требовался, чтобы доехать до дома, и холодный воздух, бьющий в почти полностью открытое окно, все сильнее завихряясь в задней части автомобиля, бил меня в правую щеку и висок, словно говоря: ты явно проигрываешь.

— Не мог бы ты закрыть свое окно? — попросила я и прибавила: — Пожалуйста.

Он ответил тем, что нажал на кнопку слева от себя, и окно открылось полностью.

Наш дом — наверное, теперь это был дом Малколма или скоро будет таковым — был столь же холоден и темен, как этот вечер. Не горел даже свет на заднем крыльце, хотя сейчас было не так уж поздно. Сегодня пятница, так что Энн, скорее всего, еще не ложилась, думала я, и если она не занимается, то смотрит кино. А может, если Малколм сказал ей, что я приезжаю, она решила вообще со мной не встречаться и остаться в своей комнате? В любом случае дом выглядел как-то неправильно.

Отстегивая ремень, я вдруг подумала о побеге. Скажем, вверх по улице до дома Сары Грин. Или в другую сторону, к домам Делакруа, Моррисов и Каллахэнов. А можно быстро пересечь пустующую детскую площадку и спрятаться в моей «Акуре», припаркованной, как обычно, на подъездной дорожке. На самом деле бежать можно куда угодно, лишь бы не идти в этот темный дом, где компанию мне составит, похоже, только мой муж, который меня ненавидит.

Но Малколм, выключив двигатель, уже подошел к моей дверце, открыл ее и крепко взял меня за руку. Продолжая сжимать мое запястье, он подвел меня к задней двери дома, вставил ключ в замок и втолкнул меня внутрь.

— Ложись спать, Елена, — только и сказал он.

— У меня тут несколько рецептов, их нужно заполнить и купить лекарство. — Я вытащила рецепты из кармана, чувствуя, как уютно авторучка Мелиссы устроилась в складках ткани. Малколм взял у меня рецепты и, поморщившись, бросил:

— Я же сказал, чтобы ты ложилась спать. — Затем прибавил — лишь чуть более вежливо: — Утром я обо всем позабочусь.

— Но лекарства нужны мне сейчас. Их следует принимать в течение всей ночи после…

— ЕЛЕНА. НЕМЕДЛЕННО. ЛОЖИСЬ. СПАТЬ.

Я ждала, что при громких звуках его голоса Энн тут же просунет голову в дверь, но так и не услышала ни звука — ни приоткрываемой двери, ни топота ног, сбегающих по лестнице. Мы были одни в этом опустевшем доме, где на окнах опущены жалюзи и даже свет едва горит.

— Где Энн? — спросила я.

— Она у друзей.

— Каких друзей? Когда она вернется домой? — Не знаю, зачем я об этом спрашивала, если ответ мне и так был известен.

— Скоро.

Еще пять минут противостояния закончились ничьей, и я оставила Малколма в коридоре и пошла в сторону нашей спальни. Где-то в глубине души, правда, я ждала, что он вот-вот меня остановит и скажет, что больше не рад моему присутствию в его постели и лучше мне продолжать спать в комнате Фредди. Но Малколм не сказал мне больше ни слова.

Мой палец привычно отыскал на стене выключатель и привел его в вертикальное положение. Вспыхнул свет, и я не узнала свою спальню. Моя прежняя комната выглядела какой-то совершенно чужой. Гардеробная была выметена дочиста; деревянные стены, на которых раньше висели фотографии моей семьи в рамочках, казались неприлично голыми; исчез куда-то даже мой круглый серебряный поднос с духами. Я открыла нижний ящик комода, где хранились мои пижамы и ночные сорочки. Он был абсолютно пуст. Как и все остальные ящики, впрочем. Дно в каждом было заботливо выстлано бумагой в цветочек. Я невольно зажала рот рукой, пытаясь заглушить рвущийся из горла вопль.

Дыши, Эл. Просто дыши. Но я даже вздохнуть не могла!

Отражаясь в зеркале, вход в гардеробную снова манил меня, заставляя попытаться еще раз открыть дверь, проверить: может быть, там, внутри, все по-прежнему? И мои вещи висят на вешалках или лежат, аккуратно свернутые, на проволочных полочках органайзера, а мои туфли выстроены стройными рядами так же, как всегда? И я поддалась на этот зов, вновь пересекла комнату, одной рукой по-прежнему зажимая рот, а второй нащупывая ручку двери. В голове у меня крутился некий ужасающий сценарий: Давайте заключим сделку, Елена: что там, за дверью номер один? Не хотите ли попробовать угадать? Угадаете — получите большой приз!

Нет. Нет, не хочу!

Но дверь я все-таки открыла и вошла внутрь.

Белые проволочные конструкции органайзера были на месте; там же, где находились с того дня, как я пригласила к себе консультанта из магазина «Оборудование для спальни и ванной» и неплохо ему заплатила, а он придумал дизайн и сам все установил. Проволочные полочки, девственно-чистые, тянулись вдоль боковой и задней стенок гардеробной и словно ждали, чтобы их снова заполнили стопками одежды из шерсти, денима, хлопка. Ковер на полу был явно только что вычищен, по его краям поблескивали в электрическом свете полоски бежевой плитки.

У меня возникло ощущение, словно я исчезла из этой жизни.

Я резко повернулась и вышла из гардеробной. Затем подошла к окну с той стороны кровати, где обычно спал Малколм, резким движением раздвинула шторы и подняла легкие итальянские жалюзи, слушая, как они пощелкивают и шуршат по стеклу. Когда жалюзи замерли в безмолвии, я даже не попыталась открыть задвижку на окне и поднять стекло. Еще до того, как незакрепленные жалюзи вновь опустились и заняли прежнее положение, мне стало ясно, что створки окна заперты на замок. Замочная скважина смотрела на меня, словно говоря: не стоит и трудиться.

Я превратилась в заключенную. И тюрьмой мне стал собственный дом.

Бог знает, сколько времени я простояла у запертого окна, прижимая пальцы к губам и тупо разглядывая геометрический рисунок стеганого одеяла и мою синюю пижаму, аккуратно свернутую и выложенную на подушку. Несколько минут? Или часов? И все это время, похоже, Малколм торчал в дверях, непринужденно прислонившись к дверной раме, и наблюдал, как меня все сильней охватывает отчаяние.

— Окна и двери поставлены на охрану, Елена, — сказал он, перехватив мой взгляд. — И оконные стекла, кстати, тоже. А теперь тебе лучше всего лечь в постель.

— Ах ты гребаное чудовище! — вырвалось у меня.

— Ну, об этом тебе, наверное, следовало бы несколько раньше догадаться. Ладно, утром увидимся. — Он повернулся, закрыл дверь, и в замке щелкнул ключ.

Глава шестьдесят пятая

Несколько минут назад, когда я проснулась, я почувствовала, что вся горю. А теперь меня буквально до костей пробирал какой-то зимний промозглый холод, и я, перекатившись на бок, с головой спряталась под стеганое одеяло, потому что ледяное яркое солнце светило мне прямо в глаза. Интересно, кто это раздвинул занавески? Малколм, наверное.

Малколм.

Моя рука, высунувшись из-под одеяла, ощупала его половину постели, холодную и безжизненную. Так что моментально развеялись в прах любые мои фантастические предположения о том, что последние несколько дней были всего лишь обычным ночным кошмаром. Однако я все еще ни в чем не была уверена. Похоже, невидимые руки, что раздернули в спальне шторы и подняли жалюзи, успели и надо мной поработать, пока я спала, ибо голова у меня была словно ватой набита, и каждая частица моего тела твердила мне: оставайся в тепле, под одеялом. И только одна его часть подтверждала: мне нужно в туалет, причем как можно скорее.

До туалета я добралась, но вернуться у меня не хватило сил, и я упала — к счастью, на коврик возле ванны, а не холодные плитки пола. Перед глазами у меня все плыло и кружилось, бежевые, синие, белые цвета образовывали какие-то странные круги и спирали, словно на той фантастической лестнице, что была у Эдгара По в «Доме Эшера». Я была уже не в состоянии различать верх и низ, холодное и горячее.

Потом я уснула.

Когда я снова проснулась, пижама моя оказалась насквозь промокшей от пота; она противно липла к телу и стала почти прозрачной в тех местах, где я вспотела сильнее всего; волосы тоже были влажными от пота. Я сумела лишь как-то подняться, ухватившись за край раковины, и чуть снова не упала, увидев свое отражение в зеркале. Женщина в зеркале была совершенно на меня не похожа.

Один за другим я выдвигала ящики шкафчика — тщетно. Везде пустота. Но ведь где-то тут должны были быть таблетки — аспирин, жаропонижающее, какие-то остатки лекарств, некогда выписанных от воспаленного горла и мышечных болей? Ведь они тут точно были! Но теперь аптечка была полностью вычищена. Мне оставили только зубную щетку и новый тюбик пасты на маленькой полочке рядом с раковиной. Даже моя косметика исчезла. Вся.

— Малколм! — попыталась крикнуть я, но голос мой был слишком слаб. — Малколм! Энн!

Ответом мне была полная тишина.

Мне, конечно, не следовало думать о самом худшем, но только об этом я и могла думать. Передо мной маячило то единственное страшное слово, означающее запрет видеться с другими человеческими существами в течение тысячелетий. Но это слово не имело смысла в двадцать первом веке!

Инфекция.

Затем всплыли в памяти и прочие сопутствующие ему слова: Неизлечимая. Бактериальная. Токсичная.

Я снова пронзительно, собрав все остатки сил, крикнула, надеясь, что Малколм все-таки меня услышит, и, пошатываясь, добралась до постели, больная и побежденная. Так вот как звучит конец всякой надежды.

Я не услышала ни его шагов, ни предупредительного стука в дверь; раздался лишь отчетливый щелчок ключа в замке.

— У тебя нездоровый вид, Елена.

Да уж, черт побери!

Малколм немного прибрал в комнате, подоткнул простыни, взбил подушки, словно можно было сделать более уютной тюрьму, даже если в ней постель с простынями стоимостью в несколько тысяч долларов, а на полу персидские ковры.

— Я принес тебе поесть, — сказал он и поставил на постель поднос: два тоста, яичница-болтунья и стакан сока. Но есть мне совсем не хотелось. Единственное, чего сейчас хотело, требовало мое тело, — это антибиотиков. Любых. Или всех, какие только существуют на свете.

— Как насчет моих рецептов? — спросила я. — Болеутоляющее для меня не так уж важно, но все остальные лекарства мне просто необходимы.

— Да. Конечно. Я все куплю сразу же, как только выйду из дома.

Лжец. Малколм явно не собирался обеспечивать меня какими бы то ни было лекарствами.

Зато он протянул мне телефон.

— Я установил одно приложение. Учти, Елена, оно соединено непосредственно с системой охраны дома. Я, скорее всего, большую часть времени буду поблизости, но могу и выйти. — Он пожал плечами. — Ну, скажем, за продуктами. Еще за чем-то. А сейчас мне нужно уйти примерно на час; хотя, возможно, хватит и десяти минут. Мне нужно оформить и получить кое-какие документы. Возможно, я поставлю машину чуть дальше по улице. Но в целом я намерен быть поблизости. На тот случай, если я вдруг тебе понадоблюсь.

Иными словами, мне не следовало даже пытаться что бы то ни было предпринимать. Вроде как с окнами.

— Малколм… — голос мой звучал умоляюще.

— Не проси, Елена. Этот умоляющий тон тебе не идет.

Он ушел, снова щелкнув ключом в замке и запечатав меня в этой нежилой комнате. Ну, хоть подушки взбил.

Снаружи донесся звук его отъезжающего автомобиля; он явно выруливал с подъездной дорожки. Потом звук стал глуше и исчез.

Вместе с завтраком он принес мне для развлечения книгу. Одну из самых моих любимых — с рассыпавшимся от бесконечных перечитываний корешком, скрепленную толстой резинкой. Правда, сейчас у меня не было ни малейшего желания читать трагические любовные истории; да и название книги слишком сильно напоминало мне ту записку Энн: Полагаю, ты сделала свой выбор[50]. Мне стало не по себе; показалось, будто Малколм пытался что-то сказать мне с помощью этой книги. Под ней я обнаружила еще вырванный из сегодняшней газеты кроссворд — господи, словно мне мало других загадок! — и салфетку. На подносе стояла также бутылка воды с газом. А мой телефон Малколм мне так и не вернул.

И я поняла, что он и не собирается его возвращать.

Глава шестьдесят шестая

Я, должно быть, проспала все утро и еще полдня. Проснувшись, я увидела, что мой нетронутый завтрак заменен ломтем киша и салатом, а также бутылкой питьевой воды и бутылочкой с клюквенным соком, которую я тут же с жадностью выпила, после чего отправилась в ванную комнату, чтобы привести себя в порядок.

Ничего не поменялось, хотя я высосала не меньше литра воды, прежде чем свалилась без чувств. Из ванной я вернулась совершенно без сил, вся липкая от пота и тут же снова легла. Меня бил озноб. На подносе с едой я обнаружила также записку от Малколма с напоминанием, что он не дома, но где-то поблизости. Эти слова, замаскированные под поддержку, на самом деле звучали как угроза. Я приподнялась, подложила под спину подушку и в таком полусидячем положении стала изучать поднос.

Ни одной таблетки на нем не было. Ни противовоспалительного, ни антибиотиков.

Я могла понять, что Малколм стремится поскорее со мной развестись — ведь, с его точки зрения, я так и не сумела вскочить в поезд здравомыслия, а если и вскочила, то давно уже спрыгнула на ходу прямо с подножки, возможно, еще за несколько лет до рождения Фредди. Но вот чего я никак понять не могла, это зачем моему мужу понадобилось, чтобы я умерла в собственной спальне.

И тут я вдруг почувствовала себя самой плохой матерью на свете. Ведь мне следовало бы не о себе беспокоиться, а спрашивать о том, что будет с Фредди, выяснять, действительно ли Энн находится у какой-то подруги или Малколм спрятал ее где-то еще. Мне бы следовало плакать из-за разлуки с обеими девочками, однако я пока что могла плакать только из-за того, что происходило со мной. О сепсисе я знала достаточно много, пожалуй, больше, чем мне хотелось бы сейчас знать. Недиагностированный, а тем более оставленный без лечения, сепсис способен убить человека за какую-то неделю, отравив его кровь, останавливая работу внутренних органов, подвергая свою жертву таким мучениям, что под конец она обычно ничего не хочет, только умереть и обрести покой. Я понимала: единственное, что может меня сейчас спасти, — это внушительные, прямо-таки раблезианские, дозы антибиотиков. И начинать лечение требовалось немедленно, черт побери. Так что я решила простить себе жалость к собственному истерзанному телу, ибо если всего одних суток хватило, чтобы я пришла в столь плачевное состояние, то нет никакой уверенности в том, что завтрашний день для меня вообще наступит и, самое главное, я сама захочу, чтобы он наступил.

Хорошо. Скоро я встану и попробую отсюда выбраться. Отопру этот чертов замок. Сейчас-сейчас, я только еще чуточку отдохну…

Да вставай же ты, чтоб тебя черти съели!

Да-да, сейчас. Еще несколько минуточек, и я непременно встану. Только сперва придется немного полежать с закрытыми глазами и приказать этой тошноте убраться прочь.

Вставай. Ну! Сейчас же!

Две стороны моего «я» яростно сражались друг с другом, я-женщина и я-мать, то есть сама я и та часть меня, от которой я добровольно отказалась, родив своих дочерей. Мне казалось, что женщина во мне побеждала, хотя и мать тоже не сдавалась. И вряд ли она была готова проиграть.

Ну ладно. Я попробую.

Молодец, хорошая девочка.

Малколм, конечно, вычистил мою ванную комнату, унес оттуда абсолютно все. Но кое о чем он, как и большинство мужчин, даже не подозревал, хотя подобные вещи известны каждой женщине. Я, например, точно знала, что в уголке шкафчика всегда можно найти заколку или шпильку для волос; они забиваются в какую-нибудь трещинку и в темноте совершенно незаметны. Я любила их пересчитывать, когда находила. Одна, две…

Красная заколка, синяя заколка.

У меня они не красные и не синие, а светлые, полностью соответствующие светлому интерьеру моей ванной комнаты. Стоя на коленях, я старательно ощупывала гладкие днища ящичков в поисках любой затерявшейся шпильки. Мне не нужно было их пересчитывать. Мне была нужна всего одна.

Продолжай искать!

И я продолжила, но не сразу. Сперва меня вырвало, вывернуло наизнанку смесью воды и клюквенного сока, которую я как-то ухитрялась до сих пор в себе удерживать. А потом я снова принялась искать, пока не нашла. Одинокая заколка для волос обнаружилась во втором ящике снизу; она застряла в щели между стенкой и днищем. Я извлекла ее и подняла вверх, точно гребаный олимпийский факел.

Десять минут спустя я представляла собой нечто потное и бесформенное, жалкой лепешкой растекшееся по деревянному полу возле двери. Вокруг по-прежнему стояла мертвая тишина, слышался лишь бешеный стук моего сердца. И я совершенно не могла дышать.

Дыши, дыши! Подумай о Фредди, подумай об Энн! И дыши! Ты должна дышать!

Должна, но ничего не получалось. Воздух поступал в мои легкие крошечными порциями, каких было бы мало даже птичке. И тут до меня донеслось знакомое мурлыканье автомобильного двигателя — сперва в отдалении, затем все ближе и ближе. Все ясно: Малколм вернулся. И я до некоторой степени даже благодарна была за этот извинительный предлог, позволивший мне уползти обратно в постель и спрятаться под простынями.

Глава шестьдесят седьмая

Сегодня ночью мне снились сны.

Я находилась в какой-то маленькой комнатке, где пахло подгоревшим кофе и лекарствами, а мужчины в белых халатах тянули меня за ноги в разные стороны, вывихивая мне суставы и заставляя буквально вопить от боли. Справа и слева от меня танцевали, взявшись за руки, какие-то девушки в синих плиссированных юбках. В одной из них я узнала Ому. А остальные — это мои дочери, Джуди Грин, Розария Дельгадо и Мэри Рипли. У всех девушек лица были человеческие, а тела лисьи. Или, может, наоборот.

В дальнем конце комнаты виднелась какая-то дверь, то ли полуоткрытая, то ли полузакрытая. Стакан наполовину пуст или наполовину полон? — таков старинный философский вопрос. И одна часть моего «я» отвечала: «полон», а другая — «пуст». Так и с этой дверью: моя женская часть считала ее закрытой, а вторая, материнская, твердила, что она открыта. Фредди вдруг заплакала, а Джуди Грин быстро поднесла к моему горлу что-то острое и сверкающее.

Затем в комнату вошли Лисса и Руби Джо и разошлись в разные стороны, чтобы по очереди наклоняться ко мне и шептать:

Это было не совсем принуждение.

Там ведь и без согласия не обошлось.

Большинство людей ничего об этом не знают.

А тем, кто знает, это безразлично.

Потом вперед вышла Джуди, в ее глазах я читала обвинение: Вы ведь знали, что результаты тестов были подменены, ведь знали, правда?

Нет. Нет, я не знала. Мои губы и язык старались вытолкнуть нужные слова, но изо рта не вылетало ни звука. Кто-то отнял у меня ту часть, что дает нам способность говорить.

Там они часто делают нам больно. Мне они много раз делали больно, а скоро будут делать больно и вашей дочери тоже.

И передо мной стали возникать безобразные картины. Я видела того толстяка-охранника из школы № 46. Видела, как поворачивается ключ в замке, как вываливаются из гнезд крепежные болты. Видела, как шагают по деревянным половицам тяжелые черные ботинки. Видела, как толстые грязные руки судорожно расстегивают молнии и пуговицы…

И слышала ужасные звуки: хриплое звериное рычание и тоненький жалобный голосок, слабое «нет!», смолкшее, когда потная ладонь накрыла девичий рот; слышала шуршание простыней и резкий звук пощечины, после которого все словно замерло.

Я слышала эти «нет», «НЕТ!» и «НЕТ!!!». А потом не стало слышно ничего. До меня доносились лишь заглушенные подушкой стоны и то единственное слово, которое каждый произносит, когда ему становится совсем уж невмоготу. Мама! Мамочка! Нет, не «боже мой», не «дух святой», а мама.

Только мама может спасти. И тогда я вдруг услышала свой собственный голос, не только оживший, но и ставший гораздо сильнее: Не смейте! Не смейте прикасаться к моей девочке!

Проснувшись, я сразу почувствовала, что у меня болит все тело. Прямо в глаза мне било яркое ноябрьское солнце, и я прищурилась. На прикроватном столике по-прежнему стоял поднос с той же книгой и кроссвордом, но на нем появилась очередная бутылка воды, а вместо киша — холодный сэндвич с жареным сыром. Откуда-то снаружи доносился звон церковных колоколов, и я догадалась, что наступило воскресное утро.

Значит, я проспала — или пробыла без сознания — шестнадцать часов подряд.

Наверное, можно было бы даже попытаться решить этот кроссворд — все-таки возможность отвлечься. Но нет. Слишком много умственных усилий. Я взяла в руки книгу Стайрона и решила немного почитать. Начало там, по крайней мере, не депрессивное, и, возможно, я перестану думать о том, что я заперта в этой комнате, тогда как весь остальной мир одевается, готовясь идти к воскресной службе, и предвкушает вечеринки с шампанским.

Стайрон так и остался лежать у меня на коленях, потому что мне снова потребовалось время, чтобы прийти в себя. Кто же мог знать, что столь простое действие отнимет у меня столько сил? Протянуть руку, взять книгу, положить ее себе на живот — каждое из этих движений буквально высасывало из меня энергию, а ее у меня и так почти не осталось.

Наверное, я умираю, подумала я. Нет. Процесс умирания длителен и пассивен. А меня явно кто-то активно убивал.

Пересохшая резинка, которой была скреплена книга, лопнула со щелчком, как только я попыталась ее снять. Ничего удивительного — столько лет она выполняла свою нелегкую работу, удерживая выпадающие страницы. Мне давно следовало купить новый экземпляр и подарить его Энн, как только она сказала, что хочет почитать Стайрона. Да и ладно, мне все равно лучше сейчас еще немного поспать.

Нет уж, ничего не лучше! Это снова зазвучал голос моего материнского «я», который я уже начинала ненавидеть.

Я принялась рассматривать свою старую книгу, которая уже и книгой-то быть перестала. У нее даже корешок развалился от старости, разделив ее на два отдельных томика, и, похоже, кое-каких страниц в середине не хватало — они выпали, и в образовавшуюся впадину, где когда-то было самое сердце истории Стайрона, кто-то вставил новое сердечко: маленькую записку.

У меня перехватило дыхание. Но мое материнское «я» не позволяло мне расслабляться.

Соберись, Эл, не спи, читай!

Я прочла записку Энн пять раз, и каждый раз это вызывало новый поток слез.

Мам, папа заставил меня написать ту чушь. Прости. Я кое-что подсмотрела в его компьютере. Надеюсь, ты тоже сумеешь это найти и вернешь Фредди назад. Я люблю тебя.

Энн

Вот ведь ублюдок! Нет, слово «ублюдок» для моего мужа теперь явно слабовато.

К записке Энн был прикреплен клочок бумаги с цепочкой каких-то букв и цифр. Шифр. Тот самый ключ к содержащейся в его компьютере информации. Но проблема в том, что сейчас мне в первую очередь был нужен совсем другой ключ, металлический, способный отпереть эту проклятую дверь и выпустить меня отсюда. А еще мне срочно требовалось новое тело, которое не испытывало бы ни боли, ни тошноты, ни озноба и не покрывалось бы каждую минуту потом. А пока что я напрочь застряла в спальне, имея на руках пароль к лэптопу Малколма и даже раздобыв распроклятую заколку, которой так и не смогла воспользоваться. И я принялась за работу, очень надеясь, что как можно дольше не услышу знакомого урчания автомобиля на нашей подъездной дорожке.

На этот раз я ухитрилась продержаться значительно дольше пяти минут. Ковыряясь заколкой в замке, я настороженно прислушивалась, ловя каждый подозрительный звук, но пока что слышала только лай собак или звон утренних воскресных колоколов. Когда я поняла, что снова лишилась сил, мое материнское «я», так и не дав мне отдохнуть, велело немедленно предпринять новую попытку. Это мое «я» командовало мной, как ротный не в меру развеселившимися новобранцами. Попробуй еще раз, давай, вставь эту гребаную заколку в замок! Но все мои попытки, увы, ничем не увенчивались. Это было безнадежно. Если и на этот раз чертова дверь не откроется, я лягу и немного отдохну. И будь он проклят, этот материнский голос.

Но замок, щелкнув, открылся. Всего одно последнее, победоносное движение — и ура-ура-аллилуйя! Ожидая сопротивления, я вылетела в резко распахнувшуюся дверь и ударилась плечом о противоположную стену коридора.

Я была свободна! Я выбралась из темницы!

Но меня в моем доме больше не было. Совсем. Ни свадебных фотографий, ни тех фотографий, где я с девочками, ни стопок адресованных мне писем, ни телеграмм, ни старых списков покупок — ничего, свидетельствовавшего о том, что здесь когда-то жила Елена Фишер Фэрчайлд. Оказалось, что это очень странное ощущение — понять вдруг, что тебя как бы и нет. Что ты больше не существуешь. Когда я с невероятным трудом поднялась по лестнице и добралась до кабинета, то сразу увидела, что и там все мое куда-то исчезло. Ну это ладно. Мне ничего моего и не было нужно; мне было нужно кое-что, принадлежавшее Малколму.

Я выдернула шнур из розетки, схватила его лэптоп и бросилась вниз, даже не заглянув в комнаты Энн и Фредди. Впрочем, слово «бросилась» не слишком годилось для той черепашьей скорости, какую позволяли мне развить мои ослабевшие ноги. Я все же добралась до спальни, чтобы прихватить с собой ту растрепанную книгу и ручку Мелиссы, которую спрятала в подушку еще в пятницу вечером. Мне страшно хотелось здесь и остаться, лечь отдохнуть в этой мягкой постели, подушка меня так и манила, но я, заглушив в себе это желание, снова поспешила вниз, на кухню, к тому ящику, в который мы обычно сваливали всякий «мусор»; там же всегда хранились и запасные ключи.

Пожалуйста, господи, — молилась я, — пусть ключи от моей «Акуры» окажутся на месте! Я душу готова продать за то, чтобы сейчас их заполучить. Я старалась не думать о том, что, наверное, давно уже продала свою душу и теперь у меня ничего не осталось для заключения каких-либо сделок.

Ключи были в ящике.

Через тридцать секунд я выбралась из дома через заднюю дверь, и ноябрьский холод, словно карающая десница, сразу ударил меня в лицо; голые руки и босые ноги мгновенно заледенели. Я бросила вещи на переднее сиденье «Акуры», плюхнулась туда сама и попыталась все же заключить очередную сделку с судьбой, не особенно рассчитывая, что «Акура» сразу заведется. Когда же она негромко заурчала, возвращаясь к жизни, я включила задний ход и осторожно выбралась на подъездную дорожку, но в последнюю секунду успела услышать, как в доме отчаянно завопила сигнализация.

Глава шестьдесят восьмая

Если повернуть направо, то буквально через несколько мгновений я оказалась бы перед домом Сары Грин. А если налево и потом добраться до Чейн-Бридж-роуд, то там возникнет необходимость нового выбора: направо больница, налево центр города. Мой мозг мучительно взвешивал все «за» и «против».

Сары Грин может дома и не оказаться. И даже если я подъеду к самому дому, то все равно не пойму, где она: свой автомобиль Сара с поистине редким педантизмом загоняет в гараж. Но если Сара дома, то никаких проблем у меня не возникнет. Если же нет, то я просто зря потрачу время, которого у меня практически не осталось.

Потому что я не знаю, где сейчас Малколм.

Возможно, я буду отсутствовать час, а может, и всего десять минут. Возможно, я поставлю машину чуть дальше по улице. Мне нужно кое-что сделать и получить кое-какие документы. Но я все время буду поблизости. На тот случай, если вдруг тебе понадоблюсь.

В общем, я решила свернуть налево, к Чейн-Бридж-роуд, и там заново начать процесс выбора. Направо — больница, а значит, необходимые антибиотики, болеутоляющее, постель, сон. Налево — деловой центр, газеты, скандал, дочь.

Я мучительно пыталась принять решение, но никак не могла понять, чего же я хочу больше.

Компьютер с легкостью подсчитал бы все плюсы и минусы, а также последствия того или иного решения и сделал бы это столь же хладнокровно, как целая армия компьютеров регулярно подсчитывает показатели Q-теста у всех детей, в том числе и у обеих моих дочерей, учитывая при этом как вес при рождении, так и общий доход их родителей. Компьютер выдал бы серию нулей и единиц, а потом выплюнул бы из своих недр некое новое число, некий коэффициент. И этот произведенный им продукт стал бы уже величиной постоянной.

Я тоже принялась подсчитывать. Я подсчитывала, сколько телефонных звонков в ближайшие больницы понадобится сделать Малколму, прежде чем он попадет в нужное место и какая-нибудь медсестра радостно ответит: «О да! Она здесь. Вы ее муж или ближайший родственник?» Я также подсчитывала возможные способы, к которым может прибегнуть Малколм, чтобы полностью исказить природу моего недомогания; подсчитывала, сколько лживых заверений он скормит врачам, убеждая их, что непременно сохранит в неприкосновенности все принадлежащее мне имущество. Я совершенно не сомневалась: он пойдет на все, чтобы полностью меня дискредитировать.

И в итоге я все же повернула налево. В сторону деловой части города. Навстречу Боните Гамильтон и Джей Джексон. Навстречу собственному концу.

Через тридцать минут я оказалась на пересечении Тринадцатой и Кольцевой улиц — как раз в тот момент, когда из дверей методистской церкви стала вытекать толпа прихожан. Я остановилась дома через два от церкви и стала смотреть на этих свободных людей, которым не нужно было спешить на работу, потому что сегодня воскресенье и весь Вашингтон отдыхал. Отличный день, чтобы помолиться, а потом идти есть пирожные.

Округ Колумбия не обладает ни такой большой территорией, ни таким громадным населением, как Нью-Йорк, так что я рассчитывала только на то, что меня никто не узнает, пока я тут сижу. А еще я рассчитывала, что Малколм в первую очередь примется искать меня по соседям и ближайшим больницам, а не по редакциям газет. Так и не заглушив двигатель «Акуры» и включив обогрев на полную мощность, я ждала, наблюдая за тем, не появятся ли хоть какие-то признаки жизни у входа в редакцию, находившуюся в самом начале Кей-стрит.

Увы, ни одного человека там так и не появилось ни в течение первого получаса, ни в течение второго. Ни в течение третьего.

Но я времени даром не теряла: все это время я рылась в компьютере Малколма.

Глава шестьдесят девятая

В одиннадцать я все же выключила двигатель «Акуры», и от леденящего воздуха, просачивавшегося в салон, меня спасал теперь только старый плед, извлеченный из багажника. Но холодно мне было не только от этого. Я только что начала читать электронную переписку Малколма от конца сентября.

Мэдди,

рад слышать, что наш проект запущен. Жду полного списка возможных нежелательных последствий, чтобы затем как-то их устранить. Все материалы пришлю тебе, как только они будут готовы. Как ты знаешь, у меня сразу пять команд заняты разработками тестов по истории, математике, физике, химии и естественным наукам. Хорошо бы закончить все это к концу октября, когда начнется сдача экзаменов.

Малк

Чудовище.

Система его файлов обладала большим количеством слоев и паролей, чем чертов Пентагон! И первая дюжина документов, которую мне удалось открыть, оказалась всего лишь чиновничьим пустословием, напоминалками и сухими отчетами. Наконец я добралась до папки под названием «Тесты», и там оказалась масса новой информации. Я открыла первые три файла и увидела знакомые заголовки и правила, ведь я и сама сдавала тесты ежемесячно, а также вот уже много лет в день очередного испытания зачитывала своим ученикам перечень необходимых правил.

На выполнение работы отводится один час.

Ни с кем из других учащихся переговариваться нельзя.

Нельзя также выходить из класса во время теста — ни по какой причине.

Как только отведенное вам время закончится, немедленно положите на стол ручки и карандаши. Если вы этого не сделаете, ваш показатель будет автоматически снижен на десять десятых.

Чем дальше я читала, постигая суть предлагаемых ежемесячных испытаний, тем сильней все это меня изумляло. Например, эссе по математике, написанное в форме ответов на вопросы, требовало знания по крайней мере пяти вариантов ложного доказательства теоремы Ферма; а тест по химии требовал глубокого знания работ, удостоенных Нобелевской премии в течение последнего столетия. Ну, а тест по анатомии и биологии я не смогла бы успешно пройти, даже если бы целый год перед этим прилежно готовилась, поскольку это был, безусловно, уровень докторской диссертации. И все эти вопросы они собирались предлагать школьникам, детям!

Такой тест никто и никогда сдать не сможет, — думала я. — Никто и никогда.

Я оставила текстовые документы открытыми и перешла к таблицам. Пальцы у меня совершенно окоченели, и тачпад не всегда реагировал на мои нажатия. В папке, находившейся внутри другой папки, обнаружилась таблица с названием «ОсобНас». Странное сокращение и очень непохожее на те, какими обычно пользуется Малколм. Но потом я вспомнила одну фразу Бониты Гамильтон, в которой упоминались некие особые группы населения, и все встало на свои места.

На экране возник список имен, адресов и показателей Q-теста. Все эти показатели находились за пределами нормы. Здесь коэффициенты, которым любой мог бы позавидовать.

И каждый показатель имел свой особый цветной код; в том числе и тот, что был у Фредди.

Эти таблицы давали предельно ясное представление о предпочтениях Малколма. Ему были ненавистны иммигранты и представители религиозных меньшинств — католики, мусульмане и евреи; он презирал средний класс и всех тех, кто зарабатывал еще меньше; он испытывал отвращение к представителям сообщества ЛГБТ, а также к людям с инвалидностью — всего там было перечислено около тридцати семи разных видов физической или умственной недееспособности.

Никаких негативных чувств у Малколма не возникало, однако, когда дело касалось Мадлен Синклер.

Я еще раз заглянула в его электронную почту. «Мадлен» превратилась в «Мэдди» где-то в прошлом году, а в минувшее лето «Мэдди» стала «дорогой».

Ублюдок чертов.

И легко понять почему. Блондинка Мадлен — рост на каблуках около шести футов — поистине великолепна. Если верить ее страничке в Википедии, которую я прочла пару месяцев назад, ей тридцать шесть лет. Конечно, не «юный цыпленочек», как я называю таких девиц, но все же на восемь лет моложе меня; и кожа у нее на восемь лет лучше; и яичники на восемь лет активней. Горячая волна озноба прокатилась по всему моему телу, словно напоминая, что со мной было вчера. Да уж, положение Мадлен Синклер куда лучше моего. Она все еще способна иметь детей. Она невозмутима, прекрасна, желанна. Я чувствовала, что жар усиливается, и поспешила вернуться к переписке Малколма в поисках неопровержимых доказательств того, что, я уверена, сделал именно он.

И буквально замерла, похолодев от макушки до пальцев ног, когда увидела письмо с обратным адресом acartmill@genics.com.

Это, возможно, ничего и не значит, попыталась я себя успокоить. Может, это самая обыкновенная, не стоящая выеденного яйца чиновничья переписка между «Достойной семьей», Институтом геники и Министерством образования. Я провела по лбу тыльной стороной руки, стирая выступивший пот, и открыла письмо.

В нем оказалось крайне мало бюрократического.

Малк,

она в Канзасе. Вчера показалась. Я прикину, что смогу сделать, и тогда у тебя не должно возникнуть никаких проблем с разводом.

С приветом, А.

Ублюдок. Я и сама не знала, кого из этих двоих имела в виду. Впрочем, разницы никакой. Но я свое получила. Я сумею обхитрить этого человека, который не желает, чтобы я оставалась его женой. Нет, я, безусловно, способна понять, что меня Малколм старается закопать ради Мадлен Синклер. Но те числа! Те показатели, которые приведены в таблице файла ОсобНас и во многих других файлах! Такое мог придумать только человек с больным рассудком, настоящий монстр.

Тебе следовало бы раньше об этом догадаться, Елена.

Глава семидесятая

ТОГДА:

Через две недели после того, как была введена новая система ID-карт, я сидела в кафетерии все с той же старой компанией — Малколм, Рой, Кэндис и другие. В школе все мы по-прежнему считались париями, но такими париями, которых первыми обслуживают в школьном кафетерии, которые имеют скидку в книжном магазине и получают бесплатные билеты на футбольные матчи. Не то чтобы кто-то из нас всерьез интересовался футболом, но на стадион мы по пятницам все равно ходили. Мы непременно старались приехать туда на машине — разумеется, позаимствованной у кого-то из родителей, — и набивались в нее как сельди в бочку, а потом с гордостью предъявляли у ворот свои золотые карточки. Ей-богу, эти усилия стоили того, чтобы увидеть зависть на лицах тех ребят, которым приходилось стоять в очереди «белокарточников» и расплачиваться за билеты на матч собственными карманными деньгами.

Я перестала скупать последние из оставшихся на стойке салатов — все равно они Марджи Миллер уже не достались бы, а возможности выбирать первой она больше не имела, и этого мне было вполне достаточно.

— А вот и она, — сказал Малколм, — наша маленькая Мисс Безмозглая.

Он сказал это сценическим шепотом, чтобы его смогли услышать все, кто сидит за ближайшими столами. Марджи вспыхнула, тряхнула головой, резко отодвинула стул и с грозным видом направилась к нам.

И в эту минуту мне вдруг стало ее жаль; не знаю почему. Возможно, я всегда была в школе той самой «странной девочкой»; а может, мне просто показалось, что Малколму вовсе не обязательно так гнусно себя вести. Ведь сама Марджи Миллер никогда никаких гнусных поступков по отношению ко мне не совершала, разве что держалась в моем присутствии так, словно меня на свете не существует.

— Видела твою фамилию в газете, Елена, — сказала она мне, и я похолодела.

Статья в газете была затеей Малколма. Он что-то такое сказал насчет того, что свои заслуги нужно признавать, и я позволила репортеру взять у меня интервью, хоть и отвечала на ее вопросы односложно и незамысловато, не особенно стремясь поделиться деталями своей спонтанной идеи о карточках на основе успеваемости, разных очередях в столовую и бесплатных билетах на футбольные матчи.

В общем, мне стало немного стыдно, и я чуть было не начала извиняться перед Марджи прямо на глазах у всех. И тут она прямо-таки убила меня, сказав:

— А знаешь, что я думаю насчет твоей глупой идеи?

После этих слов мне и впрямь стало холодно, хотя лицо мое пылало от смущения. А Марджи, которая только что деликатными глоточками пила из бутылки сок, вдруг стала поливать этим соком меня. Большую его часть, правда, впитали мои волосы, но липкая жидкость продолжала стекать на белую блузку, «украшая» ее отвратительными полосами, и в итоге я с головы до ног оказалась перепачкана этим чертовым соком.

— Ну вот, — удовлетворенно сказала Марджи, — теперь ты похожа на апельсиновое мороженое, хотя на самом деле ты просто вонючая Kraut![51] — И она с гордо поднятой головой вернулась за свой стол, а весь кафетерий буквально взорвался от смеха.

Меня и раньше обзывали в школе по-всякому. В начальной школе Четырехглазой. В средней — Мисс Всезнайка. А на уроках физкультуры — неизменно Фишер Четыре Балла. Но все эти прозвища, по крайней мере, имели под собой какое-то основание. Но Kraut? Такого мне пока еще слышать не доводилось, и это прозвище ужалило меня как-то особенно больно прежде всего потому, что это была неправда, ведь и мои родители, и я сама были американцами.

В туалете я сняла с себя покрытую желтыми потеками блузку и надела майку от физкультурной формы, а переодевшись, сразу подумала: до чего же я ненавижу эту Марджи Миллер и всех ее глупых заносчивых приятелей! И я решила, что ни за что не хочу быть такой, как они, и никогда такой не буду.

Итог: Марджи Миллер три дня было запрещено посещать занятия, и все эти дни она просидела в библиотеке, в кабинете для индивидуальных занятий, полируя ногти; а я получила новое прозвище, от которого так и не смогла избавиться, пока уже в выпускном классе родители не перевели меня в другую школу, частную, в целом часе езды от дома. А в старой школе дошло до того, что я перестала покупать в кафетерии что бы то ни было, лишь бы не стоять в очереди избранных обладателей золотых и зеленых карт. Я также придумывала всевозможные предлоги, чтобы избежать посещения футбольных матчей, танцев и всех прочих мероприятий, на которых обладатели золотых карт неизменно особо выделялись.

Ничего хорошего мне это не дало. Марджи, казалось, вечно присутствовала на моем пути, попадаясь мне то в коридоре, то возле наших личных шкафчиков. Если после урока физкультуры я принимала душ — естественно, зажмурившись, чтобы мыло не попало в глаза, — кто-то непременно выключал горячую воду и хихикал, глядя, как я на ощупь пытаюсь отыскать кран или выскакиваю из-под ледяного водопада вся в хлопьях мыльной пены. Лягушки, черви и раки из биологической лаборатории таинственным образом неизменно находили путь в мой мешочек с завтраком. А однажды утром в понедельник я открыла свой шкафчик и обнаружила на внутренней стороне дверцы свастику, нарисованную краской из баллончика.

— Да они все просто дураки безмозглые, — успокаивал меня Малколм после каждого подобного случая. — Не обращай на них внимания.

Я пыталась не обращать. Но у меня не получалось.

Следом за Малколмом я твердила себе: они все просто дураки. А Марджи каждый раз приветливо махала мне ручкой с накрашенными ногтями и по-прежнему держалась уверенно, сидя за столом с другими такими же хорошенькими и богатыми девчонками шотландско-ирландского происхождения, стройными и подтянутыми, как жокеи.

А потом я как-то раз, не подумав, ляпнула (и потом весь день об этом жалела):

— Вот было бы здорово, если б всем тем, кого мы ненавидим, пришлось всю жизнь пользоваться своими паршивенькими карточками!

Малколм со мной согласился. И даже улыбнулся.

Глава семьдесят первая

После того как очередная порция прихожан вышла из методистской церкви и пересекла улицу, направляясь в кондитерскую «У Поля», меня вдруг осенило: а ведь с пятницы — с тех самых пор, как Малколм привез меня домой, — я так ничего и не ела и все это время прожила, можно сказать, на газированной водичке. Но дело в том, что, хотя сейчас даже мысль о воде вызывала у меня приступ тошноты, в этой кондитерской наверняка имелся Wi-Fi. Кроме того, там полно с удовольствием жующих пирожки и пирожные прихожан, которым известна история о добрых самаритянах и у которых, по всей вероятности, можно позаимствовать мобильный телефон.

И если бы я была одета во что-то иное, а не в пропитанную потом грязную пижаму, я вполне могла бы на нечто подобное решиться. Но, увы. Одного взгляда в боковое зеркало мне оказалось достаточно, чтобы понять: выгляжу я просто ужасно. У меня даже туфель не было, не говоря уж о деньгах. У меня не было вообще ничего из необходимых мне вещей, а на свете не так уж много добрых самаритян, на которых можно рассчитывать. Мимо пробежала любительница бега трусцой; хвост у нее на затылке раскачивался, как маятник, в уши были вставлены наушники, она явно слушала музыку, преодолевая очередную милю своей дистанции. Какая-то супружеская пара, случайно обратив на меня внимание, дважды оглянулась и торопливо погнала своих детей дальше, хотя женщина все-таки еще раз посмотрела на меня через плечо. Целые семьи лениво проезжали мимо на велосипедах, таща за собой закрытые прицепы с младенцами; на углу собралась утренняя толпа собачников, с увлечением обсуждавшая привычки своих любимцев, и каждый время от времени наклонялся и подбирал с тротуара какашки, оставленные его псом. Но и собачники поспешили прочь, едва заметив меня.

Здесь не привыкли видеть людей в столь непристойном виде; точнее, давно уже отвыкли.

В данный момент мне больше всего хотелось одного: набрать номер телефона. Я давно уже возненавидела всякие номера и численные показатели, но сейчас этот номер был мне просто жизненно необходим — три цифры плюс еще три и еще четыре. Бесплатный вайфай в этом месте ловил плохо — всего одна полоска из четырех, поэтому я решила отъехать на несколько кварталов и, припарковав «Акуру», простояла там ровно столько, чтобы отыскать на сайте газеты «Вашингтон пост» страницу с рекомендациями по отправке конфиденциальной информации. Затем я загрузила рекомендуемое приложение и отправила через него безнадежное письмо, адресованное Боните Гамильтон или Джей Джексон. После чего быстренько вырубила вайфай на компьютере Малколма, чтобы он не успел меня выследить, и вернулась на Кей-стрит.

И снова стала ждать, свернувшись на заднем сиденье и закутавшись, как в саван, в старый грязный плед, который обычно расстилали в багажнике, чтобы защитить его после пикников от случайно занесенной травы и земли.

Я то ли задремала, то ли мечтала, то ли погрузилась в некое беспамятство, но передо мной возникали то Фредди — девочкой, девушкой, женщиной, — то девушки в синих юбках и белых блузках, не понимающие, что именно им нужно ненавидеть и почему, то буквы «Q» с длинными извивающимися хвостами, больше похожими на щупальца, которыми они увлекали за собой все новые и новые жертвы. Мне виделось то настоящее, то будущее, то прошлое; какие-то смешанные символы любви и ненависти, мира и войны. Сквозь эти сны или видения я чувствовала, как боль в моем теле постепенно утихает, и наслаждалась этой передышкой. Я вообще воспринимала себя как некий неподвижный объект в состоянии относительного покоя.

Не знаю, как долго это продолжалось. Не знаю, спала ли я или же просто мечтала о сне, когда вдруг кто-то сердито, как мне показалось, постучал кулаком по стеклу у меня над головой, потом еще раз и еще, и я испуганно съежилась, тщетно пытаясь стать меньше, незаметней. Стать невидимой.

А потом до меня донесся чей-то голос, невнятный и звучавший как бы сквозь стену. Меня один раз окликнули по имени, потом медленно, почти по слогам, сказали:

— Я — Бонита Гамильтон. Вы мне писали…

Убирайтесь прочь! — подумала я, вновь погружаясь в полузабытье.

Но мое материнское «я» не дало мне окончательно туда погрузиться. С огромным трудом ему все же удалось вытянуть меня на поверхность и заставить мои пальцы немного развернуть опутавший меня «саван». Когда я открыла глаза, то увидела чье-то лицо, прижатое к окну автомобиля и с обеих сторон прикрытое руками от солнца.

Глава семьдесят вторая

Больница.

Я слышу это слово: «больница». Оно похоже на название того места, куда я вроде бы хотела поехать.

Но сперва мне нужно довести дело до конца.

В одной руке у Бониты телефон, второй она крепко держит меня за запястье — похоже, считает пульс. Ну да, я слышу какие-то слова, вопросы и женский голос, считающий вслух. И еще чей-то голос, возможно, мой собственный, произносящий: лэптоп, пароль, ручка, Фредди. И кто-то спрашивает у меня, знаю ли я, кто наш президент. По-моему, Малколм, отвечаю я. В данный момент я не могу представить себе никого другого, кто обладал бы большей властью.

Я лежу на кровати или на диване, в общем, на чем-то мягком, и мне хочется провалиться в эту мягкость, хочется, чтобы она меня поглотила. Конечности мои неподъемно тяжелы, во всем теле страшная усталость и боль. Каждое движение, даже самое крошечное — голову повернуть или указать пальцем на украденный лэптоп, — требует нечеловеческих усилий. Надо мной ярко горят какие-то огни, и я закрываю глаза, чтобы не видеть их, но даже движение век причиняет мне боль. А ведь закрыть глаза — это же совсем небольно. Не должно быть больно.

И кто-то говорит: «Господи! Четыре сотни фотографий!»

И кто-то еще: «Просто невозможно поверить! В какое же все-таки дерьмо мы вляпались!»

А кто-то предлагает: «Надо позвонить в наш офис в Канзас-сити».

Чья-то прохладная сухая рука касается моей щеки и на минутку задерживается там, словно вбирая в себя тот невыносимый жар, который я, по-моему, вырабатываю.

— Дорогая, вы меня слышите? Елена, вы слышите меня? Если слышите, то я на всякий случай еще раз представлюсь: я Бонита Гамильтон, а там, у стола, Джей Джексон. Я уже позвонила куда нужно, так что скоро вам помогут, и все будет хорошо. Да, все у нас еще будет хорошо!

— Спасибо, — сумела выговорить я, хотя и довольно невнятно.

— Нет уж, милая, это вам спасибо!

А потом эти «кто-то» вдруг начали хором повторять: «Да где же эта «скорая помощь», черт побери?»

И мое материнское «я» наконец-то разрешило мне спокойно погрузиться в небытие.

Глава семьдесят третья

Я чувствовала, что рядом моя мать. А за ней маячили еще какие-то неясные силуэты. Ослепительно-яркий белый свет вонзился мне сперва в правый глаз, потом в левый. Этот свет я скорее чувствовала, чем видела. Он был столь же физически ощутим, как игла в вене у меня на правой руке или мешочек с прозрачной жидкостью, подвешенный рядом с моей кроватью. Яркий свет, сталь иглы, прозрачная жидкость в мешочке — все это сливалось, превращаясь в некое особое вещество, с помощью которого во мне пытались удержать жизнь.

— С днем рождения, милая! — по-моему, это был мамин голос. Конечно же, это могла быть только она, уж это-то я, по крайней мере, была в состоянии понять. Похоже, матери всегда рядом со своими детьми. Это первый и последний человек, к которому все мы взываем и в самом начале, и в самом конце. Мама, видимо, решила, что ответить я не в силах, и, понизив голос, спросила у кого-то: — Сколько у нас с ней времени?

И этот кто-то ответил:

— Сколько угодно.

И я услышала, как закрылась какая-то дверь.

Значит, с днем рождения. У меня теперь этих дней рождения набралось уже сорок четыре, но каждый из них я отлично помнила.

Вот Ома, веселая, проворная и еще молодая, шестидесятилетняя, держит меня на коленях и помогает мне задуть четыре свечи на праздничном шоколадном торте.

Вот папа высоко меня поднимает и сажает на лошадь, которая раза в два выше меня ростом, хотя мне уже восемь лет.

Вот мне приносят целую корзину красных гвоздик от Джо. Это я уже на первом курсе колледжа. А в корзине записка: Извини, но розы я пока не могу себе позволить.

А вот и совсем недавний мой день рождения, сороковой. Энн, Фредди и Малколм врываются утром в мою комнату с подносом, а на нем кофе, фрукты, порезанные кусочками, точно фигурки в игре «Тетрис», и одна-единственная роза из нашего сада в маленькой вазочке. Три голоса, два высоких и один низкий, поют мне, будят меня. Отличное начало дня. Отличный старт. Хотя после такого отличного старта падать особенно больно.

И я вспомнила, как несколько позже в тот же день во время уроков наблюдала, как мои ученицы, хихикая, разглядывают фотки в своих телефонах. А ведь совсем не так уж давно и я была такой же, и потихоньку брала мамину помаду, думая, что она ничего не заметит, и обменивалась с девчонками записками насчет новенького мальчика, появившегося в нашей школе: Он тебе нравится? А как ты думаешь, я ему нравлюсь? Технологии изменились, но девчонки остались девчонками, будущими женщинами, и пока что перед ними вся жизнь, и будущее их не запланировано и неясно.

И тут в мои прекрасные воспоминания о днях рождения вмешался, мгновенно их уничтожив, этот старый сукин сын по имени Время.

И я поняла, что времени-то у меня почти не осталось.

Но мой внутренний голос, голос моего материнского «я», шепнул:

Подожди.

Глава семьдесят четвертая

«Вашингтон пост», 11 ноября, понедельник

ПРЕПОДАВАТЕЛЬ СЕРЕБРЯНОЙ ШКОЛЫ

СООБЩАЕТ О ТАЙНОЙ ПРОГРАММЕ, ПОДГОТОВЛЕННОЙ МИНИСТЕРСТВОМ ОБРАЗОВАНИЯ

Статья Бониты Гамильтон

Все это вскоре может перерасти в гигантский скандал, поистине скандал десятилетия. Доктор Елена Фишер Фэрчайлд, преподаватель естественных наук из Серебряной школы имени Давенпорта, предоставила нам бесценные, не доступные практически никому свидетельства — фотографии, аудиозаписи и другие документы — того, сколь опасными делами занимается Министерство образования США. И деятельность этого министерства имеет целью…

Д-р Фэрчайлд, жена заместителя министра образования Малколма Фэрчайлда, была вчера около полудня доставлена в больницу «Сибли» и остается в критическом состоянии. Ни лечащие врачи, ни члены ее семьи никаких комментариев не дают, однако…

____________________

Из сообщений СNN, понедельник,

11 ноября, 13.04 по восточному времени

ЭТО ПРОРЫВ: МИНИСТР ПРОСВЕЩЕНИЯ МАДЛЕН СИНКЛЕР ВЫНУЖДЕНА ОТВЕЧАТЬ НА ГНЕВНЫЕ НАПАДКИ ОБЩЕСТВЕННОСТИ

«Я понятия ни о чем не имела, — заявила министр Синклер сегодня утром на пороге своего кабинета. — По всей видимости, все это результаты деятельности некой оппозиционной фракции, на которую мы, к сожалению, вовремя не обратили внимания. От имени министерства я выражаю искреннюю благодарность доктору Фэрчайлд за то, что она пролила свет на эту проблему». Синклер, как всегда облаченная в свой ярко-синий деловой костюм, сказала также, что ей абсолютно ничего не известно о…

____________________

Из Твиттера, понедельник, 11 ноября,

14.53 по восточному времени

@Sec_Ed_Sinclair Ты украла моих детей, и я надеюсь, что ты отправишься в ад. #ВернитеИхНазад#БольшеНикакогоЖелтого

____________________

«Нью-Йорк таймс», вторник, 12 ноября

НАЛЕТ НА ПОСЛЕДНЮЮ ИЗ 46 ЖЕЛТЫХ ШКОЛ

По мере того как хештег #ВернитеИхНазад, созданный некой актрисой, а ныне активисткой этого движения, продолжает завоевывать медиапространство, срочно созданная команда, состоящая из высших федеральных чиновников, объявила о необходимости немедленно удалить из государственной школы-интерната в городе Уинфилд, Канзас, более сотни учащихся младших классов. Здание школы, построенное в конце девятнадцатого века, вместе с прилегающей к нему территорией ранее использовалось в штате Канзас как государственная лечебница для душевнобольных, где также велось обучение определенным навыкам детей с отставанием в развитии. Затем в 1930 году лечебница сменила свое название, превратившись в Государственное специальное училище. А с 1998 года это учреждение использовалось в качестве коррекционного. И вот ныне его деятельность была решительно осуждена. Рой Толливер, руководивший операцией в Уинфилде, опубликовал заявление, в котором аттестовал условия «обучения» в этой коррекционной школе как «находящиеся значительно ниже приемлемого уровня». Мы взяли интервью у одной из учениц выпускного класса Джудит (Джуди) Грин, а также у ее одноклассницы Сабрины Фокс. «Это никакая не школа! — сразу заявила Джуди Грин. — Может, по утрам у нас и был час или два нормального классного времени. Но остальную часть дня мы проводили на кукурузных полях». Сабрина Фокс, которая, кстати, постоянно заботилась о девятилетней Фредерике Фэрчайлд (дочери заместителя министра образования Малколма Фэрчайлда), которая прибыла в эту школу на прошлой неделе, дополнила картину: «И эта маленькая девочка тоже целыми днями собирала кукурузу. Можете вы в это поверить? Собирала кукурузу вручную! Словно у нас машин для этого нет!» И она, взяв руку своей маленькой подопечной, показала всем ее запястье, покрытое синяками, и пояснила: «Если собираешь недостаточно быстро, тебя силой заставляют работать быстрее. Понимаете, у них для этого есть и надсмотрщики, и охрана, и…»

____________________

Из журнала «Форбс», онлайн, вторник,

12 ноября, 10.00 по восточному времени

Представители федерального Института геники и организации «Здоровье женщины», являющейся, по сути дела, филиалом института, подтвердили, что обе организации будут искать защиты согласно главе 11-й Закона о банкротстве. Ранее в этом году Институтом геники была начата кампания особого пренатального обслуживания, что в настоящий момент представляется хорошо рассчитанной попыткой объединить такие услуги, как генетическое тестирование и абортирование «неподходящего» плода в полном соответствии с программой компании «Достойная семья», сумевшей объединить немалое количество обывателей в некую разновидность движения, которое многие эксперты ныне считают аналогичным тому помешательству на евгенических исследованиях, которые были столь популярны в начале двадцатого века. Петра Пеллер, председатель общества «Достойная семья» и генеральный директор Института геники, в настоящее время никаких комментариев не дает и вообще совершенно недоступна, однако некий близкий к ней источник сообщил нам…

____________________

Из Фейсбука Сары Грин, вторник,

12 ноября, 17.16 по восточному времени

Да, мне угрожали, в том числе и убийством. Я получала письма, полные ненависти. Я хочу, чтобы это прекратилось, поскольку отныне я никак не связана с компанией «Достойная семья». И это мой последний пост. Благодарю вас за то, что вернули мою дочь домой.

____________________

«Вашингтон пост», среда, 13 ноября

СЕМЬИ ВОССОЕДИНИЛИСЬ — НО КАКОЙ ЦЕНОЙ?

Статья Бониты Гамильтон

Шестнадцатилетняя Энн Фэрчайлд должна была бы предвкушать субботнюю вечеринку с танцами, но вместо этого она бодрствует, сидя в больничной палате у постели матери, находящейся в критическом состоянии. «Я понимала, что тут что-то не так, — говорит Энн Фэрчайлд, вытирая слезы, — потому и подобрала пароль к лэптопу моего отца. Как только он это обнаружил, то сразу же отправил меня в дом к Петре Пеллер. А я всего лишь хотела вернуть домой мою маму и мою сестру». В больничной палате вместе с Энн находится ее прабабушка Мария Фишер. «Надеюсь, ничего подобного больше не повторится, — вздыхает Фишер, — хотя, конечно, так мы и в прошлый раз говорили». Сейчас вся семья Фишер воссоединилась, как ни печально это сознавать, у постели тяжело больной Елены. И Мария Фишер, которая эмигрировала из Германии, когда ей было всего двадцать лет и которая до сих пор занимается изобразительным искусством, поясняет свои слова…

____________________

Из сообщений CNN, среда,

13 ноября, 8.22 по восточному времени

Невероятно! Министр образования подает в отставку.

____________________

Из Твиттера, среда, 13 ноября,

8.23 по восточному времени

Динь-дон, эта сука ушла в отставку! #ВернитеИх Назад#БольшеНикакогоЖелтого#НикогдаБольше

Глава семьдесят пятая

Я получила свои пятнадцать минут славы и все их полностью проспала. Папа читал мне заголовки газет за три дня, подчеркивая самое главное, а мама тем временем пыталась влить в мое иссохшее тело — хотя бы микроглотками! — какое-то количество воды. Не знаю, как именно звучит тело, когда оно ссыхается, но чувствовала я себя именно так — не просто высохшей, а какой-то пересохшей, ослабевшей до предела, с хрустом и треском разваливающейся на куски.

Ома, заполучив Фредди в полное свое распоряжение, устроилась на кушетке у окна и усадила девочку к себе на колени. Она укачивала ее, пела ей какие-то колыбельные по-немецки и упорно ее удерживала, хотя Фредди раз десять пыталась вывернуться и ускользнуть. И это продолжалось с самого утра, когда мои родители привели обеих девочек ко мне в палату.

— Отпусти ее, Ома. Пусть подойдет, если хочет, — сказала я бабушке.

Фредди буквально набросилась на меня, как делала когда-то в раннем детстве. Энн пыталась хоть немного ее удержать, но не сумела. Раньше я обычно просто отпихивала девчонок, если они становились чересчур липучими и надоедливыми, а мое терпение подходило к концу после целого дня «работы мамой», и мне еще нужно было доделать кое-какие школьные дела, и я уже устроилась в кресле, положив нужные бумаги на колени. Но это вовсе не означало, что я мало люблю своих драгоценных дочерей. Просто бурную любовь к ним я была способна демонстрировать только в определенном количестве и в течение определенного времени. Теперь же мне хотелось делать это вечно.

Поэтому я не только не оттолкнула Фредди, но и обняла ее, и даже немного покачала, приглаживая ей волосы дрожащей рукой.

— Мне очень жаль, милая, что так вышло, — шепнула я, хотя, по-моему, этих слов было маловато, чтобы хоть как-то оправдаться за то, что с ней, моей девочкой, произошло за одну лишь последнюю неделю.

— У тебя грипп, мамочка? — спросила она.

— Скорее, просто небольшая лихорадка, — соврала я, хотя все мое тело пылало. Но как только «топка» внутри меня начинала уставать, мое тело тут же превращалось в морозилку.

Господи, как мне нужно было еще немного времени! И еще мне нужно было нормальное тело, способное отвечать на объятья любимых людей. Способное навсегда выйти из этой больничной палаты. Ну почему, почему я не сбежала от Малколма Фэрчайлда еще лет двадцать назад и не вышла замуж за обычного парня по имени Джо! Господи, как это было бы хорошо! Вот, собственно, и все мои желания. Но, к сожалению, джинн из бутылки все три мои просьбы уже выполнил и более мне не подвластен.

И потом, без Малколма у меня не было бы ни Энн, ни Фредди, тут и говорить не о чем.

Фредди ласково пригладила мне волосы своей маленькой ручонкой и спросила:

— Ты ведь скоро начнешь поправляться, да?

— Да, конечно, детка. Конечно, я скоро поправлюсь.

— А знаешь, я хочу стать врачом, когда вырасту, — шепотом сообщила она мне на ухо. — И я так всех вылечу, что каждый человек будет просто идеальным.

Я постаралась улыбнуться, только получилось это у меня плоховато — улыбка вышла вымученная, сухая.

— Ты сможешь стать кем угодно, когда вырастешь. Кем сама захочешь.

— Обещаешь? — И Фредди еще крепче прижалась ко мне.

— Святой истинный крест.

— И?

— И это все, Фредерика. Святой истинный крест — и довольно.

Мама, поймав мой взгляд, повернулась к сиделке, которая только что вошла, чтобы обтереть меня губкой и смазать мне губы какой-то маслянистой субстанцией, предохраняющей от трещин. Одними губами мама что-то спросила у этой женщины, и та ответила ей тоже безмолвным движением губ. По-моему, мне удалось прочесть то, что она сказала: «Скоро».

— Я хочу домой, — сказала я.

Сиделка с пониманием кивнула и пообещала:

— Я прямо сейчас выясню, как это можно устроить. — Потом она повернулась к Фредди и предложила: — Как ты насчет какао? Можно прямо у нас в сестринской выпить. Я варю очень вкусный, с алтеем. — И она увлекла Фредди за собой, хотя та все продолжала за меня цепляться. Мне даже показалось, что эта женщина в белом — вовсе не медсестра, а некая разновидность духа или, например, джинна.

Раньше я как-то никогда особенно не задумывалась о том, как и где мои девочки стали бы жить без меня, кто принял бы из моих рук материнскую эстафетную палочку, если бы мне действительно пришлось ее отдать. В наших с Малколмом завещаниях возможными опекунами были названы мои родители, но только в том далеком и практически невероятном случае, если бы мы оба умерли одновременно. Однако Малколм, насколько мне было известно, умирать отнюдь не собирался, а в то место, куда он был намерен в ближайшее время отправиться, вряд ли можно было взять с собой наших детей. Значит, оставались только мои родители. Я тебя осалила, мам! Теперь ты водишь.

И все же подобная реальность была еще слишком нова. О том же говорили мне и глаза моей матери.

Пока папа подписывал необходимые документы, двое санитаров осторожно переместили мое бессильное тело на носилки, которые станут моим временным ложем, пока я не доберусь до постели в доме моих родителей, а потом и до более постоянного, вечного своего ложа. Мое тело в руках санитаров казалось совсем легким, точно тело призрака. Халат распахнулся, обнажая мои мощи, и мне показалось, что мама, не сдержавшись, в ужасе охнула и тут же прикрыла рот ладонью.

Поскольку я все еще пребывала в сознании и даже в здравом уме, меня посетило множество разных людей. Мой лечащий врач. Социальный работник. Представитель местного хосписа. Я подписала массу бумаг, мне зачитали вслух массу инструкций, потом пришла какая-то незнакомая медсестра и стала отсоединять меня от мониторов. Без них я сразу почувствовала себя практически голой. Вопрос о том, кто в какой машине поедет, решился мгновенно и без каких-либо споров: папа сказал, что отвезет домой Ому и Фредди, а мама и Энн вместе со мной поедут на «скорой помощи». Сирену в «скорой помощи» на этот раз не включали: в ней не было никакой необходимости. Сирены нужны для тех случаев, когда человека еще можно спасти.

Мне успели принести еще один, последний, документ, где требовалась моя подпись, и я кое-как ее изобразила — словно подписала чек в магазине или квитанцию на доставку продуктов.

Таким вот обыденно скучным оказался процесс приближения к смерти.

Глава семьдесят шестая

ВСКОРЕ:

Исчезли яркие больничные огни, смолкли сигналы приборов, поддерживавших во мне жизнь. Вместо них белый потолок и шорох листьев за моим окном, под который я то ли дремлю, то ли мечтаю.

Знать, что именно произойдет в ближайшие дни, недели и месяцы, я, конечно, не могла, но могла предполагать, ибо мой мозг по-прежнему трудился вовсю, хотя силы уже почти покинули тело.

Скорее всего Мадлен Синклер, обвиненная в многочисленных нарушениях закона — нецелевом использовании средств, лжесвидетельстве, мошенничестве и прочих «замечательных» поступках, в любом случае означающих политическую смерть, — сменит свои замечательные, сшитые на заказ ярко-синие офисные костюмы на скучную казенную одежонку серого цвета, с точностью повторяющую тот наряд, который будет и на Малколме, когда мой отец вместе с девочками поедет навестить его в дни посещений. Спонсоры и хозяева Института геники останутся ни с чем, если не считать груды бессмысленных, ничего не стоящих бумаг; а вот Петра Пеллер — если верить слухам — попытается бежать из страны, прихватив с собой все, что еще оставалось в загашнике. Но ее, мне кажется, поймают еще на границе.

Красавчик Алекс Картмилл, обвиненный в таких преступлениях, которым нет ни оправдания, ни прощения, выберет самый разумный способ бегства: самоубийство. Почти как военный преступник — выстрелит себе в рот. И никого не тронет его прощальная записка, в которой он будет утверждать, что всего лишь подчинялся приказам. Однако, прежде чем сунуть в рот дуло револьвера, он все же позвонит моим родителям и покается. Я легко могла себе представить, как папа пошлет его по-немецки куда подальше.

Марта Андервуд воссоединится с сыном и — как и многие ей подобные — будет прощена, когда начнет, как и Алекс Картмилл, утверждать, что всего лишь выполняла приказы. Прощение, правда, будет неполным, только на словах, и Марта поймет это с первого раза, посетив магазин «Сейфуэй» и заметив недобрые пристальные взгляды отцов и гневный шепот матерей. Так что вскоре она переберется в другой штат.

По-моему, в этом году День благодарения пройдет очень удачно, а последние недели года перед Рождеством — и еще лучше. Дом моих родителей снова будет полон как старыми, так и малыми, и обо всех им придется заботиться. К тому времени, как подкатится День благодарения, они уже успеют понять, за что стоит быть благодарными судьбе. Свой десятый день рождения, который чисто случайно совпадет с днем уничтожения всех пяти зданий, ранее известных как Канзасская государственная школа № 46, Фредди будет праздновать в костюме «Чудо-женщины» и потом постарается еще целую неделю его не снимать. К этому времени она уже перестанет принимать транквилизаторы, и больше ничего страшного с ней не случится. Энн познакомится с хорошим мальчиком, и он пригласит ее на зимний бал. А она не только не станет занудливо выяснять, каков показатель его IQ, но и, возможно, позволит ему кое-какие вольности, так сказать, первого уровня. Газеты будут сообщать о резком увеличении количества разводов, и я бы наверняка тоже оказалась в «счастливом» списке разведенных. В общем, все вскоре будет по-другому, и я была ужасно этому рада.

Мне также приятно было думать о том, что Лисса и Руби Джо вернутся к преподаванию и даже сумеют создать некую новую школу, которая — и я буду на этом настаивать — получит название не «Академия имени Елены Фэрчайлд», а просто «Новая школа». Чем проще, тем лучше, скажу я им, даже если мне придется официально заявить, что только на этих условиях я обеспечу им всю необходимую материальную поддержку.

Хештеги #НикогдаБольше и #БольшеНикакогоЖелтого тоже свое дело сделают. А потом они выйдут из моды и будут заменены другими, более современными. Энн, впрочем, сохранит все материалы на своих страницах в соцсетях. Она уже решила на будущий год поступать на журналистику, и Бонита Гамильтон намерена взять ее под свое крыло. Мне кажется, в итоге Энн все же будет учиться в Университете округа Колумбия. Если только не увлечется хакерством и криптографией. Кто знает?

А Ома, моя очаровательная Ома, будет по-прежнему писать картины, хотя, возможно, сменит тематику — переключится с оград на двери, — но картины ее будут все такими же странными, глубокомысленными, задающими куда больше вопросов, чем дающими хоть какие-то ответы.

Глава семьдесят седьмая

Мои родители носились вверх-вниз по лестнице, занятые чередой дел, уже ставших привычными, — измерить мне давление и температуру, принести еще одно одеяло или, наоборот, воды со льдом — в зависимости от моего состояния. Однажды днем ко мне вошла Ома и сказала:

— Ты совсем не спала. — Потом поправила одеяло, которое я сбросила, и укрыла меня до самого подбородка, а края еще и под матрас подоткнула. — У тебя снова был озноб, Лени?

Я кивнула. Папа притащил наверх масляные обогреватели и поставил по одному с каждой стороны кровати. Он отлично держится для своих шестидесяти пяти, но отнюдь не возраст согнул его плечи, и, если он забывает выпрямиться, они сами собой печально поникают, точно два широких крыла, а он и не замечает. Зато замечаю я.

Ома присела рядом со мной на постель и принялась читать мне вслух письма и открытки, которые принесли с сегодняшней почтой.

— Я и не знала, Лени, что в мире так много людей!

Когда она добралась до открытки, присланной Руби Джо, я попросила еще раз ее перечитать. В открытке говорилось, что я самая удивительная женщина, которая когда-либо существовала на свете. Смешно, но сейчас-то я точно себя удивительной не чувствую.

Затем Ома перешла, наконец, к конкретной цели своего визита:

— Ты помнишь, как я тебя однажды ударила? Ты тогда еще в школе училась, в старших классах?

— Смутно, — соврала я.

— Я ведь себя так за это и не простила. — Бабушка говорила с трудом, словно задыхаясь. — Это было так жестоко с моей стороны!

Я протянула к ней руку, и она ласково ее пожала. А потом снова заговорила:

— Да, это было жестоко. Но дело не в этом. Если помнишь, я ударила тебя, потому что ты, придя домой из школы, рассказала мне о твоей однокласснице, о той ирландской девочке из бедной семьи. Так вот: тебя я в этот момент не видела. Я видела себя.

— Я правда не помню этого, Ома.

Но я отлично все помнила.

Бабушка ласково похлопала меня по руке и поднесла мне к самым губам чашку с водой. Я чуть приподняла голову, сделала два глотка и снова легла, совершенно измученная этим крошечным усилием. И подумала о том, что бабушка, похоже, часами просиживает возле меня, пока я сплю. Я не была полностью уверена, но, по-моему, я слышала собственный голос, когда сказала ей, что в любом случае прощаю ее. В тот день, много лет назад, пощечина Омы, может, и показалась мне жестокой, но то, что я сама тогда сделала и сказала после урока физкультуры, было куда хуже.

И я, в очередной раз провалившись в некое подобие забытья, снова вернулась в свои семнадцать лет. Я уже успела смыть в душе пот после трех волейбольных сражений и, расчесывая влажные волосы, устроилась на своем обычном месте в раздевалке. Я думала о Малколме, о грядущей субботней вечеринке, о том, каким лаком лучше покрасить ногти и что лучше надеть — серебряные сандалии из переплетенных ремешков или черные модельные лодочки. Беки и Николь были заняты тем, что безжалостно дразнили Сьюзен насчет назначенного свидания и того, как далеко зайдут ее отношения с Билли Бакстером или кем-то там еще, кто в том месяце пользовался ее расположением, раз уж она удостоила его приглашения домой.

Это была просто очередная среда, очередной бессмысленный девчачий треп после урока физкультуры. Мы расслаблялись, прежде чем отправиться на занятия по биологии, английскому, тригонометрии.

Это была та самая среда, когда на меня налетела Мэри Рипли.

И сейчас мне очень не хотелось снова быть там, а раздевалке. Но я там все-таки оказалась, потому что мне нужно было там оказаться.

Мы дразнили Мэри совсем не так, как Сьюзен. Сьюзен была нашей подругой; наши шутки, даже не слишком удачные, заставляли ее смеяться, и мы смеялись с ней вместе. А вот Мэри… Над Мэри мы просто издевались; рвали ее на куски, стараясь добраться до костей, до сухожилий, до нервов, отыскивая самые уязвимые местечки, прекрасно зная, что она взвоет от боли, когда мы станем язвить ее своими глупыми языками девчонок-подростков. Мы делали это, потому что нам это казалось чертовски забавным и потому что Мэри попросту не стоила того, чтобы хоть на секунду задуматься. И уж тем более не стоила того, чтобы сперва подумать, а уж потом говорить.

Собственно, ничего особенного не произошло, когда Мэри на меня налетела (это же ты на нее налетела, Эл!); вся «катастрофа» свелась к нескольким помятым страничкам в тетради по геометрии, которую я сама же и сбила со скамьи, да укатившемуся куда-то на середину комнаты тюбику с помадой «Софт Сиена». Это вообще была чистая случайность. Мы с Мэри столкнулись абсолютно случайно. Это было отнюдь не то же самое, что решение Северной Кореи нанести ядерный удар по своей южной соседке.

И все же я открыла рот, и понеслось.

Язык порой играет с нами разные мелкие шутки. Зачастую мы не вкладываем в свои слова того значения, какое они на самом деле имеют. Например, стандартное «я тебя люблю» представляет собой этакий многомерный ответ — маме, другу, подружке, которая любезно одолжила тебе свои алые сандалии; и стандартное «я тебя ненавижу» звучит примерно столь же безобидно, когда твоя подружка получает высший балл на финальном экзамене по физике, хотя совершенно не занималась, а ты просто немного злишься, потому что тебе завидно. Мы вообще часто используем экстремальные выражения просто так, чтобы нас лучше поняли.

В общем, я сидела на полу в раздевалке, потирая локоть, которым ударилась о край скамьи, и как раз собиралась встать и собрать рассыпавшееся содержимое моей сумки, когда, подняв глаза, увидела перед собой Мэри Рипли, которая невнятно бормотала какие-то жалкие извинения и протягивала руку, чтобы помочь мне встать. И я вдруг рявкнула, резко отшвырнув ее руку:

— Да пошла ты! Такой дуре, как ты, и жить-то незачем!

Вот. И все это я отлично помнила.

Глава семьдесят восьмая

Возможно, сейчас ночь. А может, день. Я не могу понять, сплю я или бодрствую. Но открыть глаза — это такая тяжелая работа! Самая тяжелая, какую мне доводилось делать в жизни. Мои глаза постоянно хотят оставаться закрытыми. Они требуют темноты.

И вдруг рядом со мной почему-то оказалась Фредди; я сразу узнала ее запах — душистого мыла, зубной пасты, мяты, жевательной резинки и тех детских духов «Больше никаких слез», которыми я обычно слегка душила ей волосы, хотя это и было уже довольно давно. Значит, сейчас скорее всего утро, поняла я, и мне захотелось попросить Фредди нарисовать мне какую-нибудь картинку и сказать ей, чтобы потом она заняла мою старую студию и переоборудовала ее по собственному вкусу, но оказалось, что рот мой наглухо заперт. Я чувствовала, как движется мой язык, образуя слова, но звуки, ударяясь о некий барьер, так и остаются внутри. Запертые, пойманные в ловушку.

И вдруг голосок Фредди сменил чей-то спокойный и очень знакомый голос. Голос, которого я не слышала двадцать лет.

— Я обо всем в газетах прочел, вот и прилетел вчера вечером, — сказал этот знакомый голос. И сперва он звучал как бы издалека, но затем стал приближаться, и я услышала, как по полу со скрежетом протащили стул, а потом чьи-то теплые пальцы сплелись с моими. — У меня ведь теперь собственный самолет есть. И лицензия имеется. Ты как насчет того, чтобы немного со мной прокатиться, Эл?

Конечно, с удовольствием. Вверх, вверх и прочь отсюда!

Значит, Джо сменил автомобили на самолеты. Ну что ж, он всегда отлично ладил с техникой, вот только вряд ли ему удастся поставить на ноги ту, что лежит на этой постели. Ту, чьи дни, как говорится, сочтены.

Вошли мои родители и Ома. Следом за ними просочилась в дверь и Энн, которая просидела возле меня всю ночь. Мама, присев на краешек узкой кровати, молча взяла мою свободную руку и почему-то сразу повернулась ко мне спиной — надеялась, наверное, что так я не замечу ее слез.

— Елена… — только и вымолвила она.

Ее рука, сжимающая мою руку, была холодна как лед, но это длилось недолго: вскоре жар, пожиравший мое тело, передался и ей. Существует некий закон физики, утверждающий, что энергия не рассеивается, а просто переходит из одного состояния в другое. Не открывая глаз, я почувствовала, как мое тело вновь покрывается проклятой испариной, и представила себе, как некая существенная часть меня покидает мое тело, куда-то движется, меняет форму…

А голоса все звучали вокруг меня и надо мной.

Неужели она?..

А не могут ли они?..

Неужели доктор?..

Как долго?..

Я так и не открывала глаз.

Мне казалось, что распахнулась какая-то дверь. На самом деле даже две двери. Одна в моей комнате, а вторая — она пока что была мне не видна, но я отчетливо слышала стук ее створки о стену, — вела в какое-то иное пространство, и за ней были видны картины.

И я в моих мечтах или видениях оказалась там, за этой дверью, и узнала, что преподаю в старших классах вовсе не биологию, а изобразительное искусство. И замужем я за другим человеком, и этому человеку очень нравится, когда я, ложась с ним в постель, надеваю красное кружевное белье; ему вообще все во мне нравится. Я хожу с детьми на площадку для игр и качаю их на качелях; я сама забираю детей из школы, а иной раз в солнечный денек мы вообще пропускаем школу — к черту правила! Руби Джо, наверное, сказала бы, что в такие моменты я бываю счастлива и довольна, как свинья в луже собственного дерьма.

Сиделка из хосписа что-то вкладывает мне в руку, какой-то шарик, который начинает наполняться газом. И я вспоминаю Ловца Детей из того старого фильма; у него тоже были хорошенькие воздушные шарики и приторно сладкая улыбка.

Сиделка произносит какие-то слова, которые звучат как «шок» и «безмерно». И вокруг слышатся еще какие-то звуки, целый хор плача.

Но я не плачу. И когда мои глаза вдруг снова резко открываются, передо мной та самая дверь. Она приветливо распахнута, и я, преодолев какие-то пять ступенек, вхожу в нее. Сердце мое сразу перестает биться как бешеное, жар постепенно покидает тело, и я оказываюсь в чудесном месте, где прохладно и тихо. Один раз я все же оглядываюсь назад, прежде чем дверь закроется, и успеваю увидеть все их лица разом. Я вижу, как мои родители по воскресеньям приводят девочек меня навестить. Я вижу, как старая Ома учит Фредди правильно смешивать цвета. Я вижу Джо, который о чем-то тихо беседует с моими дочерьми и обещает, что, как только сможет, сразу покатает их на самолете — если, конечно, Фредди не испугается. Но Фредди заверяет его, что ничуточки не боится. Вообще Фредди и близнецы Джо ведут себя как родные, хотя никакого родства между ними нет. Похоже, Энн решила сменить направление и поступать в педагогический, а не на факультет журналистики; впрочем, она наверняка еще раз пять свои намерения переменит.

Там мелькают и еще какие-то лица, и сперва я вижу их довольно ясно, но затем они начинают расплываться и быстро тают, уплывая от меня, и наконец исчезают совсем. Это призраки Мэри Рипли, Розарии Дельгадо и того старого трикстера, Ловца Детей.

Последней перед моим мысленным взором возникает буква «Q». Но на этот раз она обозначает не Quotient, коэффициент, и не Question, вопрос.

Она обозначает покой — Quiet. И на лице моем расцветает счастливая улыбка.

От автора

Все в этой книге вымысел. Ее герои полностью созданы моим воображением. А вот исторические события, упомянутые в ней, вполне, к сожалению, реальны.

Я не посещала школьные уроки истории уже несколько десятков лет, но этот материал помню хорошо. И с легкостью могу рассказать, кто изобрел колючую проволоку или хлопкоочистительную машину; я знаю, какое убийство послужило катализатором Первой мировой войны, и в подробностях помню, как по телевидению впервые показали президентские дебаты. Но ни в одном из моих учебников истории не было ни слова о развитии в США такой псевдонауки, как евгеника, и ничего не говорилось о движении американских евгенистов, о практике насильственной стерилизации мужчин и женщин или о том, сколь жестокой была обстановка в так называемых государственных учреждениях для слабоумных (многие обитатели которых были обыкновенными детьми).

Если вас встревожат те проблемы, которые я поднимаю в своем романе, то я сочту свою цель достигнутой. Потому что все это действительно не может не тревожить. А для того, чтобы лучше понять, как мы, нация американцев, пришли к санкционированному наклеиванию ярлыков, к неправильному, пагубному обращению с десятками тысяч людей, я приглашаю вас заглянуть в различные архивные материалы по евгенике, которые широко доступны в Интернете. Ну и, чтобы как следует разобраться в том, куда ведет наша система государственных школ, я настоятельно рекомендую замечательную книгу Микаэля Д’Антонио «Бунт государственных мальчиков».

Патриотизм требует от нас не закрывать глаза на темные главы в истории родной страны, а как раз наоборот.

Кристина Далчер

Октябрь 2019

Примечания

1

Керри Бак была заключенной колонии для эпилептиков и слабоумных в штате Виргиния, и ее, как и многих других, подвергли принудительной стерилизации согласно американской евгенической программе. — Здесь и далее примечания переводчика.

2

Michael D’Antonio. The State Boys Rebellion, 2004. В этой книге шокирующая правда об американской эре евгеники и экспериментах над группой мальчиков в государственной школе в Массачусетсе в конце 1940-х гг.

3

Внутриутробный анализ (лат.).

4

В Америке это государственные школы, в основном для учащихся младших и средних классов.

5

Одна из форм патологии человеческого генома; синдром лишней хромосомы.

6

Цикл трикарбоновых кислот; важнейшая циклическая последовательность метаболических реакций.

7

Parent-Teacher Association — букв. Организация родителей и учителей, примерно то же самое, что родительский комитет в наших школах.

8

Уровень образования (англ.).

9

Можно перевести как «дерьмовое везение».

10

О. Джей Симпсон — американский актер и профессиональный игрок в американский футбол.

11

Federal Emergency Management Agency — Федеральное агентство по управлению в чрезвычайных ситуациях Министерства внутренней безопасности США.

12

Американская сеть кабельного и спутникового телевидения.

13

«Вера и красота» (нем.) — в нацистской Германии подразделение Союза немецких девушек (BDM).

14

Мясной рулет (национальное немецкое блюдо) (нем.).

15

Пряная тушеная капуста (нем.).

16

Типично американское выражение, связанное с войной против Мексики. Означает дуэль, в которой три противника, и первый стреляющий имеет преимущество.

17

Синдром Аспергера — общее нарушение психического развития; сюда же относится высокофункциональный аутизм.

18

Латинское непристойное ругательство. Можно перевести примерно как «Вот дерьмо».

19

Вольфганг Кёлер (1887–1967) — немецкий психолог, один из основателей гештальтпсихологии. С 1935 г. — в США. Не проводил принципиального различия между интеллектом человека и антропоидов. Жан Пиаже (1896–1980) — швейцарский психолог, создатель операциональной концепции интеллекта и генетической эпистемологии. Мария Монтессори (1870–1952) — итальянский педагог. Разрабатывала методы развития органов чувств у детей дошкольного и младшего школьного возраста. Сторонница свободного воспитания.

20

Гештальтпсихология — одна из основных школ западной (преимущественно немецкой) психологии; в ее основе лежит принцип целостности (понятие гештальта) при исследовании сложных психических явлений.

21

Альфред Бине (1857–1911) — французский психолог, экспериментально изучал высшие психические функции (особенно мышление) и диагностику умственного развития ребенка. Разработал серию тестов.

22

Вымышленная фамилия реальной семьи из Нью-Джерси, в истории которой в течение нескольких поколений проявлялся высокий показатель заболеваний, умственной недостаточности и крайней нищеты.

23

Одна из старейших американских радиопередач в формате концерта в прямом эфире с участием звезд кантри; выходит с 1925 г.

24

Маргарет Хиггинс Сангер (1883–1966) — американская медсестра и писательница; возглавила движение по контролю рождаемости в США.

25

Йозеф Менгеле (1911–1979) (в Бразилии) — фашистский преступник, ставивший медицинские опыты на узниках Освенцима.

26

От греческого eugenes, что значит «хорошего рода». От этого слова образовано название науки евгеники, теории о наследственном здоровье человека и путях его улучшения. Прогрессивные ученые ставили перед евгеникой гуманные цели, однако ее идеи нередко использовались для оправдания расизма (например, фашистская расовая теория). Об этом, собственно, и ведет речь бабушка Елены.

27

В США — чистые блокноты с синей обложкой, которые обычно выдаются экзаменующимся во время различных контрольных испытаний.

28

Неофициальное название законов о расовой сегрегации на Юге США. Название взято из популярной песенки.

29

Американская компания, предоставляющая почтовые, курьерские и прочие услуги логистики по всему миру.

30

Джеймс Стюарт (1908–1997) — американский киноактер, лауреат премии «Оскар»; боевой летчик, ветеран Второй мировой войны и войны во Вьетнаме.

31

Игристое испанское вино.

32

Фамилию Parks можно перевести как Парковая, а фамилию Flowers — как Цветочная или Цветкова.

33

Hillbilly — букв. «горный Билли», «Билли с холма». Типично американское понятие, означающее примерно: «деревенщина», «житель задрипанной глубинки», «дурачок с холма».

34

Gray (англ.) — серый.

35

Джонни Кеш (1932–2003) — американский певец, «икона кантри».

36

Программа улучшения семьи (англ.).

37

Оливер Венделл Холмс (1809–1894) — американский писатель и врач; его сын, Оливер Венделл (1841–1935) — юрист, член Верховного суда США, заместитель министра юстиции в 1902–1932 гг.

38

Далиты — самая низшая категория неприкасаемых в Индии.

39

В США алую букву «А» носили лица, обвиненные в адюльтере.

40

Синко де Майо — национальный праздник Мексики в честь победы мексиканских войск над французами в битве при г. Пуэбло в 1862 г.

41

Персонаж детских сказок английской писательницы Беатрис Поттер.

42

Джордж Хеплвит (ум. в 1786 г.) — создатель английского мебельного стиля.

43

Reading, 'riting, 'rithmetic (чтение, письмо, арифметика), считающиеся основой образования.

44

Политика сегрегации и дискриминации, направленная против негров. Название связано с песней, которую исполнял Томас Райс, 1808–1860, негритянский менестрель и шоумен.

45

Сокращение TBD обычно означает «to be determined» или «target bearing designation», то есть «еще предстоит определить».

46

Queenie (англ.) — королева.

47

Группа колледжей и университетов в северо-восточной части США, особенно Йель, Гарвард, Принстон, Колумбия, Дартмут, Корнелл, Пенсильвания и Браун, имеющих высочайшую репутацию в обществе и славящихся своими высокими научными достижениями.

48

Mender (англ.) — ремонтный мастер.

49

Homecoming — буквально «возвращение домой» — в Америке традиционная школьная вечеринка с участием бывших выпускников.

50

По всей видимости, имеется в виду роман «Выбор Софи» (1979) американского писателя Уильяма Стайрона, в значительной степени посвященный социально-психологической анатомии преступления и страданий в Освенциме.

51

Тушеная кислая капуста (нем.); в США уничижительное прозвище немцев.

Content

Кристина Далчер
Мастер-класс

Слова благодарности

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Глава тридцать девятая

Глава сороковая

Глава сорок первая

Глава сорок вторая

Глава сорок третья

Глава сорок четвертая

Глава сорок пятая

Глава сорок шестая

Глава сорок седьмая

Глава сорок восьмая

Глава сорок девятая

Глава пятидесятая

Глава пятьдесят первая

Глава пятьдесят вторая

Глава пятьдесят третья

Глава пятьдесят четвертая

Глава пятьдесят пятая

Глава пятьдесят шестая

Глава пятьдесят седьмая

Глава пятьдесят восьмая

Глава пятьдесят девятая

Глава шестидесятая

Глава шестьдесят первая

Глава шестьдесят вторая

Глава шестьдесят третья

Глава шестьдесят четвертая

Глава шестьдесят пятая

Глава шестьдесят шестая

Глава шестьдесят седьмая

Глава шестьдесят восьмая

Глава шестьдесят девятая

Глава семидесятая

Глава семьдесят первая

Глава семьдесят вторая

Глава семьдесят третья

Глава семьдесят четвертая

Глава семьдесят пятая

Глава семьдесят шестая

Глава семьдесят седьмая

Глава семьдесят восьмая

От автора

Примечания