Джек Кетчам

Девушка по соседству

Скажи мне, бравый капитан,

Ведь должен ты знать ответ, —

Почему Зло царит и ангелы спят,

Когда дьявол включает свой свет?..

Том Уэйтс

Нет, не хотелось никогда услышать мне

Крик юной девушки в чужом тяжелом сне.

Ска-группа

The Specials

Душа под тяжестью греха летать не может.

Айрис Мердок, «Единорог»

Глава первая

Вам кажется, что вы знаете, что такое боль?

Поговорите с моей второй женой. Она точно знает. Или думает, что знает.

Она говорит, что однажды, когда ей было девятнадцать или двадцать, она оказалась между дерущимися котами – ее собственным и соседским, – и один из них прыгнул на нее, взлетел по ней, как по дереву, располосовав ей бедра, грудь и живот, да так, что следы остались по сей день, изранив ее так серьезно, что она упала спиной на старинный сервант своей матери «Хузер», разбив ее лучшее керамическое блюдо для пирога и содрав шесть дюймов кожи со своих ребер, а кот снова бросился на нее, пуская в ход когти и клыки и шипя от ярости. Помнится, она говорила, что ей наложили тридцать шесть швов. А горячка от воспаления держалась несколько дней.

Моя вторая жена говорит, что это и есть боль.

Да ни черта она не знает, эта женщина.

* * *

Эвелин, моя первая жена, пожалуй, подошла к этому знанию ближе.

Вот картина, постоянно преследующая ее.

Она едет по скользкому от дождя шоссе жарким летним утром на арендованном «Вольво», ее любовник сидит рядом, машину она ведет медленно и осторожно, потому что знает, каким вероломным может быть только что выпавший дождь на горячем асфальте, и тут «Фольксваген» обходит ее и юзом влетает на ее полосу. Его задний бампер с номерами Live Free or Die[1] вскользь целует ее радиатор. Почти нежно. Остальное довершает дождь. «Вольво» тормозит, его заносит, он, скользя, несется на насыпь, и внезапно она вместе с любовником кувыркается в воздухе, в невесомости, и верх становится низом, а потом снова верхом. В какой-то момент рулевое колесо ломает ей плечо. И тут же зеркало заднего вида переламывает ей запястье.

Потом кувырки прекращаются, и она видит педаль газа над головой. Она пытается найти взглядом любовника, но его в машине уже нет, он исчез, испарился как по волшебству. Она нащупывает дверцу на стороне водителя, открывает ее, выползает на мокрую траву, встает на ноги и смотрит сквозь дождь. И видит картину, которая с этого момента будет преследовать ее всю жизнь – человек, похожий на кровавый мешок, освежеванный, с заживо содранной кожей, лежащий перед машиной в осколках стекла, забрызганного красным.

Этот кровавый мешок – ее любовник.

И потому она ближе к пониманию боли.

Даже изо всех сил блокируя то, что знает. Даже если ей удается спать по ночам.

Она знает, что боль – это не просто отклик на раны или жалобы ее собственного перепуганного тела на искореженную плоть.

Боль может работать внутрь – приходя извне.

Я имею в виду, что иногда то, что ты видишь, – это боль. Боль в самом жестоком, самом чистом виде. Когда ни таблетки, ни сон, ни даже шок или кома не могут эту боль притупить.

Ты видишь ее, ты вбираешь ее в себя. И тогда она – это ты.

Ты становишься носителем длинного белого червя, который грызет тебя и пожирает, заполняя твои внутренности, пока, наконец, однажды утром ты кашляешь, и тут выползает слепая белая голова этого нечто, высовываясь из твоего рта, как второй язык.

Нет, мои жены не знают этого. А если знают, то не вполне. Хотя Эвелин подошла близко.

Но я – знаю.

Для начала вам придется поверить мне.

Потому что я знаю это с давних-давних пор.

* * *

Я пытаюсь удерживать в памяти то, что все мы были детьми, когда все это случилось, просто детьми, едва вылезшими из наших енотовых шапок а-ля Дэви Крокет, толком не сформировавшиеся, бог ты мой… Трудно поверить, что то, чем я стал ныне, – это прежний я, только спрятавшийся и переодевшийся. Дети имеют право на второй шанс. Хотелось бы мне думать, что сейчас я использую свой.

Даже после двух разводов, неприятных разводов, червь будет неспешно глодать тебя.

И еще я хочу напомнить, что это были пятидесятые, время странных репрессий, секретов, истерии. Я думаю о Джо Маккарти, хотя с трудом припоминаю, думал ли я о нем вообще в то время; разве что пытался понять, что заставляло моего отца так спешить домой с работы каждый день, чтобы успеть к трансляции заседаний Комиссии[2] по ТВ. Я думаю о холодной войне. Об учениях на случай воздушных налетов в школьном подвале и о фильмах ядерных испытаний, которые нам показывали – разрывающиеся на части манекены из универмагов, и части эти разлетались по макетам гостиных, сгорая на лету. О номерах «Плейбоя» и Man’s Action[3], завернутых в вощеную бумагу и спрятанных у ручья (со временем они плесневели так, что к ним противно было прикасаться). Я думаю об Элвисе, которого разоблачал преподобный Дайц в лютеранской церкви Благодати, когда мне было десять, а на шоу Алана Фрида в Парамаунт происходили рок-н-рольные баталии.

Я пытаюсь убедить себя, что в те годы вызревало нечто странное, какой-то великий американский нарыв, готовый лопнуть в любую секунду. И что это происходило повсюду, не только в доме Рут, но повсеместно.

Иногда от этого становится легче смотреть.

На то, что мы делали.

* * *

Сейчас мне сорок один. А родился я в 1946-м, через семнадцать месяцев после того, как мы сбросили бомбу на Хиросиму.

Матиссу только что исполнилось восемьдесят.

Я зарабатываю сто пятьдесят тысяч в год, тружусь на Уолл-стрит. За плечами два брака, детей нет. У меня дом в Рае и квартира в городе, предоставленная моей компанией. Если я куда-то еду, то чаще всего на лимузинах, хотя в Рае сажусь за руль своего синего «Мерседеса».

Может статься, что вскоре я снова женюсь. Женщина, которую я люблю, понятия не имеет о том, что я здесь пишу, – как и прочие мои жены, – и я не знаю, соберусь ли когда-либо рассказать ей все. Да и зачем? Я успешный, уравновешенный, щедрый, заботливый и внимательный любовник.

И всё в моей жизни пошло наперекосяк с лета 1958-го, когда Рут, Донни, Вилли и все остальные познакомились с Мег Лафлин и ее сестрой Сьюзан.

Глава вторая

Я был один у ручья, лежал на животе поперек Большого Камня с жестяной банкой в руке. Я вычерпывал раков. Два рака уже копошились в большой банке, стоявшей рядом со мной. Малыши. Я охотился за их мамашей.

Ручей струился по обе стороны от меня. Я чувствовал брызги на моих голых ступнях, свисавших над потоком. Вода была холодной, солнце – теплым.

Я услышал шевеление в кустах и поднял голову. Самая красивая девочка из всех виденных мною улыбалась мне с насыпи: длинные загорелые ноги, длинные рыжие волосы, завязанные сзади в хвост, шорты и выцветшая блуза с распахнутым воротником. Мне было двенадцать с половиной. Она была старше.

Помнится, я улыбнулся в ответ, хотя редко проявлял дружелюбие по отношению к незнакомцам.

– Раки, – сказал я и вытряхнул воду из банки.

– Серьезно?

Я кивнул.

– И крупные?

– Эти? Нет. Но бывают и крупные.

– А можно посмотреть?

Она скатилась с насыпи, как это делают пацаны, не так, чтобы сначала присесть, а просто – оперевшись левой ладонью на землю и сразу же – трехфутовый прыжок на первый большой камень в линии камней, зигзагом рассыпанных на воде. Она изучала эту линию не дольше секунды и быстро перебралась на Камень. Я был поражен. Она ничуть не колебалась и идеально держала равновесие. Я подвинулся, давая ей место. И вот внезапно рядом со мной – облако чудесного запаха, аромат чистого тела.

У нее были зеленые глаза. Она осмотрелась вокруг.

В те времена для всех нас Камень был чем-то особенным. Он лежал ровно посередине самой глубокой части ручья. Чистая и быстрая вода обтекала его с двух сторон. Если сидеть, на нем помещалось четверо пацанов, если стоять – шестеро. Камень был и пиратским кораблем, и «Наутилусом» капитана Немо, и каноэ для ленни-ленапе[4], и чем угодно еще. Сегодня вода поднялась на три с половиной фута. Похоже было, что девочке радостно здесь – она не выказывала ни капли страха.

– Мы называем его Большой Камень, – сказал я. – В смысле, раньше называли. Когда еще были детьми.

– Мне нравится, – сказала она. – Так можно посмотреть на раков? Я Мег.

– Я Дэвид. Конечно, можно.

Она заглянула внутрь банки. Шло время, а мы не произносили ни слова. Она внимательно изучала раков. Потом снова выпрямилась.

– Здорово.

– Я просто ловлю их, рассматриваю, а потом отпускаю.

– А они кусаются?

– Большие кусаются. Но поранить не могут. А маленькие просто стараются удрать.

– Они на омаров похожи.

– Ты никогда раньше не видела раков?

– Не думаю, что они водятся в Нью-Йорке. – Она рассмеялась. Я не обиделся. – Вот омары у нас были. Они могут поранить всерьез.

– А дома держать их можно? В смысле, как питомца, домашнего?

Она снова рассмеялась.

– Нет. Их едят.

– Раков тоже держать нельзя. Умирают. Живут день-два от силы. Я слышал, их тоже едят.

– Серьезно?

– Да. Кое-кто ест. В Луизиане или во Флориде. Где-то там.

Мы заглянули в банку.

– Ну не знаю, – сказала она, улыбаясь. – Тут и есть-то нечего.

– Давай поймаем больших.

Мы лежали поперек Камня рядом друг с другом. Я взял банку и погрузил обе руки в поток. Фокус был в том, чтобы переворачивать булыжники на дне по одному, медленно, чтобы не замутить воду, и держать банку наготове для того, кто выскочит из-под камня. Вода была настолько глубокой, что мне пришлось закатать рукава рубашки до самых плеч. Я понимал, какими длинными и тощими казались ей мои руки. Мне они казались именно такими.

Рядом с ней я испытывал странное чувство. Неловкость, но и волнение. Она отличалась от всех других девчонок, которых я знал, от Дениз или Шерил из нашего квартала, и даже от девочек в школе. Во-первых, она была раз в сто красивее. На мой взгляд, даже красивее Натали Вуд. И, наверное, она была умнее девчонок, которых я знал. Более искушенная. В конце концов, она жила в Нью-Йорке и ела омаров. И двигалась как мальчишка. Сильное крепкое тело и естественная грация.

Из-за всего этого я нервничал – и упустил первого. Рак не был огромным, но побольше тех, что ворочались в банке. Он тут же, быстро шевеля задом, рванул под Камень.

Она спросила, можно ли ей попробовать. Я протянул ей банку.

– Нью-Йорк Сити, а?

– Ага.

Она закатала рукава и опустила руки в воду. Тогда-то я и заметил шрам.

– Боже. Что это?

Шрам начинался в ложбинке сгиба левой руки и тянулся до самого запястья, как длинный извилистый червяк. Она заметила, что я смотрю на ее руку.

– Авария, – сказала она. – Мы были в машине.

И опять повернулась к воде, где медленно колебалось ее отражение.

– О боже.

Но она, похоже, не хотела продолжать этот разговор.

– У тебя и другие есть?

Не знаю, почему шрамы всегда привлекают мальчишек, но это правда. Простой жизненный факт, и я ничего не мог с этим поделать. Не мог заткнуться. Даже зная, что она ждала этого от меня, ведь мы только что познакомились. Я наблюдал, как она переворачивает камень на дне. Под ним ничего не оказалось. Но она все сделала правильно: воду ничуть не замутила. Я подумал: а ведь Мег великолепна!

Она пожала плечами.

– Есть еще несколько. Но этот самый большой.

– А можно мне их увидеть?

– Нет. Пожалуй, что нет.

Она рассмеялась и посмотрела на меня так, что я понял намек. И заткнулся. На какое-то время.

Она перевернула еще один булыжник. Ничего.

– Наверное, серьезная была? В смысле, авария?

Она не стала отвечать, и я не винил ее. Я знал, насколько глупо и нелепо, насколько бестактно было то, что я сказал. Я понял это сразу, как только задал свой вопрос. Я покраснел и был рад, что она не смотрит в мою сторону.

И тут она поймала одного.

Булыжник перевернулся, и рак рванул задом прямо в банку. Ей оставалось лишь вынуть банку из воды.

Она отлила немного воды и повернула банку к солнечному свету. Было видно, какой у рака красивый золотистый цвет. Наш пленник задрал хвост, поднял клешни и начал красться по дну банки в поисках вероятного противника.

– Ты его поймала!

– С первой попытки!

– Класс! Он просто классный!

– Давай посадим его к остальным.

Она отливала воду медленно, чтобы не потревожить и не потерять добычу, именно так, как это надо делать, хотя никто ее этому не учил, и, когда в банке оставалось около дюйма воды, она резко выплеснула содержимое в большую банку. Два рачка, которые уже были в ней, тут же отскочили подальше от нового гостя. И правильно сделали, потому что раки иногда убивают сородичей, а эти двое были еще крохами.

Через некоторое время новичок успокоился, и мы сидели, наблюдая за ним. Он казался доисторическим созданием, ловким, беспощадным и прекрасным. Очень красивого цвета – и весьма изящного дизайна.

Я сунул палец в банку, чтобы снова его расшевелить.

– Не надо.

Ее ладонь была на моей руке. Мягкая и прохладная.

Я вынул палец из банки.

Я предложил ей пластинку жвачки и взял одну для себя. Потом на какое-то время единственными отчетливыми звуками были шум ветра, свистящего по прибрежной траве, шуршание кустарника, журчание ручья, набравшего сил после ночного дождя, и наше плямканье – мы жевали резинку.

– Ты ведь выпустишь их? Обещаешь?

– Конечно. Я так всегда и делаю.

Она вздохнула и встала на ноги.

– Мне, пожалуй, нужно возвращаться. Нам еще идти за покупками. Но прежде я хотела осмотреться. Понимаешь, у нас ведь не было лесов. Спасибо, Дэвид. Было здорово.

Она прошла уже половину камней, когда я догадался спросить ее:

– Эй! Возвращаться куда? Куда ты идешь?

Она улыбнулась:

– Мы живем с Чандлерами. Сьюзан и я. Сьюзан – моя сестра.

Тогда я тоже вскочил на ноги, словно кто-то дернул меня за невидимые нити.

– Чандлеры? Рут? Мама Донни и Вилли?

Она уже была на берегу, но повернулась и посмотрела на меня. И что-то в ее лице внезапно изменилось, оно стало другим. Осторожным.

Это заставило меня замереть на месте.

– Верно. Мы же кузены. Троюродные. А я, получается, племянница Рут.

И голос ее звучал как-то странно… тускло – словно речь шла о чем-то, чего мне не полагалось знать. Как будто она говорила мне что-то – и в то же самое время что-то скрывала.

Это сбило меня с толку. Кажется, она тоже смутилась.

Первый раз я видел ее растерявшейся. Такого не было даже тогда, когда мы говорили о шраме.

Но это меня не встревожило.

Потому что дом Чандлеров стоял рядышком с нашим.

А Рут была… Да, Рут была классной. Даже если ее дети и бывали иногда идиотами. Рут была классной.

– Эй! – крикнул я. – Так мы соседи! Мой дом коричневый, рядом с вашим!

Я смотрел, как она взбирается по насыпи. Поднявшись наверх, она повернулась, и на ее лице снова сияла улыбка, и взгляд ее был откровенным, как тогда, когда она сидела рядом со мной на Камне.

Она помахала рукой:

– До встречи, Дэвид.

– До встречи, Мег.

Круто, подумал я. Невероятно. Я смогу видеться с ней в любое время.

* * *

Такая мысль появилась у меня впервые.

Теперь я это осознаю.

В тот день, на том Камне, я лоб в лоб столкнулся со своим созреванием в лице Меган Лафлин, незнакомки, которая была на два года старше меня, у которой была сестра, тайна и длинные рыжие волосы. То, что мне это казалось естественным, то, что я ничуть не был потрясен и даже был счастлив, многое говорит о моих будущих возможностях – и о ее возможностях тоже.

И когда я думаю об этом, я ненавижу Рут Чандлер.

* * *

Рут, в те годы ты была великолепна.

Я много раз думал о тебе – нет, я изучал тебя, я глубоко зарылся в твое прошлое, однажды я припарковался через улицу от того офиса на Говард-авеню, о котором ты постоянно нам рассказывала, где ты всем заправляла, пока Мальчики были далеко, сражаясь на Большой Войне, чтобы Покончить со Всеми Войнами – этот офис, где ты была чрезвычайно, абсолютно незаменима до тех пор, пока «эти солдатики-тошнотики не поперлись обратно домой», как ты любила говорить, и внезапно ты осталась без работы. Я припарковался там, и офисное здание выглядело заурядно, Рут. Оно было убогим, печальным и скучным.

Я ездил в Морристаун, где ты родилась, и он тоже оказался обычным ничем. Конечно, я не знал, где именно стоял твой дом, но я не смог понять, как твои несбывшиеся грандиозные мечты родились здесь, в этом городе, не смог увидеть те богатства, которыми твои родители якобы осыпали тебя с головы до ног, я не смог увидеть источника твоей яростной безысходности.

Я сидел в баре твоего мужа, Вилли-старшего, – да! – Я нашел его, Рут! В Форт-Майерсе, во Флориде, где он и пребывал с тех пор, как бросил тебя тридцать лет назад с тремя визжащими твоими отпрысками, с ипотекой, и я нашел его – бармен, обслуживающий пенсионеров, кроткий мужчина, дружелюбный, переживающий не лучшие дни, – и я сидел там и смотрел на его лицо и в его глаза, и мы тихо-мирно беседовали, и я не смог увидеть того мужчину, которого ты всегда называла «жеребцом, смазливым ирландским ублюдком», иными словами, сукиным сыном. Я видел лишь нерешительного пожилого человека. Нос пьяницы, брюшко пьяницы, отвисший зад в мешковатых брюках. Похоже, он никогда не был суровым или жестоким, Рут. В самом деле, это была неожиданность.

Словно жестокость проживала где-то совсем в другом месте.

* * *

Так что это было, Рут? Сплошная ложь? Твои собственные выдумки?

Не сказал бы, что ты на это неспособна.

А может, было так, что для тебя – пройдя через тебя – и ложь, и правда становились одним и тем же.

* * *

Я попробую изменить это сейчас, если смогу. Я собираюсь рассказать нашу небольшую историю. Прямо, насколько сумею, отсюда и до конца, последовательно и без остановок.

И я пишу все это для тебя, Рут. Потому что до сих пор не мог расплатиться с тобой.

Так вот тебе мой чек. Давно просроченный и превышающий кредитный лимит.

Обналичишь его в аду.

Глава третья

Ранним утром следующего дня я отправился в соседний дом.

Я, помнится, чувствовал робость и неловкость, что было довольно странно, ибо что могло быть более естественным, чем пойти и посмотреть, как там дела.

Утро. Летний день. И все то, что ты делал всегда: просыпался, завтракал и шел на улицу, чтобы посмотреть, кто, что и где.

Обычным местом для старта был дом Чандлеров.

* * *

Лорел-авеню в те годы была тупиковой улицей – сейчас уже нет, – одинокой узкой просекой в полукруге леса, граничившего с южной окраиной Вест Мейпл, и уходившей назад примерно в миле от этой границы. Когда в начале 1800-х здесь стали прорубать дорогу, лес был очень густым – настоящие девственные заросли, и просеку назвали Темной Дорогой. Сейчас-то леса уже нет, но улица до сих пор симпатичная и спокойная. Повсюду тенистые деревья, дома не похожи один на другой и не жмутся друг к другу, как в некоторых других местах.

А тогда на весь квартал было тринадцать домов. Дом Рут Чандлер, наш, еще пять выше по склону холма на нашей стороне улицы да шесть на противоположной.

В каждой семье, кроме Зорнов, были дети. И каждый малец знал другого мальца, как знал бы собственного брата. Если нуждался в компании, ты всегда мог найти кого-нибудь у ручья, или в рощице с дикими яблоками, или в чьем-нибудь дворе – обычно в том, где был самый большой пластиковый бассейн в этом году или стояла мишень для стрельбы из лука.

А если ты хотел исчезнуть, это тоже не представляло проблемы. Лес был достаточно густым.

Дети Тупика так мы себя называли.

Тесная компашка приятелей.

У нас были свои правила, свои тайны и секреты. Была своя иерархия, и мы следовали ей без лишних вопросов и рассуждений. Так мы к ней и привыкли.

Но сейчас на районе появились новые лица. Совсем новые, причем в доме Рут.

Странное было ощущение.

Особенно потому, что новым лицом был не кто-нибудь.

И потому, что поселилось это новое лицо именно в этом доме.

Чертовски странное было ощущение, кроме шуток.

* * *

Ральфи сидел на корточках у камней в саду. Было от силы восемь утра, а он уже весь перепачкался. Полосы пота и грязи разукрасили все его лицо, руки и ноги, словно он бегал все утро, то и дело падая лицом вниз, поднимая тучи пыли: чмак! Зная Ральфи, я предположил, что так оно и есть. Ральфи было десять лет, и я сомневаюсь, что видел его чистым дольше пятнадцати минут за всю жизнь. Шорты и майку тоже покрывала толстая корка грязи.

– Привет, Вуфер.

Кроме Рут, никто не звал его Ральфи. Только Вуфер[5]. Когда он был в настроении, то гудел и ревел громче, чем Мици, бассет-хаунд Робертсонов.

– Привет, Дэйв.

Он переворачивал камни, наблюдая, как колорадские жуки и сороконожки удирают от света. Но я видел, что вовсе не они его интересуют. Он переворачивал камень за камнем. Переворачивал, а потом бросал на место. Рядом стояла жестяная банка из-под бобов. Он передвигал и ее, ставя у своих покрытых коростой колен, двигаясь от камня к камню.

– Что в банке?

– Черви. Выползки, – сказал он, по-прежнему не глядя на меня. Он был сконцентрирован, хмур и передвигался в своей классической дерганой манере. Словно ученый в лаборатории на пороге невероятного открытия, заинтересованный лишь в том, чтобы праздные зеваки отвалили от него к чертовой матери и дали закончить работу.

Он перевернул очередной камень.

– Донни здесь?

– Ага. – Он кивнул.

Это значило, что Донни в доме. И, поскольку я слегка робел и не спешил идти в дом, то немножко постоял рядом с Вуфером. Он перевернул здоровенный булыжник. И, похоже, нашел то, за чем охотился.

Красные муравьи. Целый рой – сотни, тысячи, обезумевшие от внезапно хлынувшего света.

Никогда не любил муравьев. Обычно мы выливали на них кастрюли кипятка, прямо на них, где бы им ни взбрело в голову карабкаться на наше крыльцо – а они проделывали это каждое лето. Идея насчет кипятка принадлежала моему отцу, но я полностью ее одобрял. Я считал, что кипяток – это именно то, что красные муравьи заслуживали.

Я чувствовал их йодистый запах, смешивавшийся с запахом сырой земли и свежескошенной травы.

Вуфер откатил булыжник в сторону и потянулся за жестяной банкой. Выудил из нее червяка, потом еще одного и бросил их муравьям. Он бросал их с высоты трех футов, словно бомбил муравьев мясом червей.

Муравьи среагировали моментально. Черви начали дергаться и извиваться, а муравьи впивались в их нежную розовую плоть.

– Ты больной, Вуфер, – сказал я. – Серьезно.

– Я еще и черных муравьев нашел, вон там, – сообщил он, указав рукой на камень по другую сторону крыльца. – Знаешь, большие такие. Вот наберу их и брошу этим ребятишкам здесь. Устрою муравьиную войну. Поспорим, кто победит?

– Красные победят, – сказал я. – Красные всегда побеждают.

Это точно. Красные муравьи – свирепые бойцы. И эта игра для меня была не в новинку.

– У меня другая идея, – сказал я. – Давай ты сунешь к ним руку? Ну вроде ты Сын Кинг-Конга.

Он посмотрел на меня. Видно было, что он обдумывает эту идею. И потом улыбнулся.

– Не-а, – сказал он. – Я что, дебил, что ли?

Я выпрямился. Червяки все еще корчились.

– Пока, Вуфер, – сказал я.

Поднялся по ступенькам на крыльцо, постучал в сетчатую дверь и прошел в дом.

Донни полулежал на диване. Голый, за исключением пары мятых белых трусов. Всего на три месяца старше меня, но в груди и плечах значительно шире, к тому же у него отрастало приличное брюшко. Похоже, он пошел по стопам своего братца, Вилли-младшего. Зрелище было не слишком приятное, и я подумал, где сейчас Мег.

Он посмотрел на меня поверх выпуска «Пластик-Мэна». Лично я практически завязал с комиксами с тех пор, как в пятьдесят четвертом их стали цензурировать и «Паутину тайн» уже было не купить.

– Как дела, Дэйв?

Рут только что прогладила белье. Доска стояла в углу, а в комнате повис резкий мускусный запах чистой горячей ткани.

Я осмотрелся.

– Нормально. А где остальные?

Он пожал плечами:

– Пошли в магазин, за покупками.

– Вилли пошел за покупками? Да ты шутишь!

Он отложил комикс и встал, улыбаясь и почесывая под мышкой.

– Не. Вилли к девяти часам надо быть у зубного. У него дупло в зубе. Ржака, нет?

Донни и Вилли-младший появились на свет с разницей в полтора часа, но почему-то у Вилли, в отличие от Донни, вечно болели зубы. Так что он постоянно таскался к дантисту.

Мы посмеялись.

– Я слышал, ты с ней уже познакомился?

– С кем?

Донни окинул меня взглядом. Похоже, номер не прошел.

– Ааа, с твоей кузиной? Ну да. Вчера, возле Камня. Она поймала рака с первой попытки.

Донни кивнул.

– Она ничего, – сказал он.

Не супер-пупер похвала, но для Донни – особенно если Донни говорил о девчонке – это было знаком серьезного уважения.

– Ладно, – сказал он. – Подожди здесь, пока я оденусь, и пойдем посмотрим, как там Эдди.

Я застонал.

Из всех ребят на Лорел-авеню Эдди был единственным, от кого я старался держаться подальше.

Потому что Эдди был псих.

* * *

Помню, мы как-то играли на улице в бейсбол, раздевшись до пояса, и тут появился Эдди с большим черным полозом в зубах. Дитя природы. Он швырнул змеюку в Вуфера, который тут же завопил от страха. Потом он швырнул полоза в Билли Боркмана. И вот так он снова и снова поднимал змею, и швырял ее в пацанов помладше, и гонялся за ними, размахивая полозом, пока тот не издох. С дохлятиной уже было не интересно.

С Эдди вечно во что-нибудь вляпаешься.

В его представлении развлекаться означало делать что-нибудь опасное или незаконное, а лучше, чтобы и то и другое разом: пройтись вдоль поперечной балки строящегося дома или пулять с моста яблоками-дичками в машины, проносящиеся внизу. Если он попадался на горячем – развлекуха. Получал по ушам – тоже весело.

Линда и Бетти Мартин клялись, что видели, как он однажды откусил голову у живой лягушки. Кто бы сомневался.

* * *

Его дом находился на противоположной стороне улицы, наверху. Тони и Лу Морино, жившие с ним по соседству, говорили, что слышали, как отец постоянно задает ему трепку. Практически каждый вечер. Да и матери с сестрой перепадало. Я помню, как его мать, ширококостная кроткая женщина с большими крестьянскими руками, плакала над чашкой кофе, сидя на кухне с моей мамой. Правый глаз ее заплыл и превратился в сплошной огромный синяк.

Мой папа говорил, что мистер Крокер на трезвую голову был вполне приличный человек, но по пьянке у него крышу сносило. Не знаю, так ли это, однако Эдди унаследовал нрав отца, и ты понятия не имел, когда он отыграется на тебе. Когда это случалось, он мог схватить палку или булыжник, а мог полезть в драку и с голыми руками. У нас у всех были шрамы. Мне перепадало чаще, чем раз-другой. Так что теперь я старался держаться от него подальше.

Но Донни и Вилли он нравился. С Эдди было не скучно, этого у него не отнимешь. Но даже они знали, что Эдди псих.

Рядом с ним они тоже словно с катушек съезжали.

– Сделаем так, – сказал я. – Я тебя провожу. Но сам торчать там не буду.

– Да ладно тебе.

– У меня дела.

– Какие дела?

– Просто дела.

– И что ты собираешься делать? Топать домой и слушать мамочкины пластинки Перри Комо?

Я исподлобья посмотрел на него. Донни знал, что перегнул палку.

Мы все были фанатами Элвиса.

Он рассмеялся.

– Как знаешь, дружище. Тогда погодь с минутку. Я быстро вернусь.

Из гостиной он направился в свою спальню, и я задумался, как они все размещаются теперь, когда с ними поселились Мег и Сьюзан, в смысле, кто где спит. Я прошел к дивану и взял выпуск «Пластик-Мэна». Полистал немного и бросил. Потом прошел через гостиную в столовую, где на столе лежало свернутое постиранное белье, и наконец нырнул на кухню. Я открыл холодильник. Как обычно, еды там было человек на шестьдесят.

Я крикнул Донни:

– Ничего, если я колу возьму?

– Конечно. И открой бутылочку для меня, лады?

Я взял две колы, потянул на себя правый ящик кухонного шкафа и достал открывалку. Столовые приборы в ящике были начищены и аккуратно уложены. Мне казалось странным, что у Рут всегда полным-полно еды, но приборов – только на пять человек: пять чайных ложечек, пять вилок, пять столовых ножей, пять ножей для стейка и ни одной ложки для супа. Конечно, кроме нас, у Рут не бывало других гостей, но сейчас-то в доме жили шестеро. Я подумал: может, она в конце концов сдастся и прикупит пару приборов.

Я открыл бутылки. Донни спустился вниз, и я вручил ему колу. Он был в джинсах, кедах и майке. Майка плотно обтягивала его пузо. Я похлопал его по животу.

– Следи за собой, Дональд, – сказал я.

– Ты за собой последи, гомик.

– А, значит, я гомик, так?

– Дебил ты, вот ты кто.

– Я дебил? А ты шлюшка.

– Шлюшка? Шлюшками бывают только девчонки. Девки и гомики – шлюшки. И ты шлюшка. А я титулованный боец. – Он подкрепил это заявление легким ударом в плечо, я ответил тем же, и мы слегка побоксировали.

Мы с Донни были близки настолько, насколько это было возможно в нашем возрасте.

Через заднюю дверь мы вышли во двор, потом по подъездной дорожке к выезду из двора и направились к Эдди. Игнорировать тротуар было делом чести. Мы шли посередине дороги. Шли и потягивали колу. Движения на нашей улице все равно никогда не было.

– Твой брат мучает червяков в саду, – сообщил я.

Он, обернувшись, посмотрел на меня:

– Славный мальчонка, верно?

– Ну и как тебе это нравится? – спросил я.

– Нравится что?

– Что у вас теперь живут Мег и ее сестра?

Он пожал плечами:

– Не знаю. Они же только приехали. – Он глотнул колы, отрыгнул и улыбнулся: – Но эта Мег симпатичная, верно? О черт! Моя кузина!

Я оставил это без комментариев, хотя был полностью с ним согласен.

– Но троюродная, ты понял? А это большая разница. По части крови и всякого прочего. Не знаю. Раньше мы их никогда не видели.

– Никогда?

– Мама говорит: один раз виделись. Но я был слишком мал, чтобы запомнить.

– А как ее сестра?

– Сьюзан? Да никак. Она еще ребенок совсем. Сколько ей там, одиннадцать или вроде того?

– Вуферу только десять.

– Ну да, верно. И что такое Вуфер?

Спорить не приходилось.

– Ее круто покалечило в той аварии.

– Сьюзан?

Он кивнул и показал на мой живот:

– Да. Переломала все отсюдова до самого низа, мама рассказывала. Все кости до единой. Бедра, лодыжки – все.

– О господи.

– Она до сих пор еле ковыляет. Вся в гипсе. И на ней эти – как они называются? – металлические штуковины, трубки, их привязывают к рукам, и ты на них опираешься. Их носят, когда у тебя полиомиелит. Забыл, как называются. Ну вроде костылей.

– О господи. Так она сможет снова ходить?

– Она ходит.

– Я имею в виду, нормально?

– Не знаю.

Мы допили колу и почти добрались до самой вершины холма. Мне пора было оставить Донни и исчезнуть. Либо это, либо мучиться с Эдди.

– Они оба погибли, – сказал Донни.

Ни с того ни с сего.

Я, конечно, понял, о ком речь, но на какое-то мгновение просто не мог этого осознать. Вот так сразу – не мог. Слишком странной была мысль.

Родители ведь не умирают. Только не на моей улице. И уж конечно, не в автомобильных авариях. Такие вещи случаются где-то далеко, в местах более опасных, чем Лорел-авеню. Они происходят в кино или книжках. О них слышишь в новостях Уолтера Кронкайта.

Лорел-авеню никуда не вела. Тупик. Все ходили как хотели – прямо посередине дороги.

Я знал, что он не врет. Я вспомнил, как Мег не хотела говорить об этой катастрофе или о шрамах, а я настаивал.

Я знал, что он не врет, но справиться с этой мыслью было тяжело. Мы продолжали идти вместе, я молчал, глядя на него, но на самом деле его не видел.

Я видел Мег. Это был очень необычный момент.

Я знал, что Мег приобрела для меня особое очарование.

Внезапно дело оказалось не в том, что она была красивой, или умной, или способной грациозно перебраться через ручей – она была почти нереальной. Как никто из тех, кого я встречал в жизни, а не в книгах или в кино. Словно она была фантазией, какой-то необычной героиней.

Я представил ее там, на Камне – и теперь я видел по-настоящему смелого человека, лежавшего рядом со мной. Я видел ужас. Страдание, выживание, катастрофу.

Я видел трагедию.

* * *

И все это в одно мгновение.

Должно быть, я разинул рот. И Донни, наверное, подумал, что я не понял, о ком он говорил.

– Родители Мег, болван. Оба. Мама сказала, что они, должно быть, погибли мгновенно. Что они даже не поняли, что в них врезалось. – Он фыркнул: – А врезался в них «Крайслер».

Может быть, именно его откровенный цинизм привел меня в чувство.

– Я видел шрам на ее руке, – сказал я.

– Да, я тоже его видел. Классно, скажи? А видел бы ты Сьюзан! Шрамы по всему телу. Отвратно. Мама говорит, что ей повезло, что вообще в живых осталась.

– Наверное, да.

– В общем, так они к нам и попали. У них ведь больше никого нет. Либо к нам, либо в какой-нибудь сиротский приют. – Он улыбнулся: – Повезло им, да?

И потом он произнес фразу, смысл которой дошел до меня позже. В тот момент я подумал, что так оно и есть, но почему-то фраза эта врезалась мне в память. Я ее крепко запомнил.

Он произнес ее, когда мы подходили к дому Эдди.

* * *

Я вижу себя, стоящего посередине дороги и уже готового развернуться и уйти по склону холма. Куда-нибудь, где я мог побыть один, не желая встречаться с Эдди. Во всяком случае, не сегодня.

Я вижу Донни, бросающего слова через плечо, шагая через газон к крыльцу. Небрежно, но с какой-то странной искренностью, словно это была святая истина.

– Мама говорит, что повезло Мег, – сказал он. – Мама говорит, что это она легко отделалась.

Глава четвертая

Прошло полторы недели, прежде чем я с ней увиделся, не считая мимолетных моментов, когда она либо выносила мусор, либо пропалывала сорняки в саду. Теперь, когда я знал все об аварии, для меня было еще тяжелее подойти к ней. Не из-за жалости, ее я не чувствовал. Я репетировал слова, которые мог бы ей сказать. Но все выходило не так. Да и что ты скажешь человеку, только что потерявшему половину семьи? Это стояло между нами как скала, которую я… ну… не знал, как ее преодолеть. Поэтому я и избегал Мег.

Потом вся наша семья отправилась в обязательную ежегодную поездку в округ Сассекс, в гости к сестре отца, так что целых четыре дня мне не приходилось думать об этом. Почти облегчение. Я говорю «почти», потому что родителям оставалось меньше двух лет до развода, и поездка была ужасной: три дня напряженного молчания в машине по пути туда и обратно и переизбыток нарочито дешевого веселья, что должно было порадовать тетю и дядю, однако не радовало нисколько. Было видно, как тетя с дядей смотрели друг на друга с таким выражением, словно хотели сказать: «Господи, забери этих людей отсюда».

Они знали. Все знали. Мои родители в те дни не смогли бы спрятать монетку от слепого.

Но как только мы вернулись домой, я снова начал задумываться о Мег. Не знаю, почему мне ни разу не пришло в голову, что надо просто забыть обо всем, что она может не хотеть, чтобы ей постоянно напоминали о смерти родителей, и не хотеть этого гораздо сильнее, чем мне хотелось о том говорить. Но вот не дошло. Я был уверен, что нужно сказать что-то, но слова никак не складывались. Для меня важно было не выглядеть идиотом в глазах Мег. Точка.

Думал я и о Сьюзан. Прошло уже две недели, а я ее ни разу не видел. Это вообще было черт знает что. Как можно жить с кем-то по соседству и ни разу его не увидеть? Я думал о ее ногах и о том, что сказал Донни. Что на ее шрамы было страшно смотреть. И, может быть, она боялась выходить. Это я мог понять. Я и сам проводил все время дома, избегая встреч с ее сестрой.

Но долго это длиться не могло. На дворе была первая неделя июня: время Карнавала Киванис[6].

Пропустить Карнавал было все равно что пропустить лето.

* * *

На другой стороне улицы, меньше чем в полуквартале от нашего дома, стояло старое школьное здание – не более шести комнат. Называлось оно Центральной школой, и туда мы ходили еще малышами, с первого по пятый класс. Каждый год карнавал проводился на их спортивной площадке. И как только мы подросли настолько, что нам стали разрешать самостоятельно переходить улицу, мы бегали туда и смотрели, как они монтируют аттракционы.

В течение этой недели из-за нашей близости к месту будущего события мы были самыми везучими ребятами в городе.

Киванис занимались и торговыми точками: ларьками с едой, игровыми кабинками, «колесом фортуны». Аттракционами покрупнее заправляла профессиональная разъездная компания, а работали на них карнавальные операторы – «карни». Для нас «карни» были чем-то запредельно экзотичным – сурового вида мужчины и женщины, с «Кэмелом» в зубах, постоянно щурившиеся от дыма, лезшего в глаза, все в татуировках, мозолях и шрамах, пропахшие смазкой и застарелым потом. Работая, они ругались и потягивали пиво. И, смачно отхаркнув, сплевывали на землю, совсем как мы.

Мы обожали карнавал и обожали «карни». Еще бы. За один только летний день они брались за нашу спортплощадку и превращали пару бейсбольных полей, покрытых асфальтом, и футбольное поле в абсолютно новый город брезентовых шатров и крутящейся стали. Они делали все это настолько быстро, что мы не верили своим глазам. Это была магия, а сами волшебники посверкивали золотыми зубами и гордо демонстрировали татуировки типа «Я люблю Велму» на своих бицепсах. Попробуй устоять перед таким великолепием!

Было раннее утро, и, когда я пришел туда, они все еще разгружали свои прицепы.

В это время с ними нельзя было заговаривать. Они были слишком заняты. Позднее, когда они уже собирали или проверяли свои механизмы, ты мог подать им ключ, а они иногда могли даже угостить тебя глотком пива. Как-никак, местная ребятня – их хлеб-с-маслом. Им надо было, чтобы ты вернулся вечером с друзьями и семьей, поэтому обычно они вели себя с нами дружелюбно. Но сейчас следовало смотреть в оба и не вертеться у них под ногами.

Шерил и Дениз уже были там и стояли, опершись на сетку за основной базой и пялясь на «карни» через крупные ее ячейки.

Я встал рядом с ними.

Напряжение прямо-таки висело в воздухе. Да и понятно почему. Было еще утро, а небо уже тревожно потемнело. Однажды, несколько лет назад, дождь лил во время карнавала каждый вечер, за исключением четверга. Когда такое происходит, в убытке оказываются все. И тогда подсобные рабочие и «карни» с мрачными физиономиями работали молча.

Шерил и Дениз жили через улицу друг от друга. Они были подругами, но, я думаю, только из-за того, что Зельда Гилрой в «Шоу Добби Гиллис» называла «роднящим соседством». Общего у них было мало. Шерил – высокая тощая брюнетка, которая, пожалуй, через несколько лет станет вполне симпатичной, но сейчас это была костлявая дылда выше меня, хоть и младше на два года. У нее было два брата – Кенни и Малькольм. Малькольм был еще малышом, он иногда играл с Вуфером. Кенни был примерно моего возраста, но в школе учился классом младше.

Все трое были тихими и воспитанными. Их родители, Робертсоны, не потерпели бы никаких выкаблучиваний, но я думаю, что они и так – в согласии со своим мирным характером – не доставляли им проблем.

Дениз была сестрой Эдди. Совершенно другой тип.

Она была дерганой, нервной, такой же безбашенной, как ее братец, с явной склонностью к насмешкам. Словно весь мир – одна дурацкая шутка, и лишь ей одной известно, в чем ее соль.

– Это же Дэвид, – сказала она. И это уже было насмешкой, то, как она произнесла мое имя. Мне это не понравилось, но я сделал вид, что пропустил ее восклицание мимо ушей. С ней нужно было вести себя только так. Если ситуация не подогревалась, то и выигрыша никакого не было, и рано или поздно она прекращала.

– Шерил, Дениз, привет. Ну, как тут у них?

Дениз сказала:

– Я думаю, вон там они собирают «Карусель-сюрприз». А в прошлом году там стоял «Осьминог».

– Они и сейчас могут установить там «Осьминога», – сказала Шерил.

– Не-а. Видишь вон те платформы? – Она указала на широкие листы металла. – У «Карусели» платформы есть. Вот подожди, сейчас они и кабинки вынесут. Сама увидишь.

И правда, появились кабинки, и стало понятно, что это «Карусель-сюрприз». Как ее отец и братец Эдди, Дениз неплохо разбиралась во всем, что касалось всякой-разной механики. И с инструментами управлялась здорово.

– Они беспокоятся насчет дождя, – сказала она.

– Они беспокоятся, – сказала Шерил. – Я беспокоюсь! – Она с досадой вздохнула. Что за артистка! Я улыбнулся: в Шерил всегда присутствовала такая милая серьезность. Сразу видно, что ее любимая книга – «Алиса в Стране чудес». По правде говоря, она мне нравилась.

– Дождя не будет, – сказала Дениз.

– Откуда ты знаешь?

– Не будет, и всё. – Таким тоном, словно она не позволит ему пролиться.

– Видишь, вон там? – Она указала рукой на огромный серо-белый трейлер, въезжавший на центр футбольного поля. – Могу поспорить, что это «чертово колесо». Оно было там в прошлом году, и в позапрошлом тоже. Хочешь посмотреть?

– Конечно, – сказал я.

Мы обошли карусель и какие-то лодочки для малышни, которые они выгружали на щебень, прошли вдоль сетки, отделявшей спортплощадку от ручья, потом зашагали напрямик через ряд палаток для бросания колец, бутылок и еще бог знает чего и в конце концов вышли на поле. Грузчики уже открывали двери трейлера. У нарисованного на нем улыбающегося клоуна голова разъехалась пополам. Они принялись вытаскивать перекладины.

Похоже, и вправду «чертово колесо».

Дениз сказала:

– Папа говорит, что в прошлом году кто-то оттуда вывалился, в Атлантик-Сити. Они вставали на ходу. А ты когда-нибудь каталась стоя?

Шерил нахмурилась:

– Конечно, нет!

Дениз повернулась ко мне:

– Могу поспорить, что и ты тоже!

Я проигнорировал ее тон. Она всегда прикладывала чрезмерные усилия, стараясь выглядеть этакой шпаной.

– Нет, – сказал я. – С какой стати?

– Потому что это весело!

Она улыбалась. Улыбка должна бы ее красить. По идее, улыбка должна была придавать ей шарма: у нее были ровные белые зубы и красивые нежные губы. Но что-то с ее улыбкой было не так. В ней всегда присутствовало нечто безумное. Словно ей вовсе не весело, и она улыбается только для того, чтобы ты так решил.

К тому же улыбка исчезала слишком быстро. И это раздражало.

Она проделала этот самый номер и сказала тихо, чтобы только я мог услышать:

– Я недавно думала про Игру.

Она смотрела прямо на меня широко раскрытыми глазами и с невероятно серьезным видом, словно за этой ее фразой стояло что-то еще, что-то очень серьезное. Я ждал. Я подумал, что она ожидает от меня какого-то ответа. Но отвечать не стал, а вместо этого повернулся в сторону трейлера.

Игра, подумал я. Обалдеть.

Мне не хотелось думать об Игре. Но коль скоро Дениз и остальные оставались в городке, думать об этом все же приходилось.

* * *

Началось это прошлым летом. Наша компашка – я, Донни, Вилли, Вуфер, Эдди, Тони и Лу Морино, а позднее и Дениз – собиралась в яблоневом саду, чтобы играть в игру, которую мы называли «Коммандос». Играли мы в нее так часто, что в скором времени она стала для нас просто «Игрой».

Понятия не имею, кто ее придумал. Может, Эдди – или братья Морино. Как-то так она сложилась – в один день, да с тех пор и пошло-поехало.

Один из нас в Игре исполнял роль «оно». То есть Коммандо. Его «безопасной» территорией был сад. Остальные становились взводом солдат, расположившимся на бивуаке в нескольких метрах вверх по холму, рядом с ручьем, где малышами мы частенько играли в Горного Короля.

Взвод этот был довольно странным – у нас не было оружия. Думаю, мы потеряли его в какой-то битве. А вот у Коммандо оружие было – яблоки из сада. Столько, сколько он мог унести.

Теоретически он обладал еще одним преимуществом: элементом внезапности. Подготовившись как следует, он крался из сада через кустарник и атаковал наш лагерь. Если ему везло, он мог подбить хотя бы одного из нас до того, как его увидят. Яблоки были гранатами. Если в тебя попадали, ты считался убитым и выходил из игры. Так что Коммандо следовало перебить как можно больше солдат, прежде чем его поймают.

А ловили Коммандо всегда.

В этом была вся суть Игры.

Коммандо никогда не выигрывал.

Его ловили, во-первых, потому, что все остальные сидели на приличной высоте, на холме, высматривая его, готовые к нападению. И если только трава не была очень высокой, а Коммандо невероятно везучим, его сразу же засекали. Вот тебе и элемент внезапности! Во-вторых, нас было семеро против одного, а у него была только одна зона «безопасности», далеко позади, на другом краю сада, и ему приходилось бешено отстреливаться, удирая и постоянно оглядываясь через плечо, а куча ребятни, как стая собак, неслась следом. Может, он и попадал в одного, двоих, троих – но в конце концов его ловили.

Как я уже сказал, в этом и была суть Игры.

Потому что пойманного Коммандо привязывали к дереву в роще, руки связывали за спиной, ноги вместе.

И еще ему вставляли кляп. И завязывали глаза.

И выжившие солдаты могли делать с ним что угодно, а остальные – даже «убитые», могли за всем этим наблюдать.

Мы этим особо не увлекались, но время от времени давали себе волю.

Атака продолжалась, быть может, с полчаса.

Плен мог длиться весь день.

И это, что ни говори, было страшно.

Эдди, конечно, все сходило с рук. Часто мы просто боялись его ловить. Он мог в любой момент развернуться – и все правила шли к чертям, а тут уж Игра превращалась в кровавую потасовку. Если же его все-таки ловили, то возникала другая проблема: как его отпустить. Сделать что-нибудь, что ему не по вкусу, было все равно что разворошить пчелиный улей.

Однако именно Эдди привел к нам свою сестрицу. И как только Дениз стала частью группы, Игра совершенно изменилась.

Не сразу. Сначала все шло как всегда. Мы по очереди играли роль Коммандо, – ты получал свою порцию, я свою, – но теперь с нами была эта девчонка.

Сначала мы старались вести себя с нею поаккуратнее. Вместо того чтобы чередоваться, мы позволяли ей быть тем, кем она хочет. Солдатом или Коммандо. Потому что она была новичком в Игре и потому что была девочкой.

А она вдруг стала делать вид, что до безумия хочет вышибить из Игры нас всех, пока ее не поймали. Словно для нее это был некий вызов. Как будто любой день Игры мог наконец стать тем днем, когда она выиграет, пребывая в роли Коммандо.

Мы знали, что это невозможно. Начать с того, что меткости у нее нуль.

Так что Дениз ни раз не выиграла в «Коммандос».

Ей было двенадцать лет. У нее были кучерявые рыжеватые волосы, а кожа вся в веснушках.

У нее начала появляться грудь, а толстые бледные соски стояли торчком.

* * *

Я поразмышлял об этом и уставился на трейлер, «карни» и грузчиков.

Но Дениз не отставала:

– Сейчас лето, – сказала она. – Так почему мы не играем?

Она распрекрасно знала, почему мы не играли, но была по-своему права – Игру могло отменить только внезапное нашествие холодных ливней. Ну и чувство вины.

– Мы слегка староваты для этого, – сказал я.

Она пожала плечами:

– Ага. Может, и так. А может, вы просто трусите.

– Может. Слушай, у меня идея. Почему бы тебе не сказать своему братцу, что он трус?

Она засмеялась.

– Да. Конечно. Сейчас.

А небо становилось все темнее.

– Будет дождь, – сказала Шерил.

Мужчины явно думали так же. Они растягивали брезент вдоль балок, край его вытянули на траву – на всякий случай. Работали они быстро, стараясь собрать «чертово колесо» до того, как хлынет ливень. Одного из них я узнал – он был тут прошлым летом, кудрявый блондин-южанин, Билли Боб, или Джимми Боб, или что-то в этом роде, он разок дал Эдди сигарету, которую тот безостановочно клянчил. Одно это уже не позволяло его забыть. Сейчас он сколачивал части «колеса» вместе слесарным молотком, смеясь над какой-то фразой толстяка, стоявшего рядом. Смех был визгливый и резкий, почти бабский.

Молоток звякал, грузовики рычали позади нас, слышно было, как завелись генераторы, застучало оборудование – и внезапным стакатто дождь всей мощью обрушился на плотно утоптанную землю.

– Получите!

Я вытащил рубашку из джинсов и натянул ее на голову. Шерил и Дениз уже бежали к деревьям. До дома мне было ближе, чем им. Дождя я не боялся. Но это был хороший повод убраться оттуда. От Дениз.

Не верилось, что она всерьез говорила об Игре.

Понятно было, что дождь не продлится долго. Лило слишком сильно. Может, когда он кончится, появятся остальные ребята, и я от нее отделаюсь.

Я пробежал мимо них, жавшихся друг к другу под деревьями.

– Я домой, – крикнул я. Волосы Дениз прилипли к ее щекам и ко лбу. Она снова улыбалась. Рубашка ее насквозь промокла.

Я увидел, что Шерил потянулась ко мне. Своей длинной костлявой рукой.

– А можно мы с тобой? – прокричала она. Дождь громко лупил по листьям. Я решил, что Шерил как-нибудь это переживет. И продолжал свой бег.

Дениз и Эдди, подумал я. Ну и парочка.

Если я когда-нибудь во что-то вляпаюсь, то только из-за них. Из-за него или из-за нее. Так и будет.

Когда я пробегал мимо дома Чандлеров, Рут была на крылечке, вынимая почту из ящика. Она улыбнулась и помахала мне, а вода потоком неслась вниз по водостоку.

Глава пятая

Я так никогда и не узнал, какая кошка пробежала между Рут и моей матерью, но что-то такое случилось, когда мне было лет восемь-девять.

Прежде, задолго до того, как появились Мег и Сьюзан, я частенько ночевал у них, с Донни, Вилли и Вуфером на двойном комплекте двухъярусной кровати в их спальне. У Вилли была привычка запрыгивать на свою кровать, и за эти годы он переломал несколько коек. Вилли всегда на что-нибудь бросался. Рут рассказывала, что, когда ему было два или три года, он вдрабадан разнес свою детскую кроватку. Все кухонные стулья шатались из-за его прыжков. Но кровати в спальне были покрепче. Они пока держались.

Но с тех пор, как что-то произошло между Рут и моей мамой, мне разрешали ночевать у Чандлеров не слишком часто.

Я помню эти ранние ночи, когда мы были еще совсем детьми. Мы заливались смехом в темноте, шептались, похихикивали, плевали с верхних ярусов на тех, кто лежал внизу, а потом приходила Рут, орала на нас – и мы засыпали.

Из всех ночей мне больше всего нравились ночи во время карнавала. Через открытое окно, выходившее на игровую площадку, слышны были музыка парового органа, крики, визг и скрежет оборудования аттракционов.

Небо становилось красно-оранжевым, таким, словно где-то бушевал лесной пожар, оно было расцвечено яркими красными и синими лампочками, а за деревьями, скрытый от нас, крутился «Осьминог».

Мы знали, что там происходило, – ведь мы только что вернулись оттуда, и руки еще были липкими от сахарной ваты. Словно бы некое таинство: лежать и вслушиваться во все это, через час-два-три после отбоя, молча, завидуя взрослым и подросткам, представляя себе страх и восторг на больших аттракционах, куда нас, малышню, еще не пускали и откуда неслись все эти крики испуганного восторга. И так до тех пор, пока огни не начинали гаснуть, а крики не сменялись смехом людей, возвращавшихся к своим машинам, припаркованным вдоль нашего квартала.

Я поклялся, что, когда подрасту, буду уходить с аттракционов последним.

* * *

А пока я стоял один у киоска с закусками, доедая свой третий хот-дог за вечер и размышляя, чем бы мне, черт дери, заняться.

Я прокатился на всех аттракционах, каких хотел. Проиграл деньги в каждой игре, которые только предлагал карнавал, в том числе и на «Колесе фортуны», и все, что у меня сейчас было, – махонький керамический пудель, которого мама сунула мне в карман, чтобы было что показать.

Я съел засахаренное яблоко, мороженое и ломтик пиццы.

Я таскался с Кенни и Малькольмом, пока Малькольму не осточертел «Пикирующий бомбардировщик», а потом с Тони и Лу Марино, а также с Линдой и Бетти Мартин, пока они не ушли домой. Было весело, но я остался один. Было десять часов.

Значит, оставалось еще два.

До этого я заметил Вуфера. Но Донни и Вилли-младший так и не появились. Ни Рут, ни Мег, ни Сьюзан. Что было странно, потому что Рут всегда была заядлым любителем карнавалов. Я раздумывал, не перейти ли мне улицу и не посмотреть ли, в чем там дело, но тем самым я бы признал, что заскучал, а к этому я еще не был готов.

Я решил немного подождать.

Через десять минут появилась Мег.

Я попытал счастья на номере 7 и на «красном», подумал, хочу ли я еще одно засахаренное яблоко, и тут вдруг увидел, как она медленно идет сквозь толпу, в джинсах и ярко-зеленой блузке – и внезапно вся моя робость исчезла. То, что я перестал робеть, меня удивило. Может быть, я уже был готов к чему угодно. Я дождался своего проигрыша на «красном» и подошел к ней.

И вдруг появилось ощущение, что я чему-то помешал.

Она смотрела на «чертово колесо» как зачарованная, отбрасывая на затылок локон своих длинных рыжих волос. Я заметил, как что-то блеснуло в ее руке.

А вертелось оно с приличной скоростью. Наверху девчонки визжали вовсю.

– Привет, Мег, – сказал я.

Она подняла на меня взгляд, улыбнулась и сказала:

– Привет, Дэвид. – И опять повернулась к колесу. Было очевидно, что она ни разу на нем не каталась. Это читалось по ее взгляду. Я удивился. Что же за жизнь у нее была?

– Классно, а? Оно крутится быстрее, чем почти все остальные.

Она снова посмотрела на меня и взволнованно спросила:

– Правда?

– Быстрее, чем колесо в «Плейлэнде», это уж точно. И быстрее, чем на «Острове Бертама».

– Красота!

Тут не поспоришь. У колеса было гладкое скольжение, что мне всегда нравилось, простота цели и дизайна, которых не хватало страшным аттракционам, типа «американских горок». Я не произнес этого вслух, но мне колесо всегда казалось изящным и романтичным.

– Хочешь попробовать?

Я услышал в собственном голосе чрезмерную заинтересованность и готов был провалиться сквозь землю. Что я делаю? Она, может, на три года старше меня. Я псих, точно.

Я попытался отыграть назад.

Может быть, я ее смутил.

– В смысле, я бы поехал с тобой, если ты хочешь. Если боишься. Я не против.

Она рассмеялась. А у меня возникло такое чувство, словно лезвие ножа убрали от горла.

– Пошли, – сказала она, взяла меня за руку и повела к колесу.

Ничего не соображая, я купил билеты, и мы, войдя в кабинку, сели. Все, что я помню, – это тепло ее ладони и прохладу ночного воздуха, и ее пальцы, тонкие и сильные. Это да еще горящие щеки напомнили мне, что я, всего лишь двенадцатилетний мальчишка, на «чертовом колесе» с почти взрослой женщиной.

И потом возникла та же старая проблема: о чем говорить, пока они загружали остальные кабинки, а мы поднимались наверх? Я решил молчать. Ее это, похоже, устраивало. Ей явно было хорошо. Она сидела, расслабленная и довольная, поглядывая вниз на людей и на весь карнавал, раскинувшийся вокруг нее с вереницей огней и доходящий до самых деревьев у наших домов. Она раскачивала кабинку взад-вперед и мурлыкала какую-то незнакомую мне мелодию. Потом колесо закрутилось, и она засмеялась, а я подумал, что это самые радостные, самые прекрасные звуки из всех слышанных мною, и гордился тем, что пригласил ее, сделал ее счастливой и что она смеялась этим своим заливистым смехом.

Как я уже сказал, колесо вертелось быстро, и на самом верху царила тишина, все шумы остались далеко внизу и были словно запечатаны там, а ты мог погрузиться в них и снова вынырнуть, и шум сразу отступал, и наверху ты словно бы парил в невесомости, овеваемый прохладным ветерком, и хотелось схватиться за перекладину – от страха улететь в черное небо.

Я посмотрел на ее руки, обхватившие перекладину, и тогда заметил кольцо. В лунном свете оно казалось тонким и бледным. И слегка посверкивало.

Я сделал вид, что наслаждаюсь открывшейся внизу панорамой, но наслаждался я ее улыбкой, восторгом в ее глазах и тем, как ветер трепал блузку на ее груди.

Потом наш вагончик достиг вершины, колесо завертелось быстрее, стремительное скольжение было прекрасным и исполненным грации, а я все смотрел на нее, на ее милое лицо, сначала в окружении звезд, а потом на темном фоне школьного здания и бледно-коричневых палаток «Киванис»; ее волосы забрасывало ветром то на затылок, то на лицо, на пылающие щеки, когда мы снова поехали наверх; и я внезапно почувствовал: те два или три года, когда она жила, а я еще нет, были ужасной, непереносимой иронией судьбы, почти проклятьем, и подумал, что это нечестно. Нечестно, что я могу подарить ей лишь поездку на колесе. Как же это несправедливо!

Потом это чувство прошло. Еще один круг завершился, и мы вновь были в самой верхней точке, и оставалось лишь удовольствие смотреть на нее и видеть, какой счастливой и какой живой, настоящей она была.

Ко мне вернулся дар речи:

– Тебе понравилось?

– Боже, да я просто в восторге. Ты меня балуешь, Дэвид.

– Поверить не могу, что ты никогда не каталась на «чертовом колесе».

– Мои родители… Я знаю, что они подумывали о том, чтобы куда-нибудь нас повезти. В парк «Палисейдз» или что-то в этом роде. Но все как-то не складывалось.

– Я слышал… обо всем. Мне очень жаль.

Вот я это и произнес.

Она кивнула.

– Понимаешь, хуже всего скучать по ним. И знать, что они уже никогда не вернутся. Просто знать это. Иногда забываешься, и кажется, будто они в отпуске, и думаешь: ну позвонили хотя бы. Скучаешь по ним. И даже забываешь, что их по-настоящему нет. Забываешь, что последние шесть месяцев вообще были. Ну разве не странно? А потом опомнишься… и сознаешь, что все по-настоящему. Они мне часто снятся. И в моих снах они живые. И все мы счастливы.

Я видел, что на глаза у нее наворачиваются слезы. Потом она улыбнулась и тряхнула головой.

– Лучше не касаться этой темы, – сказала она.

Мы висели на нижней стороне колеса, но еще двигались. Перед нами оставалось всего пять или шесть кабинок. Уже видны были люди, ожидающие своей очереди прокатиться. Заглянув через поручень, я снова увидел колечко Мег. Она перехватила мой взгляд.

– Это обручальное кольцо моей мамы, – сказала она. – Рут не нравится, что я его часто ношу. Но моя мама одобрила бы. Я его не потеряю. Никогда и ни за что.

– Красивое. Даже очень.

Она улыбнулась:

– Лучше, чем мои шрамы?

Я покраснел, но все было в порядке. Она просто подшучивала надо мной.

– Гораздо лучше.

Колесо снова продвинулось вниз. Перед нами оставалось только две кабинки. Время словно перестало существовать, но все равно колесо ехало вниз слишком быстро. Как же я не хотел, чтобы все кончилось!

– И как тебе нравится? – спросил я. – Там, у Чандлеров?

Она пожала плечами:

– Нормально. Но не как дома. Не так, как раньше было. Рут иногда… немного странная. Но вроде хорошая. – Она умолкла и добавила: – А Вуфер слегка чокнутый.

– Это еще мягко сказано.

Мы рассмеялись. Хотя слова Мег насчет Рут меня озадачили. Я припомнил сдержанность и некоторый холодок в ее голосе в тот первый день у речки.

– Посмотрим, – сказал она. – Наверное, нужно время, чтобы привыкнуть, вот и все.

Мы доехали до самого низа, до посадочной платформы. Один из «карни» поднял перекладину и придержал кабинку ногой. Я едва его заметил. Мы вышли.

– Я скажу тебе о том, что мне не нравится, – сказала она.

Мег произнесла это почти шепотом, словно боялась, что кто-то ее услышит и передаст кому-то другому, – а мы с ней как будто были союзниками, ровней или заговорщиками.

Мне это страшно понравилось. Я придвинулся ближе к ней.

– Что? – спросил я.

– Подвал, – сказала она. – Убежище это. Оно мне очень не нравится.

Глава шестая

Я знал, о чем она говорила.

Вилли Чандлер-старший, пока жил здесь, был мастером на все руки.

Умельцем – и чуток параноиком.

И, как я думаю, когда Хрущев заявил Штатам в ООН: «Мы вас похороним!», Вилли-старший буркнул что-то типа «хрен похоронишь» и устроил в своем подвале бомбоубежище.

Это была комната внутри комнаты, восемь на десять футов и шесть в высоту, обустроенная строго по правительственному техническому регламенту. Спускаешься по ступенькам из кухни, проходишь мимо банок с краской, стоящих под лестницей, проходишь сток, потом стиральную машину с сушилкой, сворачиваешь за угол, затем через тяжеленную металлическую дверь с засовами – в своей прежней жизни это была дверь промышленного холодильника для хранения мяса – и оказываешься в бетонной камере, темной и затхлой, где всегда градусов на десять холоднее, чем снаружи.

Не было там ни электрических розеток, ни патронов для лампочек.

Вилли приколотил перекладины к кухонному полу и укрепил их толстенными деревянными балками. Единственное окно, выходившее наружу, он заложил мешками с песком и закрепил изнутри полудюймовой металлической решеткой. Он притащил в убежище все необходимое: огнетушитель, радиоприемник на батарейках, топор, ломик, переносную лампу, аптечку первой помощи и бутыли с водой. Ящики с консервами были составлены рядом с печкой, работавшей на консервированном топливе «Стерно». Стояли они на прочном самодельном столе из крепкого дерева. Здесь были и будильник, и насос для накачивания матрасов, свернутых в углу.

Все это он купил и построил на зарплату молочника.

Наличествовали даже кайло и лопата – чтобы можно было откопаться после взрыва.

Единственное, что Билли не установил из списка правительственных рекомендаций, так это биотуалет.

Они ведь стоили чертовски дорого. И он свалил раньше, чем у него дошли до этого руки.

* * *

Мы играли там иногда, но все же не часто.

Это место пугало нас.

Казалось, что он выстроил здесь камеру – не убежище, чтобы не впустить кого-то снаружи, но темную яму, чтобы держать кого-то внутри.

Располагаясь посередине, убежище каким-то образом накладывало отпечаток на весь подвал. Бывало, сидишь в подвале, потягивая колу и болтая с Рут, пока она стирала белье, – и видишь этот зловещий бункер, его просевшие стены, вечно влажные, в потеках и трещинах. Словно сама стена старела и умирала.

Но иногда мы бегали туда, чтобы попугать друг друга.

Для этого он годился. Пугать друг друга. Для этого, и ни для чего больше.

И мы бегали туда совсем не часто.

Глава седьмая

– Я скажу вам, чего не хватает этому чертову карнавалу. Доброго старого хучи-ку!

Был вечер вторника, второй вечер карнавала, и Рут смотрела телевизор, наблюдая, как шайенна[7] Боди сотый раз назначают помощником шерифа и как дешевый и трусливый мэр городка цепляет значок помощника к кожаной рубашке индейца. Шайен выглядел гордым и решительным.

Рут – с пивом в одной руке и сигаретой в другой – с усталым видом сидела в большом кресле у камина, вытянув длинные ноги. Она была босой.

Вуфер, сидя на полу, посмотрел на нее:

– А что такое хучи-ку?

– Хучи-ку. Хучи-кучи[8]. Танцующие девочки. Этого не хватает, и еще цирка уродов. Когда я была маленькой, как ты, было и то и другое. А один раз я видела человека с тремя руками.

Вилли-младший посмотрел на нее:

– Не может быть.

Но было видно, что он просто-таки лопается от любопытства.

– Не спорь с матерью. Видела. Я видела человека с тремя руками. Одна была просто маленькой сосиской и росла вот отсюда.

Она подняла руку и ткнула пальцем в гладко выбритую подмышку.

– Две другие – обычные. Как у вас всех. А еще там была двухголовая корова. Ясное дело, дохлая.

Мы кружком сидели у телевизора: Вуфер на ковре возле Рут, я, Вилли и Донни на диване, а Эдди присел на корточки у самого телевизора, так что Вуферу приходилось изворачиваться, чтобы увидеть хоть что-нибудь из-за его спины.

В такие моменты можно было не опасаться Эдди. У них дома телевизора не было, и здесь он просто прилипал к экрану. А если кто и мог с ним управиться, так это Рут.

– А еще? – спросил Вилли-младший. – Что еще ты видела?

Он провел ладонью по своей белобрысой коротко подстриженной голове. Он всегда так делал. Может, это ему нравилось, но я не мог понять, что за удовольствие поглаживать набриолиненный грязный чубчик.

– В основном всякие уродцы в бутылках. Мертворожденные младенцы. Вы же знаете, что это такое? В формальдегиде. Маленькие сморщенные твари – козлята, кошки. Всякое разное. Это было очень давно. Я всего и не помню. Но был там мужчина весом пять, а то и шесть сотен фунтов. Потребовались бы усилия трех человек, чтобы его на ноги поставить. Жирнее твари я в жизни не видела и видеть не хочу.

Мы засмеялись, представив, как трое мужчин пытаются его приподнять.

Мы все знали, что Рут следит за своим весом.

– Да, скажу я вам, в мое время карнавалы были что надо!

Она вздохнула.

Выражение ее лица делалось спокойным и мечтательным, когда она вспоминала прошлое. Давно ушедшее прошлое. Нет, не до времен Вилли, а до самого ее детства. В такие вот мгновения мне нравилось смотреть на нее. Думаю, всем нам нравилось. Все морщины словно смягчались, и она становилась почти прекрасной.

– Ну что, готовы? – спросил Вуфер. Сегодняшний вечер был для него событием. Еще бы, пойти на карнавал в такой поздний час.

– Еще нет. Допивайте колу и дайте мне прикончить мое пиво.

Она сделала глубокую затяжку, задержала дым в легких и потом резко его выдохнула.

Единственным человеком, который курил так же жадно, как Рут, был отец Эдди. Она наклонила баночку с пивом и отхлебнула из нее.

– Расскажи еще про хучи-ку, – сказал Вилли. Сидя рядом со мной, он наклонился вперед и сидел сгорбившись.

По мере того как Вилли взрослел, его сутулость становилась все более заметной. Рут говорила, что если он продолжит расти и сутулиться в том же темпе, то станет горбуном. Ростом в шесть футов.

– Да, – сказал Вуфер. – На что оно было похоже? Я так и не понял.

Рут рассмеялась.

– Танцующие девушки, я же тебе сказала. Вы что, вообще ничего не знаете? Ну полуголыми танцевали. Некоторые из них.

Она подтянула выцветшее платье до середины бедер, подержала мгновение, потрясла им в нашу сторону и снова опустила.

– Юбки вот до сих пор, – сказала она. – Махонькие лифчики. И всё. Ну иногда рубин в пупке или еще что-то. И небольшие темно-красные круги, нарисованные здесь и здесь.

Она указала на соски и медленно обвела их пальцем. И посмотрела на нас:

– Ну и что вы скажете об этом?

Я почувствовал, что краснею.

Вуфер захохотал.

Вилли и Донни пристально смотрели на нее.

Эдди же не отрывался от телевизора.

Рут рассмеялась:

– Думаю, старые добрые «Киванис» не станут спонсировать такое, а? О нет, только не эти святоши. О черт, а ведь они бы хотели! Они бы еще как хотели! Но у них у всех жены. Проклятые лицемеры.

Она всегда гневно распространялась о «Киванис», или «Ротари»[9], или о чем угодно в том же роде.

Любые активисты для нее были что ком поперек горла.

Мы к этому уже привыкли.

Она допила пиво и погасила сигарету.

И встала с кресла.

– Допивайте, мальчики, – сказала она. – Пошли. Выметаемся отсюда. Мег? Мег Лафлин!

Рут прошла на кухню и выбросила пустую банку в мусорное ведро.

Внизу в холле открылась дверь, и вышла Мег, сначала как-то опасливо – и я решил, что из-за крика Рут. Потом ее взгляд остановился на мне, и она улыбнулась.

Так вот как они расселились. Мег и Сьюзан в бывшей комнате Рут. Логично, она была меньшей из двух. Но это значило, что сама Рут спит либо на раскладном диване, либо с Донни, Вуфером и Вилли-младшим. Да, интересно, что бы мои родители сказали на этот счет.

– Я иду с мальчиками за мороженым в «Мистере Софти» на ярмарке, Мегги. А ты позаботься о сестре и держись подальше от холодильника. Не хочу, чтобы ты у нас растолстела.

– Да, мэм.

Рут повернулась ко мне:

– Дэвид, – сказала она, – а знаешь, что тебе следует сделать? Пойди-ка поздоровайся с Сьюзан. Ты с ней так и не познакомился. Это некрасиво.

– Конечно.

Мег пошла через холл, я за ней следом.

Их дверь располагалась почти напротив ванной, слева, а комната мальчиков – прямо. Из-за двери слышалась негромкая музыка. Томми Эдвардс пел по радио It’s All In the Game. Мег открыла дверь, и мы вошли в комнату.

* * *

Когда тебе двенадцать, малышня – это малышня, и ничего больше. Ее просто не замечаешь, вот так-то. Они как жуки, или птички, или белки, или чья-то кошка, вышедшая прогуляться, – в общем, часть пейзажа. Если, конечно, это не кто-то типа Вуфера – его попробуй не заметить.

Сьюзан, однако, я заметил с первого мгновения.

Я знал, что девочке на кровати, которая смотрела на меня поверх номера «Screen Stories», девять лет, – Мег мне говорила об этом, – но на вид она казалась гораздо младше. Хорошо, что она лежала под одеялом, так что мне не были видны гипсовые шины на ее ногах. Она и так выглядела очень хрупкой, не говоря уж о ее переломанных костях. Но я не мог не видеть ее запястья и длинные тонкие пальцы, сжимавшие журнал.

Я невольно подумал: «Так вот что авария делает с человеком». За исключением ярко-зеленых глаз, это была почти полная противоположность Мег. Та казалась воплощением здоровья, силы и жизнелюбия, а эта – бледной тенью. Кожа девочки была белоснежной и в свете настольной лампы словно просвечивала насквозь.

Донни говорил, что она до сих пор каждый день пьет таблетки, и жаропонижающее, и антибиотики, но выздоровление все не наступало, и ходить ей до сих пор было больно.

Мне вспомнилась сказка Ганса Христиана Андерсена о маленькой русалочке, чьи ноги тоже причиняли ей боль. На иллюстрации в моей книжке она даже была немного похожа на Сьюзан. Такие же длинные светлые шелковистые волосы, такие же тонкие черты лица, такое же печальное выражение ранимости. Словно Сьюзан тоже выбросило на берег.

– Ты Дэвид? – сказала она.

Я кивнул и поздоровался.

Зеленые глаза пытливо смотрели на меня. Глаза эти были умными. И добрыми. И выглядела она сейчас и младше, и старше своих девяти лет.

– Мег говорит, что ты милый, – сказала она.

Я улыбнулся.

Она задержала на мне взгляд, улыбнулась в ответ и вернулась к своему журналу. По радио Алан Фрид гонял Little Star группы «Элегантс».

Мег наблюдала за всем этим, стоя у двери. И я не знал, что сказать.

Я спустился в холл. Похоже, меня заждались.

Я почувствовал на себе взгляд Рут и опустил глаза.

– Ну вот, – сказала она. – Теперь вы знакомы.

Глава восьмая

Через два дня после окончания карнавала мы целой компанией спали на открытом воздухе.

Ребята постарше – Лу Морино, Глен Нотт и Гарри Грей – уже несколько лет подряд теплыми летними ночами располагались лагерем у старой водонапорной башни в лесу, за стадионом Малой лиги, прихватывая с собой пару упаковок пива и сигареты, украденные в магазинчике Мерфи.

Мы-то были еще слишком малы для такого, тем более что водонапорная башня стояла на другом конце городка. Но это не мешало нам завидовать им постоянно и громогласно, пока наконец наши родители не дали добро на устройство лагеря, хотя и под присмотром – то есть у кого-нибудь на заднем дворе. Так мы и сделали.

У меня была палатка, а Тони Морино мог брать палатку своего брата Лу, когда тот ею не пользовался, так что лагерь обычно разбивали либо у меня, либо у него.

Я предпочитал свой двор. У Тони было вполне неплохо, но для полноты ощущения свободы нам хотелось выбраться как можно дальше от дома, а двор Тони для этого не слишком годился. Он спускался по склону холма, а дальше шли редкие кусты и за ними поле. Кусты и поле – что за скукотища! Да еще и спать приходилось под уклоном. А вот мой двор смотрел в густой лес, ночью страшный и темный, с тенями вязов, берез и кленов, и воздух был наполнен стрекотаньем сверчков и кваканьем лягушек на речке. Поверхность двора была ровной и гораздо более удобной для ночлега.

Но, честно говоря, не так уж много мы и спали.

По крайней мере, в ту ночь.

С самых сумерек мы валялись и травили тошнотные анекдоты из серии «Заткнись» («Мама, мама! А Билли наблевал в кастрюлю на плите!» – «Заткнись и ешь свое рагу!») и звонко хохотали, набившись вшестером в палатку, рассчитанную на четверых. Мы – то есть я, Донни, Вилли, Тони Морино, Кенни Робертсон и Эдди.

Вуфер был наказан за то, что опять играл со своими пластмассовыми солдатиками на решетке мусоросжигателя во дворе, а то бы он ревел как паровоз до тех пор, пока мы не взяли бы его с собой. Такая уж привычка была у Вуфера. Он подвешивал своих рыцарей и прочих солдатиков на решетку мусоросжигателя и наблюдал, как их руки и ноги медленно сгорают вместе с мусором, капает горящая пластмасса, игрушки растягиваются, корчатся и валит черный дым. Что уж он там себе представлял в такой дурацкой игре – понятия не имею.

Рут просто из себя выходила, когда он это делал. Игрушки стоили недешево, а плавясь, они уделывали ей всю печь.

Пива у нас не было, зато мы запаслись флягами и термосами, полными лимонада из порошка Kool-Aid, так что с питьем был порядок. Эдди стащил у своего папаши полпачки сигарет без фильтра, и мы время от времени, закрыв клапан палатки, пускали сигаретку по кругу. Потом открывали палатку и проветривали ее на случай, если моя мама заглянет с проверкой – хотя она никогда этого не делала.

Донни, лежа рядом со мной, перевернулся на другой бок, и было слышно, как батончик «Тейсти-Кейка» хрустнул под тяжестью его тела.

Вечером, когда мимо проезжал фургончик со сладостями, мы все высыпали на улицу и затарились как следует, поэтому, кто бы ни зашевелился, что-то обязательно хрустело.

Донни рассказал анекдот:

– Короче, сидит паренек в школе. Малой совсем, сидит за партой, а старенькая училка смотрит на него и видит, что он дико грустный, ну и она спрашивает: что, мол, случилось? И он воет: А-а-а! Я утром не позавтракал! Бедняжка, говорит училка. Ну ничего, не страшно, уже вот-вот и перерыв на ланч. Тогда что-нибудь поешь, хорошо? А теперь вернемся к уроку географии. Где находится Африка? И он снова воет: В постели, трахает мою мамашу. Потому-то она меня ни хрена и не покормила!

Мы посмеялись.

– Я эту хохму слышал, – сказал Эдди. – А может, читал в «Плейбое».

– О, конечно, – сказал Вилли. Он лежал по другую сторону от меня, так что до меня доносился запах его бриолина, а иногда и вонь его гнилых зубов. – Конечно, – продолжал он, – ты читал это в «Плейбое». Так же, как я трахал Дебру Пейджит[10]. Ну да.

Эдди пожал плечами. Вообще-то возражать ему было опасно, но между ними лежал Донни, а он был тяжелее Эдди фунтов на пятнадцать.

– Мой старикан покупает «Плейбой», – сказал Эдди. – Каждый месяц. Ну а я выуживаю журнал из его ящика, читаю анекдоты, просматриваю фотки голых баб и кладу журнальчик на место. И он ни черта об этом не знает. Никаких проблем.

– Надейся, что и не узнает, – отозвался Тони.

Эдди посмотрел на него. Тони жил напротив, и все мы знали, что Тони слышно, как папаша Эдди лупцует сынка.

– Серьезно? – спросил Эдди. В его голосе прозвучала угроза.

Тони словно исчез, затих, как крошка-мышь. Он был всего лишь тощим итальянским парнишкой, но пользовался некоторым уважением среди нас, потому что у него уже начали пробиваться усики.

– И ты что, видел все номера? – спросил Кенни Робертсон. – Ни хрена себе. Я слышал, в одном была Джейн Мэнсфилд[11].

– Не все, – сказал Эдди.

Он закурил сигарету, и я снова закрыл палатку.

– Но этот, с Джейн, я видел, – добавил он.

– Честно?

– Сто процентов.

Он затянулся, стараясь выглядеть дико крутым. Вилли сел, прижавшись к моей спине своим жирным обвисшим брюхом. Ему хотелось курнуть, но Эдди пока не спешил пускать сигарету по кругу.

– Самые большие сиськи из всех, что я видел, – сказал он.

– Больше, чем у Джули Лондон?[12] Больше, чем у Джун Уилкинсон?[13]

– Шутишь? Да больше, чем у Вилли! – сказал Эдди. Тут он, Донни и Тони разразились хохотом. Донни не стоило бы так веселиться, потому что у него они тоже стали прорисовываться. Небольшие мешочки жира там, где должны быть мышцы. Кенни Робертсон, похоже, не отважился присоединиться к шутникам. А Вилли сидел рядом со мной, так что и я промолчал.

– Ха. Ха. И ха, – сказал Вилли. – Так смешно, что я, на хрен, посмеяться забыл.

– О, круто сказано, – сказал Эдди. – Ты что же, до сих пор в третьем классе?

– Отсоси, – сказал Вилли.

– После твоей мамочки, урод.

– Эй, – сказал Кенни, – расскажи про Джейн Мэнсфилд. Соски на фотке видно?

– Конечно, видно. Классное тело, и эти маленькие сочные сосочки, и огромные сиськи, и задница будь здоров. А вот ноги у нее тощие.

– Да драл я ее за ногу! – сказал Донни.

– Вот и дери, – ответил Эдди. – А мне достаточно всего остального.

– Точно! – вмешался Кенни. – Боже. Сосочки и все остальное. Фантастика!

Эдди протянул ему сигарету. Он торопливо затянулся и передал ее Донни.

– Но что интересно, – сказал Кенни, – она же кинозвезда. Тогда на кой черт она вот это проделывает?

– Что «вот это»? – спросил Донни.

– Выставляет свои сиськи в журнале.

Мы все призадумались.

– Вообще-то она не кинозвезда, – сказал Донни. – Я о чем: Натали Вуд – да, кинозвезда. А Джейн Мэнсфилд, ну, типа, снялась в паре фильмов.

– Восходящая звезда? – предложил свой вариант Кенни.

– Не, – возразил Донни. – Старовата она для восходящей. Долорес Харт, она да, восходящая. Смотрел «Любить тебя»?[14] Обожаю тот момент на кладбище.

– Я тоже.

– Это с Лизабет Скотт, – встрял Вилли. – Ну и что дальше?

– Мне нравится сцена у стойки с газировкой, – сказал Кенни. – Где он поет и потом вышибает всю дурь из того козла.

– Классно, – сказал Эдди.

– В натуре, классно, – сказал Вилли.

– Ага.

– И вообще врубитесь, «Плейбой» – это не просто журнал, – сказал Донни. – Ну, короче, это ж «Плейбой»! В смысле, даже Мэрилин Монро там была. Это вообще самый великий журнал. Крутейший.

– Ты так считаешь? Круче, чем «Mad»?[15] – В голосе Кенни было явное сомнение.

– О бляха, конечно! Нет, ну «Mad» отвязный, кто спорит. Но он реально детский, врубаешься?

– А как насчет «Знаменитых монстров»?[16] – спросил Тони. Это был серьезный вопрос. «Знаменитые монстры» только недавно появились в продаже, и мы все сходили от них с ума.

– О, точно, – сказал Донни. Он сделал затяжку и улыбнулся улыбкой истинного ценителя: – А что, в «Знаменитых монстрах» голые сиськи бывают?

Мы все рассмеялись. Железная логика.

Донни передал сигарету Эдди, который сделал последнюю затяжку, погасил окурок в траве и швырнул его в лес.

Воцарилась такая тишина, когда всем нечего сказать и каждый молчит о чем-то своем.

Потом Кенни посмотрел на Донни.

– А ты настоящие когда-нибудь видел? – спросил он.

– Видел что?

– Сиськи.

– Настоящие сиськи?

– Да.

Донни рассмеялся:

– У сестры Эдди.

Это вызвало общий смех, потому что их видели все.

– Я имел в виду, у женщины.

– Не-а.

– А кто-нибудь видел? – Кенни обвел взглядом всю нашу компанию.

– Я. Мамины, – сказал Тони. Было видно, что он стесняется. – Как-то зашел в ванную, а она как раз надевала лифчик. Так что с минутку видел.

– Минутку?

– Ну ладно. Секунду.

– Ч-ч-черт. И как оно?

– Что значит «как оно»? Болван, это же была моя мама. Мадонна! Да ты просто мелкий извращенец!..

– Эй, без обид, брат.

– Ладно. О’кей. Без обид.

Но теперь все мы думали о миссис Морино. Она была полной коротконогой сицилианкой, с усами погуще, чем у Тони, но грудь у нее была довольно большой. Представлять ее было нелегко, и интересно, и слегка противно.

– Могу поспорить, у Мег сиськи классные, – сказал Вилли.

На какую-то пару секунд его фраза повисла в воздухе. И сомневаюсь, чтобы кто-то из нас продолжал думать о миссис Морино.

Донни посмотрел на брата:

– У Мег?

– Ага.

Шестеренки завращались. Но Вилли делал вид, что Донни не врубился. Явно хотел заработать очки за его счет.

– Наша кузина, болван. Мег.

Донни молча смотрел на него. И потом сказал:

– Эй, который там час?

Часы были у Кенни.

– Без четверти одиннадцать.

– Отлично!

Внезапно Донни выбрался из палатки и встал у входа. И, ухмыляясь, заглянул внутрь:

– Пошли! У меня классная идея!

Чтобы добраться от моего дома до Чандлеров, нужно было пересечь двор, пройти через живую изгородь – и ты оказывался прямо за их гаражом.

В доме Рут горел свет: в окне ванной, на кухне и в спальне Мег с Сьюзан. Мы уже поняли, что у Донни на уме. Не уверен, что мне все это понравилось, но не могу сказать, что и не понравилось.

Конечно, это было захватывающе. Нам не разрешалось вылезать из палатки. И если бы нас прихватили на этом, пришел бы конец всем нашим ночевкам на природе, да и много чему еще. С другой стороны, если нас не поймают, то это было бы куда как круче, чем ночевка у водонапорной башни. И даже лучше, чем пиво. Когда ты поддавался общему настроению, трудно было сдержаться, чтобы не захихикать.

– Стремянки у нас нет, – прошипел Эдди. – Ну и как мы это проделаем?

Донни осмотрелся.

– Береза, – сказал он.

И был прав. Слева от дома, футах в пятнадцати, росла высокая белая береза, скрюченная зимними вьюгами. Теперь она располагалась почти по центру газона, наклонившись к нескошенной траве.

– Мы не можем все залезть туда, – сказал Тони. – Она сломается.

– Будем залезать по очереди. По двое. Десять минут на каждую пару, и кто увидел, тот победил.

– Ладно. И кто первый?

– О черт, это же наше дерево. – Донни осклабился: – Мы с Вилли идем первыми.

Сперва я разозлился. Все-таки мы считались лучшими друзьями. А потом я подумал: ну и ладно. В конце концов, Вилли был его братом.

Донни рванул через газон, и Вилли потопал следом.

Дерево разветвлялось на два крепких ствола. Братья смогли улечься плечом к плечу. Перед ними открывался прекрасный вид на спальню девочек и вполне неплохой – на ванную.

Вилли вертелся, пытаясь улечься поудобнее. Было видно, в какой он ужасной форме. Ему с трудом удавалось таскать свой собственный вес. Но Донни, несмотря на свою полноту, словно бы все это время только и жил на деревьях.

Мы наблюдали за тем, как они таращатся в окна. Но посматривали и на дом, на кухонное окно, надеясь, что Рут нас не засечет.

– Мы с Тони идем следующими, – сказал Эдди. – Сколько там времени?

Кенни, прищурившись, посмотрел на часы.

– Еще пять минут.

– Зараза, – сказал Эдди. Он достал из кармана пачку «Кул» и закурил.

– Эй, – зашипел Кенни. – Они могут нас увидеть.

– Да ты, похоже, тупица, – сказал Эдди. – Я прячу сигарету в ладони. Вот так. И никто ничего не увидит.

Я пытался разглядеть в темноте лица Донни и Вилли. Интересно, увидели они что-нибудь в доме или нет? Понять было трудно, но мне казалось, что ни черта-то они не видели. Оба братца походили на пару огромных древесных наростов.

Я подумал, что дерево может и не оправиться от такой нагрузки.

До этого момента я не замечал хора лягушек и сверчков, и внезапно я его услышал. Ритмичный гул в полной тишине. Которую нарушали только глубокие затяжки Эдди да поскрипывание несчастного дерева. Над двором, загораясь и погасая, летали светлячки.

– Время, – сказал Кенни.

Эдди швырнул сигарету на землю и растоптал окурок. И потом они с Тони рванули к дереву. Пару секунд спустя они уже были на дереве, а Вилли и Донни присоединились к нам.

Дерево немного выпрямилось.

– Ну, видели что-нибудь? – спросил я.

– Ни черта, – сказал Вилли. Он выглядел раздосадованным, и это меня удивило. Как будто это была вина Мег. Словно она его обманула. Ну да ведь Вилли всегда был идиотом.

Я посмотрел на Донни. Освещение было слабым, но мне показалось, что у него такой же напряженный испытующий взгляд, каким он смотрел на Рут, когда она рассказывала об этих хучи-ку-девицах – что они носили и чего не надевали. Казалось, он изо всех сил пытается что-то понять – и расстраивается, не в силах найти ответ.

Мы молча стояли, пока Кенни не похлопал меня по плечу.

– Пора, – сказал он.

Мы подбежали к дереву, и я шлепнул Тони по лодыжке. Он соскользнул вниз.

Теперь мы ждали Эдди. Я посмотрел на Тони. Он пожал плечами и мотнул головой, уставившись в землю. Через пару минут Эдди тоже сдался, сполз с дерева и встал рядом со мной.

– Отстой, – сказал он. – Пошло оно на хрен. И ее туда же.

И они ушли.

Я ничего не понимал. Теперь и Эдди был зол.

Плевать, подумал я.

Мы полезли на дерево. Ничего сложного: раз – и уже там.

Оказавшись наверху, я ощутил прилив возбуждения. Я был в таком прекрасном настроении, что мне хотелось расхохотаться. Что-то должно произойти. Я знал, что должно. Что ж, не повезло Эдди, Донни и Вилли – значит, повезет нам. В любую секунду она может подойти к окну, и мы всё увидим.

Меня совершенно не волновало, что, подсматривая за Мег, я ее, наверное, предавал. Я даже не помнил, что она Мег. Как будто мы вообще не ее высматривали. Все было каким-то… отвлеченным. Настоящая живая девушка, а не какое-то черно-белое фото в журнале. Женское тело.

Наконец-то я его увижу.

И это главное.

Мы устроились на дереве.

Я посмотрел на Кенни. Он ухмылялся.

И я задумался: с чего это остальные парни так разозлились?

Это же было здорово! Даже то, что я боялся, было здорово. Боялся, что Рут вдруг появится на крыльце и велит нам катиться отсюда. Боялся, что Мег возникнет у окна ванной, глядя мне прямо в глаза.

Я ждал, уверенный в успехе.

Свет в ванной погас, но это было неважно. Спальня – вот на чем я сосредоточился. Именно там я ее должен увидеть.

Живьем. Голую. Плоть и кровь. И это кто-то, кого я пусть и не слишком хорошо, но знал.

Я не позволял себе даже моргнуть.

В нижней части тела, там, где я прижимался к дереву, чувствовалось легкое покалывание.

В голове непрерывно вертелась песня: «Ну-ка быстренько на кухню, к кастрюлям-сковородкам… Ты для души моей как дьявол в нейлоновых чулках…»[17] И так далее, по кругу. Обалдеть. Я лежу тут, на дереве. А она – там, в доме.

* * *

Я ждал.

Свет в спальне погас.

И внезапно весь дом погрузился во тьму.

* * *

Мне хотелось что-нибудь расколошматить.

Разнести этот дом в щепки.

* * *

Теперь я прекрасно понимал, что испытывали остальные. Понимал, почему они были злы, ужасно злы на Мег – ведь и у меня было чувство, что это ее вина, словно это она затащила нас сюда, наобещала черт-те-что, а поднесла шиш на блюдце. Я понимал, что это бессмыслица, что это попросту глупо с моей стороны, но именно так я воспринимал все в тот момент.

Сучка, подумал я.

И вот тогда я почувствовал вину. Всерьез. Потому что это было личным.

Ведь речь шла о Мег.

Я ощутил подавленность.

Словно какой-то частью своего существа я знал – не хотел верить или даже думать об этом, но знал с самого начала.

Мне никогда не светило полюбоваться этой красоткой. Все это было хренью собачьей с самого начала.

Как Эдди и сказал.

Причина этого… сложное переплетение эмоций, касавшееся Мег, девушек, да и вообще всех женщин. Даже Рут и моей мамы.

Это превосходило мое понимание, и я решил не ломать себе голову.

Осталось только уныние. И тупая боль.

– Пошли, – сказал я Кенни. Он продолжал пялиться на дом, словно не веря в то, что это случилось, словно он ждал, что свет в окнах вот-вот загорится. Но он тоже знал. Он посмотрел на меня, и я видел, что он знает.

Мы все знали.

И молча зашагали к палатке.

А там Вилли-младший – после порядком затянувшегося молчания – заговорил:

– Может, нам удастся втянуть ее в Игру, – сказал он.

* * *

Мы задумались.

С этого момента ночь стала сходить на нет.

Глава девятая

Я был во дворе, где пытался завести большущую красную газонокосилку. Майка пропотела насквозь, потому что проклятую железяку завести труднее, чем лодочный мотор. Вдруг раздался крик Рут. Она орала как резаная – и в ее голосе слышалась дикая ярость.

О господи!

Я выпустил из рук шнур и поднял голову.

Такое бешенство звучало в голосе мамы, когда она выходила из себя, что случалось не часто, несмотря на открытую войну с отцом. И уж тогда – спасайся, кто может. Но Рут если и злилась – а злилась она обычно на Вуфера, – то просто смотрела на него блестящими от ярости глазами, крепко сжав губы, пока тот не затыкался или не прекращал идиотничать. И взгляд этот был невероятно устрашающим.

Мы пробовали смеха ради подражать ей – Донни, Вилли и я, – но когда сама Рут смотрела так, всем было не до смеха.

Я был доволен тем, что появился повод прекратить борьбу с косилкой, и обошел гараж, выйдя на ту сторону, откуда видно было их двор. На веревке колыхалось выстиранное белье. Рут стояла на крыльце, уперев руки в бедра, и не нужно было слышать ее, чтобы понять: она взбешена всерьез.

– Ах ты, говно тупое! – сказала она.

И доложу вам, меня это поразило.

Конечно, Рут умела ругаться не хуже пьяного матроса. Это была одна из причин нашей симпатии к ней. Ее муж, «смазливый ирландский ублюдок», он же «тупой ирландский сукин сын», и Джон Ленц, мэр нашего городка – и, как мы подозревали, ее бывший любовник, – регулярно попадали под канонаду ее проклятий.

Впрочем, под раздачу время от времени попадал каждый.

Но дело в том, что это всегда произносилось просто так, ради крепкого словца, за которым не было реального гнева. Лишь ради хохмы – и все мы смеялись от души.

Именно таким языком Рут и пропесочивала своих знакомых.

Так же как и мы. Наши друзья все были ушлепки, подонки, толстожопые дебилы. А мамаши их питались мухами на смердящей падали.

Но на сей раз все было по-другому. Она сказала «говно» и имела в виду именно «говно».

Что же Мег такого натворила?

* * *

Я посмотрел в сторону нашего крыльца и открытой сетчатой двери. Я очень надеялся, что мамы нет на кухне, что она ничего не слышала. Мама не одобряла поведение Рут, а у меня и так хватало неприятностей из-за того, что я подолгу торчал у Чандлеров.

Но мне повезло. Мамы не было видно.

Я перевел взгляд на Рут. Она ничего больше не сказала, да и не надо было. Выражение ее лица было красноречивее любых слов.

У меня возникло странное чувство, словно я снова шпионю, уже второй раз за два дня. Но мне и впрямь приходилось шпионить. Ни в коем случае нельзя было попасться ей на глаза, тем более в нынешнем ее состоянии. Это лишь утяжелило бы груз ее унижения. Я прижался к гаражу и выглянул на долю секунды, надеясь, что Рут не смотрит в мою сторону. Она и не смотрела.

Но их гараж закрывал мне весь обзор, так что я не мог понять, в чем там дело. Я ждал, когда появится Мег, чтобы посмотреть, как она отреагирует на «тупое говно».

И тут меня ждал еще один сюрприз.

Потому что это была не Мег.

Это была Сьюзан.

Видимо, она пыталась помочь со стиркой. Но прошлой ночью лил дождь, и, похоже, Сьюзан выронила что-то из белоснежного белья Рут прямо в грязь неухоженного газона. Мне были видны черные пятна на белье, которое она держала в руках – может, простыню, может, пару наволочек.

И она плакала, она горько плакала, а все ее тело тряслось, когда она шла к Рут, стоявшей на крыльце неподвижно, как изваяние.

Душераздирающая картина: миниатюрная девочка с ортопедическими скобами на ногах и руках пытается управиться с одной маленькой стопкой белья, зажатой под мышкой. Мне было ее страшно жаль.

В конце концов, я думаю, сжалилась и Рут.

Потому что она спустилась с крыльца, забрала у Сьюзан белье и остановилась на мгновение, глядя на бедную девчонку, которая плакала и дрожала, уставившись в землю. Постепенно напряжение Рут сошло на нет, она подняла руку и осторожно положила ладонь на плечо Сьюзан. Потом развернулась и зашагала к дому.

И в самый последний момент, когда они уже поднялись на крыльцо, Рут посмотрела в мою сторону. Я мгновенно отпрянул и прижался спиной к гаражу.

Но я готов поклясться, что видел то, что видел до этого.

По прошествии времени увиденное тогда стало казаться мне важным. Теперь я пытаюсь во всем этом разобраться.

* * *

Рут выглядела очень усталой. Словно вспышка гнева выжала из нее все соки. А может быть, то, что я увидел, было всего лишь небольшой частью чего-то другого – чего-то большего – чего-то, что долгое время оставалось для меня незамеченным, а в тот день взорвалось, словно крещендо на долгоиграющей пластинке.

Но то, другое, увиденное мною тогда, не дает мне покоя и ставит меня в тупик по сей день.

Даже тогда это меня озадачило.

За секунду до того, как я отпрянул назад, когда Рут, измученная, даже исхудалая, с рукой на плече Сьюзан повернулась ко мне – именно в тот миг, когда она повернулась, я увидел.

И готов поклясться – она тоже плакала.

* * *

Но вот вопрос: по ком?

Глава десятая

Потом появились гусеницы коконопрядов.

Случилось это за одну ночь. Еще вчера деревья были чистыми и здоровыми, а день спустя они уже были увешаны белыми мешочками из паутины. На дне этих мешочков смутно виднелось что-то темное и нездоровое. А посмотришь ближе, так увидишь, как оно там шевелится.

– Спалим их к черту, – сказала Рут.

Мы стояли у них во дворе рядом с березой: Вуфер, Донни, Вилли, Мег, я и Рут в старом синем халате с глубокими карманами. Было десять утра, и Мег только что закончила свою работу по дому. Под левым глазом у нее осталось маленькое пятнышко грязи.

– Так, мальчики, соберите веток, – сказала Рут. – Длинных, и потолще. И смотрите, срезайте зеленые, чтобы не горели. Мег, принеси сумку с тряпьем из подвала.

Рут, щурясь в свете утреннего солнца, оценивала причиненный ущерб. Половина деревьев во дворе, в том числе и наша береза, уже были увешаны мешочками-гнездами, некоторые всего лишь с бейсбольный мячик, другие, однако, размером с хозяйственную сумку. А лес просто кишел ими.

– Гаденыши. В считаные минуты обожрут деревья догола.

Мег ушла в дом, а мы отправились в лес на поиски подходящих ветвей. У Донни был топорик, мы нарезали побегов, очистили их от коры и разрубили примерно пополам. С этим мы справились быстро.

Когда мы вернулись, Рут и Мег были в гараже, окуная тряпки в керосин. Мы обернули этими тряпками нарубленные ветки, и Рут обвязала их бельевой веревкой. Потом мы снова пропитали их керосином.

Рут дала по ветке каждому из нас.

– Покажу вам, как это делается, – сказала она. – А дальше справитесь сами. Главное, не подпалите лес.

Это было ужасно по-взрослому!

Рут доверяла нам работать с огнем, с факелами.

Мама никогда бы нам такого не позволила.

Вслед за Рут мы отправились во двор. Думаю, мы выглядели как толпа крестьян, собирающихся сжечь монстра Франкенштейна, с незажженными факелами, которые мы несли, подняв вверх. Правда, вели мы себя не слишком по-взрослому. Мы словно маршировали на вечеринку, гордые и дурашливые человечки. Все, кроме Мег, которая отнеслась ко всему очень серьезно. Вилли взял Вуфера в «замок» и начал костяшками пальцев елозить по его голове – прием, который мы слизали у трехсотфунтового Калхоуна, звезды фильма Big Splash. Мы с Донни бок о бок шагали позади, делая отмашку факелами, словно пара тамбурмажоров. И еще мы хихикали, как идиоты. Рут, похоже, была не против.

Когда мы подошли к березе, Рут достала из кармана халата коробу спичек.

Гнездо гусениц на березе было внушительным.

– С этим я расправлюсь сама, – сказала Рут. – А вы учитесь.

Она зажгла факел и обождала, пока пламя чуток поутихнет.

– И осторожнее, – сказала она. – Чтобы не спалить дерево.

Она поднесла факел к гнезду.

Мешок начал плавиться.

Он не горел. Он плавился так, как плавится пенопласт, скукоживаясь и чернея. Мешок был плотным, многослойным, но плавился он быстро.

И внезапно оттуда посыпались все эти корчащиеся извивающиеся тельца – жирные черные гусеницы, – дымясь и потрескивая.

Казалось, если прислушаться хорошенько, можно было слышать их вопли.

Их, наверное, были сотни в одном только этом гнезде. Один слой паутины прогорал, обнажая следующий, и гусениц не становилось меньше. Они падали к нашим ногам, как черный дождь.

И тут Рут наткнулась на главную жилу.

Словно сгусток живой смолы размером с бейсбольный мяч упал прямо на факел, разваливаясь на лету.

Факел зашипел. На секунду казалось, что он погаснет, но он разгорелся снова, сжигая всех гаденышей, прилепившихся к нему.

– Твою мать! – вырвалось у Вуфера.

Рут посмотрела на него.

– Прости, – сказал он. Но продолжал таращить круглые от ужаса глаза.

Честно говоря, это и впрямь было невероятное зрелище. Такой бойни я никогда не видел. Ошпаривать муравьев на крыльце было детской забавой в сравнении с этим. Муравьи – мелкие, ничтожные существа. Когда льешь на них кипяток, они просто сворачиваются и дохнут. А здесь некоторые гусеницы были с дюйм длиной. Они извивались и корчились – им явно хотелось жить. Я посмотрел на землю. Все было усыпано жирными червями. Большинство уже сдохли, но многие еще были живы и пытались уползти куда угодно.

– А с этими что делать? – спросил я.

– Да плевать на них, – сказала Рут. – Сами сдохнут. Или птицы их слопают.

Она рассмеялась:

– Мы открыли духовку, когда они еще не были готовы. Не пропеклись как следует.

– Ну сейчас-то поджарились, – сказал Вилли.

– А вот взять булыжник, – сказал Вуфер, – и передавить их всех!

– Слушай, когда я говорю. Оставь их, – сказала Рут.

Она снова полезла в карман:

– Вот, держите.

И стала раздавать нам коробки спичек.

– И запомните: чтобы во дворе гаденышей не осталось. А в лес не суйтесь. Лес сам о себе позаботится.

Мы взяли спички. Все, кроме Мег.

– Я не хочу, – сказала она.

– Что?

Рут протягивала Мег коробку спичек.

– Я… не хочу. Я лучше закончу стирку, хорошо? А это… это…

Она посмотрела под ноги, где валялись обгоревшие дохлые гусеницы, а живые расползались кто куда. Мег побледнела.

– Что? – сказала Рут. – Это отвратительно? Тебя покоробило, милочка?

– Нет. Я просто не хочу…

Рут рассмеялась.

– Да чтоб меня черт побрал! Только посмотрите, мальчики, – сказала она. – Чтоб меня черт побрал!

Она по-прежнему улыбалась, но лицо ее застыло как камень. Это напугало меня, и я невольно вспомнил тот день с Сьюзан. Словно она все утро была как ружье, готовое выстрелить, но ни мы, ни Мег этого не замечали. Мы были слишком заняты и слишком возбуждены.

– Так, поглядите-ка, – сказала она. – У нас тут урок женственности.

Она подошла ближе.

– Мег брезгует. Вы же понимаете, как девочки брезгуют, а, мальчики? Леди часто брезгуют. А Мег у нас леди. Да еще какая!

И внезапно издевка в ее голосе сменилась яростью:

– Ну а кто же тогда, во имя господне, я, Мегги? Ты считаешь, что я не леди? Думаешь, леди не обязаны делать то, что приходится делать? Могут не очищать свой проклятый двор от трижды проклятых гаденышей?

Мег была сбита с толку. Неудивительно – все произошло так быстро.

– Нет, я…

– Да уж, лучше сказать «нет», дорогуша! Мне не нужны такие намеки от соплячки в маечке, которая еще умываться толком не научилась! Ты поняла?

– Да, мэм.

Она отступила на шаг.

Похоже, это немного охладило ярость Рут. Она сделала глубокий вдох.

– Ладно. Давай, катись вниз. Возвращайся к стирке. И позовешь меня, когда закончишь. У меня для тебя будет кое-что еще.

– Да, мэм.

Она повернулась к дому, и на лице Рут снова появилась улыбка.

– Мои мальчики справятся здесь, – сказала она. – Верно, ребята?

Я кивнул. В эту минуту я лишился дара речи. Все мы молчали. Рут казалась столь царственно-властной, самим воплощением Справедливости, что я испытал какой-то благоговейный трепет.

Она погладила Вуфера по голове.

Я посмотрел на Мег. Она шла к дому с опущенной головой и терла лицо, пытаясь уничтожить пятнышко копоти, о котором разглагольствовала Рут.

А та обняла меня за плечи и развернула лицом к вязам, росшим в глубине двора. Я вдыхал ее запах: запах мыла, керосина, сигарет и чисто вымытых волос.

– Мои мальчики справятся, – повторила она. И в голосе ее снова звучала нежность.

Глава одиннадцатая

К часу дня мы спалили все гнезда гусениц во дворе Чандлеров. Рут оказалась права – у птиц сегодня был пир горой.

Я насквозь провонял керосином.

Мне страшно хотелось есть, я готов был убить за тарелку горячей еды, но согласился бы и на сэндвич с вареной колбасой.

Я отправился домой.

Умылся на кухне и соорудил себе сэндвич.

Мама гладила в гостиной, негромко подпевая пластинке с мюзиклом The Music Man, на который они с отцом ездили в прошлом году в Нью-Йорк, еще до того, как у них разразился скандал из-за – как я дума, – очередной папиной интрижки. У отца хватало возможностей завести роман на стороне, и он не упускал ни одной из них. Папа был совладельцем бара и ресторана «Орлиное гнездо», так что дамочек он снимал и поздно ночью, и сразу после открытия.

Но, думаю, мама на минуту обо всем этом забыла, вспоминая хорошие времена с профессором Гарольдом Хиллом[18] и его компанией.

Я ненавидел этот проклятый мюзикл.

Я заперся в своей комнате и какое-то время листал потрепанные номера журналов и комиксов, однако не нашел в них ничего интересного и решил снова отправиться к Чандлерам.

Я зашел с заднего двора и увидел на пороге Мег. Она выколачивала коврики из гостиной. Заметила меня и поманила рукой.

На мгновение мне стало неловко – возникло чувство некой раздвоенной лояльности.

С одной стороны, если Мег была у Рут в черном списке, то, наверное, не без причины.

С другой стороны, я хорошо помнил и катание на «чертовом колесе», и то утро на Большом Камне.

Она аккуратно развесила коврики на железных перилах и спустилась по ступенькам, идя мне навстречу. Пятнышка на ее лице уже не было, но на ней по-прежнему была желтая грязная футболка и старые шорты Донни. А волосы полны пыли.

Мег взяла меня за руку и молча повела за дом, подальше от кухонного окна.

– Я не понимаю… – сказала она.

Ее что-то всерьез беспокоило.

– Почему они так не любят меня, Дэвид?

Этого я не ожидал.

– Кто, Чандлеры?

– Да.

Она смотрела на меня в упор.

– Да брось. Ты им нравишься.

– Нет. Они меня не любят. То есть я делаю все, что могу, чтобы им понравиться. Делаю любую работу. Пытаюсь поговорить с ними, узнать их получше, дать им возможность узнать меня, но им, похоже, это не нужно. Как будто они хотят не любить меня. Как будто так для них лучше.

Я смутился. Все-таки мы говорили о моих друзьях.

– Слушай, – сказал я, – ладно, Рут разозлилась на тебя. Я не знаю почему. Может, у нее просто плохой день. Но ведь больше никто на тебя не злился. Ни Вилли, ни Вуфер, ни Донни.

Она мотнула головой:

– Ты не понимаешь. Вилли, Вуфер и Донни не злятся. Дело не в этом. Просто они как будто меня не видят. Словно я не существую. Словно я пустое место. Заговариваю с ним, они буркнут что-нибудь и отойдут. Но когда они меня замечают… с этим что-то не так. То, как они смотрят на меня. И Рут…

Она уже завелась, и теперь ее было не остановить.

– Рут ненавидит меня! И меня, и Сьюзан, нас обеих. Ты просто не видишь. Ты думаешь, это просто один этот раз, но нет. Я вкалываю на нее целыми днями, и она всегда недовольна, все не так, она сделала бы это иначе. Я знаю, она думает, что я тупая, ленивая уродина…

– Уродина? – Ну уж это было чересчур.

Она кивнула.

– Раньше я себя не считала уродливой, но сейчас я не знаю, что и думать. Дэвид, ты ведь знаком с этими людьми практически всю жизнь, так?

– Ну да.

– Так почему? Что я такого сделала? Когда ложусь спать, только об этом и думаю. Раньше мы с Сьюзан были счастливы. Знаешь, до того, как мы приехали сюда, я рисовала. Ничего особенного, просто акварели, по настроению. Не думаю, что они были такими уж замечательными. Но маме они нравились. И Сьюзан нравились, и моим преподавателям. У меня до сих пор сохранились краски и кисти, но я не могу больше заниматься этим. И знаешь почему? Потому что я знаю, что Рут сделала бы, что бы она подумала. И что сказала бы. Она просто посмотрела бы на меня так, что я поняла бы, какая я дура, потому что напрасно трачу время.

Я покачал головой. Это была не та Рут, которую я знал. Я видел, что Вилли, Вуфер и Донни ведут себя странно, оказываясь рядом с Мег – ну так она же девочка, в конце концов. Но Рут всегда была добра к нам. В отличие от других мам в нашем квартале, она всегда находила для нас время. Ее двери всегда были открыты. Она угощала нас колой, сэндвичами, печеньем, а иногда и пивом. Нет, это была полная чепуха, и я ей так и сказал:

– Брось. Рут так бы себя не вела. Вот попробуй. Нарисуй одну для нее. Акварель – для нее. Могу поспорить, ей бы это понравилось. Может, она просто не привыкла к девочкам в доме, а? Может, ей нужно время. Сделай. Нарисуй акварель для нее.

Мег задумалась. И потом сказала:

– Я не могу. Честно.

Какое-то время мы стояли молча. Ее трясло. Я понял: что бы там ни было, а для Мег это серьезно.

Внезапно меня осенило:

– А что насчет меня? Ты могла бы нарисовать что-то для меня?

Вот так, не раздумывая, безо всякого плана – да у меня и не хватило бы смелости специально просить ее об этом. Но тут было другое дело.

Она просияла:

– А ты и вправду хочешь?

– Конечно. Очень хочу.

Она смотрела на меня, пока я не отвел взгляд. И потом улыбнулась:

– Ладно. Я нарисую, Дэвид.

Она почти вернулась в свое обычное состояние. Боже мой! Как же мне нравилась ее улыбка! И тут я услышал скрип открывающейся двери.

– Мег?

Это была Рут.

– Я лучше пойду, – сказала Мег.

Она взяла меня за руку и стиснула. Камни обручального кольца ее мамы кололи мне ладонь. Я покраснел.

– Нарисую, – сказал она. И скрылась за углом.

Глава двенадцатая

Она, наверное, сразу принялась за дело. Весь следующий день лил дождь, и я сидел в своей комнате, читая «В поисках Брайди Мерфи» и слушая радио, пока не решил, что кого-нибудь убью, если долбаный Доменико Модуньо еще хоть раз затянет свою «Воларе». После ужина мы с мамой сидели в гостиной у телевизора, когда в дверь постучала Мег.

Мама встала. Я пошел за ней, прихватив по дороге бутылочку колы из холодильника.

Мег, в желтом дождевике и с мокрыми волосами, улыбалась, стоя на пороге. Мама пригласила ее в дом.

– Я не могу зайти, – сказала Мег.

– Глупости, – сказала мама.

– Нет, серьезно, – сказала Мег. – Я пришла передать вам вот это. От миссис Чандлер.

Она вручила маме мокрый коричневый пакет с бутылкой молока. Рут и мама не особо общались, но они все-таки были соседями, а соседи иногда занимали друг у друга разные мелочи.

Мама взяла пакет и кивнула:

– Передай миссис Чандлер спасибо.

– Передам.

И тут Мег вытащила что-то из-под складок дождевика, посмотрела на меня и расцвела в улыбке.

– А это тебе, – сказала она.

И вручила мне мою картину.

Она была завернута в листы плотной копировальной бумаги, сверху и снизу прихваченные скотчем. Сквозь нее просматривались линии и цвета, но формы объектов рассмотреть было нельзя.

Прежде чем я успел поблагодарить ее, она сказала: «Пока», помахала рукой и шагнула в дождь, закрыв за собой дверь.

– Ну-ну, – сказал мама, теперь тоже улыбаясь, – и что же у нас тут?

– Думаю, картина, – сказал я.

Я стоял с колой в одной руке и с картиной Мег в другой, прекрасно зная, что подумала моя мама.

В ее мыслях наверняка было слово «очаровательно».

– Ты собираешься ее открыть или нет?

– Да, конечно. Сейчас.

Я отставил колу и повернулся к маме спиной, отдирая липкую ленту. Потом снял обертку.

Я чувствовал, что мама заглядывает мне через плечо, но то, что я увидел, вытеснило все прочие мысли.

– Это по-настоящему здорово, – удивилась мама. – Это на самом деле очень, очень хорошо! А эта девочка ничего себе.

Да, это было действительно здорово. Я не критик, но чтобы оценить картину, и не нужно было быть им. Сначала она сделала набросок тушью, на нем какие-то линии были широкими и смелыми, а какие-то – тонкими, даже деликатными. Цвета были бледными – смытая акварель всего лишь с намеком на цвет, – но очень точными и живыми. Во многих местах краски вовсе не было, и белая бумага создавала впечатление яркого солнечного дня.

На картине мальчик у ручья лежал лицом вниз на большом плоском камне. Он смотрел в воду, а вокруг были небо и деревья.

Глава тринадцатая

Я отнес картину в «Собачью будку», чтобы ее вставили в рамку. «Собачья будка» была зоомагазином. Теперь здесь располагался и магазин товаров для хобби. На витрине у них были выставлены фотографии щенков гончей, а внутри лежали луки и стрелы, обручи хула-хуп, наборы для моделей. В глубине магазина расположилась мастерская по изготовлению рамок. В центре поселились рыбки, змеи и канарейки. Продавец посмотрел и сказал:

– Неплохо.

– Могу я забрать ее завтра?

– А что, похоже, что у нас тут дел невпроворот?

Посетителей не было совсем. Сетевой магазин «Для ребят от Харрисона» на Десятом шоссе переманил всех покупателей.

– Можешь забрать сегодня. Приходи в половине пятого.

Уже в четверть пятого я был в магазине. На пятнадцать минут раньше оговоренного, но работа уже была готова – красивая сосновая рамка, окрашенная под красное дерево. Продавец завернул ее в коричневую бумагу.

Картина идеально поместилась в заднюю корзину моего велосипеда. Когда я вернулся, было уже время ужина, так что мне пришлось съесть тушеное мясо с зеленой фасолью и картофельным пюре. Потом – вынести мусор.

И только после этого я отправился к Чандлерам.

Телевизор орал вовсю: тема из «Папа знает лучше», самый мой нелюбимый сериал. На экране в миллионный раз красовались и сияли улыбками Кэти, Бад и Бетти. Пахло сосисками, бобами и квашеной капустой. Рут сидела в своем кресле, положив ноги на пуф. Донни и Вилли растянулись на диване. Вуфер валялся на животе так близко к телевизору, что впору было встревожиться насчет его слуха. Сьюзан смотрела шоу, сидя на стуле в столовой, а Мег мыла посуду на кухне.

Сьюзан улыбнулась мне. Донни просто помахал рукой и снова уткнулся в телевизор.

– Боже, – сказал я. – Хоть бы встал кто-нибудь.

– Что у тебя там, приятель? – спросил Донни.

Я поднял картину, завернутую в коричневую бумагу.

– Пластинки Марио Ланцы, как ты и просил.

Он рассмеялся:

– Урод.

Теперь и Рут смотрела на меня.

Я решил с ходу брать быка за рога.

Шум воды на кухне прекратился. Я повернулся и увидел Мег, которая внимательно наблюдала за мной, вытирая руки о фартук. Я улыбнулся ей и подумал, что она сразу поняла, что я собираюсь сделать.

– Рут?

– Да? Ральфи, прикрути звук. Вот так. Что скажешь, Дэви?

Я подошел к ней. Оглянулся на Мег. Она шла ко мне через столовую, мотая головой. Губы ее беззвучно сложились в слово «нет».

Ясно: она просто стеснялась. Рут увидит картину, и всё устаканится.

– Рут, – сказал я, – это от Мег.

И протянул ей сверток.

Она улыбнулась мне, а потом и Мег и взяла у меня сверток. Вуфер убавил звук настолько, что можно было слышать шелест жесткой оберточной бумаги, когда Рут распаковывала сверток. Бумага упала на пол. Рут смотрела на картину.

– Мег, – сказала она, – где ты взяла деньги на это?

Видно было, что она в восторге. Я рассмеялся.

– Заплатить пришлось только за раму, – сказал я. – Она нарисовала это для тебя.

– Она нарисовала? Мег?

Я кивнул.

Донни, Вуфер и Вилли столпились вокруг Рут, чтобы посмотреть.

Сьюзан соскользнула со стула.

– Как красиво! – сказала она.

Я бросил взгляд на Мег. Ее лицо выражало одновременно и обеспокоенность, и надежду.

Рут смотрела на картину. Казалось, что она пялится на нее целую вечность.

Потом она сказала:

– Ну уж нет. Это не для меня. Не надо меня разыгрывать. Она нарисовала ее для тебя, Дэви.

Она улыбнулась, но какой-то странной улыбкой. Теперь и я забеспокоился.

– Посмотри сам. Мальчик на камне. Конечно, это для тебя.

Рут протянула мне картину.

– Мне она не нужна, – сказала она.

Я растерялся. Мне никогда не приходило в голову, что Рут может отказаться принять подарок. Добрых пару секунд я вообще не знал, что делать. Просто стоял с картиной в руках и смотрел на нее. Это была прекрасная работа.

Я попытался объясниться:

– Но она правда рисовалась для тебя, Рут. Честное слово. Мы с ней говорили об этом. И Мег хотела нарисовать что-то для тебя, но она…

– Дэвид.

Мег. Я запутался еще больше, потому что это прозвучало как предостережение.

Я едва не разозлился. Я по уши увяз во всей этой передряге, а Мег не позволяла мне из нее выбраться.

А Рут просто улыбнулась. И потом обвела взглядом Вилли, Вуфера и Донни:

– Вот вам урок, мальчики. Запомните его хорошенько. Это важно. Такая малость – всего лишь быть любезным с женщиной, – и она все для вас сделает. Вот наш Дэви был любезен с Мег и получил от нее картину. Красивую картину. Получил, верно, Дэви? Но это все, что ты получил? Понятно, ты еще маловат, ну да кто знает…

Я густо покраснел и рассмеялся:

– Да ладно тебе, Рут.

– Скажу еще раз: кто его знает. Девочки же такие простушки! Пообещай им какой-нибудь пустяк – и получишь все, что хочешь. И когда захочешь. Я знаю, что говорю. Взять хоть вашего отца, Вилли-старшего. Когда мы только планировали пожениться, он собирался завести собственную компанию. Целую эскадру грузовиков-молоковозов. Начать с одного и шаг за шагом продвигаться все выше и выше. Я должна была помочь ему с бухгалтерией, что я уже делала на Говард-авеню во время войны. Заправляла целым заводом! Мы должны были стать богаче, чем мои родители в Морристоне, а они были богаты по-настоящему, уж поверьте мне. Ну? И что я получила в итоге? Ничего. Ни хрена вообще. Вы трое повыскакивали на свет божий, раз-два-три, а этот ирландский ублюдок растворился черт знает где. А я осталась с тремя голодными ртами. Теперь добавились еще два. И потому говорю вам, девчонки – дуры. Вертеть ими легче легкого. Простофили все до единой.

Пройдя мимо меня, она приблизилась к Мег, обняла ее за плечи и потом повернулась к нам.

– Забери эту картину, – сказала Рут. – Я знаю, ты нарисовала ее для Дэвида, и даже не пытайся убедить меня, что это не так. Но мне интересно: что ты с этого собиралась получить? Что, по-твоему, этот мальчик мог бы тебе дать? О, Дэви славный парнишка. Лучше многих других. Несомненно. Но, дорогуша, он не даст тебе ничего! А если ты думаешь иначе, тебя ждет еще одна неожиданность. Я уже говорила: надеюсь, картина – это все, что ты ему дала, я надеюсь, что на этом ты и остановишься. Я говорю это для твоего же блага. Потому что вот здесь, внизу, у тебя есть кое-что, чего хотят все мужчины, и это вовсе не какие-то картинки!

Губы Мег начали дрожать, и я понял, что она вот-вот расплачется. Но меня, верьте или нет, распирал смех. Да и Донни тоже. Все было до абсурда нелепо, однако то, что сказала Рут о «картинках», было просто странно.

Она еще сильнее сжала плечи Мег.

– А если ты даешь им то, чего они хотят, то ты просто шлюха. Ты знаешь, что такое шлюха? А ты, Сьюзан? Ну ты-то, конечно, не знаешь. Ты еще слишком мала. Так вот, шлюха – это девица, которая раздвигает ноги, чтобы мужчина мог проскользнуть туда, куда ему надо. Вуфер, прекрати скалиться как идиот. А каждая шлюха заслуживает хорошей трепки. С этим любой согласится. И я предупреждаю тебя, дорогуша, будешь погуливать в моем доме – я тебя как танк раскатаю.

Рут отпустила Мег и прошла на кухню. Открыла дверцу холодильника.

– Ну, – сказала она, – кто-нибудь хочет пивка?

Указала рукой на картину:

– Все равно как-то бледновато, – сказала она. – Вам не кажется?

И потянулась за упаковкой пива.

Глава четырнадцатая

В те времена, чтобы голова пошла кругом, мне хватало две баночки пива. Я шел домой неспешно, уже навеселе, по обыкновению напоминая себе, что должен молчать как рыба – ни слова родителям. Впрочем, это было излишним – скорее я бы палец себе отрубил.

Остаток вечера – после того как Рут закончила читать нам нотацию – прошел без особых происшествий. Мег удалилась в туалет и вернулась с таким видом, словно ничего и не случилось. Глаза ее были сухими, лицо – непроницаемым. Мы смотрели шоу Дэнни Томаса, потягивали пиво, а во время рекламы я договорился с Вилли и Донни отправиться в субботу на боулинг. Я пытался перехватить взгляд Мег, но она не смотрела в мою сторону. Когда пиво было допито, я пошел домой.

Картину я повесил в своей комнате рядом с зеркалом.

Но меня не покидало какое-то странное чувство. Я никогда не слышал, чтобы кто-либо вслух произнес слово «шлюха», хотя и знал, что это значит. Знал, потому что разок стащил у мамы и пролистал Peyton Place[19]. Я подумал: а сестра Эдди, Дениз, тянет на это определение или она для него слишком юна? Я помнил ее голой, привязанной к дереву, помнил ее крупные мягкие соски. И то, как она то смеялась, то плакала – иногда одновременно. Помнил складки плоти между ее ног.

И подумал о Мег.

Лежа на кровати, я думал: до чего же легко ранить человека. Не обязательно физически. Достаточно просто изо всех сил пнуть что-то, что для него дорого.

Я бы тоже смог, если бы захотел.

Люди – ранимые существа.

Я подумал о своих родителях. Ведь они только и делали, что пинали друг друга. Да с таким постоянством, что я, находясь меж двух огней, умудрялся не принимать ничью сторону.

Как правило, мелочи, но гора обид неуклонно росла.

Я никак не мог уснуть. Родители спали в соседней комнате, отец, как всегда, храпел. Я встал и отправился на кухню за колой. Потом прошел в гостиную и сел на диван, не включая свет.

Было далеко за полночь.

Ночь стояла теплая и безветренная. Родители по привычке оставили все окна открытыми.

Сквозь москитную сетку я мог видеть гостиную Чандлеров. У них до сих пор горел свет. Окна тоже были открыты, и я слышал их голоса. Я не мог толком разобрать слова, но точно знал, кто говорит. Вилли. Рут. Потом Мег. Донни. Даже Вуфер все еще не спал – его голос, высокий, с визгливым, как у девчонки, смехом, нельзя было не распознать.

Все остальные что-то кричали.

– …для какого-то мальчишки! – услышал я слова Рут. Потом ее голос утонул в общем гаме.

Я видел, как Мег подошла к окну. Она указывала на что-то пальцем, крича и прямо-таки содрогаясь от гнева.

– Не будешь! – выкрикнула она.

И тогда Рут произнесла что-то низким голосом. Слов было не разобрать, но это больше походило на утробное рычание, ей-богу. Внезапно Мег словно надломилась. Согнулась и расплакалась.

Сразу же чья-то рука метнулась вперед и влепила Мег пощечину.

Пощечина была настолько сильной, что Мег отскочила от окна. Теперь я ее не видел.

Зато появился Вилли.

Он двигался в ее сторону. Медленно.

Как будто крался за Мег.

– Достаточно! – услышал я голос Рут. Наверное, она хотела, чтобы Вилли оставил Мег в покое.

На какое-то мгновение все замерли.

Затем фигуры стали появляться и исчезать, дрейфуя мимо окна, наполненные злостью и мраком. Вилли, Вуфер, Донни, Рут и Мегги, которая не то подбирала что-то с пола, не то переставляла стулья. Постепенно все они исчезли из поля зрения. Ни голосов, ни разговоров. Сьюзан была единственной, кого я не видел.

Я продолжал слежку.

Свет погас. Слабое освещение осталось только в спальнях. А потом и там погас свет, и дом Чандлеров, как и наш, погрузился в темноту.

Глава пятнадцатая

В субботу в боулинг-зале Кенни Робертсон не сумел сбить седьмой кегль в десятом подходе, закончив игру со ста семью очками. Кенни был тощеньким и потому вкладывал каждый фунт своего веса в очередной бросок, отчего шар катился сумасшедшими зигзагами. Он подошел к нам, вытирая лоб удачливым платком своего папаши, который в этот день оказался не таким уж удачливым.

Он сел между мной и Вилли за доской для подсчета очков. Мы наблюдали за Донни, который как раз подходил к своей любимой дорожке.

– Придумали что-нибудь? – спросил он Вилли. – Ну насчет того, чтобы завлечь Мег в Игру?

Вилли улыбался. Похоже, он был вполне доволен собой. Сейчас он мог выбить полтораста очков, а такое нечасто случается. Вилли помотал головой.

– У нас теперь своя Игра, – сказал он.

Глава шестнадцатая

Когда я остался ночевать у Чандлеров, вдоволь подурачившись и отправив Вуфера спать, мы сидели и трепались.

Болтали в основном мы с Донни. Вилли обычно нечего было сказать, а если он и открывал рот, то лишь для того, чтобы ляпнуть очередную глупость. Но Донни был башковитым пацаном, и, как я уже говорил, для меня он оказывался ближе всех к тому, что называется «лучшим другом». Мы трепались обо всем: о школе и девочках, о ребятах из музыкального шоу American Band-Stand, о неисчерпаемых тайнах секса, о том, какой смысл вложен в тот или иной рок-н-ролльный хит, – и так до глубокой ночи.

Мы говорили о наших желаниях, надеждах, а иногда даже кошмарах.

Затевал все эти разговоры обычно Донни, а я всегда их заканчивал. Иногда, уже усталый донельзя, я свешивался со своей койки и говорил что-нибудь вроде: «Ну ты понял?», а он уже спал, оставляя меня наедине с моими мыслями, неудобными и не вполне осознанными, – и я порой ворочался до самого рассвета. Чтобы погрузиться в то, что я чувствовал, мне требовалось немало времени, и когда это наконец происходило, я уже не мог остановиться и успокоиться.

Я и сейчас такой же.

* * *

Диалог давно превратился в монолог. Я не разговариваю. С кем бы я ни оказался в постели, я всегда молчу. Мои мысли иногда соскальзывают в кошмар, но я ими ни с кем не делюсь. И сейчас я стал тем, чем только начинал становиться тогда – полностью замкнутым в себе одиночкой.

Думаю, это началось, когда мне было семь и я спал, а мама пришла в мою комнату. Разбудив меня, она сказала:

– Я ухожу от твоего отца. Но не тревожься. Я заберу тебя с собой. Я тебя не брошу. Никогда и ни за что.

И я знаю, что с семи до четырнадцати лет я ждал, готовился, становился собой – существующим отдельно и от отца, и от мамы.

Думаю, так оно все и начиналось.

Но между семью и тринадцатью годами случилась Рут. Случились Мег и Сьюзан. Не будь этого, тот ночной разговор с мамой мог бы пойти мне на пользу. Он избавил бы меня от шока и растерянности, когда этот трудный час все же наступил. Потому что дети – крепкий народец. Они легко возвращаются к уверенности в себе и к возможности поделиться с другими своей проблемой.

Мне это так и не удалось. Из-за того, что случилось потом, из-за того, что я сделал и, наоборот, – не сделал.

* * *

Моя первая жена, Эвелин, иногда звонит мне поздно ночью.

– С детьми все хорошо? – испуганным голосом спрашивает она.

У нас с ней никогда не было детей.

Эвелин не раз и не два ложилась в психиатричку с приступами глубокой депрессии и тревожности, но эта ее зацикленность на детях все еще поражает и пугает меня.

Потому что я никогда ей не рассказывал. Обо всем этом – никогда.

Так как же она узнала?

Может, я разговариваю во сне? Может, однажды ночью я ей во всем признался? Или она просто чувствует что-то, скрытое во мне, что-то, из-за чего мы так и не завели детей. Потому что я никогда бы этого не позволил.

Ее звонки – словно ночные птицы, с криками проносящиеся над моей головой. Я всегда жду их возвращения. Но каждый раз они застают меня врасплох.

Это страшно.

С детьми все хорошо?

Я давно научился не волновать ее. Да, Эвелин, конечно, говорю я. Дети в полном порядке. Ложись-ка ты спать.

Но дети совсем не в порядке.

И в порядке они уже не будут никогда.

Глава семнадцатая

Я постучал в заднюю дверь.

Никто не откликнулся.

Я открыл дверь и вошел в дом.

И сразу же услышал их смех. Смех Мег был высоким, с девчачьими взвизгами, Вуфер непрерывно хихикал, как истеричка. А Вилли-младший и Донни – более низкими, более мужскими голосами.

Мне нельзя было здесь находиться – я был наказан. Я собирал модель самолета В-52, рождественский подарок от папы, и одно колесо никак не становилось на место. Трижды или четырежды я пробовал его приладить, но потом вскочил и вдребезги разнес чертову модель о дверь спальни. Появилась мама, закатила неслабую сцену – и мне было велено не выходить из дома.

Но мама сейчас отправилась за покупками. И я по меньшей мере на какое-то время очутился на свободе.

Я направился к спальням.

И увидел, что юные Чандлеры зажали Мег в углу у окна.

Донни обернулся:

– Привет, Дэвид! А она боится щекотки! Мег боится щекотки!

И тут, словно они отрепетировали это заранее, все братья набросились на Мег, полезли к ее ребрам, а она извивалась и пыталась оттолкнуть их, а потом согнулась, прижимая локти к ребрам, и смеялась, тряся своим рыжим хвостиком.

– Попалась!

– Я ее достал!

– Давай, Вилли!

Сюзен тоже была здесь и хохотала, сидя на кровати.

– Оу!

Послышался хлопок. Я поднял взгляд.

Мег рукой прикрывала грудь, а Вуфер прижимал ладонь к лицу, по которому расползалось красное пятно. Было видно, что он вот-вот заплачет. Вилли и Донни отступили на шаг назад.

– Что за хрень!

Донни был в ярости. Он всегда был не прочь отлупить Вуфера, но терпеть не мог, когда кто-то другой это делал.

– Ах ты сучка! – сказал Вилли.

Он неуклюже замахнулся, чтобы ладонью ударить Мег по голове. Она с легкостью увернулась. Больше он не пытался.

– На кой черт ты это сделала?

– Ты видел, что он делал!

– Ничего он не делал!

– Он ущипнул меня.

– И что?

Теперь Вуфер и в самом деле плакал.

– Я все расскажу маме! – выл он.

– Давай, давай, – сказала Мег.

– Тебе это не понравится, – сказал Вуфер.

– А мне плевать. Мне на всех вас плевать.

Она оттолкнула Вилли и направилась в гостиную. Хлопнула передняя дверь.

– Вот же сучонка, – сказал Вилли. Он повернулся к Сьюзан: – Твоя сестра сука проклятая.

Сьюзан молчала. Вилли двинулся к ней, и она вздрогнула.

– Нет, ну ты видел?

– Я не смотрел, – сказал я.

Вуфер шмыгал носом. По подбородку стекала сопля.

– Она меня ударила! – заорал он. И тоже выбежал из спальни.

– Я расскажу маме, – сказал Вилли.

– Да. И я тоже, – сказал Донни. – Ей это даром не пройдет.

– Ну черт. Мы же просто дурачились.

Донни кивнул.

– Но врезала она ему всерьез.

– Ну так Вуфер ее за сиську трогал.

– И что? Он же не специально.

– От такой оплеухи мог и фонарь выскочить.

– Еще выскочит.

– Сука.

Комната была наполнена какой-то нервной энергией. Вилли и Донни ходили взад-вперед, как быки в загоне. Сьюзан соскользнула с кровати. Ее скобы громко лязгнули.

– А ты куда? – спросил Донни.

– Я хочу найти Мег, – тихо ответила она.

– На хрен Мег. Сиди тут. Ты же видела, что она сделала?

Сьюзан кивнула.

– Вот и славно. Ты понимаешь, что ее нужно наказать?

Он говорил веско и внушительно, как старший брат, терпеливо объяснявший что-то своей слегка заторможенной сестренке. Сьюзан снова кивнула.

– Так ты хочешь принять ее сторону, хочешь, чтобы тебя тоже наказали?

– Нет.

– Тогда сиди здесь, о’кей?

– Ладно.

– Здесь, в этой комнате.

– Хорошо.

– Давай поищем маму, – сказал он, обращаясь к Вилли. Я прошел вслед за ними в столовую, а оттуда мы вышли из дома через заднюю дверь.

Рут была за гаражом, пропалывая сорняки в грядке с помидорами. На ней было старое выцветшее платье, слишком большое для нее, перехваченное поясом в талии. Вырез на груди был широко распахнут.

Она никогда не носила бюстгальтеров. Я стоял рядом с ней и видел ее груди – почти до самых сосков. Груди у нее были маленькие и бледные. Они подрагивали при каждом ее движении. Я старался смотреть в сторону, боясь, что она заметит, но мои глаза сами тянулись к ней, как стрелка компаса, где севером была ее грудь.

– Мег ударила Вуфера, – сказал Вилли.

– Правда?

Похоже, ее это никак не заинтересовало. Она продолжала выдергивать сорняки.

– Оплеуху ему дала, – сказал Донни.

– За что?

– Мы просто играли, дурачились.

– Ее все щекотали, – сказал Вилли. – И вдруг она с ходу лупит Вуфера по физиономии. Просто так.

Рут выдернула еще пару стеблей. Грудь ее затряслась и покрылась гусиной кожей. Я смотрел как зачарованный. Рут подняла голову, и я едва успел отвести взгляд.

– И ты, Дэви?

– А?

– Ты тоже ее щекотал?

– Нет. Я только пришел.

Она улыбнулась:

– Я же тебя ни в чем не обвиняю.

Она встала и сняла испачканные рабочие перчатки.

– И где же она сейчас?

– Не знаю, – сказал Донни. – Выбежала из дома.

– А Сьюзан?

– Она в спальне.

– И она все это видела?

– Ну да.

– Ладно.

Рут прямо через газон зашагала к дому. Мы двинулись за ней. На крыльце она вытерла свои костлявые руки о бедра. Стянула шарф, которым были подвязаны ее короткие каштановые волосы, и тряхнула головой.

Я прикинул, что минут двадцать – до возвращения мамы – у меня есть, и вслед за Рут прошел в дом.

Все направились в спальню. Сьюзан сидела там, где мы ее оставили, пролистывая журнал, открытый на странице с фотографиями Лиз и Эдди Фишеров, а также Дебби Рейнольдс. Эдди и Лиз улыбались, вполне довольные собой. Дебби куксилась.

– Скажи, Сьюзан, а где Мег?

– Не знаю, мэм. Она ушла.

Рут села на кровать рядом с девочкой. Погладила ее по руке.

– Мне сказали, что ты видела то, что произошло. Это правда?

– Да, мэм. Вуфер трогал Мег, и Мег его ударила.

– Трогал Мег?

Сьюзан кивнула и положила ладонь на свою тощенькую грудь, словно присягая флагу.

– Вот здесь.

Рут с полминуты молча смотрела на нее. И потом спросила:

– Ты пыталась ее остановить?

– Остановить Мег?

– Да. Чтобы она не била Ральфи.

Сьюзан пришла в замешательство:

– Я не могла. Все случилось так быстро, миссис Чандлер. Вуфер потрогал ее, и Мег сразу же его ударила.

– Тебе следовало попытаться, дорогая. – Рут снова погладила ее по руке. – Она же твоя сестра.

– Да, мэм.

– Если ударить человека по лицу, может случиться всякое. Барабанная перепонка может лопнуть, можно и глаз выбить. Это опасный поступок.

– Да, миссис Чандлер.

– Рут. Я тебе уже говорила. Просто Рут.

– Да, Рут.

– И ты знаешь, что значит потворствовать человеку, который так себя ведет?

Сьюзан помотала головой.

– Это значит, что ты тоже виновата, хотя, может быть, ты и не сделала ничего особенного. Ты становишься сообщницей. Понимаешь меня?

– Я не знаю.

Рут вздохнула:

– Сейчас объясню. Ты ведь любишь сестру, да?

Сьюзан кивнула.

– И потому что ты любишь ее, ты бы ее простила, верно? За то, что она ударила Ральфи?

– Она не хотела сделать ему больно. Она просто разозлилась!

– Конечно. Значит, ты бы ее простила, я права?

– Ага.

Рут улыбнулась:

– Ты понимаешь, что это неправильно, дорогуша? Это и делает тебя сообщницей. То, что она сделала, было плохо, недопустимо, а ты прощаешь ее, потому что любишь, – и это никуда не годится. Нельзя ей сочувствовать, Сюзи. И тут не важно, что Мег твоя сестра. Важно то, что правильно. Запомни это на всю жизнь. А теперь ложись на кровать, подтяни платье повыше и спусти трусики.

Сьюзан замерла и широко раскрытыми глазами смотрела на Рут.

Та встала с кровати. И расстегнула свой пояс.

– Ну-ну, милочка, – сказала она. – Это для твоего же блага. Я объясню тебе, что такое потворство. Как видишь, здесь нет Мег, которой бы полагалась ее законная порция. Так что ты угостишься за вас обеих. Твоя доля – за то, что ты не сказала: «Эй, Мег, прекрати» – сестра она тебе или не сестра. Справедливость есть справедливость. Ей полагалась бы доля за то, что она сделала. Так что давай, ложись. Не заставляй меня укладывать тебя силой.

Сьюзан молчала, не сводя глаз с Рут. Словно бы она не могла пошевелиться.

– Что ж, ладно, – сказала Рут. – Непослушание – это отдельный разговор.

Она протянула руку и твердо – хотя не сказать, чтобы грубо, – взяла Сьюзан за руку и стащила ее с кровати. Сьюзан начала плакать. Скобы на ногах лязгнули. Рут повернула ее лицом вниз. Потом задрала подол ее украшенного оборками красного платьица и заправила его за пояс.

Вилли фыркнул и рассмеялся. Рут бросила на него гневный взгляд.

Она спустила с девочки ее маленькие белые хлопчатобумажные трусики до самых скоб на щиколотках.

– Получишь пять за потворство и десять за Мег. Еще пять за непослушание. Это значит – двадцать.

Теперь Сьюзан плакала навзрыд. Я видел потоки слез, стекающие по ее щеке, и внезапно почувствовал жгучий стыд. Я начал пятиться к дверям. Каким-то шестым чувством я понял, что Донни тоже хочет убраться отсюда. Но Рут заметила нас.

– Стойте тут, мальчики. Девочки всегда плачут, с этим ничего не поделаешь. Но все это для ее же блага, и то, что вы здесь, тоже важно. Я хочу, чтобы вы остались.

Ее пояс был из довольно тонкой ткани, не кожаный. Может быть, Сьюзан будет не так уж больно, подумал я.

Рут сложила пояс вдвое и занесла над головой. Ремень со свистом рванулся вниз.

Шлеп!

Сьюзан резко втянула в себя воздух и зарыдала в голос.

Попка у нее была такой же бледной, как груди Рут. И сейчас она дрожала. На ее левой ягодице, прямо у ямочки, появилось красное пятно. Рут снова подняла пояс. Губы ее были крепко сжаты. На лице никаких эмоций. Она была сама сосредоточенность.

Пояс просвистел снова, и Сьюзан взвыла.

Потом третий удар, четвертый, без малейшего промедления, друг за другом.

Теперь ее попка вся пошла красными пятнами.

Пятый.

Сьюзан захлебывалась мокротой и слезами. Она не вдыхала воздух, а глотала его отрывистыми глотками.

Рут размахнулась сильнее. Нам пришлось на шаг отступить.

Я считал про себя. Шесть. Семь. Восемь, девять, десять.

Ноги Сьюзан задергались. Пальцы, вцепившиеся в постельное покрывало, побелели.

Я никогда не слышал таких рыданий.

Беги, подумал я. О господи! Я бы уже давно сбежал.

Но она, конечно, не могла сбежать. Ее словно цепью приковали к кровати.

И я сразу подумал об Игре. Хотя я и морщился всякий раз, когда пояс обрушивался на тело девочки, я не мог отделаться от мысли об Игре. Это было поразительно. Взрослый человек. Взрослый человек играет в Игру. Не точь-в-точь как мы, но достаточно близко.

Рут, подумал я, играет в Игру. Черт меня дери.

И внезапно все перестало представляться чем-то недозволенным. Чувство вины испарилось. Но возбуждение от происходящего никуда не делось. Мои ногти глубоко врезались в ладонь.

Я продолжал считать. Одиннадцать. Двенадцать. Тринадцать. У Рут на лбу и на верхней губе выступили капельки пота. Удары она наносила как-то механически. Четырнадцать. Пятнадцать. Ее рука взлетала вверх. Было видно, как вздымался ее живот под бесформенным платьем.

– Ого!

Вуфер проскользнул в комнату между мной и Донни.

Шестнадцать.

Вуфер пялился на покрасневшее, искаженное лицо Сьюзан.

– Ого! – снова произнес он.

И я знал: он думает то же, что и мы все.

Наказания были семейным делом. Во всяком случае, в нашей семье. Да и в любой другой тоже, насколько мне было известно.

Но это не было наказанием. Сейчас это была Игра.

Семнадцать. Восемнадцать.

Сьюзан свалилась на пол.

Рут склонилась над ней.

Девочка рыдала, все ее тщедушное тельце дергалось. Она обхватила голову руками, подтянув коленки к груди – насколько скобы позволяли это.

Рут тяжело дышала. Она натянула на Сьюзан трусики и расправила платье.

– Хорошо, – мягко сказала она. – Пока хватит. Отдохни. Еще два остаются за тобой.

Какое-то время мы все стояли молча, слушая приглушенные рыдания Сьюзан.

И тут послышался шум подъезжающей машины.

– О черт! – сказал я. – Мама!

Я пронесся через гостиную, выскочил в заднюю дверь и посмотрел сквозь живую изгородь. Мама подъехала вплотную к гаражу. Багажник машины был открыт, и мама доставала из него пакеты с логотипом супермаркета. Я рванул по дорожке к нашей парадной двери и взлетел наверх, в свою комнату. Сел и раскрыл журнал.

Я услышал, как открывается задняя дверь.

– Дэвид! Спустись и помоги мне.

Дверь захлопнулась.

Я вышел к машине. Мама, хмурясь, вручала мне пакеты – один за другим.

– В магазине какое-то столпотворение, – сказала она. – Чем ты занимался?

– Ничем. Читал.

Когда я повернулся, чтобы войти в дом, то увидел Мег, стоявшую через улицу от дома Чандлеров под деревьями у дома Зорнов. Она не отрывала взгляд от дома Чандлеров. Мег жевала травинку, и вид у нее был задумчивый, словно она пыталась решиться на что-то.

Похоже, меня она не видела.

Интересно, подумал я, и что она знает?

И занес пакеты с продуктами в дом.

* * *

Позже я пошел в гараж за садовым шлангом и увидел Мег и Сьюзан. Они сидели в высокой траве у березы.

Мег расчесывала волосы Сьюзан. Долгими плавными движениями, твердыми и равномерными, но в то же время осторожными, словно на волосах появились бы синяки, сделай она что-то не так. Другой рукой – кончиками пальцев – она поглаживала их снизу, поднимая волосы и позволяя им свободно опасть.

Сьюзан улыбалась. Не самой радостной улыбкой, но было видно, что ей приятна ласка Мег.

На мгновение я понял, насколько эти двое близки, насколько они одиноки в этой своей близости. Я почти завидовал им.

Беспокоить их я не стал.

Я нашел наконец шланг. Когда я выходил из гаража, ветер поменялся, и я услышал, как Мег что-то напевает. Очень нежно, как колыбельную. Goodnight Irene. Эту песню пела мама в моем детстве, во время долгих ночных поездок:

Доброй ночи, Айрин, доброй ночи. Я увижу тебя во сне.

Я ловил себя на том, что весь день напевал эту колыбельную. Каждый раз представляя Мег и Сьюзан, сидящих рядышком в высокой траве. Я ощущал лучи солнца на моем лице, прикосновение щетки и нежные ласковые руки.

Глава восемнадцатая

– Дэвид, у тебя есть деньги?

Я пошарил в карманах и выудил мятую долларовую банкноту и тридцать пять центов мелочью. Мы с Мег шли на спортплощадку. Вот-вот должна была начаться игра. С собой у меня были бейсбольная рукавица и старый, обмотанный изолентой мяч.

Я показал ей свою наличность.

– Одолжишь мне?

– Что, все?

– Я голодна, – сказала она.

– Да?

– Хочу сходить в киоск, купить сэндвич.

– Купить сэндвич? – Я рассмеялся. – Да можно же просто стащить пару батончиков. Там за стойкой никто не следит.

Я сам так делал, и не раз. Как и все остальные ребята. Главное – подойти вплотную к намеченной цели, взять батончик и тут же отойти назад. Не дергаться и не колебаться. У киоска всегда толпился народ. Батончик – тоже мне, великое дело. К тому же мистер Холли, старикан, заправлявший киоском, ни у кого симпатии не вызывал, так что никакой вины мы не чувствовали.

Но Мег нахмурилась.

– Я не ворую, – сказала она.

Господи, подумал я. Познакомьтесь: мисс Чопорность.

Во мне шевельнулось что-то вроде презрения. Все воровали. На то оно и детство.

– Просто займи мне денег, ладно? – сказала она. – Я верну. Обещаю.

Я не мог долго злиться на нее.

– Ладно. Без проблем, – сказал я и высыпал деньги ей на ладонь. – Но зачем тебе сэндвич? Сделала бы у Рут.

– Не могу.

– Как это?

– Мне нельзя.

– Почему?

– Мне нельзя есть раньше времени.

Мы переходили улицу. Я посмотрел налево, направо, прямо – и потом на Мег. У нее был какой-то скрытный вид. Как будто она чего-то недоговаривала. К тому же она залилась краской.

– Я не понимаю.

Кенни, Эдди и Лу Морино уже были на площадке, разминаясь и бросая друг другу мяч. Дениз наблюдала за ними, стоя у сетки. Но нас никто пока не заметил. Мег явно хотелось уйти, но я продолжал удивленно пялиться на нее.

– Рут говорит, что я толстая, – наконец произнесла она.

Я засмеялся.

– Ну? – спросила она.

– Что «ну»?

– Толстая?

– Ты? Толстая?

Я знал, что Мег говорит все это серьезно, но не мог не рассмеяться.

– Конечно нет. Она просто подшучивает над тобой.

Она резко отвернулась.

– Хороши шуточки. Попробуй посиди денек без ужина, без завтрака и без ланча.

Она снова повернулась ко мне:

– Спасибо.

И пошла к киоску.

Глава девятнадцатая

Игра закончилась через час после начала. К этому времени собрались почти все ребята нашего квартала, и не только Кенни, Эдди, Дениз и Лу Морино, но и Вилли, Донни, Тони Морино, и даже Глен Нотт и Гарри Грей, которые пришли потому, что играл Лу. С ребятами постарше нас игра была интересной и быстрой, пока Эдди не влупил мяч за линией третьей базы и не побежал.

Все, кроме Эдди, знали, что это фол. Но Эдди бесполезно было это объяснять. Он огибал базы, а Кенни полетел за мячом. Начались обычные препирательства. Пошел ты да пошел ты, нет, пошел ты.

На этот раз все было чуточку иначе, потому что Эдди схватил биту и погнался за Лу Морино.

Лу был крупнее и старше, но у Эдди была бита, и чтобы не остаться с расквашенным носом или сотрясением, Лу ушел с поля, прихватив с собой Гарри и Глена, а Эдди понесся в другую сторону.

Остальные просто перебрасывались мячом.

Этим мы и забавлялись, когда вернулась Мег.

Она ссыпала мелочь мне в ладонь, и я сунул монетки в карман.

– Я должна тебе восемьдесят пять центов, – сказала она.

– Ладно.

Я заметил, что волосы у нее слегка лоснились, будто она сегодня не мылась. Но все равно выглядела она будь здоров.

– Хочешь чем-нибудь заняться? – спросила она.

– Чем?

Я осмотрелся. Наверное, побаивался, что нас кто-то услышит.

– Не знаю. Может, сходим к ручью?

Донни бросил мне мяч. Я переправил его Вилли. Тот, как обычно, среагировал слишком поздно и промахнулся.

– Ну да ладно, – сказала Мег, – если ты так занят…

Она то ли рассердилась, то ли обиделась и повернулась, чтобы уйти.

– Нет. Эй! Подожди.

Я не мог пригласить ее в игру. Мы бросали настоящий бейсбольный мяч, жесткий и шершавый, а у нее не было перчатки.

– Ладно, без проблем. Пойдем к ручью. Только погоди минутку.

Существовал лишь один способ сделать это, оставаясь в рамках приличий. Мне надо было пригласить остальных.

– Эй, парни! Пошли к ручью! Раков половим или еще что-нибудь придумаем. Здесь уже стало жарковато.

Вообще-то поход к ручью был неплохой идеей. И в самом деле, на открытой площадке было жарко.

– Я пойду, – сказал Донни. Вилли пожал плечами и кивнул.

– Я тоже пойду, – сказала Дениз.

Здорово, подумал я. Теперь только Вуфера не хватает.

– Я сбегаю перекусить, – сказал Кенни. – Может, подойду попозже.

– Ладно.

Тони поразмышлял и решил, что тоже проголодался. Мы остались впятером.

– Зайдем домой? – сказал Донни. – Возьмем банки для раков и прихватим термос с «Кул-Эйдом».

Мы вошли через заднюю дверь. В подвале гудела стиральная машина.

– Донни, это ты?

– Да, мам. – Он повернулся к Мег: – Возьми «Кул-Эйд», ладно? А я спущусь, посмотрю, что ей надо.

Я сел с Вилли и Дениз за кухонный стол. На нем было полно крошек, и я смахнул их на пол. На столе стояла и пепельница с целой горой окурков. Я быстро просмотрел их, но больших, чтобы можно было докурить позднее, не оказалось.

Мег вынесла термос и аккуратно переливала в него лимонный «Кул-Эйд» из кувшина, когда Рут и Донни поднялись к нам.

Вилли уже раздобыл две стеклянные банки из-под арахисового масла и кучу жестяных. Рут вытирала руки о выцветший фартук. Она улыбнулась нам, потом заметила Мег на кухне.

– Что ты делаешь? – спросила она.

– Наливаю «Кул-Эйд».

Рут покопалась в кармане фартука и вынула пачку сигарет. Закурила.

– Я ведь, кажется, сказала тебе, чтобы ты держалась подальше от кухни.

– Донни захотел «Кул-Эйд». Это была его идея.

– А мне плевать, чья это была идея.

Рут выпустила дым и закашлялась. Это был тяжелый кашель, идущий из глубины легких. Какое-то время она даже не могла говорить.

– Это просто «Кул-Эйд», – сказала Мег. – Я же не ем.

Рут кивнула.

– Вопрос в том, – сказала она, затягиваясь сигаретой, – вопрос в том, что ты успела стащить до моего прихода.

Мег долила остатки «Кул-Эйда» в термос и поставила кувшин на стол.

– Ничего, – сказала она со вздохом. – Ничего я не стащила.

Рут снова покивала.

– Иди-ка сюда, – приказала она.

Мег осталась на месте.

– Я сказала: иди сюда.

Мег подошла к ней.

– Открой рот. Я понюхаю.

– Что?

Дениз захихикала.

– И не смей дерзить мне. Открой рот.

– Рут…

– Открой рот.

– Нет!

– Что? Что ты сказала?

– Ты не имеешь права…

– Имею, будь уверена. Открывай рот.

– Нет!

– Я сказала: открой рот, лгунья.

– Я не лгунья.

– То, что ты шлюшка, я знаю. Значит, и лгунья тоже. Открывай рот!

– Нет.

– Открой рот!

– Нет!

– Я приказываю.

– Не открою.

– О, еще как откроешь. А то ведь я прикажу мальчикам, и они тебе силой откроют.

Вилли фыркнул и рассмеялся. Донни неподвижно стоял в дверях с жестянками и банками. Он явно был сбит с толку.

– Открой свой рот, шлюха.

Дениз снова захихикала.

Мег смотрела Рут прямо в глаза. И сделала глубокий вдох.

На какое-то мгновение в ней вдруг проявилось взрослое, поразительно взрослое достоинство.

– Я уже говорила тебе, Рут, – произнесла она. – Я сказала «нет».

Тут даже Дениз заткнулась.

Мы были поражены.

Мы никогда не видели ничего подобного.

Дети беспомощны. По определению. Дети должны либо терпеть унижение, либо удирать со всех ног. Протестовать в открытую нельзя. Просто убегаешь в свою комнату и хлопаешь дверью. Вопишь и орешь. Сидишь за ужином с мрачной физиономией. Закатываешь истерику – или ломаешь вещи. Случайно или нарочно. Ты постоянно угрюм и молчалив. Ловишь неуды в школе. Вот, пожалуй, и все. Весь твой арсенал. Но ты не можешь встать и послать взрослого куда подальше. Ты не можешь встать и спокойно сказать: «нет». Для этого ты еще слишком мал. Поэтому все происшедшее так нас поразило.

Рут улыбнулась и вдавила сигарету в переполненную пепельницу.

– Похоже, надо привести сюда Сьюзан, – сказала Рут. – Думаю, она у себя в комнате.

Теперь наступила ее очередь буравить взглядом Мег.

Это длилось несколько секунд. Они словно два дуэлянта неотрывно смотрели друг другу в глаза.

И самообладание Мег рассыпалось в прах.

– Не впутывай в это мою сестру! Оставь ее в покое!

Ее руки сжались в кулаки, костяшки пальцев побелели. И я понял, что она знает о порке, которой подвергли Сьюзан.

Я подумал: было ли это один-единственный раз или случилось снова?

Но в какой-то мере мы почувствовали облегчение. Так оно было лучше. Понятнее и привычнее.

Рут пожала плечами:

– Не надо так расстраиваться, Мегги. Я просто хотела спросить ее, знает ли она что-нибудь о твоих набегах на холодильник. Если ты не делаешь того, о чем я прошу, кто же может рассказать о твоих подвигах, если не Сьюзан?

– Ее даже не было с нами!

– Я уверена, она услышала тебя, дорогая. Думаю, и все соседи тоже. Но главное – сестры ведь все знают друг о дружке. Что-то вроде инстинкта.

Она повернулась к спальне:

– Сьюзан?

Мег схватила ее за руку. Ее будто подменили: испуг, беспомощность, отчаяние.

– Будь ты проклята, – резанула она.

Понятное дело, это была ошибка.

Рут резко развернулась и дала ей пощечину.

– Ты меня хватаешь? Ты хватаешь меня, черт тебя подери? Обнаглела вконец?

Она отвесила еще одну пощечину, и Мег отступила на шаг и еще на шаг, а потом споткнулась о ребро холодильника и, потеряв равновесие, упала на колени. Рут склонилась над ней, схватила за нижнюю челюсть и с силой сжала.

– Открывай свой вонючий рот, ты слышала? Иначе я все дерьмо из тебя выколочу, из тебя и из твоей драгоценной сестренки! Ты меня слышала? Вилли! Донни!

Вилли поднялся и подошел к ней. Донни, похоже, был сбит с толку.

– Держите ее.

Я словно окаменел. Все происходило очень быстро. Я был уверен, что и Дениз, сидевшая рядом со мной, пялилась на все это выпученными глазами.

– Я сказала: держите ее.

Вилли схватил Мег за правую руку. Думаю, Рут сделала ей больно, потому что Мег даже не сопротивлялась. Донни положил все банки на стол и схватил Мег за левую руку. Две консервные банки покатились по столу и, громко звякнув, упали на пол.

– Открывай, дрянь ты этакая.

И тогда Мег начала дергаться и крутиться, пытаясь встать на ноги, но они держали ее крепко. Вилли явно наслаждался происходящим, но Донни был угрюм. Рут схватила Мег за лицо обеими руками, стараясь разжать ее челюсти.

Мег укусила ее.

Рут взвыла и, спотыкаясь, отступила на шаг. Мег удалось вскочить. Вилли выкрутил ей руку за спину и дернул ее вверх. Мег закричала, согнулась пополам и попыталась высвободиться, изо всех сил дергая левой рукой, чтобы отбиться от Донни. Это ей почти удалось, Донни держал не слишком крепко.

Потом Рут снова шагнула вперед.

Какое-то мгновение она просто стояла, меряя взглядом Мег и, как я думаю, высматривая место для удара. Потом сжала руку в кулак и ударила ее в живот так, как мужчина бьет мужчину, и почти с той же силой. Звук был такой, словно кто-то пнул баскетбольный мяч.

Мег, задыхаясь, упала.

Донни выпустил ее руку.

– Господи! – прошептала Дениз.

Рут отступила на шаг.

– Хочешь драться? – сказала она. – Хорошо. Дерись.

Мег мотнула головой.

– Не хочешь драться? Не хочешь?

Та снова мотнула головой.

Вилли посмотрел на мать.

– Жалко, – негромко произнес он.

Вилли продолжал держать руку Мег. Теперь он начал ее выкручивать.

– Вилли прав, – сказала Рут. – Жалко. Ну давай же, Мег, солнышко. Дерись. Дерись с ним.

Вилли еще сильнее скрутил руку Мег. Она подпрыгнула от боли, втянула в себя воздух и в третий раз замотала головой.

– Похоже, драться она не будет, – сказала Рут. – Эта девка не хочет делать ничего, о чем бы я ни просила.

Она потрясла укушенной рукой и осмотрела ее. Всего лишь красное пятно. Мег не прокусила ей кожу.

– Отпусти ее, – сказала Рут.

Вилли отпустил Мег. Она, плача, повалилась на пол.

Мне не хотелось смотреть на все это. Я отвернулся.

Я увидел Сьюзан. Она стояла в холле, перепуганная до смерти, и выглядывала из-за угла, взгляд ее был прикован к Мег.

– Мне надо идти, – сказал я каким-то чужим хриплым голосом.

– А как же ручей? – спросил Вилли. Расстроенным голосом, чертов жирдяй. Как будто ничего не случилось.

– Потом, – сказал я. – Сейчас мне пора идти.

Я понимал, что Рут смотрит на меня.

Я встал со стула. Почему-то мне не хотелось проходить рядом с Мег. Вместо этого я прошел к парадной двери мимо Сьюзан. Она, похоже, меня даже не заметила.

– Дэвид, – произнесла Рут очень спокойным голосом.

– Да?

– Это называется домашней ссорой, – сказала она. – Только между нами. То, что ты видел, – ты видел. Но это наше, и только наше дело. Ты знаешь это? Ты понял?

Я замялся, но потом кивнул.

– Умница, – сказала она. – Я знала, что ты поймешь.

Я вышел. День был жарким и душным. В доме было прохладней.

Я прошел лесом, пересек тропу, ведущую к ручью, и углубился в лес за домом Морино.

Здесь было значительно свежее. Пахло хвоей и землей.

Перед моими глазами стояла Мег, падающая и плачущая. Потом то, как она стояла лицом к лицу с Рут, чеканя: «Нет. Я сказала «нет». Почему-то это перемежалось воспоминаниями о моей ссоре с мамой в начале недели. «Ты точно такой же, как твой отец», – сказала она. Я взорвался. Но совсем не так, как Мег. Я просто сорвался. Я был в ярости. Я ненавидел ее. Я вспомнил об этой ссоре, но как-то отвлеченно, и сразу же подумал обо всех прочих событиях этого дня.

Утро было изумительным.

А потом все словно перечеркнули.

Я брел по лесу.

И ничего не чувствовал.

Глава двадцатая

От моего дома к киоску с закусками можно пройти, перейдя ручей у Большого Камня, потом вдоль берега мимо двух старых домов и стройплощадки. На следующий день именно этим путем я и возвращался домой с батончиком «Три мушкетера», красной лакрицей и жвачкой «Дабл Бабл» в бумажном пакете, – за все это, вспомнив Мег, я все-таки заплатил, – когда услышал ее крик.

Я знал, что это она. Хотя крик, он и есть крик. Кричать может кто угодно. Но я знал.

Я притих и двинулся вдоль берега.

Она стояла на Большом Камне. Должно быть, Вилли и Вуфер застали ее врасплох, когда она шарила в воде – рукав платья закатан, брызги воды поблескивали на предплечье, и был виден длинный, бледный, словно червь, шрам, пульсировавший у нее под кожей.

Они обстреливали ее жестяными банками, и Вуфер пулял достаточно метко.

Но Вилли целился в голову.

Цель посложнее. И Вилли как всегда промахивался.

Тут Вуфер попал ей в голую коленку и потом, когда она отвернулась, прямо между лопатками.

Она снова повернулась к братцам и увидела, что они берут в руки стеклянные банки из-под арахисового масла. Вуфер швырнул банку.

Стекло разлетелось вдребезги у ее ног, осыпав их осколками.

Деваться ей было некуда, разве что шагнуть прямо в поток. Она не смогла бы подняться по обрывистому берегу рядом со мной, во всяком случае, не успела бы. Тогда она поступила так, как я и думал.

Она шагнула в воду.

В этот день течение в ручье было сильным и быстрым, а дно его было покрыто камнями, обросшими мхом. Она споткнулась и упала сразу после того, как еще одна банка разлетелась от удара о камень рядом с ней. Мег выпрямилась, глотая воздух, и попыталась бежать. Но, сделав четыре шага, снова упала в воду.

Вилли и Вуфер взвыли от восторга. Они ржали так, что даже забыли о банках.

Мег снова выпрямилась. На этот раз ей удалось сохранить равновесие. Отчаянно шлепая руками по воде, она двинулась вниз по течению. Свернув за поворот, Мег скрылась в прибрежных кустах.

Забава закончилась.

Поразительно, но никто из них не заметил меня. Никто. Я чувствовал себя бесплотным призраком.

Братья собрали оставшиеся банки. И, смеясь, отправились по тропинке, ведущей к их дому. Я слушал удаляющиеся голоса, постепенно они смолкли.

Вот ведь идиоты. Теперь там кругом битое стекло. И ручей уже вброд не перейти. Во всяком случае, до следующего паводка.

Я осторожно перешел по Большому Камню на другую сторону.

Глава двадцать первая

Мег нанесла ответный удар Четвертого июля[20].

Наступили сумерки. Теплый вечер плавно перетекал в ночь, и сотни жителей нашего городка расположились на одеялах, расстеленных прямо на Мемориальном поле перед зданием школы. Все с нетерпением ждали начала фейерверков.

Мы с Донни сидели с моими родителями – я пригласил его на праздничный ужин – и с Хендерсонами, которые жили в двух кварталах от нас.

Хендерсоны были католиками. Бездетными. Это сразу подталкивало к мысли, что с ними что-то не так, хотя никто толком не знал, что именно. Мистер Хендерсон был крупным мужчиной спортивного вида, всегда ходившим в клетчатых рубахах и вельветовых джинсах, в общем, то, что называется «настоящий мужчина». С ним было весело. На заднем дворе он держал охотничьих собак и давал нам пострелять из пневматической винтовки, когда мы заглядывали к ним. Миссис Хендерсон была худощавой курносой блондинкой и весьма к тому же привлекательной.

Донни как-то сказал, что не может понять, в чем там проблема с детьми. Да он бы эту красотку трахнул с ходу.

С нашего места мы видели Вилли, Вуфера, Мег, Сьюзан и Рут – на другом краю поля. Они устроились рядом с семейством Морино.

Весь город был здесь.

Любой, кто мог ехать, идти или хотя бы ползти, обязательно заявлялся поглазеть на праздничный салют. Не считая парада в День поминовения павших, это было самое крутое зрелище года.

Полиция тоже была здесь – но разве что галочки ради. Никто и не помышлял ни о каких беспорядках. Город все еще пребывал в такой фазе развития, когда все знакомы друг с другом. Или же знают того, кто знает еще кого-то. Люди, выходя из дома, оставляли двери открытыми – на случай, если в их отсутствие кто-нибудь заглянет в гости. Копы по большей части были друзьями нашей семьи. Мой отец был знаком с ними по работе в баре и по встречам в клубе ветеранов.

Здесь же они следили, чтобы никто не запустил фейерверк слишком близко к людям. Так что, как и все мы, они стояли в ожидании грандиозного шоу.

Мы с Донни слушали мистера Хендерсона, который рассказывал о новом выводке щенят, попивали из термоса чай со льдом и, смеясь, угощали друг друга отрыжкой, приправленной запахом тушеного мяса. Мама всегда клала в мясо много лука. Отец делал вид, что терпеть это не может, но на самом деле ему такая заправка очень нравилась. Через полчаса мы с Донни должны были созреть для неслабого залпа из задниц.

Из громкоговорителей неслись марши Джона Филиппа Сузы.

Над зданием школы висел рогатый месяц.

Малышня развлекалась, бегая друг за другом по всему полю. Народ начал зажигать бенгальские огни. Прямо за нами кто-то подпалил целую упаковку двухдюймовых шутих – грохнуло, словно пулеметной очередью.

Мы решили сходить за мороженым.

Грузовичок «Гуд Хьюмор» имел отличный навар. Детвора облепила его со всех сторон. Мы постепенно протолкались к окошку. Я взял шоколадное мороженое, Донни фруктовое, и мы потащились обратно.

И тут мы увидели Мег, стоявшую прямо за грузовиком. Она разговаривала с мистером Дженнингсом.

Мы застыли на месте.

Потому что мистер Дженнингс был также офицером Дженнингсом. Копом.

В ее поведении, жестикуляции, в том, как она наклонялась к нему, что-то втолковывая, было нечто, давшее нам сразу понять, о чем она говорила.

Это было страшно. Просто шок.

Мы застыли, не в силах пошевелиться.

Мег рассказывала ему. Она предавала Рут. Предавала Донни и всех остальных.

Нас она не видела.

Какое-то время мы просто пялились на нее и потом, словно по сигналу, посмотрели друг на друга.

Мы подошли ближе. Ели свое мороженое. Как ни в чем не бывало. И встали рядом с ними, чуть в стороне.

Мистер Дженнингс взглянул на нас и сразу же перевел взгляд на Рут, Вилли и всех остальных. Потом кивнул, внимательно слушая Мег.

Мы ели мороженое, поглядывая по сторонам.

– Пожалуй, это ее право, – сказал мистер Дженнингс.

– Нет, – сказала Мег. – Вы не понимаете.

Остальное мы не расслышали.

Дженнингс улыбнулся, пожал плечами. И положил большую веснушчатую ладонь на плечо Мег.

– Слушай, – сказал он. – Насколько я понимаю, твои родители могли бы подумать точно так же. Кто знает? Ты ведь считаешь миссис Чандлер своей мамой?

Мег замотала головой.

И тут он впервые осознал, что мы с Донни стоим рядом с ними. Осознал, что мы можем подумать насчет их разговора. Он изменился в лице. Но Мег продолжала что-то ему доказывать.

Он смотрел на нас долго и внимательно.

И взял ее за руку.

– Давай-ка пройдемся, – сказал он.

Она бросила нервный взгляд в сторону Рут, но уже стемнело. Немного света перепадало лишь от луны, звезд да от бенгальских огней там и сям, так что Рут вряд ли могла их заметить. Отсюда толпа казалась бесформенной массой, похожей на кусты или кактусы в прерии. Я знал, где сидели Чандлеры, но не мог разглядеть ни их, ни моих родителей, ни Хендерсонов.

Но было совершенно ясно, почему Мег боится. Я и сам здорово испугался. Ее поступок был волнующим и запретным, как и наша попытка разглядеть ее в окне с березы.

Мистер Дженнингс повернулся к нам спиной и неторопливо повел ее прочь.

– О черт, – прошептал Донни.

Засвистели ракеты. Небо взорвалось. Яркие белые грибы-дождевики лопнули и дождем осыпались вниз.

– Оооо… – загудела толпа. В призрачном белом огне фейерверка я видел на лице Донни растерянность и беспокойство.

Он всегда старался не причинять Мег боль. Пытался и сейчас.

– Что будешь делать? – спросил я.

Он мотнул головой.

– Он ей не поверит, – сказал Донни. – И не сделает ничего. Копы только треплют языком, но никогда ничего не делают.

Было похоже на то, что однажды сказала Рут. Копы болтают, но никогда ничего не делают.

Пока мы шли к нашим одеялам, он повторял эти слова как заклинание. Словно так всё и должно случиться.

Твердил и твердил. Как заклинание.

Почти как молитву.

Глава двадцать вторая

На следующий вечер, часов в восемь, к дому Чандлеров подъехала патрульная машина. Мистер Дженнингс поднялся по ступенькам, постучал в дверь, и Рут впустила его в дом. Я не отрываясь смотрел на все из окна. Живот у меня свело.

Родители отправились на чей-то день рождения, и за мной присматривала Линда Коттон, восемнадцатилетняя веснушчатая и, на мой взгляд, миловидная девушка – хотя, конечно, сравнивать ее с Мег было бы смешно. За семьдесят пять центов в час она не слишком напрягалась по поводу того, чем я занимаюсь. Лишь бы не шумел и не мешал ей смотреть «Приключения Эллери Куина».

У нас с Линдой было соглашение: я не рассказываю родителям о визите ее дружка Стива, о том, что весь вечер они целовались на диване, а взамен могу делать все, что угодно, при условии, что к возвращению родителей буду в постели. Она понимала, что я уже достаточно взрослый, чтобы обойтись без няньки.

Я выждал, пока полицейская машина уехала, и отправился к Чандлерам. Было без четверти девять.

Они сидели в гостиной и столовой. Все до единого человека. Сидели они молча, и мне показалось, что так продолжалось уже долго.

Все смотрели на Мег. Даже Сьюзан.

У меня возникло очень странное чувство.

Позднее, уже в шестидесятые, я понял, что это было. Я распечатал конверт со штампом службы воинского учета и прочитал карточку, гласившую, что мой статус был изменен на 1А[21].

У меня было ощущение эскалации.

Ощущение того, что ставки в игре резко повысились.

* * *

Я стоял в дверях. Рут первой меня заметила.

– Привет, Дэвид, – произнесла она негромко. – Садись. Присоединяйся к нам.

Потом вздохнула:

– Кто-нибудь может принести мне пива?

Вилли встал и отправился на кухню, где взял баночку пива для матери и еще одну для себя. Открыв их, он протянул одну банку Рут и сел на свое место.

Рут закурила.

Я посмотрел на Мег, сидевшую на складном стуле перед мерцающим белым экраном телевизора. Она казалась перепуганной, но одновременно и исполненной решимости. Мне почему-то вспомнился Гэри Купер, выходящий на безмолвную улицу в конце фильма «Ровно в полдень»[22].

– Ну-ну, – сказал Рут. – Ну-ну…

Она отхлебнула пива и затянулась сигаретой.

Вуфер заелозил задницей по дивану.

Я был готов развернуться и уйти.

Но тут в столовой Донни поднялся со своего места. Подошел к Мег – и встал прямо напротив нее.

– Ты натравила копа на мою маму, – произнес он. – На мою маму.

Мег подняла на него взгляд. Ее напряженное лицо немного расслабилось. Все-таки это был Донни. Всегда колеблющийся Донни.

– Мне очень жаль, – сказала Мег. – Я просто хотела, чтобы это никогда…

Его рука взмыла вверх. Он с силой хлестнул ее по лицу.

– Заткнись! Заткнись, ты!

Рука Донни, готовая к удару, дрожала перед самым лицом Мег.

Казалось, он сдерживает себя, чтобы не ударить ее снова – и гораздо сильнее.

Мег в ужасе смотрела на него.

– Сядь, – негромко произнесла Рут.

Но он ее словно не слышал.

– Сядь!

Донни отпрянул, почти по-военному развернулся кругом и зашагал к своему месту в столовой.

И снова воцарилась тишина.

Наконец Рут подалась вперед:

– Вот что мне хотелось бы понять. Ты о чем думала, Мегги? Что у тебя было в голове?

Мег молчала.

Рут закашлялась. Сухим и глубоким кашлем. Она все-таки справилась с собой.

– Я это вот к чему: ты серьезно думала, что он тебя заберет, что ли? И тебя, и Сьюзан? Вытащит отсюда? Ну так я тебе скажу: этого не будет. Никуда он тебя не заберет, девонька. Потому что его это не волнует. Если бы волновало, он сделал бы все это прямо во время фейерверка, но он ведь ничего не сделал, верно? Ну, и что теперь? Что у тебя на уме? А может, ты думаешь, что я его испугалась?

Мег сидела, скрестив руки на груди. Вид у нее был весьма решительный.

Рут улыбнулась и отхлебнула из баночки.

На свой лад она тоже была настроена решительно.

– И вот в чем вопрос, – сказала она. – Что теперь? Что будем делать теперь? Ему, как и любому другому мужчине, меня не напугать. Если ты раньше не знала этого, то теперь, надеюсь, знаешь. Но я не могу допустить, чтобы ты бегала к копам каждые десять минут. И остается вопрос: так что теперь? Если бы мне было куда тебя отправить, я бы так и сделала, уж поверь мне. Будь я проклята, если мне нужна маленькая шлюшка, которая позорит меня на весь город. Бог свидетель, мне не платят столько, чтобы я тебя еще и воспитывала. И черт дери, за те деньги, что я получаю, даже прокормить тебя уже чудо из чудес!

Рут вздохнула.

– Пожалуй, мне надо обо всем этом хорошенько подумать, – сказала она, встала и прошла на кухню. Открыла холодильник.

– Идите в свою комнату. Обе. И ты, и Сюзи. И сидите пока там.

Она потянулась за пивом и внезапно рассмеялась:

– Пока Донни не решил, что может снова тебе врезать.

И Рут открыла баночку с пивом.

Мег взяла сестру за руку и повела в спальню.

– Ты тоже, Дэвид, – сказала она. – Ступай-ка лучше домой. Не обижайся. Но мне нужно кое о чем всерьез поразмыслить.

– Хорошо.

– Попьешь что-нибудь на дорожку? Колу?

Я улыбнулся. На дорожку. Да я живу в двух шагах.

– Нет, спасибо.

– Так, может, пивка?

В глазах у нее появился прежний озорной блеск. Напряжение спало. Я рассмеялся:

– Было бы здорово.

Она бросила мне банку. Я поймал ее.

– Спасибо, – сказал я.

– Не стоит благодарности, – ответила она. На этот раз мы все засмеялись, потому что «не стоит благодарности» было у нас кодовой фразой.

Она всегда произносила ее, когда позволяла нам делать что-то, чего не позволяли наши родители. Не стоит благодарности.

– Ладно, – сказал я.

Сунул банку с пивом в карман и вышел.

Дома Линда лежала, свернувшись клубочком, на диване и пустыми глазами смотрела на экран телевизора. Там Эд Бернс поправлял прическу на фоне титров сериала «77 Sunset Strip». Линда выглядела какой-то мрачной. Похоже, Стив так и не появился.

– Спокойной ночи, – сказал я и пошел наверх.

В своей комнате я потягивал пивко и думал о Мег. Размышлял о том, должен ли я ей как-то помочь. Но здесь был конфликт интересов. Мег меня по-прежнему привлекала. Она мне нравилась, но Донни и Рут были моими старыми друзьями. Да и нужна ли ей помощь вообще? В конце концов, детей бьют, ничего нового. Но было непонятно, куда все это приведет.

– Что мы теперь будем делать? – сказала Рут.

Я уставился на акварель Мег на стене и задумался.

Глава двадцать третья

Рут решила так: отныне Мег запрещалось в одиночку выходить из дома. С ней должны быть Рут, Донни или Вилли. Но чаще всего она вообще не выходила. И потому у меня не было возможности спросить Мег, чем я могу помочь, если ей вообще нужна была чья-то помощь, и неважно было, сделал бы я что-нибудь или нет.

Теперь от меня ничего не зависело. По крайней мере, я так думал.

Для меня это было большим облегчением.

Пусть даже я чувствовал, что потерял что-то – доверие Мег, общение с ней, – однако всерьез об этом не задумывался. Я знал, что дела в доме Чандлеров пошли наперекосяк, но какое-то время наблюдал за всем происходящим, держась при этом в стороне. Мне нужно было самому со всем разобраться.

В течение нескольких дней я бывал у Чандлеров реже, чем обычно, и это тоже было немалым облегчением. Я таскался с Тони, Кенни, Дениз, Шерил – и даже с Эдди, когда он не представлял особой опасности.

Вся улица шушукалась о том, что происходит в их доме. Любой разговор рано или поздно сводился к Чандлерам. Невероятным было то, что Мег втянула в это дело полицию. Вот это был бунтарский поступок, с которым мы никак не могли примириться. Представьте только, пожаловаться на взрослого – особенно если это практически твоя мать – в полицию? Это было просто немыслимо.

И все же в такой идее был немалый потенциал. Эдди проворачивал ее в голове и так, и этак. Наверное, мечтал о том, как бы половчее сдать папашу. Задумчивый Эдди был для нас в новинку. Это только усиливало ощущение странности происходящего.

Но помимо истории с копами, все – включая меня – знали одно: детей серьезно наказывали практически без причины, в чем не было ничего нового. Новым было то, что это творилось в доме Чандлеров, который мы все считали тихой гаванью. Это, плюс тот факт, что во всем участвовали Вилли и Донни. Но даже и это не показалось нам чем-то небывалым.

Мы уже знали нечто подобное – Игру.

Нет, прежде всего дело было в копах. И в Эдди, который после долгих размышлений вынес вердикт.

– Ну и хрена ли ей это дало? – вопрошал он. Задумчивый Эдди.

И здесь он был прав. Еще более странным было то, что в течение недели наше отношение к Мег медленно менялось. Восхищение смелостью ее поступка, самой мыслью о том, чтобы бросить вызов Рут открыто и публично, сменилось каким-то полуосознанным презрением к Мег. Ну как можно быть такой дурой, чтобы надеяться, будто коп примет сторону ребенка против взрослого? И как же она не понимала, что станет только хуже? Как могла она быть такой наивной, доверчивой тупицей?

Полисмен – твой друг. Ну да, как же. Чушь собачья. Из нас никто бы так не поступил. Мы-то понимали, что можно, а чего нельзя.

Странно, однако по прошествии всего лишь недели поступок Мег уже вызывал в нас негодование. Словно осечка с мистером Дженнингсом была плевком всем нам в лицо. Словно она швырнула нам в лицо печальную истину: мы бессильны, потому что мы всего лишь дети. И это «всего лишь дети» обретало для нас новый смысл, несло в себе ощущение угрозы – нечто, о чем мы всегда знали, но никогда не задумывались. Черт возьми, да взрослые могли – будь у них желание – нас хоть в реке утопить. Мы ведь были всего лишь детьми. Мы были собственностью взрослых. Телом и душой мы принадлежали нашим родителям. И были обречены на неудачу при столкновении с любой опасностью, исходящей из мира взрослых. А это означало безнадежность, унижение и гнев.

Мег, потерпев неудачу, словно обрекала на неудачу всех нас.

И мы обратили наш гнев вовне. Обратили его на Мег.

В том числе и я. За несколько дней у меня в голове словно щелкнул какой-то переключатель. Я перестал волноваться. Я полностью отключился от Мег.

Да пошло оно всё, подумал я. Пусть идет как идет.

Глава двадцать четвертая

И пришло все это в подвал.

Глава двадцать пятая

В тот день, когда я наконец-таки решился навестить Чандлеров и постучал в их дверь, мне никто не открыл, но, стоя на крыльце, я кое-что услышал. Во-первых, Сьюзан рыдала в своей комнате, да так громко, что слышно было даже через дверь. Другие звуки шли из подвала. Возня. Мебель, которую, похоже, таскали по полу из угла в угол. Приглушенные голоса. Чье-то ворчание, чьи-то стоны. Вообще царила атмосфера какой-то – пока непонятной – опасности.

Похоже, что дерьмо, как говорится, ляпнулось на вентилятор.

Сейчас меня самого поражает то, как страстно я хотел туда попасть.

Перепрыгивая через ступеньки, по две за раз, я спустился в подвал и повернул за угол. Я знал, где они.

* * *

У входа в убежище стояла Рут. Она улыбнулась и отошла, пропуская меня.

– Удрать пыталась, – сказала она. – Но Вилли ее придержал.

Да уж. Сейчас все они, Вилли, Вуфер и Донни, не просто держали ее, а прижимали к стене и по очереди били в живот. Мег уже и не сопротивлялась. Было лишь слышно, как она резко, со свистом, выдохнула, когда Донни ударил ее. Мег прижала руки к животу. Губы ее были сжаты, в глазах решимость и сосредоточенность.

На какой-то момент она снова стала прежней героиней.

Но длилось это недолго. Внезапно я вновь осознал: все, что она могла сделать, – это беспомощно терпеть пытку. И проиграть бой.

Помнится, я подумал: хорошо, что это проделывают не со мной.

Захоти я, и мог бы присоединиться к ребятам.

И в тот миг я почувствовал, что обладаю силой и властью.

* * *

С тех пор я не устаю себя спрашивать: когда же это случилось? Когда я так, да, именно это слово, так развратился? И мысленно возвращаюсь к тому же моменту, к тогдашним моим ощущениям.

Чувство власти.

Я не раздумывал о том, что это была власть, дарованная мне Рут, и, скорей всего, только на время. В тот момент у меня возникло ощущение реальной власти. Я смотрел на Мег, и расстояние между нею и мной внезапно показалось мне огромным и непреодолимым. И дело было не в том, что я перестал ей сочувствовать. Но я впервые увидел, что она по самой своей сути отличается от меня. Она была уязвимой. Я – нет. Мое положение было привилегированным. Ее – ниже некуда. Может быть, это было неизбежно? Я вспомнил, как она спрашивала меня: «Почему они меня ненавидят?», и я не поверил ей, у меня не было ответа. Может быть, я что-то упустил? Может, в ней скрыто присутствовал какой-то изъян, который и привел ко всему этому? И я подумал – впервые, – что, возможно, граница между нами и Мег была оправданной.

Я хотел все это оправдать.

Сейчас я признаюсь в этом с глубочайшим стыдом.

Теперь я понимаю, что многое в этой истории было очень личным, было частью мира, как я его воспринимал. Я старался думать, что все это было из-за вечных скандалов между родителями, из-за пустого холодного спокойствия, которое выработалось у меня от ежедневного пребывания в центре их вечного урагана. Но я больше в это не верю. И не думаю, что всерьез верил когда-либо. Мои родители любили меня – и даже больше, чем я того заслуживал, – как бы они ни относились друг к другу. И я это знал. Любому другому этого хватило бы с головой.

Нет. Правда в том, что таким был я сам. Что я все время ждал, когда нечто подобное произойдет. Будто какая-то стихийная сущность впилась в мою спину, рванулась внутрь, освобождаясь и становясь мной, – какой-то черный вихрь, сотворенный мною в этот прекрасный солнечный день.

И я спрашиваю себя: кого я ненавидел? Кого и чего боялся?

Там, в подвале у Рут, я стал понимать, что гнев, ненависть, страх и одиночество, – все это кнопка, ждущая одного-единственного касания пальца и готовая стереть мир в прах.

И еще я понял, что во всех этих чувствах присутствует вкус победы.

* * *

Вилли отступил на шаг. В кои-то веки он не выглядел неуклюжим. Его плечо врезалось в живот Мегги, и она подпрыгнула.

Думаю, единственная ее надежда была в том, что кто-то из них промахнется и врежется головой в стену. Но никто не собирался промахиваться. А Мег уставала. И деваться ей было некуда. Только терпеть до тех пор, пока не рухнет на пол. И это должно было произойти очень скоро.

Вуфер разбежался. Мег согнула ноги, чтобы удар не пришелся ей в пах.

– Плачь, паскудина! – заорал Вилли. Он, как и его братья, тяжело дышал. Вилли повернулся ко мне:

– Не желает плакать, – сказал он.

– Ей все по фигу, – сказал Вуфер.

– Заплачет, – сказал Вилли. – Я ее заставлю.

– Гордыня, – произнесла Рут за моей спиной. – Погибели предшествует гордыня. Запомните это. А гордый падет.

Донни с силой врезался в Мег.

Как в футбольной атаке. Ее голова ударилась о шлакоблок. Руки бессильно повисли. Глаза остекленели.

Она съехала по стене на несколько дюймов.

Но нашла в себе силы удержаться и остановиться.

Рут вздохнула.

– Пока хватит, мальчики, – сказала она. – Она не заплачет. Не в этот раз.

Она поманила нас рукой:

– Пошли.

Ребята явно еще не закончили. Но Рут все это уже надоело.

Вилли пробурчал что-то насчет тупых потаскушек, и братья чередой прошли мимо нас к выходу из подвала.

Я уходил последним. Просто не мог отвести взгляд.

Как такое вообще могло случиться?

Мег съехала по стене и теперь сидела на корточках на холодном бетонном полу.

Думаю, меня она даже не заметила.

– Пошли, – сказала Рут.

Она закрыла металлическую дверь и заперла ее на засов.

Мег осталась в кромешной тьме. За дверью промышленного холодильника для мяса. Мы поднялись наверх и налили себе колы. Рут достала кусок сыра и крекеры. Мы все расселись за обеденным столом.

Сьюзан все еще плакала в своей спальне, но потом Вилли, встав, включил телевизор, и он заглушил ее всхлипывания.

Какое-то время мы смотрели телевикторину.

На столе перед Рут лежал женский журнал. Она дымила сигаретой, пролистывала журнал и попивала колу из бутылки.

Потом наткнулась на фото – рекламу губной помады – и остановилась.

– Не понимаю, – сказала она. – Женщина как женщина. Может, вы понимаете?

Она повернула журнал к нам.

Вилли, взглянув, пожал плечами и вгрызся в крекер. Но мне женщина на фото показалась привлекательной. Возрастом примерно как Рут, может, немножко моложе, но привлекательная.

Рут покачала головой.

– Повсюду, куда ни глянь, эта девица, – сказала она. – Клянусь, повсюду. Сюзи Паркер. Модель-размодель. А я ничего в ней не вижу. Ну рыжая. Может, все дело в этом. Мужчины любят рыжих. Но Мег тоже рыжая, черт дери. И волосы у нее красивее, чем у этой Паркер, разве я не права?

Я снова взглянул на фото. И согласился с Рут.

– Просто ничего не понимаю, – сказала она и нахмурилась. – Мег явно красивее ее. Намного красивее.

– Это точно, – сказал Донни.

– Мир сходит с ума, – сказала Рут. – Все стало полной бессмыслицей.

Она отрезала кусочек сыра и положила на крекер.

Глава двадцать шестая

– Попроси у мамы разрешения переночевать сегодня у нас, – сказал Донни. – Мне нужно с тобой кое о чем поговорить.

Мы стояли у моста на Мэйпл и бросали камни в ручей. Кристально чистая вода лениво текла мимо нас.

– А что нам мешает поговорить здесь?

– Ничего.

Но он так и не сказал, что его беспокоило.

Не знаю почему, но идея ночевки у Чандлеров мне не понравилась. Может, из-за того, что мне было понятно, что я еще больше увязну во всем этом. А может, потому что знал, что сказала бы мама. Теперь в доме Чандлеров жили девочки, и мои ночевки там были маме не по душе.

Если бы она знала, подумал я.

– Вилли тоже хочет с тобой поговорить, – сказал Донни.

– Вилли?

– Ну да.

Я рассмеялся. Вилли, у которого есть какая-то тема для разговора?!

Вообще-то эта мысль меня заинтриговала.

– Думаю, в таком случае я просто обязан, – сказал я.

Донни тоже рассмеялся и запустил плоский камешек, запрыгавший по воде, по играющим на волнистой поверхности кругам солнечного света.

Глава двадцать седьмая

Маме моя просьба не понравилась.

– Думаю, что нет, – сказала она.

– Мам, но я там всегда ночую.

– Но не в последнее время.

– Ты хочешь сказать, с тех пор, как появились Мег и Сьюзан?

– Именно.

– Послушай. Тут ничего особенного. Все так же, как и раньше. Ребята спят на двухярусных кроватях, а Мег и Сьюзан – в спальне Рут.

– В спальне миссис Чандлер.

– Верно. В спальне миссис Чандлер.

– Ну и где же спит миссис Чандлер?

– На диване. Раздвижном, в гостиной. Ну и в чем проблема?

– Ты знаешь, в чем проблема.

– Нет, не знаю.

– Да нет, знаешь.

– Не знаю.

– Что? – спросил отец, выходя из гостиной в кухню. – Что за проблема?

– Он опять хочет заночевать там, – сказала мама. Она вылавливала дуршлагом зеленую фасоль.

– Что? Там?

– Да.

– Ну так и пусть ночует. – Отец сел за кухонный столик и раскрыл газету.

– Роберт, теперь там две молодые девочки.

– И что?

Мама вздохнула.

– Пожалуйста, – сказала она. – Пожалуйста, не прикидывайся дурачком.

– Дурачком? – сказал отец. – Да пусть ночует. Кофе в доме есть?

– Да, – сказала мама. Она снова вздохнула и вытерла руки о передник.

Я встал, взял кофейник и зажег под ним газ. Мама посмотрела на меня и вернулась к своей фасоли.

– Спасибо, пап, – сказал я.

– Я не говорила, что тебе можно туда идти, – сказала мама.

Я улыбнулся:

– Но ты и не говорила, что нельзя.

Она посмотрела на отца и мотнула головой.

– Черт бы тебя побрал, Роберт, – сказала она.

– Ага, – ответил он и уткнулся в газету.

Глава двадцать восьмая

– Мы рассказали ей про Игру, – сказал Донни.

– Кому?

– Рут. Моей маме. Кому же еще, идиот?

Когда я пришел, Донни был на кухне один. Он готовил себе сэндвич с арахисовым маслом – думаю, весь его сегодняшний ужин.

Столешница была вся уделана маслом, виноградным джемом и хлебными крошками. Из любопытства я пересчитал столовые приборы в ящике стола. По-прежнему наборы на пятерых.

– Ты рассказал ей?

Он кивнул.

– Ну не совсем я. Вуфер.

Он откусил краешек сэндвича и уселся на стул. Я устроился напротив него. На деревянной поверхности стола было обожженное пятно от сигареты, которого я раньше не видел.

– О господи. И что она сказала?

– Ничего. В том-то и странность. Она как будто знала, понимаешь?

– Знала? Знала что?

– Все. И вроде как ничего страшного. Как будто она все время знала, что мы делали. Как знали все ребята нашего квартала.

– Ты шутишь.

– Нет. Клянусь.

– Хрень собачья.

– Я тебе говорю. Ей только хотелось узнать, кто с нами играл. Ну я ей и рассказал.

– Ты рассказал ей? Про меня? Про Эдди? Про всех?

– Да сказал же – ей было наплевать! Эй, не заводись так, старик. Ее все это не колышет.

– А Дениз? Ты ей и о Дениз рассказал?

– Да. Все как было.

– Ты сказал, что она была голая?

Я ушам своим не верил. Я всегда считал, что из них двоих идиотом был Вилли. Я смотрел на Донни, пока он жевал свой сэндвич. Он улыбнулся мне и кивнул.

– Я тебе говорю. Не потей, – сказал он.

– Донни.

– Правда.

– Донни.

– Да, Дэви.

– Ты рехнулся?

– Нет, Дэви.

– Ты хоть на секунду задумался о том, что будет со мной, если…

– Да бога ради, ничего с тобой не будет. Хватит вести себя, как гребаный гомик, о’кей? Это же моя мама, не забыл?

– О, мне сразу полегчало. Твоя мама знает, что мы привязываем голых девок к деревьям. Отлично.

Он вздохнул:

– Дэвид, если бы я знал, что ты окажешься таким поразительным дебилом, я бы тебе ни черта не сказал.

– Это я дебил?

– Ты. – Он всерьез психанул. Сунул последний кусок сэндвича в рот. И встал. – Послушай, придурок. Как думаешь, что сейчас происходит в убежище? Вот в эту самую минуту?

Я уставился на него. Откуда мне было знать? Да и кого вообще это заботило?

И вдруг до меня дошло. В убежище была Мег.

– Нет, – сказал я.

– Да, – сказал он. И пошел к холодильнику за колой.

– Хрень собачья.

Он рассмеялся.

– Ты можешь не лепить раз за разом свою «хрень собачью»? Ладно, не надо мне верить. Иди посмотри сам. Черт тебя возьми, да я сам только за сэндвичем и вылез.

Я понесся в подвал. Донни смеялся мне вслед.

Темнело, и в подвале горел свет: голые лампочки над стиралкой, под лестницей и в углу возле сливного насоса.

Вилли стоял за спиной Рут у входа в убежище.

Оба держали в руках фонарики.

Рут включила свой и поманила меня рукой, словно коп на дорожном посту.

– А вот и Дэви, – сказала она.

Вилли бросил на меня хмурый взгляд. Типа, а кого это дрючит?

Сначала я не мог ничего понять. Может, потому, что это было из совсем другого шоу, может, потому, что там была Мег, и уж бесспорно потому, что там была Рут. Все это походило на сон – или на забаву в Хэллоуин, когда все напяливают костюмы и становятся почти неузнаваемыми, не похожими на самих себя, хоть ты и знаешь, кто они. Потом Донни сбежал по лестнице, хлопнул меня по плечу и протянул бутылку колы.

– Видишь? – сказал он. – А я тебе говорил.

Да уж, я видел.

Они взяли трехдюймовые гвозди и забили их в балки, которые установил под потолком Вилли-старший, – два гвоздя, в трех футах друг от друга. Отрезали два куска бельевой веревки, обвязали запястья Мег, перебросили веревку через гвозди и потом привязали ее к ножкам тяжелого верстака – так, чтобы натяжение веревки можно было регулировать.

Мег стояла на небольшой стопке книг – три толстых красных тома Всемирной энциклопедии.

Глаза ее были завязаны, во рту – кляп.

Голые ступни. Шорты и блузка испачканы. Между шортами и блузкой был виден пупок.

Она была невероятно хороша.

Вуфер расхаживал перед ней взад и вперед, водя лучом фонарика по ее телу.

На ее левой щеке, чуть ниже повязки, виднелся кровоподтек. Сьюзан сидела на коробке из-под консервов и смотрела на все это. Волосы ее были схвачены голубой ленточкой.

В углу лежало несколько одеял и надувной матрас. Я догадался, что там спала Мег. Но интересно, как долго?

– Ну вот и все в сборе, – сказала Рут.

Тусклый желтый свет просачивался из подвала, но больше света давал фонарик Вуфера. Его луч ездил вверх и вниз, и тени двигались, когда двигался Вуфер, из-за чего все атмосфера была странной, тягучей и призрачной. Проволочная сетка на единственном окне, казалось, двигалась вперед-и-назад. Две деревянные стойки, подпиравшие потолок, скользили по комнате, изгибаясь под невероятным углом. Топор, кирка, ломик и лопата, сложенные в углу напротив постели Мег, казалось, менялись друг с другом местами, увеличиваясь и сжимаясь.

Упавший огнетушитель полз по полу.

Но центром всего была тень самой Мег: голова запрокинута, руки растянуты. И тень эта все время раскачивалась. Словно ожившая картинка из наших комиксов-ужастиков, из «Черного кота»[23] с Белой Лугоши и Борисом Карлоффом, из «Знаменитых монстров Фильмландии» и из всех грошовых исторических триллеров об инквизиции, когда-либо изданных. Думаю, мы собрали все эти книжонки.

Воображение сразу дорисовывало факел, орудия пыток, жаровню с раскаленными углями и процессию монахов в капюшонах.

Я почувствовал, что дрожу. Не от холода, но от мысли о том, как далеко это может зайти.

– Игра в том, что она должна рассказать, – выпалил Вуфер.

– Хорошо. Но рассказать что? – спросила Рут.

– Что-нибудь. Какой-нибудь секрет.

Рут, улыбнувшись, кивнула:

– Теперь вроде все верно. И как же она это сделает с кляпом во рту?

– А нам и не надо, чтобы она рассказывала сразу, мам, – сказал Вилли. – И потом, мы сразу понимаем, когда они готовы это сделать.

– Ты уверен? Мегги, ты хочешь рассказать нам?.. – спросила Рут. – Ты готова?

– Да не готова она, – настаивал Вуфер. Мог бы и не подзуживать. Мег и так не издала ни звука.

– Ну и что теперь? – спросила Рут.

Вилли оттолкнулся от косяка, к которому прислонялся, и прошествовал в убежище.

– А теперь мы уберем одну книжку, – сказал он.

Он нагнулся, вынул том из середины стопки и отступил на шаг.

Веревки натянулись.

Вилли и Вуфер стояли с включенными фонариками. Рут свой фонарик пока не включала.

Вокруг запястий Мег появилась краснота. Спина ее изогнулась. Майка с короткими рукавами еще больше задралась. Ей едва удавалось балансировать на двух оставшихся книгах, и я видел, как напряглись ее икры и бедра. Она встала на цыпочки, чтобы ослабить натяжение веревки, но тут же снова опустилась.

Вилли выключил фонарик. Стало еще страшнее.

Мег, тихонько покачиваясь, висела на веревках.

– Признавайся, – сказал Вуфер и сразу рассмеялся. – Нет. Не надо.

– Убери еще одну книгу, – сказал Донни.

Я взглянул на Сьюзан – как она все это воспринимает. Малышка сидела, сложив руки на подоле платьица, с очень серьезным лицом. Она не отрываясь смотрела на Мег, однако невозможно было понять, о чем она думает и что чувствует.

Вилли наклонился и вытащил еще один том.

Теперь Мег балансировала, стоя на пятках.

Но, как и раньше, не издала ни звука.

Мускулы ее ног напряглись еще сильнее.

– Посмотрим, на сколько ее хватит, – сказал Донни. – Скоро будет по-настоящему больно.

– Не, – сказал Вуфер. – Пока это легко. Давай уберем последнюю книжку. Пусть постоит на пальчиках.

– Я хочу посмотреть. Увидеть, что произойдет.

Но ничего не происходило. Похоже, Мег решила выдержать пытку. Сильная девушка.

– Вы не хотите дать ей шанс признаться? Разве не в этом смысл Игры? – спросила Рут.

– Не, – сказал Вуфер. – Еще рано. Давай. Забери еще одну книжку, Вил.

Вилли так и сделал.

И тут Мег издала какой-то звук, слабый стон, как будто ей внезапно перекрыли воздух. Блузка задралась до самой груди, живот поднимался и опадал в каком-то тяжелом неправильном ритме. Голова на миг завалилась назад и вернулась в прежнее положение.

Она с трудом удерживала равновесие. И начала покачиваться.

Лицо ее покраснело, мышцы всего тела напряглись.

Мы молча смотрели на Мег.

Она была прекрасна.

Звуки, сопровождавшие ее дыхание, участились по мере того, как росло напряжение ее тела. Она ничего не могла с этим поделать. Начали дрожать ноги. Сначала икры, а потом и бедра.

На ребрах и на ногах выступили капельки пота.

– Надо ее раздеть, – сказал Донни.

Его слова на мгновение повисли в воздухе, будто их подвесили, как Мег, и слова эти грозили нарушить ее и без того непрочное равновесие.

Внезапно голова закружилась у меня.

– Верно, – сказал Вуфер.

Мег услышала. Замотала головой. Негодование, гнев и страх. И звуки из-под кляпа. Нет. Нет. Нет.

– Заткнись, – сказал Вилли.

Она попыталась подпрыгнуть, ерзала, натягивая веревки и пытаясь сорвать их с гвоздей. Но в результате сама причиняла себе боль, еще больше натирая запястья.

Похоже, ей уже было все равно. Она не собиралась позволить им себя раздеть.

И продолжала дергать веревки.

Нет. Нет. Нет.

Вилли подошел к ней и ударил по голове толстенным томом.

Мег, оглушенная, завалилась назад.

Я взглянул на Сьюзан. Ее руки по-прежнему лежали на подоле платья, но сейчас они сжались в кулачки, а костяшки пальцев побелели. Она неотрывно смотрела – не на нас, а на сестру. Зубы ее впились в нижнюю губу.

Я не мог на нее смотреть.

Я прокашлялся и обрел какое-то подобие голоса:

– Эй, кгм… Ребята… Послушайте, я не думаю, что…

Вуфер резко крутанулся на месте, повернувшись ко мне.

– Нам разрешили! – заорал он. – Да, разрешили! Снять с нее все шмотки! Раздеть догола!

Мы посмотрели на Рут.

Она стояла, прислонившись к косяку и скрестив руки на груди.

В ней чувствовалась какая-то взвинченность, словно она злилась или всерьез о чем-то задумалась. Губы ее сжались в характерную тонкую линию.

Она не сводила глаз с тела Мег.

И наконец пожала плечами:

– В этом же смысл Игры, разве нет?

В сравнении с домом и даже подвалом в убежище было весьма прохладно, но внезапно ощущение прохлады исчезло. Наоборот, атмосфера в помещении вдруг словно загустела, наполнилась электрическим жаром, исходящим от каждого из нас, она окружала нас, изолировала, но в то же время и сливала нас воедино. Это было видно по тому, как подался вперед Вилли, сжимая в руке том энциклопедии. По тому, как Вуфер крался к Мег, и луч его фонарика уже не блуждал бесцельно, а двигался медленно, лаская лицо Мег, ее ноги, ее живот. Эта же наэлектризованность исходила от Донни и Рут, стоявших рядом со мной. Она проникала в меня, словно какой-то сладкий яд, какое-то объединяющее нас тайное знание.

Мы были готовы это сделать. По-настоящему, всерьез.

Рут закурила и бросила спичку на пол.

– Давайте, – сказала она.

Дым ее сигареты, клубясь, сползал в убежище.

– И кто это сделает? – спросил Вуфер.

– Я, – сказал Донни.

Он прошел рядом со мной. Теперь и Вуфер, и Вилли направляли свет своих фонариков на Мег. Донни порылся в кармане и достал перочинный ножик, который всегда носил с собой. Он повернулся к Рут.

– Ничего, если я одежду попорчу, мам? – спросил Донни.

Рут посмотрела на него.

– Мне не придется резать шорты или еще что, – сказал он. – Но…

Донни был прав. Снять с нее блузку можно было, только порвав ее. Или разрезав.

– Ничего, – сказала Рут. – Ничего страшного.

– Посмотрим, что у нее там, – сказал Вилли.

Вуфер захохотал.

Донни подошел к Мег, на ходу открывая лезвие.

– Не дергайся, – сказал он. – Я не сделаю тебе больно. Но если ты начнешь дергаться, нам придется снова тебе всыпать. Ты поняла? Не делай глупостей.

Он осторожно расстегнул ее блузку и потянул на себя, словно опасаясь прикоснуться к Мег. Лицо его покраснело. Пальцы не слушались. Он дрожал всем телом.

Мег начала извиваться, но очень быстро передумала. Расстегнутая блузка повисла на ее плечах. Под ней я увидел белый хлопчатобумажный бюстгальтер. Это меня немного удивило. Рут никогда не носила лифчики. И я почему-то решил, что Мег тоже их не носит.

Донни разрезал левый рукав блузки до шейного выреза. Ему пришлось перепиливать шов, но его нож всегда был хорошо наточен. Блузка скользнула вправо, обнажив плечо.

Мег начала плакать.

Он подошел с другой стороны и точно так же разрезал правый рукав. Потом дернул за шов. Раздался резкий звук рвущейся ткани. Донни отступил на шаг.

– Шорты, – сказал Вилли.

Она тихо плакала и пыталась что-то сказать. Нет. Пожалуйста.

– Не дергаться, – сказал Донни.

Молния на шортах уже была наполовину расстегнута. Он расстегнул ее до конца, спустил шорты на бедра, подтянул вверх ее белые трусики и стянул шорты на пол. Мышцы ее ног дергались и дрожали.

Он снова отступил на шаг и посмотрел на нее.

Мы все на нее смотрели.

Мы уже видели Мег в трусиках и лифчике. У нее был раздельный купальник. В том году все носили такие. Даже маленькие девчонки. В купальнике мы ее видели.

Но здесь все было иначе. Лифчик и трусики были очень личным делом, видеть их могли только другие девочки, а девочками в комнате были только Рут и Сьюзан. И Рут это позволяла. Даже поощряла. Но мысль эта была слишком серьезной для того, чтобы я стал долго над ней размышлять.

Кроме того, прямо перед нами была Мег. Прямо перед нашими глазами. Чувства захлестывали любые мысли, любые соображения.

– Так ты признаешься, Мегги? – Голос Рут был мягким, нежным.

Мег энергично закивала. Да. Безусловное да.

– Не готова она, – сказал Вилли. – Ни фига не готова.

Струйка грязного пота скатилась с его «ежика» на лоб. Он стер ее ладонью.

Теперь мы все потели. И больше всех Мег. Капельки пота поблескивали на ее подмышках, пупке, животе.

– Снимай остальное, – сказал Вилли. – И тогда мы, может, разрешим ей признаться.

Вуфер захихикал.

– Когда станцует нам хучи-ку, – сказал он.

Донни шагнул вперед. Он перерезал правую бретельку лифчика, а потом и левую. Грудь Мег, освободившись от чашечек, слегка приподнялась.

Донни мог расстегнуть лифчик на спине Мег, но вместо этого он встал перед ней. Просунул лезвие под тонкой белой перемычкой между чашечками лифа и принялся пилить.

Мег рыдала.

Думаю, ей было больно так плакать, потому что при каждом ее движении веревки натягивались, еще сильнее врезаясь в кожу. Нож Донни был острым, но какое-то время ему все же понадобилось. Потом с негромким щелчком обе половины лифчика упали, обнажив грудь.

Грудь была светлее остального тела, молочно-белая, безупречная, восхитительная. Она колыхалась в такт всхлипам Мег. Соски были розовато-коричневыми, длинными и почти плоскими на концах. Крошечные плато девичьей плоти. Я никогда не видел таких прежде, и мне сразу же захотелось их потрогать.

Я прошел вперед. Теперь Рут осталась вне поля моего зрения.

Я слышал свое хриплое дыхание.

Донни встал на колени перед девушкой и поднял руки вверх. На миг это показалось благоговейной молитвой, обожествлением Мег.

Но потом его пальцы вцепились в ее трусики, стаскивая их на бедра и дальше, к самым щиколоткам. Донни не торопился.

И тут – еще один шок.

Ее волосы.

Маленький кустик светло-каштановых волос, на которых поблескивали капельки пота.

Крошечные веснушки на бедрах.

Складочка плоти между ног.

Я изучал ее. Грудь. Каково это – потрогать ее?

Ее плоть была для меня чем-то невообразимым. Волосы между ног. Я знал: они окажутся мягкими на ощупь. Мягче моих. Я хотел к ней прикоснуться. Тело, должно быть, горячее. Сейчас оно дрожало.

Ее живот, ее бедра, ее крепкая белая попка.

Сейчас сексом, казалось, был пропитан воздух.

Я почувствовал тяжесть между ног и, как завороженный, пошел вперед. Прошел мимо Сьюзан и увидел физиономию Вуфера, бледную, без единой кровинки. Увидел глаза Вилли, прикованные к кустику внизу живота Мег.

Сейчас она уже не плакала.

Я повернулся, чтобы посмотреть на Рут. Она тоже подвинулась ближе и теперь стояла в дверном проеме. Ее левая рука поднялась к правой груди, пальцы нежно сомкнулись, и рука медленно упала.

Донни стоял на коленях перед Мег и смотрел вверх.

У нее начались судороги.

Я чувствовал запах ее пота.

– Признавайся, – сказал Донни.

Она кивнула. Не могла не кивнуть.

Это была капитуляция.

– Веревки, – сказал он, обращаясь к Вилли.

Вилли прошел к верстаку и, развязав веревки, ослабил их, позволяя Мег твердо встать на цементном полу. Потом снова завязал веревки.

Со вздохом облегчения она уронила голову на грудь.

Донни поднялся на ноги и снял повязку, удерживающую кляп. Я увидел, что это был желтый носовой платок Рут. Потом Мег открыла рот, и Донни вытащил тряпку, которую они сунули туда, предварительно смяв. Он швырнул тряпку на пол и сунул платок в задний карман джинсов. Уголок платка выглядывал наружу. На мгновение Донни стал похож на фермера.

– А можно?.. Мои руки… – сказала она. – И плечи… Очень больно.

– Нет, – сказал Донни. – Хватит и этого. Это всё, что тебе положено.

– Признавайся, – встрял Вуфер.

– Расскажи нам, как ты занимаешься онанизмом, – сказал Вилли. – Небось суешь туда пальчик, а?

– Нет, расскажи нам про сифилис, – сказал Вуфер и заржал.

– Да, про трипперок, – сказал, осклабившись, Вилли.

– Плачь! – потребовал Вуфер.

– Я уже плакала, – сказала Мег. Теперь, когда ей не было так больно, она обрела толику прежней непокорности.

Вуфер пожал плечами.

– Ну так поплачь опять, – сказал он.

Мег ничего не ответила.

Я заметил, что ее соски стали мягче. Теперь они были гладкими, нежными и ярко-розовыми.

Господи! Она была просто прекрасна!

Мегги словно прочитала мои мысли.

– Дэвид здесь? – спросил она.

Вилли и Донни уставились на меня. Я не мог произнести ни слова.

– Он здесь, – сказал Вилли.

– Дэвид, – проговорила она. И не смогла продолжать. Хотя этого было и не нужно. Хватило ее интонации – как она это произнесла.

Мег не хотела, чтобы я был здесь.

Я знал почему. И это знание переполняло меня стыдом, как в прошлый раз. Но я не мог уйти. Здесь были все. К тому же я не хотел уходить. Я хотел остаться и смотреть. Мне нужно было видеть. Стыд заглянул в глаза желанию и отвернулся.

– А Сьюзан?

– Да. Она тоже здесь, – сказал Донни.

– О боже…

– Да на хрен это все, – сказал Вуфер. – Кого колышет твоя Сьюзан? А где признание?

И теперь голос Мег был усталым и очень взрослым.

– Глупость это ваше признание. Нет никакого признания.

Мы замерли.

– Можем опять подтянуть веревки, прямо сейчас, – сказал Вилли.

– Я знаю.

– Можем отхлестать тебя кнутом, – сказал Вуфер.

Мег мотнула головой:

– Пожалуйста. Просто оставьте меня в покое. Оставьте. Не будет никакого признания.

Как раз этого никто на самом деле не ждал. Несколько секунд мы просто стояли и ждали, что кто-то что-то скажет – что-то, что убедит ее играть в Игру по правилам. Убедит – или заставит. Или что Вилли снова растянет ее на веревках, как он и пригрозил. Что угодно, лишь бы это все не ушло на новый виток.

Но за эти несколько секунд исчезло что-то важное. Чтобы вернуть это что-то, нам нужно было бы начать все сначала. Сладкое пьянящее чувство опасности внезапно ускользнуло. В тот самый миг, когда она заговорила.

И в этом был ключ к происходящему.

Когда она говорила, она снова становилась Мег. Не какой-то прекрасной и обнаженной жертвой, а Мег. Личностью, способной мыслить, с голосом, выражающим эти мысли, и даже с какими-то правами.

Вытащить кляп было ошибкой.

Сейчас все мы чувствовали злость и смятение. И просто стояли молча.

Тишину нарушила Рут.

– Мы можем так и сделать, – сказала она.

– Сделать что? – спросил Вилли.

– Сделать то, о чем она просит. Оставить ее в покое. Дать ей подумать обо всем. Я бы не возражала.

Мы задумались.

– Ну да, – сказал Вуфер. – Оставить ее одну. В темноте. Чтобы так же и висела.

Я подумал, что это один из вариантов, чтобы начать все сначала.

Вилли пожал плечами.

Донни смотрел на Мег. Он явно не хотел уходить. И глазел на нее, не отрываясь.

Он поднял руку. И его рука, медленно, нерешительно двинулась к груди Мег.

И внезапно я как будто стал частью Донни. Мне казалось, что это моя рука, что груди Мег вот-вот коснутся мои пальцы. Я почти ощущал влажный жар ее кожи.

– Не-а, – сказала Рут. – Нет.

Донни, повернув голову, посмотрел на Рут. И остановился. В паре дюймов от груди Мег.

Я перевел дыхание.

– Не смейте трогать ее, – сказала Рут. – Я не хочу, чтобы хоть один из вас ее трогал.

Рука Донни повисла.

– Такие девицы, – сказала Рут, – всегда грязные. Так что держите свои руки подальше. Все слышали?

Мы слышали.

– Да, мам, – сказал Донни.

Рут повернулась к выходу. Раздавила окурок на полу и махнула нам рукой.

– Пошли, – сказала она. – Но сначала вставьте ей кляп.

Я посмотрел на Донни. Он уставился на тряпку, лежавшую на полу.

– Она же грязная, – сказал он.

– Не такая уж грязная, – сказал Рут. – И я не хочу, чтобы она здесь орала всю ночь. Вставь кляп.

Она повернулась к Мег:

– Тебе стоит подумать об одном обстоятельстве, дорогуша, – сказала она. – Точнее, о двух. Первый: здесь могла висеть не ты, а твоя сестренка. И второй: я знаю кое-какие вещи, в которых ты здорово налажала. Вот это я хотела бы услышать от тебя самой. Так что, может быть, твое признание – не такая уж детская игра. Я могу услышать это от тебя или от Сьюзан. Подумай над этим, – сказала Рут, развернулась и ушла. Мы слушали, как она поднимается по лестнице.

Донни сунул в рот Мег кляп.

Он мог бы ее потрогать, но не стал.

Словно Рут все еще находилась в убежище, наблюдая за нами. Ее присутствие было гораздо более ощутимыми, чем запах сигаретного дыма, пусть даже и столь же бесплотным. Как будто Рут была призраком, преследующим нас: ее сыновей и меня. Призраком, который станет преследовать нас вечно, если мы ослушаемся ее.

Думаю, тогда я осознал, какую бритву она наточила на оселке своего разрешения.

Все это представление было делом рук Рут, и только Рут.

Никакой Игры не было.

И еще я понял, что раздетой догола и растянутой на веревках была не одна лишь Мег, но все мы.

Глава двадцать девятая

Мы лежали в кроватях, но не могли заснуть – перед нашими глазами стоял образ Мег. Время проходило, и мы, лежа в теплой темноте, молчали, пока кто-нибудь не нарушал тишину, вспоминая, как выглядела Мег, когда Вилли вытащил из-под ее ног последнюю книгу, или рассуждая о том, каково это стоять со связанными над головой руками, насколько это больно и как оно подействовало на нас, впервые увидевших обнаженную девушку. Мы немного трепались об этом, пока внезапно не затихали, и каждый оказывался завернутым в кокон собственных мыслей и грез.

Но во всех этих грезах был только один объект. Мег. Такая, какой мы ее там оставили.

И мы решили, что должны ее снова увидеть.

Донни не успел закончить эту свою мысль, как мы уже поняли, что дело это очень рискованное. Ведь Рут приказала нам оставить Мег в покое.

Дом Чандлеров был невелик, звуки разносились по всем уголкам, а Рут спала в соседней комнате, спальне Сьюзан, – но спала ли девочка? Или точь-в-точь как мы, просто лежала, думая о Мег? Спальня эта была прямо над убежищем. Если бы Рут проснулась и застукала нас, могло бы произойти невообразимое – она просто не допустила бы нас к Мег в будущем.

А мы уже понимали, что продолжение этой истории непременно последует.

Но образы, которые мы вызывали в памяти, были слишком уж яркими. Чересчур. И нам как будто требовалось подтверждение того, что мы там в самом деле были. Нагота Мег и ее доступность, словно песня сирен, завораживали и манили нас.

Мы просто не могли не рискнуть.

* * *

Ночь была безлунной и абсолютно черной.

Мы с Донни слезли с верхних коек. Вилли и Вуфер соскользнули с нижних.

Дверь в спальню Рут была закрыта.

Мы прошли мимо нее на цыпочках. Вуфер впервые в жизни сдержался и не захихикал.

Вилли взял фонарик с кухонного стола, и Донни осторожно открыл дверь в подвал.

Ступеньки заскрипели. С этим ничего было не поделать. Нам оставалось разве что молиться и надеяться на удачу.

Дверь в убежище тоже скрипнула, но не так громко. Мы открыли ее и вошли, ступив босыми ногами на холодный бетонный пол – и там была Мег, такая же, какой мы ее запомнили, как будто и времени прошло всего ничего. Такая же, как мы ее себе рисовали в наших мечтах.

Однако не совсем.

Ее руки побелели и покрылись красными и синими пятнами. И даже в слабом свете фонарика было видно, как она побледнела. Она покрылась гусиной кожей, соски сморщились и затвердели.

Она услышала, что мы вошли, и издала слабый жалобный стон.

– Тихо ты, – прошептал Донни.

Она послушалась.

Мы смотрели на Мег. Как будто стояли перед какой-то святыней – или перед клеткой с экзотическим животным.

А может, и то и другое.

* * *

Порой я думаю, а произошло бы все иначе, не будь она такой хорошенькой, не будь ее тело юным, здоровым, сильным, – то есть будь она уродливой обрюзгшей толстухой. Пожалуй, нет. Пожалуй, все так бы и было. Неотвратимое наказание чужака.

Но более реальной мне кажется мысль о том, что мы делали все это именно потому, что она была красивой и сильной, а мы – нет, и вместе с Рут мы проделывали это с ней. Это был словно приговор за ее красоту, за то, что она значила – и не значила – для всех нас.

* * *

– Зуб даю, ей пить охота, – сказал Вуфер.

Мег энергично закивала. Да. Пожалуйста.

– Чтобы ее напоить, нам нужно кляп вынуть, – сказал Вилли.

– Ну и что? Она же не будет шуметь.

Вуфер шагнул вперед:

– Ты же не будешь шуметь, Мегги? Нельзя будить маму.

Нет. Она замотала головой. Ей явно очень хотелось пить.

– И ты ей веришь? – спросил Вилли.

Донни пожал плечами:

– Если будет шуметь, то вместе с нами нарвется на неприятности. Она ж не дура. Пусть попьет.

– Я принесу, – сказал Вуфер.

Рядом со стиральной машиной была раковина. Вуфер открыл кран, вода потекла, но почти бесшумно. Он проделал все очень тихо – что было совсем на него не похоже.

И вел себя Вуфер предупредительно – еще одна странность.

Вилли развязал платок, как и в прошлый раз, и вынул грязную тряпку изо рта Мег. Она застонала.

Вуфер вернулся со стеклянной банкой из-под варенья, которую он наполнил водой.

– Нашел возле банок с краской, – сказал он. – Почти не воняет.

Донни взял у него банку и поднес к губам Мег. Она пила жадно, довольно урча при этом. Осушила банку в считаные секунды.

– О господи, – сказала она. – Господи. Спасибо.

Странное было чувство. Словно она все нам простила. Как будто она и в самом деле была нам благодарна.

Поразительно. И все это из-за одной баночки воды.

До чего же она была беспомощна.

Я подумал: а интересно, все остальные испытывали то же, что и я – переполняющую, головокружительную потребность прикоснуться к ней? Положить ладони на ее тело. Ощутить – как оно там на самом деле. Грудь, ягодицы, бедра. Рыжеватый кустик промеж ног.

Именно этого нам нельзя было делать.

Кровь бросилась мне в голову. Прилив – отлив. В висках застучало.

– Хочешь еще? – спросил Вуфер.

– А можно? Пожалуйста!

Он побежал к раковине и вернулся с наполненной банкой. Передал ее Донни. Мег осушила и ее.

– Спасибо. Спасибо.

Она облизала губы. Они высохли и местами потрескались.

– Может… может, вы… веревки? Мне очень больно.

Наверняка. Хотя она твердо стояла на полу, веревки над ее головой были туго натянуты.

Вилли посмотрел на Донни.

Потом оба они повернулись ко мне.

На мгновение я растерялся. С какой стати их вдруг озаботило мое мнение? Они словно искали во мне что-то и не были уверены, что найдут.

Все-таки я кивнул.

– Думаю, мы можем… – сказал Донни. – Немножко. Но при одном условии.

– Конечно. Что угодно.

– Ты должна пообещать, что не будешь драться.

– Драться?!

– Ты должна пообещать, что не будешь шуметь и все такое. Должна пообещать, что не будешь драться и никому ничего не расскажешь. Никому и никогда.

– Не расскажу о чем?

– О том, что мы тебя трогали.

Свершилось.

Это было то, о чем все мы грезили в нашей спальне наверху. Меня это не должно было бы удивить. Но – удивило. Я едва мог дышать. Мне казалось, что сейчас все слышали, как колотится мое сердце.

– Трогали меня? – переспросила Мег.

Донни залился краской.

– Ты знаешь, о чем я.

– Боже мой, – сказала она и замотала головой. – О господи. Да вы что?

Она вздохнула. И задумалась на пару секунд.

– Нет, – наконец произнесла Мег.

– Мы не сделаем тебе больно, – сказал Донни. – Просто потрогаем.

– Нет.

Это прозвучало жестко, словно она все взвесила и поняла бессмысленность поисков выхода. Прозвучало как последнее ее слово.

– Честно. Мы не сделаем тебе больно.

– Нет. Трогать вы меня не будете. Никто из вас.

Она всерьез разозлилась. Но Донни тоже.

– Да мы и так с тобой можем все сделать, тупица. Кто нас остановит?

– Я.

– Как?

– Вы только попробуйте, сволочи. Хоть один. И я не просто расскажу. Я закричу.

Было абсолютно ясно, что она говорила это всерьез. Закричит. Ей уже было на все плевать.

Она нас поимела.

– Ладно, – сказал Донни. – Прекрасно. Значит, мы оставим веревки как есть. Сунем кляп в рот, и все дела.

Казалось, она вот-вот расплачется. Однако она не собиралась сдаваться.

– Хорошо, – с горечью сказала она. – Суйте свой кляп. Давайте. И катитесь отсюда. Убирайтесь!

– Так и сделаем.

Он кивнул Вилли, и Вилли, с платком и тряпкой, шагнул вперед.

– Открывай рот, – сказал он.

На мгновение она заколебалась. Потом открыла рот. Вилли запихал тряпку и завязал платок. Завязал туго, туже, чем было нужно. Туже, чем было до того.

– Договор остается в силе, – сказал Донни. – Воды тебе дали. Но нас здесь не было. Ты меня поняла?

Мег кивнула. Было нелегко висеть обнаженной на веревках и сохранить при этом гордость, но ей это удалось.

Ею невозможно было не восхищаться.

– Хорошо, – сказал Донни и повернулся к выходу.

У меня появилась идея.

Когда он проходил мимо меня, я тронул его за руку, и он остановился.

– Донни.

– Да?

– Слушай. Давай немного ослабим веревки. Чуть-чуть. Просто подвинем верстак на пару дюймов. Рут не заметит. Серьезно, посмотри на нее. Ты хочешь ей плечо вывихнуть? До утра еще далеко. Ты понимаешь, о чем я?

Все это я произнес достаточно громко, так, чтобы Мег услышала.

Он пожал плечами:

– Мы давали ей выбор. Она не захотела.

– Знаю, – сказал я. И, наклонившись к нему с заговорщицкой улыбкой, понизил голос до шепота: – Она, может быть, окажется благодарной, – сказал я. – Понимаешь? Запомнит это. А в следующий раз…

* * *

Мы подвинули стол. Вообще-то мы приподняли его и толкнули вперед, чтобы не шуметь. Для нас четверых это была не такая уж сложная задача. Теперь веревки ослабли примерно на дюйм, достаточно для того, чтобы Мег могла согнуть руки в локте. Ей это давно не удавалось.

– Пока, – прошептал я, закрывая дверь.

И мне показалось, что там, в темноте, она мне кивнула.

Я подумал, что теперь стал заговорщиком. Вдвойне. Для обеих сторон.

Я влиял на обе стороны, пребывая посередине между ними.

Какая классная идея.

Я гордился собой.

Какой я умный, какой правильный. Эмоции били ключом. Ведь я помог ей. И когда-нибудь я буду за это вознагражден. Когда-нибудь – я в этом был уверен – она позволит мне прикасаться к ней. Так и случится. Может, никому другому – но мне.

Она мне это позволит.

– Увидимся, Мег, – прошептал я.

Словно она могла меня поблагодарить.

Я сошел с ума. Просто рехнулся.

Глава тридцатая

Утром мы снова спустились в убежище. Рут развязала Мег, принесла ей чистую одежду, чашку чая с тостом без масла. Когда пришли мы с ребятами, Мег ела и пила, сидя, скрестив ноги, на надувном матрасе.

Одетая, освобожденная от пут, без кляпа и повязки на глазах она не казалась такой уж загадкой. Бледная, осунувшаяся, усталая и раздражительная. Было трудно представить гордую Мег – или страдающую Мег днем раньше. Видно было, что ей трудно глотать.

Рут стояла над ней, как заботливая мамочка.

– Ешь тост, – сказала она.

Мег посмотрела сначала на нее, а потом на бумажную тарелку на своих коленях.

Сверху доносился звук телевизора – какая-то очередная телевикторина. Вилли шаркнул ногой.

На улице шел дождь, и его тоже было слышно.

Мег откусила кусочек тоста и жевала его целую вечность, прежде чем проглотить.

Рут вздохнула. Так, словно смотреть на жующую Мег было для нее тяжким испытанием. Она уперлась руками в бедра и теперь выглядела как Джордж Ривз в начальных титрах «Супермена».

– Ну, давай же. Съешь еще, – сказала она.

Мег мотнула головой:

– Это слишком… Я не могу. Во рту пересохло. Можно я подожду чуть-чуть? Доем позже. Вот чаю я выпью.

– Я не разбрасываюсь едой, Мег. Еда денег стоит. Этот тост я для тебя сама поджарила.

– Я… я знаю. Только…

– И что прикажешь мне делать? Выбросить его?

– Нет. А можете вы его просто оставить здесь? Я съем чуть позже.

– Чуть позже он зачерствеет. Надо есть сейчас. Пока он свежий. А то налетят мухи. Набегут тараканы. Муравьи. В моем доме я эту заразу не потерплю.

Это было забавно, потому что над головой Рут как раз жужжала пара мух.

– Я очень скоро его съем, Рут. Обещаю.

Рут, казалось, задумалась. Она поменяла позу, сведя пятки вместе и скрестив руки на груди.

– Мег, милая, – сказала она. – Я хочу, чтобы ты как следует постаралась и съела тост сейчас. Тебе это на пользу.

– Я знаю. Просто сейчас мне тяжело. Я чаю попью, ладно?

Она поднесла чашку к губам.

– А это и не должно быть легко, – сказала Рут. – Никто не сказал, что это легко.

Она засмеялась:

– Ты женщина, Мег. А это нелегко – это тяжело.

Мег поднял на нее глаза и кивнула, продолжая пить чай.

Мы четверо стояли в пижамах и наблюдали за всем этим из дверного проема.

Я и сам немного проголодался. Однако ни Рут, ни Мег нас, казалось, не замечали.

Рут смотрела на Мег, а та не сводила с нее глаз и продолжала пить осторожными маленькими глотками, потому что чай все еще обжигал горло, и были слышны дождь и ветер снаружи, и ветка колотилась в окно, и Мег пила чай, а Рут смотрела на нее не отрываясь.

И потом Мег на мгновение опустила глаза, с наслаждением вдыхая теплый ароматный пар.

И Рут взорвалась.

Она одним ударом выбила чашку из рук Мег. Чашка, ударившись о стену из шлакоблоков, разлетелась вдребезги. Чай – цвета мочи – потек по стене.

– Ешь, я сказала!

Она ткнула пальцем в тост. Тот едва не слетел с бумажной тарелки.

Мег подняла руки:

– О’кей! Я съем его прямо сейчас! Ладно?

Рут наклонилась к ней – нос к носу, – и Мег не могла откусить хоть кусочек, даже если бы захотела. Ей пришлось бы ткнуть тостом в лицо Рут. А это было бы очень небезопасно. Потому что Рут уже съехала с катушек от ярости.

– Ты засрала всю стенку, – прошипела она. – Ты, сволочь, мою чашку разбила. Думаешь, чашки бесплатно раздают? Думаешь, чай я покупаю по дешевке?

– Прости. – Мег взяла тост, но лицо Рут по-прежнему нависало над ней. – Я съем. Ладно? Рут?

– Да уж постарайся, твою мать.

– Да.

– Ты засрала всю стенку Вилли-старшего. Кто будет ее чистить?

– Я почищу. Прости, Рут. Честно.

– Пошла ты на хрен, сестренка. Ты знаешь, кто ее очистит?

Мег молчала. Она просто не знала, что сказать. Рут заводилась все больше и больше, и остановить ее было невозможно.

– Так знаешь или нет?

– Не… а…

Рут выпрямилась и заорала:

– Сю-зан! Сю-зан! А ну быстро иди сюда!

Мег попыталась встать. Рут толкнула ее на место.

И в этот момент тост соскользнул с тарелки на пол.

Мег попыталась и поднять его, и одновременно удержать тот кусочек, который она ела. Но коричневая туфля Рут прижала тост к полу.

– Все! – отрезала Рут. – Если не хочешь есть, значит, тебе в том нет нужды.

Она схватила бумажную тарелку. Остававшийся на ней кусочек тоста улетел в сторону.

– Думаешь, я обязана на тебя готовить? Ах ты сучонка. Тварь неблагодарная!

Сьюзан, ковыляя, спускалась по лестнице. Мы слышали, как звякали ее скобы еще до того, как ее увидели.

– Сьюзан, а ну-ка быстро сюда!

– Да, миссис Чандлер.

Мы расступились, пропуская ее. Сьюзан прошла мимо Вуфера, который поклонился и захихикал.

– Заткнись, – сказал Донни.

Сьюзан выглядела очень достойно для такой малышки. Она была опрятно одетой и шла с очень серьезным выражением лица.

– К столу, – приказала Рут.

Сьюзан так и сделала.

– Развернись.

Девочка развернулась лицом к столу. Рут взглянула на Мег и расстегнула свой пояс.

– Я покажу, как мы чистим стену, – сказала она. – Сначала нам надо поквитаться.

Она повернулась к нам:

– Кто-нибудь, идите сюда, задерите ей платье и снимите трусы.

Это было первое, что она нам сказала за все утро.

Мег начала было подниматься, но Рут снова толчком усадила ее на место.

– Установим правило, – сказал Рут. – Ты не слушаешься, перечишь мне, дерзишь, да что угодно еще, соплячка, и твоя сестра расплачивается за это. Пороть будем ее. Тебе останется только смотреть. Попробуем. Если не поможет, попробуем что-нибудь другое.

Она повернулась к Сьюзан:

– Как думаешь, это справедливо, Сюзи? Что ты будешь расплачиваться за свою сестренку-шалаву? За то, что она сделала?

Сьюзан плакала, почти беззвучно.

– Н… нееет… – простонала она.

– Конечно, нет. Я и не говорила, что это справедливо. Ральфи, иди сюда и сними с нее трусы. А вы, ребята, держите Мег, чтобы она не сваляла дурака. И не бросилась на линию огня. Будет брыкаться, дайте ей оплеуху. И осторожнее, когда прикасаетесь к ней. У нее небось триппер, если чего не хуже. Бог знает, где эта шлюха таскалась до того, как попала к нам.

– Триппер? – спросил Вуфер. – Настоящий триппер?

– Не бери в голову, – сказала Рут. – Делай что я тебе сказала. У тебя вся жизнь впереди. Узнаешь еще и о шлюхах, и о триппере.

* * *

И все случилось, как в прошлый раз, – правда, теперь здесь была Мег. И логика Рут была просто искривленной донельзя.

Но к этому времени мы уже привыкли.

Вуфер стянул трусики через гипс, и Сьюзан даже не пришлось держать, когда Рут всыпала ей двадцать ударов, быстро, без передышки, а девочка кричала и выла, и ее попка краснела все сильнее, и мы сгрудились в маленьком помещении, которое Вилли-старший выстроил для защиты от атомной бомбы, – и Мег сначала рвалась, слыша вопли девочки и свист ремня перед каждым ударом, но Вилли схватил ее за руку и заломил за спину, вдавливая лицом в надувной матрас, и ей с трудом удавалось дышать, не говоря уж о том, чтобы помочь сестре, и слезы градом катились не только по лицу Сьюзан, но и по ее лицу тоже, оставляя влажные пятна на грязном матрасе, и мы с Донни, стоя в мятых пижамах, смотрели и слушали.

* * *

Когда все было кончено, Рут отступила на шаг и продела пояс в петли халата, а Сьюзан с трудом наклонилась, скобы на ее ногах лязгнули, и она подтянула трусики и разгладила подол платья.

Вилли оставил Мег и тоже отошел на шаг.

Когда Сьюзан повернулась к нам, Мег подняла голову, и я увидел, как их взгляды встретились. Между ними что-то промелькнуло. Что-то неожиданно безмятежное, печальное и даже умиротворенное.

* * *

Я был обескуражен. Я подумал, что они, несмотря ни на что, сильнее всех нас.

И еще я понял, что ситуация только начинает подогреваться.

Мег перевела взгляд на Рут, и я увидел, куда все это идет.

Ее взгляд был совершенно диким.

Рут тоже это увидела и невольно отступила еще на шаг. Она сузившимися глазами обвела комнату. Взгляд ее остановился на углу, где были сложены кирка, топор, ломик и лопата, словно стальная убийственная семейка.

Рут улыбнулась.

– По-моему, Мег на все насрать, ребята, – сказал она.

Мег промолчала.

– Но мы-то знаем, что это ничего ей не даст. Все же давайте уберем все эти инструменты, чтобы не вводить ее в соблазн. Может, она настолько тупая, что решит попробовать. Так что соберите их. И, когда будете выходить, заприте дверь на замок.

– Кстати, Мегги, – добавила Рут. – Ты только что пропустила и обед, и ужин. Всего хорошего, милая.

Она повернулась и вышла из убежища.

Мы смотрели ей вслед. Ее слегка пошатывало, будто она была в подпитии, хотя я знал, что это не так.

– Свяжешь ее снова? – спросил Вуфер у Вилли.

– Попробуй, – сказала Мег.

Вилли фыркнул.

– Здорово, Мег, – сказал он. – Крутая ты наша. Мы можем это сделать, когда только захотим, и ты это знаешь. Да и Сьюзан при нас. Не забудь.

Мег с ненавистью посмотрела на него. Вилли пожал плечами.

– Может, позже, Вуф, – сказал он, подошел к углу и взял топор и лопату. Вуфер подобрал кирку и ломик и последовал за ним.

Потом у нас разгорелся спор насчет того, куда теперь девать все эти инструменты. В подвале иногда собиралась вода, и они могли заржаветь. Вуфер хотел подвесить их к потолочным балкам. Донни предложил прибить их к стене. Вилли сказал: да ну их на хрен, бросить возле бойлера, и все дела. Пусть ржавеют. Победил вариант Донни. Они отправились рыться в армейском сундучке Вилли-старшего, который служил ящиком для инструментов и гвоздей.

Я посмотрел на Мег. Мне пришлось для этого собраться с духом. Наверное, я ожидал ненависти. Я боялся этого и одновременно на это надеялся, потому что тогда я по крайней мере знал бы, на чьей стороне нахожусь. Я уже понимал, что все мои танцы меж двух огней ничего хорошего мне не сулили. Но ненависти я не увидел. В ее глазах было спокойствие. И безразличие.

– Ты могла бы бежать, – негромко произнес я. – Может, я смог бы тебе помочь.

Она улыбнулась, но улыбка не была дружелюбной.

– А чего бы ты потребовал за это, Дэвид? – сказала она. – Что думаешь на этот счет?

На мгновение ее голос прозвучал так, словно она и впрямь была шлюхой, как Рут и говорила.

– Ничего, – сказал я. Но она меня подловила. И я покраснел.

– Правда?

– Честное слово. Правда. Ничего. То есть я не знаю, куда тебе идти потом, но по крайней мере ты сможешь сбежать отсюда.

Она кивнула и посмотрела на Сьюзан. И тут ее голос зазвучал совершенно иначе, деловито, невероятно рассудительно и очень по-взрослому, как раньше.

– Я смогу, – сказала Мег. – Но она не сможет.

Внезапно Сьюзан снова заплакала. Какое-то время она смотрела на Мег, а потом, хромая, подошла к ней и поцеловала ее в губы, в щеку и снова в губы.

– Мы что-нибудь придумаем, – сказала она. – Да, Мег? Мы придумаем что-нибудь. Хорошо?

– Хорошо, – ответила Мег. – Ладно.

И посмотрела на меня.

Они снова обнялись, а когда разжали объятья, Сьюзан подошла ко мне – я стоял в дверном проеме – и взяла меня за руку.

И вместе мы снова заперли дверь.

Глава тридцать первая

Потом, словно перечеркивая свое предложение помощи, я отошел в сторону от этих событий.

В сложившихся обстоятельствах это было лучшее, что я мог сделать.

Меня преследовали призраки недавнего прошлого.

Мег смеется на «чертовом колесе» и лежит на Камне у ручья. Работает в саду в шортах, блузке и большой соломенной шляпе. Быстро перебегает от базы к базе на бейсбольном поле. Но чаще всего – Мег обнаженная, вспотевшая от борьбы, беззащитная и открывающаяся мне.

Но я видел и Вилли с Донни, щекочущих безучастный манекен.

Видел рот, вдавленный в надувной матрас за то, что Мег не могла проглотить кусочек тоста.

Все эти образы-призраки противоречили друг другу. И сбивали меня с толку.

Пытаясь понять, что же мне делать, если вообще нужно что-то делать, оправдываясь дождливой и слякотной погодой, я держался подальше от дома Чандлеров.

За неделю я пару раз виделся с Донни. С остальными и вовсе не пересекался.

Первый раз я увидел Донни, когда выносил мусор. Он бежал под серой послеполуденной моросью, растянув футболку над головой.

– И знаешь что? – сказал он. – Сегодня без воды.

Дождь лил уже три дня.

– А?

– Мег, дубина. Рут не разрешает ей сегодня пить. До завтрашнего утра.

– Почему?

Он улыбнулся:

– Долгая история. Позже расскажу.

И понесся домой.

Второй раз мы виделись спустя пару дней. Погода была сносной, и я садился на велосипед, чтобы съездить в магазин по поручению мамы. Донни взлетел на нашу подъездную дорожку на своем древнем «Швинне».

– Куда намылился?

– В магазин. Маме нужно молоко, ну и там всякого – по мелочи. А ты?

– К Эдди. Намечается игра возле водонапорной башни. «Брейвз» против «Бакс». Хочешь, подождем тебя?

– Не. – Бейсбол «лиги малолеток» меня не интересовал.

Донни покачал головой.

– Надо бы мне свалить куда-нибудь, – сказал он. – У меня уже от всего этого крыша едет. Знаешь, что меня заставляют делать?

– Что?

– Выливать ее горшок с говном в конце двора. Представляешь?

– Не понял. Почему?

– Ей вообще нельзя подниматься наверх. Ни в туалет, никуда. И тупая сучонка пытается терпеть. Но даже ей иногда приходится опорожняться, и теперь это моя проблема! Вот ведь, а?.. И почему я, а не Вуфер? – Он пожал плечами. – Но мама говорит, это должен делать кто-то из старших.

– Почему?

– Откуда я, на хрен, знаю?

Он оттолкнулся ногой, собираясь уезжать.

– Эй, тебя точно не ждать?

– Ага. Не сегодня.

– Ладно. Увидимся. Забегай, лады?

– Ладно, забегу.

Но в тот день я не забежал.

Для меня все это было дико. Я не мог ее представить в туалете, а тем более на горшке, который потом кто-то выливает в конце двора. А если бы я пришел тогда, когда они еще не убирались? Что, если бы мне пришлось нюхать ее мочу и дерьмо? До чего же отвратительно. Она была отвратительна. Это вообще была не Мег, а кто-то чужой и незнакомый.

К странным, тревожащим меня образам прибавился еще один. И не с кем было поговорить, не с кем разобраться во всем этом.

Я заводил разговоры с ребятами нашего квартала, каждый из них имел какое-то представление о том, что происходит у Чандлеров – у некоторых оно было довольно-таки смутное, у других вполне определенное. Но мнения своего никто не высказывал. Словно это была гроза или заход солнца, какое-то природное явление, нечто такое, что просто происходит. Никто же не обсуждает летний дождь.

Но у меня хватило ума на то, чтобы понять: если ты мальчик, то стоит обсудить кое-какие проблемы со своим отцом.

Я решил попробовать.

* * *

Я достаточно повзрослел для того, чтобы время от времени помогать отцу в «Орлином Гнезде» – расставлять бутылки, чистить, убираться и все такое. Или заниматься грилем на кухне, чистить его точильным бруском и газированной водой; когда гриль чуточку остывал, я сметал бруском подгоревший жир в желобки, а газировка смывала остатки, – тупая нудная работа, которую при мне делала Мег черт-те сколько раз, – и наконец я решился заговорить с отцом.

Он делал салат из креветок и крошил в него сухарики для объема.

Привезли спиртное, и через окно между баром и кухней мы видели Хоуди, бармена дневной смены, который отмечал коробки в накладной и скандалил с доставщиком из-за пары ящиков водки. Водка была местного производства, и этот типчик, похоже, пытался обжулить бармена. Хоуди едва не разрывало от ярости. Он был тощим как жердь, но с характером настолько взрывным, что половину войны провел на гауптвахте. Доставщик, глядя на него, покрылся потом.

Отца это зрелище явно развлекало. Для Хоуди пара ящиков вообще не была проблемой. Мой отец и так не заплатит за то, что ему не доставили. Но, думаю, именно вспышка ярости Хоуди развязала мне язык.

– Пап, – сказал я, – ты когда-нибудь видел, чтобы парень бил девушку?

Отец пожал плечами.

– Ну да, – сказал он. – Пожалуй, да. Подростки. Или пьяные. Несколько раз видел. А что?

– Как думаешь, это вообще… нормально… сделать такое?

– Ты имеешь в виду, можно ли так поступать?

– Ага.

Отец рассмеялся.

– Серьезный вопрос, – сказал он. – Женщина может вывести человека из себя. Но, в общем, я сказал бы так: «нельзя». Есть много других способов разобраться с проблемой. Нужно всегда помнить тот факт, что они слабее. Мы же не шпана из подворотни, верно?

Он вытер руки о фартук. И улыбнулся.

– По правде говоря, – сказал он, – иногда женщины этого заслуживают. Я работаю в баре, так что всякого повидал. Бывает, дамочка напивается, начинает скандалить, орать, а то и замахивается на своего приятеля. И что он должен делать? Сидеть молча? Вот он и отвешивает ей оплеуху. Такие вещи нужно с ходу тормозить. Но это исключение, лишь подтверждающее правило. Бить женщин нельзя, и боже упаси, если я тебя прихвачу с таким подвигом. Однако ж иногда ничего другого не остается. Если она тебя всерьез достала. Ты понял? Это работает в обе стороны.

Я вспотел. Не столько от работы, сколько от нашего разговора.

Отец принялся за салат из тунца. Туда он тоже крошил сухарики и нарезал соленые огурцы. В соседнем помещении Хоуди погнал доставщика к грузовику, отправив искать недостающую водку.

Я пытался разобраться с тем, что имел в виду отец: никогда нельзя, но иногда можно.

Если она тебя всерьез достала.

Это засело в голове. Что, если Мег достала Рут всерьез? Натворила что-то такое, о чем я и понятия не имею?

И вообще, вся ситуация – это что, никогда или иногда?

– А почему ты спросил? – сказал отец.

– Не знаю, – сказал я. – Просто с ребятами говорили.

Он кивнул.

– В любом случае держи руки при себе. С мужчиной или с женщиной. Не нарвешься на неприятности. Ты понял?

– Да, сэр.

Я налил газировки на гриль и смотрел, как она шипит.

– Но вот говорят, что отец Эдди бьет миссис Крокер. Дениз и Эдди он тоже лупцует.

Отец нахмурился:

– Да, я знаю.

– То есть это правда?

– Я не сказал, что это правда.

– Но все-таки это правда, нет?

Он вздохнул.

– Слушай, – сказал он. – Я не знаю, с чего ты вдруг всем этим заинтересовался. Но ты уже достаточно взрослый и поймешь, о чем я… Как я уже сказал. Иногда тебя достают, человека достают всерьез, и он делает… делает то, чего не должен бы делать.

Ну что ж, это правда. Я был уже достаточно взрослым, чтобы его понять. И в его словах я слышал подтекст, слышал отчетливо, как перебранку Хоуди и доставщика за окном.

Когда-то – и почему-то – мой отец ударил маму.

Я смутно помнил это. Тогда я проснулся, услышав грохот мебели. Крики. И звук пощечины.

Это было очень давно.

Во мне вскипела ярость. Я смотрел на могучую фигуру отца и думал о маме. Но постепенно я остывал, а на смену гневу пришло чувство замкнутости и безопасности. Я снова пребывал в своем коконе.

И я подумал, что обо всем этом, наверное, стоило поговорить с мамой. Она поняла бы мое состояние и то, что я имел в виду.

Но я бы не смог. Даже окажись она рядом в ту минуту. И не попытался бы.

Отец разделался с салатами, вытер руки о белый хлопчатобумажный фартук (о котором мы шутили, что, мол, его вот-вот конфискует минздрав) и принялся нарезать салями на электрической мясорезке, которой он страшно гордился, а я драил гриль до тех пор, пока он не засиял как новенький.

Для меня так ничего и не разрешилось.

* * *

А вскоре я снова отправился к Чандлерам.

Глава тридцать вторая

Меня привел в их дом безостановочно возникавший в памяти образ тела Мег.

Он вспыхивал в тысячах фантазий, днем и ночью. Одни были нежными, другие грубыми – а третьи просто смешными.

Бывало, ночью я лежу на кровати с транзисторным приемником под подушкой, и по радио гоняют At the Hop[24] группы The Juniors, я закрываю глаза и вижу Мег – она свингует с каким-то невидимым партнером, единственная девушка в танцзале «Тинз Кантин», на ней подвернутые белые носочки и более ничего. Она нисколько не стесняется своей наготы, словно одета в новое платье короля.

Или мы играем в «Монополию», сидя друг против друга, и я занимаю «Променад» или «Сады Марвина», и она встает и со вздохом выскальзывает из своих тонких белых трусиков.

Но чаще мне слышатся «Сумерки» группы The Platters, и Мег – обнаженная – в моих объятиях, мы стоим в синем луче кинопроектора и целуемся.

Или игра оказывается нашей Игрой, и здесь уже нет ничего забавного.

Я весь издергался.

Мне хотелось думать, что я должен туда пойти. И в то же время я боялся того, что могу увидеть.

Даже мама это заметила. Частенько я ловил на себе ее взгляд, видел, как она задумывается, поджав губы, когда я вскакивал из-за стола, пролив воду на скатерть, или, пошатываясь, брел на кухню за колой.

Это была одна из причин, по которой я с ней так и не поговорил. Но, может, потому, что она была женщиной и моей мамой.

Я все-таки отправился к Чандлерам.

И когда я пришел, все опять изменилось.

Я вошел без стука, и первое, что я услышал, – это кашель Рут, а потом ее низкий голос, и я понял, что она обращалась к Мег. Она никогда не говорила таким тоном с нами, это был тон учительницы, наставляющей маленькую девочку. Я спустился в убежище.

Они повесили там лампочку, протянув провод от розетки над стиральной машиной, подцепив его на крюк, вбитый в одну из балок. Лампочка, защищенная металлической сеткой, горела ярко и слегка покачивалась.

Рут сидела на складном кресле – одном из гарнитура карточного стола, который они держали в подвале. Сидела спиной ко мне и курила. На полу валялось множество окурков – похоже, Рут сидела здесь уже давно.

Ребят не было.

Мег стояла перед ней в желтом платье с оборками, которое она вряд ли надела бы по собственному желанию. Понятно было, что это старое платье Рут, вдобавок давно не стиранное. Рукава с буфами, короткая юбка, потому руки и ноги Мег были обнажены.

На Рут было такое же, но более простенькое зеленое платье, без оборок.

Даже в сигаретном дыму я почуял сильный запах камфоры и нафталина.

Рут говорила и говорила без остановки.

На первый взгляд они могли показаться сестрами: примерно одного веса, хотя Рут была выше и худощавее, волосы у обеих были слегка засаленными, обе – в почти одинаковых, провонявших потом старых платьях, словно они примеряли наряды на вечеринку.

Вот только Рут сидела и курила.

А Мег стояла, прислонившись к одной из балок Вилли-старшего, со связанными за спиной руками. Ноги ее тоже были связаны.

Кляп был на месте, но повязка на глазах отсутствовала.

– Когда я была молодой девушкой, как ты, – говорила Рут, – я всерьез искала Бога. Ходила в каждую церковь в своем городке. Баптистскую, лютеранскую, епископальную, методистскую – в какую угодно. Даже к католикам, в храм Святого Матфея. Сидела на балконе возле органа. Это было до того, как я поняла, что такое женщина. Знаешь, кто меня просветил? Моя мама. Конечно, она об этом не знала, ведь учила она меня не так, как я сейчас учу тебя. Я училась благодаря тому, что видела. И чтобы ты как следует поняла и усвоила: мои родители дали мне все – все, о чем можно мечтать. Конечно, кроме учебы в колледже, но в то время девушки не рвались в колледжи. Но мой папа, упокой Господи его душу, работал не покладая рук, и у нас с мамой было все что нужно. Не то что Вилли-старший.

Она прикурила новую сигарету от тлеющего окурка и швырнула окурок на пол. Наверное, она не заметила меня, или же ей было наплевать, потому что, хотя Мег и смотрела на меня с каким-то странным выражением лица и хотя старая лестница скрипела, когда я спускался, Рут не обернулась, а продолжала свою лекцию, не умолкая даже тогда, когда прикуривала сигарету. Она продолжала говорить сквозь клубы табачного дыма.

– Но пил мой папа в точности как Вилли, – сказала она, – и я все слышала. Слышала, как он приходил ночью и сразу же шел к кровати и влезал на маму, как на кобылу. Я слышала, как они пыхтели и сопели, и мама причитала «нет-нет-нет», а он с размаху шлепал ее – в общем, все как у Вилли. Ведь мы, бабы, повторяем ошибки наших матерей, все время уступая мужчине. Да, у меня тоже была эта слабость, потому я и заполучила всех этих мальчишек, с которыми он меня бросил помирать с голоду. Работать как раньше, во время войны, я уже не могу. Сейчас все места достаются мужчинам. А мне остается лишь растить эту ораву. Ну да, Вилли присылает мне чеки, но этого не хватает. Ты сама знаешь. Ты видишь это. И от твоих чеков тоже толку мало. Ты понимаешь, о чем я? На тебе Проклятие. Нет, я не о месячных. Я о том, что с тобой будет еще хуже, чем было со мной. Я это носом чую, Мегги! Будешь, как моя мать и как я, жить с каким-нибудь ирландским выродком, а он будет лупцевать тебя и трахать и заставит тебя полюбить все это, а потом – вжжжик! – и его уже нет. Перепихон. Вот в чем вся суть. Твоя теплая влажная дырочка. В этом Проклятие – ты понимаешь? Проклятие Евы. Наша слабость. На ней они нас и ловят. Я тебе говорю: женщина всего лишь шлюха и животное. Тебе нужно это понять и хорошенько усвоить. Женщин пользуют, трахают и лупцуют. Любая женщина – просто шлюха с дыркой. Такой она была, и есть, и будет. И для тебя я могу сделать лишь то, что делаю сейчас. Я могу попытаться выжечь это из тебя.

Она зажгла спичку.

– Понимаешь?

Рут бросила спичку, целясь в платье Мег. Спичка погасла, не долетев до цели и, дымясь, упала на пол. Рут зажгла еще одну.

– Ты понимаешь?

На этот раз она наклонилась вперед. Спичка, упав на подол платья, еще горела. Мег задергалась всем телом и стряхнула ее.

– Сильная, молодая, здоровая девушка – ты думаешь, что пахнешь свежестью и юностью? Но для меня ты воняешь горелым. Перегретой похотью. Это твое Проклятие и твоя слабость. Это все в тебе, Мегги.

На платье Мег осталось темное пятно, там, куда попала спичка. Мегги смотрела на меня и мычала, пытаясь что-то сказать.

Рут уронила сигарету на пол и раздавила ее ногой.

Потом встала с кресла, наклонилась вперед и зажгла еще одну спичку. Убежище наполнилось запахом серы.

Рут поднесла спичку к оборкам платья.

– Понимаешь? – сказала она. – Думаю, ты будешь мне благодарна.

Мег извивалась, натянув веревки. Ткань обуглилась, но не загорелась.

Спичка догорала. Рут стряхнула ее на пол.

И зажгла еще одну.

И поднесла ее к подолу, к уже обугленному пятну. Она вела себя как сумасшедший ученый в кино, ставящий какой-то странный опыт.

Обгоревшая ткань пахла выглаженным бельем.

Мег извивалась, пытаясь освободиться. А Рут просто схватила край платья и держала спичку, пока ткань не загорелась. И потом бросила спичку на ногу Мег.

Я смотрел, как тонкий язычок пламени пополз вверх.

Пламя разгоралось.

Как Вуфер со своими солдатиками у мусоросжигалки. Только на сей раз все было всерьез. Приглушенный кляпом визг Мег придавал всему этому реальности.

Теперь пламя добралось до середины бедра.

Я шагнул вперед, чтобы сбить огонь ладонями. Но Рут наклонилась и загасила пламя, плеснув на него колой из стоявшей на полу бутылки.

И, смеясь, посмотрела на меня.

Мег с облегчением обмякла.

Вид у меня был напуганный. Потому что Рут смеялась без остановки. И еще я понял: она знала, что я все время стоял позади нее. Но ее это нисколько не заботило. Ей было наплевать на то, что я все видел. Наплевать на все, кроме урока, который она преподавала Мег. Это было в ее глазах – ничего подобного я прежде не видел.

Но после – да.

И слишком часто.

В глазах моей первой жены после очередного нервного срыва. В глазах некоторых пациентов – обитателей «пансионата». Один из них, как мне рассказали, убил свою жену и малолетних детей садовыми ножницами.

Холодная абсолютная пустота без проблеска радости. Ни грана сочувствия, ни грана жалости. Дикие глаза. Глаза хищника на охоте.

Глаза змеи.

* * *

И это была Рут.

– Что скажешь? – спросила она. – Думаешь, она услышала?

– Не знаю, – сказал я.

– В карты поиграть хочешь?

– В карты?

– В «сумасшедшие восьмерки» или еще во что-нибудь.

– Да. Можно. – Что угодно, подумал я. Все, что ты захочешь.

– Пока мальчики не вернутся, – сказала она.

Мы прошли наверх и уселись играть – не обменявшись за всю игру и десятью словами.

Я пил колу, бутылку за бутылкой. Она курила, одну сигарету за другой.

Рут выиграла.

Глава тридцать третья

Оказалось, что Донни, Вилли и Вуфер были в это время в кино и смотрели «Как создать монстра». В любое другое время я бы взбесился, потому что всего пару месяцев назад мы вместе смотрели «Я был подростком-оборотнем» и «Я был подростком-Франкенштейном», а этот новый фильм был вроде продолжения, с теми же самыми монстрами, и по-хорошему они должны были меня позвать или хотя бы напомнить. Но они сказали, что киношка оказалась слабее тех двух, а я не мог не думать о том, что видел внизу, и когда мы с Рут в последний раз раздали карты, разговор свернул на Мег.

– Она воняет, – сказал Вуфер. – Грязная вся. Надо бы ее помыть.

Я никакой вони не заметил.

Только камфора, дым и сера.

И уж кому другому, а Вуферу стоило бы помолчать насчет чистоты.

– Хорошая мысль, – сказал Донни. – Давно ее не купали. Уверен, ей понравится.

– Кого волнует, что ей понравится? – встрял Вилли.

Рут слушала молча.

– Но нам придется пустить ее наверх, – сказал Донни. – А здесь она может попытаться сбежать.

– Да ладно. Куда она денется? – сказал Вуфер. – Куда ей бежать? Мы ее можем связать.

– Пожалуй.

– И притащить Сьюзан.

– Ну да.

– А где Сьюзан?

– У себя в комнате, – сказала Рут. – Наверное, прячется от меня.

– Не, – сказал Донни. – Она все время читает.

– Прячется. Я думаю, она прячется.

Глаза Рут, как и прежде, светились странным блеском. Думаю, и все остальные это заметили, потому что никто с ней больше не спорил.

– Так как, мам? – спросил Вуфер. – Можно?

Наша партия закончилась, но Рут по-прежнему тасовала карты. И потом кивнула.

– Думаю, ей это не помешает, – произнесла она глухим голосом.

– Нам придется ее раздеть, – сказал Вилли.

– Я ее раздену, – сказала Рут. – Запомните, мальчики.

– Ага, – сказал Вуфер. – Мы помним. И не прикасаться к ней.

– Вот именно.

Я посмотрел на Вилли и Донни. Вилли хмурился. Он сунул руки в карманы и, ссутулившись, елозил ногой по полу.

Конченый дебил.

Но Донни, казалось, задумался, как взрослый человек с четко поставленной целью, который должен решить, как наилучшим образом этой цели достичь.

Вуфер просиял.

– Отлично, – сказал он. – Пошли за ней!

Всей толпой мы двинули вниз, Рут шла немного позади.

Донни развязал Мег, сначала ноги, а потом руки, и дал ей возможность помассировать запястья. Потом он снова связал ей руки, но уже не за спиной, а впереди, вынул кляп и сунул себе в карман.

Никто ни слова не сказал про обгорелые пятна и следы колы на платье Мег. Хотя не заметить их было невозможно.

Она облизала губы.

– Пить, – попросила она.

– Через минутку, – сказал Донни. – Сейчас мы пойдем наверх.

– Наверх?

– Да.

Она даже не спросила почему.

Держа один конец веревки, Донни повел ее вверх по лестнице, Вуфер скакал впереди, а мы с Вилли сразу за ними. Рут снова плелась позади.

Я спиной ощущал ее присутствие. С ней явно что-то было не так. Она казалась уставшей, отстраненной, словно не вполне пребывала здесь. Ее шаги по лестнице были легче наших, легче, чем они должны были быть. Не звуки, а какой-то шепот. И двигалась она медленно и с трудом, как будто пополнела фунтов на двадцать. В то время я не слишком разбирался в психических болезнях, но знал: то, что я вижу, не вполне нормально. Она меня не на шутку тревожила.

Когда мы поднялись наверх, Донни усадил Мег за обеденный стол и принес ей стакан воды из-под крана.

Тогда я и обратил внимание на раковину. В ней высилась гора грязных тарелок, за один день такую не соберешь. Посуды там набралось дня за два, а то и за три.

Это заставило меня осмотреться. Теперь я заметил и кое-что еще.

Я не из тех, кто обращает внимание на пыль. Да и кто из тогдашних моих ровесников ее замечал? Но сейчас я заметил, какой пыльной и грязной была вся комната, особенно журнальные столики в гостиной, на поверхности которых отчетливо виднелись отпечатки ладоней. На столе перед Мег были рассыпаны хлебные крошки. Пепельница была такой грязной, словно ее годами не мыли. На коврике валялись две спички – рядом со смятой крышкой от пачки сигарет.

Очень странное было ощущение. Медленного распада. И неизбежного конца.

Мег допила воду и попросила еще стакан.

– Пожалуйста, – сказала она.

– Не волнуйся, – сказал Вилли. – Вода у тебя будет.

Мег удивленно приподняла брови.

– Мы тебя выкупаем, – сказал он.

– Что?

– Ребята решили, что тебе стоит принять душ, – пояснила Рут. – Тебе бы хотелось принять душ, верно?

Мег заколебалась. Было ясно почему. Вилли подал все это не совсем так. Он сказал: «Мы тебя искупаем».

– Д-да… – проговорила Мег.

– Это очень мило с их стороны, – сказала Рут. – Я рада, что ты рада.

Она словно говорила сама с собой, бормоча себе под нос.

Мы с Донни обменялись взглядами. Я видел, что он тоже нервничает из-за нее.

– Я бы выпила пивка, – сказала Рут.

Она встала и направилась на кухню.

– Кто будет пиво?

Никто не захотел. Что уже само по себе было странно. Рут заглянула в холодильник. Обвела нас взглядом. И захлопнула дверцу.

– Ни единой банки, – сказала она и, шаркая ногами, вернулась в столовую. – Почему никто не купил пива?

– Мам, – сказал Донни. – Мы ведь не можем… Мы несовершеннолетние. Нам не разрешается покупать пиво.

Рут хихикнула.

– Верно, – сказала она.

И снова повернулась в сторону кухни.

– Тогда выпью скотча.

Из стенного шкафчика она выудила бутылку. Вернулась в столовую, взяла стакан Мег и налила себе виски на добрых пару дюймов.

– Так мы будем или нет? – спросил Вилли.

Рут отхлебнула из стакана.

– Конечно, будем, – сказала она.

Мег обвела нас недоуменным взглядом.

– Не понимаю, – сказала она. – Будем что? Я думала вы… разрешите мне принять душ.

– Разрешим, – сказал Донни.

– Но присмотреть за тобой надо, – добавила Рут.

Она опять хлебнула скотча, и алкоголь, казалось, зажег огонь в ее глазах.

– Убедиться, что ты смыла всю грязь, – сказала Рут.

На сей раз Мег ее поняла.

– Тогда я не хочу, – сказала она.

– Кого дрючит, чего ты хочешь? – сказал Вилли. – Главное то, чего хотим мы.

– Ты воняешь, – встрял Вуфер. – Тебе надо в душ.

– Все уже решено, – добавил Донни.

Она перевела взгляд на Рут. Та скрючилась над своим скотчем и посматривала на Мег. Рут выглядела сейчас как старая хищная птица.

– Почему бы вам… не дать мне… чуточку уединения?

Рут рассмеялась:

– Я-то думала, что ты уже по горло сыта уединением, просидев целый день в подвале.

– Я не об этом. Я о том, что…

– Я знаю, о чем ты. И мой ответ: мы не можем тебе доверять. Ни в одном, ни в другом. А то ведь пойдешь в душ, побрызгаешь на себя водичкой – и все. Грязь так просто не смыть.

– Нет. Честное слово, нет. Да я бы убила за возможность принять душ…

Рут пожала плечами:

– Вот и славно. Будет тебе душ. И убивать никого не придется.

– Ну пожалуйста.

Рут отмахнулась от нее как от назойливой мухи.

– Сейчас же вылезай из этого платья, пока я всерьез не разозлилась.

Мег снова обвела всех нас взглядом и потом, видимо, решила, что лучше принять душ под присмотром, чем остаться без него. И обреченно вздохнула.

– У меня руки связаны, – сказала она.

– Верно, – сказала Рут. – Расстегни ей платье, Донни. И развяжи руки. Потом свяжешь их снова.

– Я?

– Ну да.

Меня это тоже удивило. Похоже, Рут решила сделать временное исключение из правила «Не прикасаться».

Мег поднялась со стула. Донни тоже встал. Расстегнул ее молнию до середины спины. Развязал ей руки. И зашел за спину Мег, чтобы стянуть платье с ее плеч.

– Ну хоть полотенце мне дайте. Пожалуйста!

Рут улыбнулась.

– Так ведь ты еще и не намокла, – сказала она и кивнула Донни.

Мег закрыла глаза и теперь стояла, застыв, словно каменная. Донни взялся за рукава платья и стащил его с рук Мег, обнажая ее грудь, а потом бедра – и платье легло у ее ног. Она переступила через него. Глаза ее были по-прежнему закрыты. Будто если она не видит нас, то и мы ее не сможем видеть.

– Свяжи ей руки, – сказала Рут.

Я вдруг осознал, что не дышу.

Донни подошел и встал перед Мег. Она свела руки вместе, и Донни начал их связывать.

– Нет, – возразила Рут. – На этот раз за спиной.

Мег широко распахнула глаза:

– За спиной? И как я должна мыться, если…

Рут вскочила на ноги:

– Черт дери! Не смей мне перечить! Если я сказала, руки за спиной, значит, за спиной, а прикажу тебе их в задницу засунуть, ты и это сделаешь как миленькая. И не смей мне перечить! Ты слышала? Сволочь ты этакая, черт бы тебя побрал! Как, как – я сама тебя вымою, вот как! Теперь делай, как я велела. И быстро!

Мег явно была напугана, поэтому не сопротивлялась, когда Донни завел ее руки за спину и связал запястья. Она снова закрыла глаза. Только на этот раз глаза ее были мокрыми.

– Хорошо. Ведите ее в душ, – сказала Рут.

Донни повел ее вдоль узкого коридора к ванной комнате. Мы двигались следом. Ванная была маленькой, но мы все в нее набились. Вуфер сел на корзину для белья. Вилли прислонился к раковине. Я встал рядом с ним.

В коридоре напротив ванной был стенной шкаф. Рут покопалась в нем и вытащила пару желтых резиновых перчаток.

Натянула их себе на руки. Перчатки доставали ей до локтей.

Потом наклонилась и открыла кран.

Кран с буквой «Г» – горячей воды.

Она открыла только этот кран.

Дала воде стечь.

Попробовала воду ладонью, давая ей стечь по резиновой перчатке.

Губы ее сжались в ниточку. Лицо превратилось в застывшую безжалостную маску.

Вода била тугой, испускающей пар струей и с силой хлестала по отверстию стока. Рут перевела кран на «Душ» и задернула полиэтиленовую занавеску.

Пар поднимался к потолку.

Глаза Мег были по-прежнему закрыты. По ее щекам ручьем текли слезы.

Теперь пар окутывал нас всех.

Внезапно Мег его почувствовала. И поняла, что это значит.

Она открыла глаза и дернулась назад, перепуганная и кричащая, но Донни уже держал ее за руку, а Рут вцепилась в другую. Мег отбивалась, извиваясь и дергаясь, с криками «нет, нет!». Она была сильной. Все еще сильной.

Рут невольно выпустила ее руку.

– Да будь ты проклята! – проревела она. – Хочешь, чтобы я притащила сюда твою сестренку? Твою драгоценную Сьюзан? Хочешь, чтобы мы ее выкупали? Ее ошпарили?

Мег резко развернулась к ней. Она была в ярости. В дикой, безумной ярости.

– Да! – завопила она. – Да! Давай, сука! Приведи Сьюзан! Меня уже на все плевать!

Рут смотрела на нее сузившимися глазами. Потом перевела взгляд на Вилли. И пожала плечами.

– Приведи ее, – спокойно произнесла Рут.

Но ему не пришлось никуда идти.

Я повернулся, когда он проходил мимо меня, и увидел, что Вилли остановился, потому что Сьюзан уже была здесь и, стоя в коридоре, смотрела на нас. И плакала.

Мег тоже ее увидела.

И сломалась.

– Неееет! – кричала она. – Нееет! Пожалуйста…

Какое-то мгновение мы застыли в густых клубах пара, слушая звук обжигающей струи воды и всхлипывания Мегги. Зная, что произойдет. И зная – как.

Рут отдернула шторку.

– Заводи ее, – сказала она, обращаясь к Донни. – И осторожнее, не ошпарься.

Я наблюдал, как ее завели в ванну, и Рут направила струю кипятка на ноги Мег, потом на бедра, живот и, наконец, на грудь; струя разбивалась о ее соски, а руки за спиной напряглись. Мег отчаянно пыталась освободиться, и все ее тело, там, куда попадала вода, сразу же краснело – красный, цвет боли, и я, наконец, уже не мог слышать ее крики.

И удрал.

Глава тридцать четвертая

Но только в тот раз.

Больше я не убегал.

* * *

После того дня я превратился в наркомана, и наркотиком моим стало страстное желание знать. Знать, что еще возможно. Знать, как далеко это может зайти. Как далеко они посмеют зайти.

И это всегда были они. Я же отстранился от всего, во всяком случае, мне так казалось. Я отстранился от Мег и Сьюзан, но отстранился и от Чандлеров. Я ни в чем не участвовал. Я наблюдал. Никогда не прикасаясь к Мег. И все. Держась этой позиции, я мог казаться себе если и не совсем непричастным, то, во всяком случае, не преступником.

Это было как в кино. Конечно, иногда это было страшное кино – такое, в котором ты переживаешь за героя и героиню – сумеют ли они вырваться из очередной западни. Но и только. Просто кино. Когда оно кончается, ты, получив свою порцию страхов и волнений, встаешь и выходишь из темного зала, оставляя все позади.

Но иногда это было подобно фильмам, которые стали появляться в шестидесятые, – в основном зарубежные ленты, – где доминировало чувство, что ты погружаешься в колдовскую гипнотическую густоту неясных иллюзий со множеством смысловых слоев, и где в конце становилось ясно, что никакого смысла нет вообще, и актеры с пустыми картонными лицами пассивно перемещались в сюрреалистических кошмарных пейзажах. Дрейфовали.

Как я.

Мы сами пишем сценарии этих своих психофильмов и сами становимся их зрителями. Так что, думаю, введение новых персонажей было неизбежным.

Как неизбежным было и то, что первым на кастинге стал Эдди Крокер.

* * *

Было яркое солнечное утро в конце июля – прошло три недели пребывания Мег в заточении, – когда я отправился к Чандлерам и впервые обнаружил там Эдди.

Через несколько дней после душа Мег позволили надеть платье – вся ее кожа покрылась волдырями, а их надо было подлечить, – да и вообще относились к ней вполне сносно, кормили супом и сэндвичами, давали воду, когда она просила пить. Рут даже постелила простыни на надувной матрас и смела с пола все окурки. Черт его знает, на что теперь Вилли жаловался больше: на свою вечную зубную боль или на воцарившуюся скуку.

С появлением Эдди все изменилось.

Когда я пришел, Мег была одета – пара выцветших джинсов и блузка, – но ее снова связали и сунули в рот кляп. Она лежала на верстаке, руки были привязаны к его ножкам, а связанные ноги упирались в пол.

Эдди стащил со своей ноги тапочку и бил Мег по ягодицам.

Потом он прекращал, и уже Вилли начинал хлестать ее кожаным ремнем по спине, ногам и ягодицам. Били они сильно. Особенно Эдди.

Вуфер и Донни стояли, наблюдая за экзекуцией.

Я тоже. Но недолго.

Мне не понравилось, что Эдди был здесь.

Уж слишком он увлекался.

Сразу вспомнилось, как он шел по улице с улыбкой на лице, зажав в зубах черную змею, которую швырял в нас до тех пор, пока гадина не издохла.

Это был Эдди, который был способен откусить лягушке голову.

Это был Эдди, который мог запросто запустить тебе в голову булыжником или дать палкой по яйцам.

Необузданный Эдди.

День был жарким, и по его физиономии ручьями лил пот, проступая на коротко подстриженных рыжих волосах и стекая на лоб. Майку он, как обычно, снял, чтобы все могли видеть его крепкие мышцы и ощущать запах его пота.

От него несло соленым, липким и чуть сладковатым, как от протухшего мяса.

Я не остался там.

И поднялся наверх.

Сьюзан, сидя за кухонным столом, собирала пазл. Перед ней стоял недопитый стакан молока.

Телевизор, как ни странно, молчал. Снизу доносились удары и хохот.

Я спросил, где Рут.

Рут, сказала Сьюзан, лежит в спальне. Опять голова болит. В последнее время это случалось часто.

Мы сидели молча. Я взял себе банку пива из холодильника. Сьюзан неплохо справлялась с пазлом. Уже собрала больше чем половину. Картинка называлась «Торговцы мехом на Миссури», пазловая копия работы Джорджа Калеба Бинэма. На ней угрюмый заскорузлый старикан в смешном островерхом колпаке и мечтательного вида подросток в лучах заходящего солнца гребли на каноэ вниз по течению. На носу лодки сидел черный кот. Сьюзан собрала края картины, кота, каноэ и – почти целиком – старика и мальчика. Теперь оставались только небо, река и кое-какие деревья.

Я смотрел, как она выкладывает кусочек реки. И отхлебнул пива.

– Ну и как дела? – спросил я.

Она не поднимала глаз.

– Хорошо.

Снизу донесся смех.

Сьюзан приложила другой кусочек. Не подошел.

– Тебя это беспокоит? – спросил я, имея в виду звуки.

– Да, – ответила она. Но произнесла это так, словно на самом деле это ее не беспокоило. Просто констатировала факт.

– И сильно беспокоит?

– Ага.

Я кивнул. Что тут было добавить? Я наблюдал за Сьюзан, прихлебывая пиво. Вскоре она собрала паренька и теперь работала над деревьями.

– Ты же знаешь, я не могу их остановить, – сказал я.

– Знаю.

– Во-первых, там Эдди.

– Знаю.

Я допил пиво.

– Я остановил бы это, если б мог, – сказал я. И тут же подумал, сказал ли я правду. Она подумала о том же самом.

– Да? – сказала она.

Она впервые подняла на меня взгляд. Глаза у нее были очень взрослые и вдумчивые. Почти как у ее сестры.

– Конечно, остановил бы.

Сьюзан нахмурилась и вернулась к пазлу.

– Может, они устанут, – сказал я и сразу понял, как жалко это прозвучало. Сьюзан ничего не ответила.

Но мгновение спустя звуки экзекуции прекратились, и послышался топот ног по лестнице.

Эдди и Вилли. Раскрасневшиеся, в расстегнутых рубашках. У Вилли на боках отвисали складки жира, делая его талию похожей на безжизненно бледный, уродливый и огромный бублик. Не обращая на нас внимания, они проследовали к холодильнику и взяли колу для Вилли и пиво для Эдди, после чего принялись рыться на полках в поисках съестного. Взять, видимо, было нечего, потому что они очень скоро захлопнули дверцу.

– Надо отдать ей должное, – сказал Эдди. – Почти не плачет. Нет, не трусиха.

Если я держался с стороне от всего этого, то Эдди вообще жил в другом мире. Лед в голосе. Да, Билли был уродливым жирдяем, но отвращение у меня вызывал Эдди.

Вилли засмеялся.

– Так она уже вся выплакалась, – сказал он. – А вот видел бы ты ее после того, как мы ее отдраили в душе!

– Ну наверное… Может, нам взять что-нибудь для Донни и Вуфера?

– А они ничего не просили. Захотят, пусть сами возьмут.

– Жаль, у тебя пожрать ничего нет, – сказал Эдди.

Они снова двинулись вниз. На нас, как и прежде, не обращали никакого внимания, что меня вполне устраивало. Я смотрел им вслед.

– Ну, и что собираетесь делать? – спросил Эдди. Его голос плыл ко мне, как струйка ядовитого дыма. – Убьете ее?

Я замер.

– Не, – ответил Вилли.

Он добавил что-то еще, но звуки их шагов заглушили его слова.

Убьете ее? Эти слова холодком скользнули по моему позвоночнику. Словно кто-то ступил на мою могилу, как говорила мама.

Оставьте это Эдди, подумал я. Оставьте это ему.

Так очевидно и так банально.

Я задумался, как далеко все может зайти и чем закончиться. Размышлял об этом отстраненно, будто решал задачку по математике.

Невообразимое постепенно стало вообразимым, и два подростка, с колой и пивом в руках, неспешно обсуждали это.

Я подумал о Рут, лежавшей в спальне с приступом мигрени.

Подумал о них, оставшихся наедине с Мег, – а теперь с ними был еще и Эдди.

Невообразимое могло случиться. О да, могло.

Это могло произойти быстро. Как бы случайно.

Я никогда не задумывался о том, почему я решил, что у Рут все под контролем. И задумался только сейчас.

Ведь она же взрослая, разве нет?

А взрослые не допустят такого, верно?

Я посмотрел на Сьюзан. Если она и слышала слова Эдди, то не подала виду и продолжала трудиться над пазлом.

Дрожащими руками я стал помогать Сьюзан, боясь прислушиваться к звукам, доносившимся снизу, но еще больше боясь что-нибудь пропустить.

Глава тридцать пятая

После этого Эдди с неделю приходил к Чандлерам ежедневно. На второй день с ним пришла и его сестра Дениз. Вместе они насильно кормили Мег крекерами, которые она не могла проглотить, потому что кляп снова оставляли на всю ночь, не давая ей пить. Эдди внезапно психанул и врезал ей по лицу алюминиевым карнизом, согнув его и оставив на щеке Мег широкий красный след. Вдобавок удар рассек ей нижнюю губу.

Остаток дня они опять играли в «Щекочем манекен».

Рут почти не заглядывала в убежище. Приступы мигрени стали более частыми и мучительными. Она жаловалась на зуд, особенно сильный на лице и ладонях. Мне показалось, что она похудела. На губе у нее вскочил нарыв и долго не проходил. Даже с орущим телевизором можно было слышать, как она заходится глубоким грудным кашлем.

А без Рут запрет трогать Мег был забыт.

Началось все с Дениз. Она любила щипаться. Для девчонки ее возраста у нее были сильные пальцы. Она впивалась в кожу Мег и выкручивала ее, требуя, чтобы Мег плакала. Но Мег почти всегда сдерживала слезы. Это лишь заставляло Дениз удваивать усилия. Любимой ее целью были груди Мег, и цель эту она оставляла «на сладкое».

И тогда Мег плакала.

Вилли нравилось бросать ее лицом вниз на стол, стаскивать трусики и лупцевать ремнем по ягодицам.

Вуфер предпочитал насекомых. Он сажал сороконожку или паука на живот Мег и с восторгом наблюдал, как она корчится и извивается.

Но кто меня удивил, так это Донни. Думая, что никто не смотрит, он проводил ладонью по грудям Мег или легонько сжимал их, а то и совал руку промеж ее ног. Я видел это много раз, но ничем себя не выдал.

Он все проделывал нежно, как любовник. А однажды, когда ей вынули кляп, я увидел, как он ее поцеловал. Поцелуй был неуклюжим, но тоже нежным и даже целомудренным, учитывая тот факт, что он мог сделать с ней все, что угодно.

А потом Эдди притащил собачье дерьмо в пластиковом стаканчике, Мег уложили на стол, и Вуфер зажимал ей ноздри до тех пор, пока ей не пришлось открыть рот, чтобы вдохнуть, и Эдди вывалил дерьмо прямо ей в рот. С тех пор ее никто больше не целовал.

* * *

На той же неделе, в пятницу, я весь день проработал во дворе, а часа в четыре отправился к Чандлерам и, подходя, услышал истошно орущее радио. Я спустился в убежище и увидел, что в нашей команде появилось очередное пополнение.

Слухом земля полнится.

Там уже были не только Эдди с Дениз, но и Гарри Грей, Лу и Тони Морино, Глен Нотт и даже Кенни Робертсон, – дюжина человек, считая Мег и меня, набившихся в тесное убежище, – а Рут стояла в дверях и, улыбаясь, наблюдала, как все толкали Мег локтями и плечами, гоняя ее из стороны в сторону, как шарик в пинболе.

Руки у нее были связаны за спиной.

На полу валялись банки и бутылки из-под пива и колы. Сигаретный дым висел под потолком густыми серыми клубами. По радио заиграла старая песня Breathless Джерри Ли Льюиса, все засмеялись и принялись подпевать.

Мег, вся в синяках, лежала на полу и рыдала. А мы промаршировали наверх, чтобы чего-нибудь перекусить.

Мое кино продолжалось.

* * *

Всю следующую неделю ребята приходили и уходили. Обычно они просто смотрели, но я помню, как однажды – когда Рут не было рядом – Глен Нотт и Гарри Грей играли с Мег в то, что они называли «сэндвич»; они терлись о ее тело сзади и спереди, а она висела на веревках, привязанных к гвоздям в потолочных балках. И помню, как Тони Морино притащил Вуферу с полдюжины слизней, чтобы налепить их на ее тело.

Но если ей не причиняли боль, Мег не издавала ни звука. После того случая с собачьим дерьмом ее было невозможно унизить. Да и напугать не особо удавалось. Она словно бы отключилась. Будто ей оставалось лишь ждать и надеяться, что нам все это наскучит и мы оставим ее в покое. Бунтовала она редко. А когда это все-таки случалось, мы звали Сьюзан. Но до этого почти никогда не доходило. Она сбрасывала и надевала одежду по команде. Сбрасывала тогда, когда мы знали, что Рут не будет поблизости, или если Рут сама предлагала ее раздеть, что случалось не часто.

И в основном мы сидели вокруг верстака, играя в карты, или листая журналы и попивая колу; мы болтали так беспечно, словно Мег вообще не существовало, и лишь время от времени мы дразнили или оскорбляли ее. Издевательства стали привычным и обычным делом. Она оказывала на нас такое же действие, как на охотников – общая добыча, – Мег стала центром нашего клуба. А в нем мы проводили почти все свое время. Стояла середина лета, а мы все были цвета рыхлого теста от долгого сидения в подвале. Мег сидела или стояла, привязанная к балкам; она молчала, да и мы ее особо не трогали. Разве что у кого-нибудь появлялась новая идея – новый способ поиздеваться, – и тогда мы испытывали ее на Мег.

Но, как мне казалось, в принципе она выбрала верную тактику. Может, нам все это наскучит и мы перестанем рваться в убежище. Рут, похоже, была занята собой и своими болячками – она целиком ушла в себя. А без нее наш интерес к Мег вспыхивал все реже и все слабее.

Я вдруг вспомнил, что на дворе уже август. А в сентябре нам нужно было снова отправляться в школу. Нас с Вилли и Донни перевели в только что отстроенную школу, «Маунт Холли», а Мег предстояло пойти в предвыпускной класс. И к тому времени все должно было закончиться. Ясное же дело. Человека можно прятать и держать на цепи во время летних каникул, и, скорее всего, никто ничего не заметит. Но не пускать детей в школу – совсем другое дело.

Так что к сентябрю, так или иначе, все должно было закончиться.

Так что Мег, пожалуй, вела себя правильно, подумал я. Может, все, что нужно, – это просто переждать.

А потом я вспомнил то, что сказал Эдди. И с тревогой подумал: а что, если она всерьез ошибается?

* * *

Именно Эдди прикончил наш клуб.

Он снова повысил ставки.

* * *

Произошли два события. Первое – мерзким дождливым днем, из тех, что серым-серы с самого утра, да так и остаются цвета грибного супа, пока снова не утонут во мраке.

Эдди украл у своего папаши дюжину пива и притащил в подвал, где он с Дениз и Тони Морино тут же вылакали по несколько банок, пока мы с Вилли, Донни и Вуфером потягивали его не спеша. Вскоре эта троица прилично набралась, все пиво кончилось, и Вилли пошел наверх, чтобы принести еще. Тогда-то Эдди и решил, что ему надо отлить. И это натолкнуло его на идею, которой он шепотом и поделился с нами.

Когда Вилли вернулся, они с Тони Морино опустили Мег на пол, уложили на спину и привязали ее руки к ножкам верстака. Дениз держала ее за ноги. Под голову ее они подложили стопку газет.

И Эдди помочился ей на лицо.

Если бы Мег не была привязана к верстаку, думаю, она бы его убила.

Тут все принялись ржать, пока она извивалась, дергалась, но в конце концов обмякла и неподвижно застыла на полу.

Потом Донни решил, что Рут это не понравится. Лучше было бы прибраться. Они поставили Мег на ноги, связали ей руки за спиной и держали ее, пока Вуфер собрал с пола газеты и вынес их к мусоросжигалке, а Донни набрал воды в большой бетонный слив, в который сливалась вода из стиральной машины. Он бухнул туда чуть ли не пачку стирального порошка. Потом вернулся, и вместе с Тони и Вилли они вывели Мег из убежища в подвал, к самому сливу. Они сунули ее головой в мыльную воду и, хохоча, держали под водой, пока Вилли намыливал ей волосы. Через пару секунд она стала сопротивляться. Когда ее отпустили, она жадно глотала воздух.

Зато теперь она была чистой.

И тут у Эдди родилась очередная идея.

– Надо бы ее ополоснуть, – сказал он.

Он спустил воду и открыл кран горячей воды, как это сделала Рут в душе.

Потом сам – в одиночку – погрузил ее голову в кипяток.

Когда он снова ее отпустил, она вынырнула, красная как рак, и визжала от боли; а рука самого Эдди настолько покраснела, что было невозможно представить, как он все это вытерпел.

Зато Мег ополоснули.

Вымыли и ополоснули. Разве это могло бы не понравиться Рут?

Рут пришла в ярость.

Весь следующий день она прикладывала к глазам Мег холодные компрессы. Было опасение, что она ослепнет. Глаза так опухли, что она едва могла их приоткрыть. Из них все время сочилась жидкость, гораздо гуще, чем слезы. Лицо покрылось ужасными пятнами, как будто ее хлестали ядовитым плющом. Но всех беспокоили ее глаза.

Мы уложили ее на матрас. И кормили с ложечки.

У Эдди хватило ума исчезнуть на время.

На следующий день ей стало лучше. Через день – еще лучше.

А на третий день Эдди вернулся.

Меня в тот день не было – я помогал отцу в «Орлином гнезде», – но об этой новости я узнал очень скоро.

Похоже, Рут лежала у себя в спальне, и все решили, что она спит, измученная очередным приступом мигрени. Вуфер, Донни и Вилли играли в карты, когда появились Эдди и Дениз.

Эдди хотел снова раздеть Мег, только посмотреть, сказал он, и все согласились. Он был тихим и спокойным. Попивал колу из бутылки.

Ее раздели, сунули в рот кляп и уложили лицом вниз на верстак, но в этот раз, раздвинув ей ноги, они привязали их к ножкам верстака. Идея Эдди. Мег стояла так, пока они доиграли партию в карты, а Эдди допил свою колу.

И здесь он попытался засунуть в Мег пустую бутылку.

Думаю, все они были так поражены и взволнованы увиденным, что не услышали, как сзади них появилась Рут, потому что, когда она вошла, Эдди уже засунул в Мег горлышко зеленой бутылки, а все остальные сгрудились вокруг.

Рут все поняла с первого взгляда и принялась орать, что никто не должен был трогать Мег, никто, потому что она грязная и наверняка подцепила какую-то заразу, и Эдди с Дениз быстренько убрались к чертовой матери, оставив ее с Вуфером, Вилли и Донни.

Обо всем, что было дальше, мне рассказал Донни.

И Донни сказал, что он всерьез перетрусил.

Потому что у Рут просто снесло крышу.

Она носилась по убежищу, рвала и метала, несла какой-то бред, что она никуда не выходит, ни в кино, ни в кафе, ни на танцы, ни на вечеринки, а все, что она делает, – это сидит дома, заботясь о своих сраных детях, стирает, гладит, готовит обеды и завтраки, что она здесь стареет, стареет, ее лучшие годы уже позади, а тело ни на что не годится – и все это время она лупила кулаками по стенам, по оконной решетке и по верстаку, а потом принялась пинать бутылку Эдди, пока та не влетела в стену и не разбилась вдребезги.

А потом она прокричала Мег что-то вроде а ты! ты! и в ярости уставилась на нее, словно Мег была виновата в том, что тело Рут никуда не годится, и в том, что Рут не может никуда выйти; она обозвала ее шлюхой и долбаной сранью – и, отступив на шаг, дважды ударила ее ногой в промежность.

На месте удара появились кровоподтеки. Жуткие кровоподтеки.

Донни сказал, что, к счастью, Рут была в шлепанцах.

* * *

Я мог себе это представить.

* * *

Той же ночью – после его рассказа – мне приснился сон.

Я дома, смотрю телевизор, на экране боксерский матч, и Шугар Рэй Робинсон[25] дерется с каким-то белым громилой, неуклюжим и безликим, и отец, сидя рядом со мной, похрапывает в своем кресле, а я сижу на диване, в доме полная темнота, не считая света от экрана телевизора, и я устал, невероятно устал, и тут вдруг все меняется, и я внезапно оказываюсь в зале, в шаге от ринга, и люди вокруг меня ликуют, и Шугар Рэй в своем классическом стиле, слегка раскачиваясь и двигаясь как танк, наступает на противника. Захватывающее зрелище.

Я болею за Шугар Рэя и поворачиваюсь к отцу, чтобы посмотреть, разделяет ли он мое ликование, но он спит мертвецким сном в кресле рядом со мной и медленно сползает на пол. «Проснись», – говорит мама, толкая его. Похоже, она тоже была рядом все это время, но я ее не замечал. «Проснись», – говорит она.

Но он не просыпается. Я снова смотрю на ринг, но теперь там вместо Шугар Рэя – Мег. Такая, как я ее увидел впервые у ручья, в шортах и выцветшей блузке без рукавов, ее рыжий «конский хвостик» раскачивается из стороны в сторону словно язычок пламени, и она наступает на противника, осыпая его ударами. И я вскакиваю на ноги с криком:

– Мег! Мег! Мег!

Я проснулся с плачем. Подушка промокла от слез.

Я был сбит с толку. Почему я расплакался? Ведь я же ничего не чувствовал.

Я побрел в спальню родителей.

Теперь они спали на отдельных кроватях. Уже не первый год. Отец храпел, как и в моем сне. Мама спала, не издавая ни звука.

Я подошел к ее кровати и стоял, глядя на нее, на эту щуплую темноволосую женщину, которая сейчас казалось моложе, чем когда-либо на моей памяти.

Комната пропахла их сном – затхлым запахом несвежего дыхания.

Мне захотелось разбудить ее. Рассказать ей все. Все.

Она была единственным человеком, кому я мог бы рассказать.

– Мам, – сказал я. Но произнес это слово очень тихо, словно какая-то часть моего существа была слишком напугана или не хотела ее тревожить. Слезы катились по моим щекам. Из носа текло. Я шмыгнул носом. Этот звук был громче звука моего голоса.

– Мам?

Она заворочалась и тихонько застонала.

Мне нужно попробовать еще один – последний – раз, подумал я, чтобы разбудить ее.

И потом представил Мег, одну в темноте, царящей в подвальном убежище. Страдающую от боли.

И я вспомнил свой сон.

И оцепенел.

У меня перехватило дыхание. Я ощутил внезапный приступ ошеломляющего, накатывающего волной ужаса.

Комната окрасилась черным. Я чувствовал, что вот-вот взорвусь.

Я осознал свою роль во всем этом.

Свое безрадостное грязное предательство.

Свое зло.

К горлу подступали рыдания, невольные и безудержные, как крик. Мне казалось, что я кричу. Я зажал рот ладонью и выбежал вон, упав на пол и обхватив колени руками, в коридоре, рядом с дверью родительской спальни. Так я сидел, дрожа всем телом, и рыдал. Я не мог сдержать слез.

* * *

Я просидел там очень долго.

Родители не проснулись.

Когда я поднялся на ноги, было уже почти утро.

Я вошел в свою комнату. Сидя на кровати, я смотрел, как кромешная тьма ночи сменяется предрассветной синевой.

Мысли метались в голове, как воробьи, слетающие с карниза.

Я сидел, познав себя до самого кромешного дна, и тихо смотрел на рассвет.

Глава тридцать шестая

Хорошо было то, что по меньшей мере пока к ней не допускали чужих. Мне нужно было с ней поговорить. Нужно было убедить ее, что я все-таки помогу.

Я помогу ей сбежать, с Сьюзан или без. Сьюзан, насколько я понимал, не была в такой уж опасности. Ничего, кроме порки, с ней пока не случилось, во всяком случае, я ничего больше не видел. Но Мег угрожало гораздо больше. Она уже должна была это понять.

С ней оказалось и проще, и сложнее.

Сложнее потому, что теперь к Мег не пускали и меня.

– Мама никого не желает там видеть, – сказал Донни. Мы ехали на велосипедах к городскому бассейну, первый раз за несколько недель. Погода была жаркой, ни малейшего ветерка, и, проехав всего лишь три квартала, мы сильно вспотели.

– Почему? Я же ничего не делал. Меня-то за что?

Мы ехали под уклон, давая ногам передохнуть.

– Не в том дело. Ты знаешь, что отмочил Тони Морино?

– Что?

– Рассказал своей матери.

– Что?!

– Ну да. Говнюк мелкий. Его брат, Луи, с нами поделился. В смысле, Тони рассказал, но не все. Думаю, он и не мог ей всего рассказать. Но выложил достаточно. Рассказал ей, что мы держим Мег в подвале. Что Рут называет ее шлюхой, подстилкой и лупцует от души.

– Господи. И что она сказала?

Донни рассмеялся.

– Нам повезло, потому что Морино – строгие католики. Его мама сказала, что, наверное, Мег это заслужила, может, она распустилась и все такое прочее. А еще сказала, что у родителей есть на это право, а Рут теперь ее мать. И знаешь, что мы сделали?

– Что?

– Мы с Вилли прикинулись, будто ничего не знаем. А потом уговорили Тони пойти с нами в лес, что за фермой Бликера. Он тех мест ни черта не знает. Завели его и бросили у болота. Так он два с половиной часа выбирался и притащился домой, когда уже стемнело. Но знаешь, в чем главный прикол? Его мама как следует всыпала ему за то, что он пропустил ужин да еще натащил в дом тонну грязи. Его мама!

Мы посмеялись и свернули на новенькую подъездную дорожку у спортивного центра, где, поставив свои велосипеды возле стойки, зашагали по липкому асфальту к бассейну.

На входе мы показали свои бейджики. Народу – тьма-тьмущая. На мелком конце бассейна детвора толкалась и плескалась, словно стая пираний. В отделении для самых маленьких было полно мамочек-папочек, подталкивавших плавательные круги своих чад. Очереди выстроились и у трамплина, и у киоска с закусками. Над каждым контейнером с мусором роились осы.

От шума, криков и воплей уши закладывало. Каждые полминуты раздавался визгливый свисток спасателя. Мы бросили свои полотенца на бетон и прошли к секции глубиной не менее двух с половиной метров. Там мы уселись на край бассейна и принялись болтать ногами в пропахшей хлором воде.

– Ну так а я здесь при чем? – спросил я.

Донни пожал плечами:

– Не знаю, – сказал он. – Мама сейчас как на иголках. Боится, что кто-нибудь обо всем расскажет.

– Я? Черт, да я же никогда не скажу, – сказал я. И вспомнил, как стоял в темноте возле маминой кровати. – Ты же знаешь, что не скажу.

– Я-то знаю. Но Рут в последнее время какая-то странная.

Давить на него и дальше не стоило. Донни не был тупицей, как его братец. Он меня знал. Он с ходу бы усек, что я слишком настойчив, и задумался бы.

Так что я выжидал. Мы сидели, молчали и болтали ногами в воде.

– Слушай, – наконец сказал он. – Я с ней поговорю, лады? А то хрень какая-то получается. Ты к нам уже сколько лет ходишь?

– Много.

– Короче, хватит дурковать. Я с ней поговорю. Давай-ка окунемся.

И мы скользнули в бассейн.

* * *

А убедить Мег бежать было легко.

На то была причина.

В последний раз, говорил я себе, я буду стоять и смотреть на все на это, дожидаясь момента, когда мы сможем поговорить. И тогда я сумею ее убедить. У меня даже был план.

И тогда весь этот кошмар закончится.

Я должен притвориться, что я с ними, что бы ни происходило – притвориться, что мне всё до лампочки. Один – последний – раз.

Но все пошло иначе.

Потому что этот последний раз едва не стал гибельным для нас обоих. Этот последний раз был ужасен.

Глава тридцать седьмая

– Всё норм, – сказал мне Донни на следующий день. – Мама говорит, что можно прийти.

– Прийти куда? – спросила моя мама.

Она стояла позади меня у кухонной столешницы и шинковала лук. Донни же был на крыльце и не мог ее видеть.

Кухня провоняла луком.

– Куда это вы собрались? – спросила мама.

Я посмотрел на Донни. Он среагировал быстро:

– Собираемся в Спарту в субботу, миссис Моран. На семейный пикник. Мы подумали, может, и Дэвид поедет с нами. Вы не против?

– С чего бы мне быть против? – сказала мама, улыбаясь. Донни всегда был с ней безукоризненно вежлив и ненавязчив и потому нравился ей, хоть всю остальную семейку она и недолюбливала.

– Отлично! Спасибо, миссис Моран. До встречи, Дэвид, – сказал он.

И вскоре я отправился к Чандлерам.

* * *

Рут снова вернулась к Игре.

* * *

Выглядела она ужасно. Лицо в язвах, которые она явно расчесывала, потому две уже покрылись коркой. Волосы жирные, безжизненные, в перхоти. Тонкое хлопчатобумажное платье настолько измято, словно она спала в нем много ночей подряд. Теперь я не сомневался – она действительно похудела. Это было заметно и по ее лицу – темные круги под глазами, кожа, обтянувшая скулы.

Она, как всегда, курила, усевшись на складное кресло напротив Мег. Рядом с ней была картонная тарелка с недоеденным сэндвичем из тунца, и Рут пользовалась его как пепельницей. Из куска обмякшего мокрого хлеба торчали два окурка.

Рут напряженно следила за Мег, сощурившись и наклонившись вперед. Она выглядела так же, как и тогда, когда смотрела телевикторины, типа «Двадцать одно». Когда Чарльз Ван Дорен[26], преподаватель английского языка в Колумбийском университете, выиграл сто двадцать девять тысяч долларов и неделей позже был уличен в мошенничестве. Рут в тот день здорово огорчилась. Словно и ее саму облапошили.

И сейчас она следила за Мег с таким же напряженным вниманием, с каким следила за Ван Дореном, стоящим в своей звуконепроницаемой будке.

Она вся была в Игре.

А Вуфер тем временем тыкал в Мег перочинным ножичком.

Она снова была подвешена к потолочной балке и стояла на цыпочках, изо всех сил напрягая мускулы. У ее ног были разбросаны тома Всемирной энциклопедии. Мег была голая. Грязная. Вся в синяках. Блестящая от пота кожа побледнела. Но это все не имело значения. Должно было иметь, но не имело. Магия – жестокая магия этого зрелища – накрыла меня с головой.

Она была всем, что я тогда знал о сексе. И всем, что я знал о жестокости. На мгновение эта картина буквально опьянила меня. Я снова стал одним из них.

И тут я посмотрел на Вуфера.

Он был мини-копией меня самого или того, кем я мог бы стать, – с ножом в руке.

Неудивительно, что Рут так сосредоточилась на этом зрелище.

Как и все они, и Вилли, и Донни, – и ни один из них не произносил ни слова, потому что нож – это не ремень и не струя горячей воды, ножом можно нанести серьезные раны, а Вуфер был еще слишком мал, чтобы полностью понимать это; он знал, что ножом можно покалечить и убить, но задумываться о последствиях он просто не умел. Сейчас все катились по тонкому льду и все, кроме Вуфера, это понимали. Но ни во что не вмешивались. Они желали этого. Они учились.

Я в этих уроках не нуждался.

Крови еще не было, но я знал: она наверняка появится, это лишь дело времени. Во рту Мег торчал кляп, глаза закрыты повязкой, но все равно было ясно, что она перепугана насмерть. Она судорожно глотала воздух. Шрам на ее руке вздулся и выглядел изломанной молнией.

Вуфер ткнул ее ножом в живот. Она балансировала на цыпочках и, конечно же, не могла уклониться от удара. Мег только дергалась, еще больше натягивая веревки. Вуфер захихикал и ткнул ее ножом чуть ниже пупка.

Рут посмотрела на меня, кивнула в знак приветствия и закурила очередную сигарету. На ее безымянном пальце я заметил обручальное кольцо матери Мег.

Вуфер провел лезвием по ребрам Мег и ткнул ее в подмышку. Я все ждал, когда же выступит кровь на ее грудной клетке. Но в этот раз ей повезло. Однако я увидел кое-что другое.

– Что это?

– Что «это»? – рассеянно отозвалась Рут.

– Там, на ее ноге.

На бедре Мег, чуть выше колена, был след: красный клин дюйма в два размером.

Рут выпустила клуб дыма. И ничего не ответила.

За нее ответил Вилли:

– Мама гладила белье, – сказал он. – А она стала выделываться, и мама запустила в нее утюгом. Прижгла ее малость. Ничего особенного, правда, утюгу кранты.

– Черта лысого, ничего особенного, – сказала Рут.

Она имела в виду утюг.

Тем временем Вуфер провел ножом вниз, к животу Мег. На этот раз он надрезал кожу под грудной клеткой.

– Ой, – сказал он.

И повернулся, чтобы посмотреть на Рут. Та встала.

Глубоко затянулась и стряхнула пепел.

И подошла к Мег.

Вуфер попятился назад.

– Ральфи, ну что за черт, – сказала Рут.

– Извини, – сказал он и выронил нож. Тот с лязгом упал на пол.

Рут явно испугалась. Но голос ее, как и лицо, ничего не выражал.

– Черт, – сказала она. – Теперь придется прижечь.

Рут подняла сигарету.

Я отвернулся.

Я слышал, как Мег, несмотря на кляп, кричит. Это был тонкий приглушенный визг, который сразу же перешел в дикий вой.

– Заткнись, – сказала Рут. – Заткнись, или я снова это сделаю.

Но Мег не могла умолкнуть.

Я почувствовал, что дрожу всем телом. И уставился на голую бетонную стену.

Держись, сказал я себе и услышал шипение. И вопль Мегги.

Запахло паленым.

Я повернулся к ним и увидел, что Рут в одной руке держит сигарету, а другой массирует и мнет свою грудь. Я увидел следы от ожогов под ребрами Мег. Увидел, как по ее телу ручьями стекает пот. Увидел, как рука Рут прошлась по ее мятому платью и прижалась к промежности, а сама она стонала и раскачивалась, а потом сигарета вновь двинулась к телу Мег.

Я знал, что вот-вот засыплюсь. Знал. Чувствовал, как во мне поднимается эта волна, эта необходимость что-то сделать, что-то сказать. Что угодно, лишь бы прекратить эту пытку. Я закрыл глаза, но все равно видел перед собой руку Рут, и она все прижимала и прижимала ее к промежности. В помещении стоял запах горелой плоти. У меня свело живот. Я отвернулся, слыша вопль Мег – и раз, и другой, и снова, и внезапно Донни стал повторять «мам! мам! мам!» голосом негромким, но полным ужаса.

Я ничего не мог понять.

И потом услышал. Стук.

Кто-то стоял у двери.

На крыльце.

Я посмотрел на Рут.

Она не сводила глаз с Мег. Лицо Рут было спокойным, даже расслабленным, безмятежным и отстраненным. Она медленно поднесла сигарету к губам и сделала глубокую затяжку. Пробуя Мег на вкус.

У меня снова свело живот.

Я услышал стук.

– Откройте, – сказала она. – Тихо. Спокойно.

Она стояла без движения. Вилли и Донни, переглянувшись, отправились наверх.

Вуфер посмотрел на Рут, а потом на Мег. Он, казалось, запутался и снова стал маленьким мальчиком, который хочет, чтобы ему сказали, что делать. Мне идти или остаться? Но помощи, во всяком случае, от Рут в ее нынешнем состоянии, он не дождался. В конце концов он решился и последовал за братьями.

Я дождался, пока он уйдет.

– Рут, – сказал я.

Она как будто меня не слышала.

– Рут?

Она не сводила глаз с Мег.

– Ты не думаешь… В смысле, если там кто-то… Стоит ли оставлять это им? Вилли и Донни?

– Аааа?

Сейчас Рут смотрела прямо на меня, но в то же время и… сквозь меня. Я в жизни не видел таких пустых глаз.

Но это был мой шанс. Может быть, мой единственный шанс. Я знал, что мне необходимо отправить ее отсюда.

– Может, тебе самой стоит разобраться, Рут? Что, если это снова мистер Дженнингс?

– Кто?

– Мистер Дженнингс. Полицейский Дженнингс. Копы, Рут.

– А…

– Я мог бы… присмотреть за ней.

– Присмотреть за ней?

– Чтобы она не…

– Да. Хорошо. Присмотри за ней. Хорошая мысль. Спасибо, Дэви.

Она направилась к выходу, двигаясь медленно, словно во сне. И потом повернулась. Теперь ее голос был твердым. Она выпрямилась. Глаза сверкали отраженным светом.

– Но не вздумай ляпнуться, – сказала она.

– То есть?!

Она приложила палец к губам и улыбнулась:

– Малейший звук, и, клянусь, я вас убью обоих. Не накажу. Убью. Ты врубился, Дэви? Мы друг друга поняли?

– Да.

– Уверен?

– Да, мэм.

– Хорошо. Очень хорошо.

Она развернулась, и ее шлепанцы зашаркали по лестнице. Сверху доносились голоса, но я не мог разобрать слов.

Я повернулся к Мег.

И увидел, где ее прижгли в третий раз. Правая грудь.

– Господи, Мег, – сказал я, подходя к ней. – Это Дэвид.

Я стянул повязку с ее глаз, чтобы она могла меня видеть. Глаза ее были дикими, сумасшедшими.

– Мег, – сказал я, – слушай. Пожалуйста, выслушай меня. И прошу тебя, не шуми. Ты слышала, что она сказала? Она это сделает, Мег. Пожалуйста, не кричи и не шуми, ладно? Я хочу тебе помочь. Времени у нас мало. Слушай меня. Я выну кляп, хорошо? Ты не будешь кричать? Это ничего не даст. На крыльце может быть кто угодно. Торговый агент-разносчик. От него-то Рут легко отделается. Она отделается от чего угодно. Но я тебя отсюда вытащу, ты меня поняла? Я вытащу тебя!

Я тарахтел как пулемет, но остановиться не мог. И вытащил кляп, чтобы она смогла отвечать.

Мег облизнула губы.

– Как? – спросила она. Ее голос был хриплым и едва слышным.

– Сегодня вечером. Поздним вечером. Когда они все уснут. Но надо сделать так, будто ты сделала все сама. Сама освободилась. Ладно?

Она кивнула.

– У меня есть немного денег, – сказал я. – С тобой все будет хорошо. А я покручусь здесь, чтобы убедиться, что и с Сьюзан все будет нормально. А потом мы придумаем, как вытащить и ее. Может, снова пойдем в полицию. Покажем им… все это. Хорошо?

– Хорошо.

– Вот и славно. Сегодня вечером. Обещаю.

Входная дверь хлопнула, и в гостиной послышались шаги. Потом я услышал, что кто-то спускается по лестнице. Я снова вставил Мег кляп и подтянул повязку на глазах.

Это были Донни и Вилли.

Оба сверлили меня взглядом.

– Как ты узнал? – спросил Донни.

– Узнал что?

– Это ты ему рассказал?

– Кому рассказал? О чем ты вообще?

– Не пудри мне мозги, Дэвид. Рут сказала, ты сказал ей, что на крыльце может быть Дженнигс. Ну и кто же это по-твоему был, сволочь?

О господи, подумал я. Вот это ляп. И я умолял ее не кричать.

А ведь мы могли прекратить все прямо здесь и сейчас.

Но сейчас нужно было подыграть им.

– Ты шутишь, – сказал я.

– Нет, не шучу.

– Мистер Дженнигс? Господи, да я просто предположил.

– И попал в десятку, – сказал Вилли.

– Я сказал это просто, чтобы заставить ее…

– Заставить сделать что?

«Убраться отсюда», – подумал я.

– Хоть как-то ее расшевелить. Боже, да вы же ее видели. Она была как долбаный зомби.

Они переглянулись.

– Да, вела она себя странно, – сказал Донни.

Вилли пожал плечами:

– Да, наверное.

Я хотел перевести разговор в это русло. Чтобы они не задумались о том, что я делал, оставшись наедине с Мег.

– И что вы ему сказали? – спросил я. – Он хотел увидеть Мег?

– Вроде того, – сказал Донни. – Он сказал, что заглянул, чтобы посмотреть, как тут поживают наши милые девочки. Мы показали ему Сьюзан в спальне. Сказали, что Мег отправилась за покупками. Сьюзан, ясное дело, и не пикнула. Не посмела бы. Я думаю, что он во все поверил. Ему было как-то неуютно. Вообще он слишком стеснительный для копа.

– А где ваша мать?

– Сказала, что хочет немного полежать.

– А что у вас будет на ужин?

Дурацкий вопрос, но это было первое, что пришло мне в голову.

– Не знаю. Думаю, поджарим сосиски на гриле. А что? Ты прийти хочешь?

– Спрошу у мамы, – сказал я. Потом посмотрел на Мег. – А с ней как? – спросил я.

– А что с ней?

– Вы ее просто оставите здесь или как? Надо ожоги хоть чем-то смазать. Воспаление начнется.

– Да и хрен с ними, – сказал Вилли. – Думаю, я еще с ней не закончил.

Он наклонился и подобрал с пола ножик Вуфера.

Подбросил его в руке, ссутулился, осклабился и посмотрел на Мег.

– А может, и закончил, – сказал он. – Не знаю. Не знаю.

Он подошел к ней. И ясно и отчетливо, чтобы она слышала, произнес: «Я просто не знаю». Он явно над ней издевался.

Я решил не обращать на него внимания.

– Пойду спрошу у мамы, – сказал я, обращаясь к Донни.

Оставаться, чтобы увидеть, каким будет выбор Вилли, я не хотел. Так или иначе, я ничего не мог сделать. С какими-то вещами приходится просто смириться. Надо сосредоточиться на том, что можешь сделать. Я повернулся и пошел наверх.

Там я с минуту изучал входную дверь.

Я рассчитывал на их лень и раздолбайство.

И принялся проверять замок.

* * *

Да, он был по-прежнему сломан.

Глава тридцать восьмая

Это были времена, когда даже злодеи демонстрировали редкое простодушие.

* * *

В нашем городке слыхом не слыхивали о квартирных кражах. Они обычно случались в больших городах, но не здесь – это была одна из главных причин, по которой наши родители покинули мегаполисы.

Двери закрывались для защиты от холода, ветра и дождя, но не от человека. Поэтому, когда замки на дверях или окнах ломались или ржавели, о них чаще всего просто забывали. Для защиты от снега замок не нужен.

Дом Чандлеров не был исключением.

Задняя дверь имела замок, но он всегда был неисправен – во всяком случае, на нашей памяти. А со временем и внутреннюю деревянную дверь слегка перекосило так, что язычок замка уже не попадал в гнездо.

Даже теперь, держа Мег в заключении, они не собирались его чинить.

На пути к убежищу оставалась металлическая дверь от промышленного холодильника, закрывавшаяся на засов. Каждый раз ее открывали с шумом и лязгом, но, в конце концов, все, что мне нужно было, – это откинуть засов.

Я решил, что это можно сделать без шума.

В три двадцать пять ночи я отправился на дело.

Я взял фонарик, перочинный ножик и тридцать семь долларов, заработанных на очистке дорожки от снега. На мне были кроссовки, джинсы и майка, которую мама по моей просьбе выкрасила в черный цвет после того, как я увидел черную майку Элвиса Пресли в фильме «Любить тебя». К тому времени, когда я пересек дорожку, ведущую к их дому, майка прилипла к моей спине.

Дом был погружен во тьму.

Я ступил на крыльцо и стоял, прислушиваясь. Ночь была безветренной и ясной, ярко светила луна.

Дом Чандлеров, казалось, дышал на меня, поскрипывая, словно кости спящей старухи.

Это было страшно.

На мгновение мне захотелось бросить все, рвануть домой, лечь в постель и укрыться с головой. Или очутиться в другом городе. Весь этот вечер я фантазировал, что мама или отец вот-вот скажут: «Дэвид, не знаю, как тебе сообщить эту новость, но мы переезжаем».

Да, держи карман шире.

Я представлял, как меня ловят на лестнице. Внезапно включается свет, и Рут сверху целится в меня из ружья. Не думаю, что у них вообще было ружье. Но в моих страхах оно было. Картинка эта прокручивалась снова и снова, подобно заезженной пластинке.

Это сумасшествие, убеждал я себя.

Да, но ведь я обещал.

Каким бы страшным все ни было, но сегодняшний день был страшнее всего. Я видел Рут и понял, чем все закончится. Я понял это ясно и однозначно: Мег погибнет.

Не знаю, как долго я простоял на крыльце.

Достаточно долго для того, чтобы услышать, как шуршат по стене дома побеги розы на ветру, как у ручья квакают лягушки и стрекочут цикады в лесу. Достаточно долго для того, чтобы мои глаза привыкли к темноте и чтобы обычные, нормальные рулады цикад и лягушек успокоили меня. И спустя некоторое время обнаженный ужас отступил, сменившись волнением – волнением от того, что я наконец делаю что-то ради Мег и ради себя, что-то, чего никто из знакомых мне людей никогда не делал. Эта мысль успокаивала меня. О реальности в самом настоящем времени. И если уж я это делал, то мог превратить все в своего рода игру. Я собираюсь ночью прокрасться в дом, в котором спят люди. Вот и все. Не какие-то опасные люди. Не Рут. Не Чандлеры. Просто люди. А я – домушник. Спокойный, осторожный и незаметный. И никто меня не поймает. Ни сегодня, ни вообще.

Я открыл наружную дверь.

Она издала едва слышный скрип.

С внутренней дверью было сложнее. Она разбухла от влаги. Я повернул ручку и прижал пальцы к замку, а потом медленно и осторожно толкнул дверь.

Она заскрипела.

Теперь я толкал ее чуть сильнее и равномернее. Я вцепился в ручку, чтобы дверь, открывшись, не хлопнула.

Она заскрипела громче.

Я был уверен, что этот звук слышали все в доме. Все до единого человека.

Если придется, я еще смог бы удрать. Эта мысль утешала.

И тут внутренняя дверь открылась. Наделав даже меньше шуму, чем внешняя.

Я прислушался.

И шагнул внутрь.

Там я включил фонарик. По всей лестнице были разбросаны тряпки, швабры, щетки, ведра – все, чем Рут пользовалась при уборке. Здесь же были и банки с гвоздями, краской и растворителем. К счастью, почти все это было свалено на одну сторону, напротив стены. Я знал, что ступеньки прочнее всего у стены, там будет и меньше скрипа. Если меня все же поймают, то, скорее всего, здесь, потому что без шума не обойтись. Я начал спускаться со всей возможной осторожностью.

На каждой ступеньке я останавливался и прислушивался. Я делал неравномерные паузы между шагами, чтобы в них нельзя было услышать определенный ритм.

Но каждая ступенька подавала свой голос.

Мой спуск длился целую вечность.

Наконец я оказался внизу. Мое сердце готово было взорваться. Я не мог поверить, что меня не слышали.

Я прошел к двери убежища.

В подвале пахло сыростью, плесенью и выстиранным бельем – и чем-то еще, похожим на запах кислого молока.

Я открывал засов так медленно и ровно, как только мог. И все равно избежать скрежета металла о металл мне не удалось.

Я открыл дверь и шагнул внутрь.

Думаю, только тогда я вспомнил, что вообще там делаю.

Мег сидела в углу на своем надувном матрасе и молча ждала, прислонившись к стене. В тонком луче света я увидел, как она напугана. И каким ужасным был ее день.

Они дали ей только мятую тонкую рубашку, оставлявшую ноги открытыми.

И Вилли старательно поработал на них своим ножом.

На ее бедрах порезы и царапины скрещивались, опускаясь вниз до самых лодыжек.

На рубашке тоже была кровь. В основном кровь уже подсохла, но не везде. Кое-где она проступала сквозь ткань.

Она встала.

Она пошла мне навстречу, и я увидел на ее виске свежий синяк.

Но, несмотря на все это, вид у нее был уверенный и решительный.

Она начала было что-то говорить, но я приложил палец к губам.

– Я оставлю засов и заднюю дверь открытыми, – прошептал я. – Они подумают, что сами забыли ее закрыть. Дай мне примерно полчаса. Будешь подниматься, держись поближе к стене. И не пытайся бежать. Донни бегает быстро. Он тебя поймает. Держи.

Я вынул деньги из кармана и протянул ей. Она посмотрела на них. И потом покачала головой.

– Не надо, – прошептала она. – Если что-то пойдет не так и они найдут при мне деньги, то сразу поймут, что здесь кто-то был. И тогда другого шанса у нас уже не будет. Оставь их…

Она на мгновенье задумалась.

– Оставь их у Большого Камня. Придави сверху булыжником или еще чем-нибудь. Я их найду, не беспокойся.

– А куда ты пойдешь? – спросил я.

– Не знаю. Пока не знаю. Может, снова к мистеру Дженнингсу. Чтобы не уходить далеко. Я хочу держаться поближе к Сьюзан. Дам тебе знать, как только смогу.

– Фонарик тебе оставить?

Она снова покачала головой.

– На лестнице я знаю каждую ступеньку. Оставь фонарик себе. И давай иди. Уходи. Уходи!

Я повернулся к выходу.

– Дэвид?

Я обернулся, и внезапно она оказалась рядом и потянулась ко мне. Я увидел слезы в ее глазах в тот момент, когда она их закрыла и поцеловала меня.

Ее разбитые губы обветрились и потрескались.

Но они были самым нежным, самым прекрасным из всего, что когда-либо прикасалось ко мне и к чему когда-либо прикасался я.

Я почувствовал, как мои глаза наполняются слезами.

– О боже! Прости меня, Мег. Прости меня.

Я едва смог произнести это слово. И сейчас мог лишь стоять, качая головой, и просить у нее прощения.

– Дэвид, – сказала она. – Дэвид. Спасибо тебе. Последний поступок – только он считается.

Я смотрел на нее. Словно я пил ее всю, словно сам становился ею.

Я вытер глаза и лицо.

Кивнул ей и повернулся к выходу.

Внезапно у меня родилась мысль.

– Подожди, – сказал я.

Я вышел из убежища и осветил стены фонариком. Нашел то, что искал. Я снял монтировку со стены, вернулся к Мег и вручил ей тяжелую железяку.

– Если вдруг понадобится.

Она кивнула.

– Удачи, Мег, – сказал я и осторожно закрыл дверь.

* * *

И я снова очутился во всем этом – в спертой, вибрирующей тишине спящего дома, и медленно поднимался по лестнице, отмеряя каждый шаг, прикладывая неимоверные усилия к тому, чтобы он совпал со скрипом кроватей и шелестом ветвей за окном.

И наконец оказался за дверью.

Я пробежал через двор к подъездной дорожке, пронесся мимо своего дома и влетел в лес. Ярко светила луна, но я знал дорогу и без всякой луны. До меня донесся шум бурлящей воды.

На пути к Камню я остановился, чтобы подобрать несколько булыжников, и осторожно спустился к ручью. Вода, разбиваясь о скалы, серебрилась в лунном свете. Я ступил на Камень, достал из кармана деньги, сложил их стопкой и придавил небольшой аккуратной пирамидкой из камней.

Сойдя на берег, я оглянулся.

Деньги и каменная пирамидка над ними показались мне каким-то языческим жертвенником.

Окруженный густым запахом зеленой листвы, я побежал домой.

Глава тридцать девятая

И потом я долго сидел на кровати, слушая, как спит мой дом. Я думал, что не смогу уснуть, но не учел напряжения и усталости. Отключился я уже на рассвете, на промокшей от пота подушке.

Спал я плохо, но спал допоздна.

Я посмотрел на часы – был уже полдень. Я оделся и сбежал вниз, где проглотил обязательную овсянку без единой жалобы, потому что мама стояла рядом и без конца возмущалась лентяями, спящими как сурки – что их ждет во взрослой жизни? Разве что безработица и тюрьма. Я вылетел из дома прямиком в липкую августовскую жару.

Идти сразу же к Чандлерам было бы безумием. Что, если они уже поняли, что это моих рук дело?

И я побежал через лес к Большому Камню.

Пирамидка из камней, под которой лежали доллары, была там же, где я ее оставил.

При свете дня она уже не напоминала жертвенный алтарь. Она скорее была похожа на кучку собачьего дерьма. Она словно издевалась надо мной.

Я сразу понял, что это значит. Мег не убежала.

Ее поймали.

Она по-прежнему в их доме.

К горлу подкатила тошнота. Я был зол, потом напуган, а потом и просто запутался в происшедшем. Что, если они решили, что это я открыл засов? Что, если они заставили Мег во всем признаться?

И что мне делать теперь?

Бежать из города?

Ты можешь пойти в полицию, подумал я. Можешь встретиться с мистером Дженнингсом.

И тут же пришла другая мысль: «Прекрасно, и что я ему расскажу? Что Рут месяцами пытает Мег, и я знаю об этом потому, что сам во всем участвовал?»

Я видел достаточно полицейских фильмов и потому понимал, что такое «сообщник».

И я знал мальчишку – друга моего кузена из Вест-Оранж, – которого на год упекли в колонию для малолеток за то, что он надулся пива и угнал машину у соседа. Он говорил, что тебя могут избивать, накачивать таблетками, совать в смирительную рубашку, в общем, делать все, что их душе угодно. И выпустят только тогда, когда им придет это в голову.

Но должен же быть какой-то другой вариант?

Как сказала Мег, отказавшись взять деньги в подвале, – мы можем попробовать еще раз. Но продумать все лучше.

Если только они уже не узнали обо мне.

Был только один способ выяснить это.

Я взобрался на Камень, собрал все деньги и сунул их в карман.

Потом сделал очень глубокий вдох.

И отправился к Чандлерам.

Глава сороковая

Вилли встретил меня в дверях, и было понятно, что, даже если они что-то знали или подозревали, у него на уме были дела поважней.

– Входи, – сказал он.

Вилли выглядел выжатым как лимон и усталым, но в то же время возбужденным, и эта комбинация делала его еще более уродливым. Он явно не умывался, а изо рта несло так, что это было слишком даже для него.

– Закрой за собой дверь.

Я так и сделал.

Мы спустились в убежище.

Там была Рут, устроившаяся в своем складном кресле. И Вуфер. Эдди и Дениз сидели на верстаке. И рядом с Рут сидела и плакала Сьюзан, не издававшая ни звука.

Все сидели молча, а на холодном сыром бетоне Донни со спущенными штанами лежал на Мег и, кряхтя и хрюкая, насиловал ее, а руки и ноги Мег были растянуты на веревках.

Похоже, Рут раз и навсегда изменила правило «не трогать».

Меня едва не стошнило.

Я повернулся, чтобы уйти.

– Не-а, – сказал Вилли. – Ты останешься.

Кухонный нож в его руке и его сумасшедшие глаза говорили о том, что послушаться стоит. И я остался.

Стояла такая тишина, что слышно было, как жужжит пара заблудившихся мух.

Все это было похоже на дурной, болезненно-мрачный сон. И я сделал то, что делают во сне. Я стал пассивно наблюдать за тем, как разворачивается мой сон.

Мег почти не было видно из-за накрывшего ее Донни. Я видел лишь нижнюю часть ее тела – лодыжки и бедра. То ли на них появились новые синяки, то ли они стали еще грязнее. Ее подошвы были просто черными.

Я почти физически ощущал вес Донни, взгромоздившегося на нее, придавившего ее к твердому полу и елозившего по ней. Во рту у Мег был кляп, но повязки на глазах не было. Кляп не скрывал рвущиеся из ее горла боль и беспомощное негодование.

Донни застонал, резко изогнулся, обхватил ладонью ее обожженную грудь и медленно отвалился в сторону.

Вилли, стоявший рядом со мной, облегченно выдохнул.

– Ну вот, – сказала Рут, кивая. – Вот только на это ты и годишься.

Дениз и Вуфер захихикали.

Донни натянул штаны и застегнул молнию. Он бросил на меня короткий взгляд, но постарался не встретиться со мной глазами. Я не мог его в этом винить. Я и сам не хотел бы смотреть ему в глаза.

– Думаю, ты мог сейчас подцепить триппер, – сказала Рут. – Но это не страшно. Теперь это лечат.

Внезапно Сьюзан зарыдала в голос.

– Мамочка-а-а!

Она раскачивалась взад-вперед на своем стуле.

– Я хочу к мамочке-е-е!

– Эй, заткнись, а? – сказал Вуфер.

– Да, – сказал Эдди.

– Заткнись, мать твою! – крикнула Рут. – Сейчас же заткнись!

Она пнула ногой стул Сьюзан. Откинулась назад и пнула его снова. Сьюзан скатилась на пол. Она, рыдала, лежа на полу и царапая бетон скобами на ногах.

– И лежать там! – приказала Рут. – Лежать! Там, где лежишь!

Она обвела всех нас взглядом.

– Кто еще хочет поразвлечься? – сказала она. – Дэви? Эдди?

– Я, – сказал Вилли.

Рут посмотрела на него.

– Ну не знаю, – сказала она. – Твой брат только что ее отымел. Это будет вроде кровосмешения. Не знаю.

– О черт, мам! – сказал Вилли.

– Да, кровосмешение. Этой шлюшке, конечно, на такие тонкости плевать. Но по мне, лучше, чтобы это был Эдди или Дэви.

– Да бога ради! Дэви ее не хочет!

– Конечно, хочет.

– Нет, не хочет!

Рут посмотрела на меня. Я отвел взгляд.

Она пожала плечами:

– Может, и не хочет. Он деликатный мальчик. Я бы точно к ней не прикоснулась. Но ведь я не мужчина. Эдди?

– Я хочу ее порезать, – сказал Эдди.

– Да! И я тоже! – сказал Вуфер.

– Порезать? – Рут, казалось, была озадачена.

– Вы сами говорили, что мы можем ее порезать, миссис Чандлер, – сказала Дениз.

– Я?

– Конечно, говорила! – подтвердил Вуфер.

– Я говорила? Когда? Порезать ее как?

– Эй, хорош уже. Я хочу ее трахнуть, – сказал Вилли.

– Заткнись, – сказала Рут. – Я с Ральфи говорю. Порезать ее как?

– Вырезать на ней что-нибудь. Чтобы люди видели. Чтобы люди знали, что она шлюха.

– Точно. Как алая буква или вроде того, – сказала Дениз. – Как в серии «Классика в комиксах»[27].

– А, ты имеешь в виду заклеймить? – отреагировала Рут. – Заклеймить, а не порезать.

– Ты говорила «порезать», – настаивал Вуфер.

– Не учи меня, что я говорила, а что нет. Не смей указывать матери.

– Но вы говорили, миссис Чандлер, – вмешался Эдди. – Честно. Вы сказали «порезать».

– Я так сказала?

– Я же вас слышал. Мы все слышали.

Рут покивала. Задумалась. И потом вздохнула:

– Ладно. Нам понадобится иголка. Ральфи, сбегай наверх и принеси мой швейный набор. Он… по-моему, он в гардеробе, в коридоре.

– Хорошо.

И он пробежал мимо меня.

Я не мог поверить, что все это происходит наяву.

– Рут, – сказал я. – Рут?

Она подняла на меня взгляд. Ее глаза дрожали и тряслись в глазницах.

– Что?

– Ты же не будешь этого делать?

– Я сказала, что мы можем. Значит, думаю, будем.

Она наклонилась ко мне. Запах сигаретного дыма струился изо всех пор ее тела.

– Ты знаешь, что эта сука пыталась провернуть ночью? – спросила она. – Сбежать пыталась. Кто-то оставил дверь открытой. Мы думаем, Донни. Он вчера был здесь последним, да к тому же его всегда к ней тянуло. Всегда. И я позволила ему эту шалаву поиметь. Когда мужчина поимеет женщину, он ее уже не так страстно желает. Думаю, Донни теперь вылечился. Но будет правильно сделать так, чтобы люди увидели и знали, кто она такая на самом деле. Согласен?

– Мам, – произнес Вилли. Он почти скулил.

– Что?

– Ну почему мне нельзя?

– Нельзя что?

– Трахнуть ее?

– Потому что я так сказала, черт тебя дери! Это кровосмешение! И чтобы больше ко мне с этим не лез! Ты хочешь измазать свой конец спермой собственного брата? Ты этого хочешь? Молчи! Ты омерзителен! Точь-в-точь как твой папаша.

– Рут, – сказал я. – Ты же… ты же не можешь сделать это.

– О, я не могу?

– Нет.

– Нет? И почему же я не могу?

– Это… это неправильно.

Она встала. И, подойдя ко мне, нависла надо мной. Я был вынужден на нее смотреть. Смотреть ей прямо в глаза.

– Пожалуйста, не учи меня, что правильно, а что нет, малыш.

Это был не голос, а низкий звериный рык. Я видел, что она трясется от ярости и едва сдерживает себя. Глаза мерцали так, словно в них светилось дрожащее пламя оплывающей свечи. Я отступил на шаг. Боже, подумал я, а ведь это женщина, которая мне когда-то нравилась. Женщина, которую я считал веселой, а порой и красивой. Одной из нас.

Сейчас эта женщина пугала меня до смерти.

Парень, подумал я, а ведь она убьет тебя. Она убьет нас всех, вместе с собственными детьми, ни на секунду не задумавшись.

Если ей того захочется.

– И не смей мне указывать, – сказала она.

Я понял, что она знала, что у меня на уме. Читала меня, как раскрытую книгу.

Но, похоже, ее это не заботило. Она повернулась к Вилли:

– Этот мальчик пытается удрать, – сказала она с улыбкой. – Отрежь ему яйца и принеси мне. Ты меня понял?

Вилли улыбнулся ей в ответ.

– Будет сделано, мама, – сказал он.

Тут Вуфер влетел в убежище с помятой коробкой из-под обуви в руках. Он вручил ее Рут.

– Его там не было, – сказал он.

– Чего не было?

– Швейного набора не было в гардеробе. Я нашел его в спальне, на комоде.

– А…

Она открыла коробку: мешанина кусков шпагата, клубков ниток, булавок, пуговиц, иголок. Она поставила коробку на верстак и принялась в ней рыться.

Эдди слез с верстака, освобождая место Рут, и теперь заглядывал ей через плечо.

– Ну вот, – сказала она. И повернулась к Вуферу: – Теперь это надо прокалить, чтобы инфекция не попала.

Она держала в руке длинную толстую иглу.

Напряжение в помещении подскочило до максимума.

Я посмотрел на иглу, а потом на Мег, лежавшую на полу. Она тоже – как и Сьюзан – не сводила глаз с иглы.

– А кто будет это делать? – спросил Эдди.

– Думаю, будет честно, если каждый будет писать по букве. По очереди.

– Отлично. А что мы напишем?

Рут задумалась.

– Думаю, надо попроще. Как насчет: «Я шлюха. Трахни меня»? Думаю, так сгодится. Всем все сразу будет понятно.

– Точно, – сказала Дениз. – Это будет классно.

В этот момент она стала копией Рут. Те же пляшущие огоньки в глазах, то же напряженное ожидание.

– Ого, – сказал Вуфер. – Много букв получается. Почти по три на каждого.

Рут посчитала про себя и кивнула.

– Вообще-то, – сказала она, – если Дэвид не хочет, а мне кажется, он не хочет, вы можете взять по три буквы, а я напишу остальное. Дэвид?

Я замотал головой.

– Как я и думала, – сказала Рут. Но произнесла это без гнева или издевки.

– Хорошо, – сказала Рут. – Я беру букву «Я». За работу!

– Рут? – сказал я. – Рут?

Вилли подошел ко мне вплотную и принялся лениво выписывать круги кухонным ножом под моим подбородком. Я напрягся всерьез, потому что с Вилли никогда не знаешь, что он выкинет. Я посмотрел на Эдди – он вертел в руках складной нож. Глаза его были холодными, даже мертвыми. Я перевел взгляд на Донни. Это был новый, неизвестный мне Донни. На его помощь рассчитывать не приходилось.

Но Рут просто повернулась ко мне, по-прежнему спокойная – без малейшей тени злости, а голос ее был спокойным и усталым. Словно она пыталась сообщить мне нечто такое, что мне давно полагалось бы уяснить – для моего же блага. Словно она оказывала мне какую-то услугу. Словно из всех присутствующих я был ее любимчиком.

– Дэвид, – произнесла она, – я говорю тебе. Не вмешивайся.

– Тогда я хочу уйти, – сказал я. – Я хочу убраться отсюда.

– Нет.

– Я не хочу этого видеть.

– Так не смотри.

Они и вправду собирались сделать это с Мег. Вуфер достал спички.

И начал разогревать иглу.

Я изо всех сил крепился, чтобы не расплакаться.

– Слышать все это я тоже не хочу.

– Какая жалость, – сказала Рут. – Но если уши у тебя не забиты серой, услышишь ты все.

И я услышал все.

Глава сорок первая

Когда все закончилось и они протерли ее раны спиртом, я подошел посмотреть, что они с ней сделали. Не только в этот раз, но и ночью, и утром.

Впервые за весь день я подошел к ней вплотную.

Они вытащили у нее кляп изо рта, зная, что она была слишком слаба, чтобы хоть что-то сказать. Ее губы распухли. Один глаз почти закрылся, веко стало красно-лиловым. Я увидел три или четыре новых сигаретных ожога на ее груди, на ключице и на внутренней стороне бедра. Треугольный ожог от утюга Рут вздулся и лопнул. Синяки россыпью по всему телу – на ребрах, руках, лодыжках и бедрах – там, где Вилли ее порезал днем раньше.

И еще я увидел надпись.

Я ШЛЮХА ТРАХНИ МЕНЯ

Буквы размером в два дюйма. Все заглавные. Наполовину прожженные, наполовину вырезанные на животе.

Словно написанные рукой неуверенного первоклассника.

– Вот теперь ты не сможешь выйти замуж, – сказала Рут. Она опять сидела в своем кресле, обхватив колени и раскачиваясь взад-вперед. Вилли и Эдди отправились наверх за колой. Помещение провоняло дымом, потом и спиртом.

– Это уже навсегда, Мегги, – сказала она. – Ты не сможешь раздеться. Ни для кого, никогда. Потому что он сразу увидит эти слова.

Я снова посмотрел на Мег и понял, что это правда.

Рут изменила ее.

Изменила на всю оставшуюся жизнь.

Ожоги и синяки со временем исчезнут, но это останется – отчетливая, пусть и не идеально выполненная надпись, – останется даже спустя тридцать лет. Ей придется об этом помнить и объяснять каждый раз, когда она будет при ком-то раздеваться. И стоя перед зеркалом, она будет видеть эти буквы и помнить. В этом году в школе ввели новое правило: обязательный душ после уроков физкультуры. Как она это вынесет – в комнате, полной других девушек?

Рут все это не заботило. Она вела себя так, словно Мег стала ее протеже.

– Так будет лучше, – сказала она. – Вот увидишь. Ни один мужчина тебя не захочет. И детей у тебя не будет. Да тебе повезло! Думаешь, это так здорово – быть симпатичной? Быть сексуальной? Так я тебе скажу, Мегги: в этом мире женщине лучше быть отвратительной.

Эдди и Вилли пришли, смеясь, с упаковкой колы. Они пустили ее по кругу. Я взял одну бутылку и крепко сжал в руке, стараясь не уронить. Меня поташнивало от сладковатого запаха карамели. Я знал: один лишь глоток, и меня вырвет. Я и так сдерживался все это время.

Донни отказался от колы. Он стоял рядом с Мег и смотрел вниз.

– Ты права, мам, – сказал он наконец. – Это меняет все. Я про то, что мы написали. Странно.

Он пытался понять эту загадку. И в конце концов решил ее для себя.

– Теперь в ней нет ничего особенного, – сказал он.

Он казался удивленным и даже радостным.

Рут улыбнулась. Улыбка была слабой, а губы слегка дрожали.

– Я же тебе говорила, – сказала она. – Видишь?

Эдди рассмеялся, подошел к Мег и пнул ее по ребрам. Она едва слышно простонала.

– Ну да. Ни фига особенного, – сказал он.

– Она вообще пустое место, – сказала Дениз, прихлебывая из бутылки.

Эдди снова пнул Мег, на этот раз сильнее, в знак согласия со своей сестрой.

Боже, уведите меня отсюда.

Пожалуйста. Отпустите меня.

– Думаю, ее снова можно растянуть на веревках, – сказала Рут.

– Пусть еще полежит, – сказал Вилли.

– Пол холодный. Я не хочу, чтобы у нее нос потек или кашель начался. Поднимите ее. Дайте на нее посмотреть.

Эдди освободил ее ноги, а Донни руки, но оставил их связанными, перебросив веревку через гвозди в балке.

Мег смотрела на меня. Она очень ослабла. Ни слезинки. Ни сил, чтобы кричать. Просто печальный затравленный взгляд: ты видишь, что со мной сделали?

Донни подтянул веревку, и руки Мег поднялись над ее головой. Конец веревки он привязал к верстаку, но натягивать не стал. Нарочитая небрежность, что было совсем не в его правилах, – словно его уже ничего не заботило. Словно Мег уже не стоила его усилий.

Что-то несомненно изменилось.

Словно буквы, вырезанные на ее теле, лишили ее силы пробуждать любые чувства – будь то страх, похоть или ненависть. Осталась лишь плоть. Бессильная. Вызывавшая разве что презрение.

Рут смотрела на нее взглядом художника, оценивающего свой холст.

– Нужно сделать еще кое-что, – сказала она.

– Что именно? – спросил Донни. Рут задумалась.

– Видишь ли, – сказала она. – Мы сделали ее такой, какой ее не захочет ни один мужчина. Проблема, однако, в том, что она все еще будет хотеть его.

Рут покачала головой:

– А это не жизнь, а мука.

– И что?

Рут снова задумалась. Мы внимательно наблюдали за ней.

– Я скажу тебе, что нужно сделать, – произнесла она наконец. – Сбегай на кухню и принеси оттуда газет. Побольше. И положи их вон в ту раковину.

– Для чего газеты? Что мы будем делать с газетами?

– Читать ей вслух? – сказала Дениз. И они рассмеялись.

– Просто принеси газеты, – повторила Рут.

Донни поднялся наверх, набрал газет, снова спустился. И бросил газеты в раковину рядом со стиралкой.

Рут встала.

– Хорошо. У кого есть спички? Мои закончились.

– У меня, – сказал Эдди.

Он протянул спички Рут. Она нагнулась и подняла с пола монтировку, которую я прошлой ночью оставил Мег.

Я подумал: а был ли у нее шанс воспользоваться ею?

– Так. А теперь держи это. – Рут вручила Эдди монтировку. – Пошли, ребята.

Они поставили бутылки колы на верстак и прошли мимо меня. Им всем не терпелось узнать, что же имела в виду Рут. Всем – кроме меня и Сьюзан. Но Сьюзан сидела на полу, там, где ей велела оставаться Рут, а нож Вилли был в паре футов от моей груди.

Так что я отправился вместе со всеми.

– Сверните их, – сказала Рут. Мы уставились на нее.

– Газеты, – сказала она. – Сверните их потуже. И снова бросьте в слив.

Вуфер, Эдди, Дениз и Донни сделали так, как она сказала. Рут закурила. Вилли стоял позади меня.

Я бросил взгляд на лестницу. Она была от меня всего в нескольких футах. Заманчиво.

Они свернули газеты.

– Уложите их плотнее, – сказала Рут.

Они запихнули газеты в раковину.

– Дело вот в чем, – сказала Рут. – Женщина хочет мужчину не всем своим телом. Нет. Она хочет его одним-единственным местом. Знаешь, о чем я, Дениз? Нет? Еще нет? Ну ты еще узнаешь. Женщина хочет мужчину одним-единственным местом, и место это прямо здесь, между ее ног.

Она указала пальцем на это место и прижала к нему ладонь. Все замерли.

– Всего лишь маленькая точка, – сказала она. – Но если устранить ее, знаете, что будет? Будет устранено ее желание. Серьезно. Желание исчезает навсегда. Это постоянно делают в разных странах, когда девочке исполнится сколько-то там лет. И блудить да погуливать она уже не будет. В разных странах, не знаю, – в Африке, Аравии, Новой Гвинее. Там это вполне нормально. И я подумала, а почему бы не у нас? Мы просто устраним эту маленькую точку. Прижжем ее. Выжжем вот этим ломиком. И тогда она станет… безукоризненной.

На мгновение воцарилась гробовая тишина. Все уставились на нее, не веря своим ушам.

Я ей поверил.

И все, что я пытался понять в течение нескольких последних дней, сложилось наконец в ясную картину.

Я задрожал, словно стоял голышом на жестоком декабрьском ветру. Потому что уже увидел все это, почуял запах, услышал ее вопль. Я увидел все, что ждало Мег в будущем, что ждало меня – все последствия этого действа.

И я знал, что в своем понимании я одинок.

У остальных – даже у Рут, с ее безумной неуправляемостью, превратившей ее в тюремщицу, со всей ее изобретательностью по части пыток, со всеми ее монологами о том, что было бы, не лишись она работы, не встреть она Вилли-старшего, не выйди за него замуж, не нарожай детей, – у остальных просто недоставало воображения.

Никакого. Вообще. Они даже представления обо всем не имели.

Вне самих себя и вне рамок настоящего момента они были слепы. И абсолютно пусты.

А я, да, я дрожал. На то были причины. Я дрожал от понимания.

Я был в плену у дикарей. Я жил с ними. И был одним из них.

Хотя нет. Не дикари. Конечно же, не дикари.

Мы были гораздо хуже.

Скорее мы были чем-то вроде стаи диких собак или кошек, вроде роя свирепых красных муравьев, с которыми так любил играть Вуфер.

Чем-то вроде совершенно другого биологического вида. Существами, которые выглядели как люди, но были лишены любых человеческих чувств.

И меня сейчас засасывала эта инаковость.

Это зло.

Я бросился к лестнице.

Я услышал, как выругался Вилли, и почувствовал, как лезвие его ножа скользнуло по моей спине. Схватился за деревянные перила и вскочил на ступеньки.

И споткнулся. В глубине убежища стояла Рут, она орала, тыча пальцем в мою сторону, рот ее превратился в черную зияющую дыру. Я почувствовал, как Вилли вцепился мне в ногу и потянул на себя. Рядом со мной стояли банки с краской и ведро. Я смел их вниз, Вилли опять выругался, Эдди тоже, но я высвободил ногу. Встал. И вслепую кинулся вверх по лестнице.

Дверь была открыта. Я вылетел наружу.

Летняя жара накрыла меня тяжелой душной волной. Я не мог кричать. Я задыхался. И услышал, что они настигают меня. Я спрыгнул с крыльца.

– Быстрее! – заорал Донни.

В следующую секунду он налетел на меня, сила его прыжка сбила меня с ног, вышибла остатки воздуха из моей груди, но и сбросила Донни с моей спины. Я среагировал быстрее, чем он. Я вскочил на ноги. Сбоку появился Вилли, он блокировал дорогу к моему дому. Его нож блеснул на солнце. Я не стал прорываться.

Я увернулся от раскинутых рук Донни и побежал через двор, направляясь в лес.

Я был на полпути к цели, когда на меня налетел Эдди. Он бросился прямо мне под ноги. Я упал, и он тут же оказался на мне, пиная меня, осыпая ударами, стараясь выдавить мне глаза. Я извернулся под ним. Я весил больше. Теперь он был внизу. И вцепился в мою рубашку. Рубашка порвалась. Я споткнулся, и тут же на меня налетел Донни, а потом и Вилли. И лишь почувствовав лезвие его ножа у горла, я перестал сопротивляться.

– Марш в дом, проститутка, – сказал он. – И, сука, чтобы ни единого слова!

Меня отконвоировали назад.

Вид моего собственного дома был пыткой. Я уставился на него, надеясь увидеть хоть какие-то признаки жизни, но их не было.

Мы поднялись на крыльцо, вошли в дом и спустились в прохладную темноту, пахнувшую краской.

Я приложил ладонь к горлу. Пальцы окрасились кровью.

Рут, скрестив руки на груди, смотрела на меня.

– Дурачок, – сказала она. – Ну и куда ты побежал, черт тебя дери?

Я промолчал.

– Думаю, вы теперь с ней заодно, – сказала она. – Даже не знаю, что с вами делать.

Она покачала головой. И рассмеялась.

– Будь доволен тем, что у тебя нет такой маленькой точки, как у нее. Хотя у тебя есть кое-что, о чем стоит волноваться, верно?

Дениз рассмеялась.

– Вилли, принеси веревку. Думаю, его стоит связать на случай, если ему опять захочется побегать.

Вилли отправился в убежище и тут же вернулся с куском веревки. Он отдал свой нож Донни, и тот держал его, пока Вилли связывал мне руки за спиной.

Остальные наблюдали и ждали продолжения.

И на этот раз Донни, похоже, ничуть не стыдился смотреть мне в глаза.

Когда меня связали, Рут повернулась к Вуферу и вручила ему спички:

– Ральфи! Сделаешь одолжение?

Вуфер осклабился, чиркнул спичкой и наклонился над раковиной. Отпрянул и поджег угол одной из свернутых газет. Потом поджег второй угол.

И отступил на шаг. Газета занялась ярким пламенем.

– Тебе всегда нравилось играть с огнем, – сказала Рут. Она повернулась к остальным и вздохнула: – Кто хочет это проделать?

– Я хочу, – сказал Эдди.

Она посмотрела на него и улыбнулась. Совсем недавно такой взгляд предназначался мне одному.

Похоже, я выбыл из числа ее любимчиков.

– Неси монтировку.

Эдди принес.

Они стали разогревать ее на огне. Стояла полная тишина.

Когда Рут решила, что железо достаточно разогрелось, она велела Эдди снять ее с огня, и мы все отправились в убежище.

Глава сорок вторая

Я не стану вам это рассказывать.

Я отказываюсь.

* * *

Есть что-то, с чем лучше умереть, чем рассказать об этом. Такие вещи, что лучше умереть, чем их увидеть.

Я смотрел и видел.

Глава сорок третья

Прижавшись друг к другу, мы лежали в темноте.

Они убрали лампу, заперли дверь, и мы остались одни – Мег, Сьюзан и я, лежа на надувных матрасах, которые Вилли-старший припас для своей семьи.

Я услышал шаги – из гостиной в столовую и обратно. Тяжелые шаги. Донни или Вилли. И потом в доме воцарилась полная тишина.

Если не считать стонов Мег.

Когда они прижали раскаленный металл к ее телу, она лишилась чувств. Вся напряглась, а потом внезапно обмякла, словно в нее молния ударила. Но сейчас какая-то часть ее существа боролась за то, чтобы вернуться к сознанию. Я боялся думать о том, что ждет ее после пробуждения. Я не мог представить себе эту боль. Такую боль. Я даже представлять не хотел.

Нас развязали. Теперь хотя бы руки были свободны.

Я мог бы ей как-то помочь.

И попытался представить, что они сейчас делают там, наверху. О чем думают. Эдди и Дениз, должно быть, отправились ужинать домой. Рут полулежит в кресле, положив ноги на подушку. В пепельнице рядом с ней дымится сигарета, а Рут уставилась в слепой экран телевизора. Вилли жует что-то, улегшись на диване. Вуфер лежит на полу. А Донни сидит на одном из кухонных стульев и, возможно, грызет яблоко.

В духовке, наверное, разогревается какой-нибудь полуфабрикат.

Я почувствовал голод. С самого завтрака я ничего не ел.

Ужин. Я подумал об ужине.

Когда я не приходил домой к ужину, родителей это выводило из себя. Потом они начинали беспокоиться.

Мои родители обеспокоятся.

Вряд ли я раньше задумывался, что это значит.

И внезапно почувствовал такую сильную любовь к ним, что едва не расплакался.

Потом Мег снова застонала, и я ощутил, как она дрожит, лежа рядом со мной.

Я подумал о Рут и всех остальных, молча сидевших наверху. Они молчали и раздумывали о том, что же с нами делать.

То, что я был здесь, внизу, всё меняло.

После сегодняшнего они не могут мне доверять. Но, в отличие от Мег и Сьюзан, меня рано или поздно хватятся.

Придут ли отец с мамой к Чандлерам? Конечно, придут. Но когда? Будут ли они искать меня здесь, в убежище? Я ведь не говорил им, куда направляюсь.

Глупо, Дэвид.

Еще одна ошибка. Ты знал, что здесь тебя могут ждать неприятности.

Я чувствовал, как надо мной сгущается темнота, – я сжимаюсь в комок, и темнота сжимается вокруг моего тела, ограничивая мои возможности, мой выбор. Сейчас я пусть и слегка, но ощутил то, каково было Мег, запертой в подземелье, в течение всех этих недель.

Мне почти хотелось, чтобы они снова пришли – просто чтобы снять напряжение ожидания и чувство изоляции.

И еще я понял, что в темноте ты начинаешь исчезать.

– Дэвид?

Это была Сьюзан. Она меня напугала. По-моему, она впервые обратилась ко мне – или к кому угодно еще – до того, как кто-то заговорил бы с ней.

Она говорила испуганным дрожащим шепотом. Как будто за дверью стояла Рут и подслушивала.

– Дэвид?

– Да? Ты в порядке, Сьюзан?

– В порядке, Дэвид. Ты меня ненавидишь?

– Ненавижу? Нет, конечно же, нет. С чего бы я должен…

– Должен. И Мег должна. Потому что я во всем виновата.

– Ты не виновата, Сьюзан.

– Виновата. Все это из-за меня. Без меня Мег убежала бы и не вернулась.

– Она пыталась, Сьюзан. Они ее поймали.

– Ты не понимаешь.

Даже не видя ее, я чувствовал, что она едва сдерживает слезы.

– Они поймали ее в коридоре, Дэвид.

– Что?

– Она пришла за мной. Как-то уж выбралась.

– Я ее выпустил. Я оставил дверь открытой.

– И она поднялась в мою комнату, зажала мне рот ладонью, чтобы я не шумела, и подняла меня с кровати. И понесла меня вдоль по коридору, когда Рут…

Она уже не могла сдерживаться. И расплакалась. Я протянул руку и прикоснулся к ее плечу.

– Все нормально, Сюзи. Все хорошо.

– …Когда Рут вышла из комнаты мальчиков – наверное, услышала нас – и схватила Мег за волосы, швырнула на пол, и я упала на Мег, и она сначала не могла двинуться, и потом вышел Вилли, и Донни, и Вуфер, и они начали бить ее, руками и ногами. И потом Вилли пошел на кухню, взял нож и приставил к ее горлу и сказал, что, если она шевельнется, он ей отрежет голову. Отрежет голову, он так и сказал. Потом они привели нас вниз. И еще потом сбросили мои скобы. Вот эта сломалась.

Я услышал звяканье металла.

– Потом они снова ее били, а Рут прижгла ее сигаретой, прямо… туда…

Она придвинулась ближе, и я обнимал ее, пока она рыдала, уткнувшись в мое плечо.

– Не понимаю, – сказал я. – Она собиралась за тобой вернуться. Мы должны были что-нибудь придумать. Но почему сейчас? Почему она хотела забрать тебя? Почему старалась забрать тебя с собой?

Она вытерла слезы и шмыгнула носом.

– Думаю, потому что Рут… – сказала она. – Рут… трогала меня. Внизу… вот здесь… И один раз у меня пошла кровь. А Мег… Я рассказала Мег… и она просто вышла из себя и сказала Рут, что знает обо всем, и Рут снова ее избила, сильно избила, лопаткой для угля, и…

Ее голос сорвался.

– Прости меня! Я же не хотела. Ей надо было бежать! Она должна была бежать! Я не хотела, чтобы ее били. Но я ничего не могла сделать! Ненавижу, когда она меня трогает! Я ненавижу Рут! Ненавижу ее. И ведь я сама рассказала Мег… рассказала ей о том, что делает Рут, и из-за этого ее поймали. И все это случилось из-за меня. Из-за меня, Дэвид. Из-за меня!

Я обнимал ее, баюкая как младенца, она была невероятно хрупкой.

– Ш-ш-ш… Успокойся. Все будет… хорошо.

Я подумал о том, как Рут ее трогала. Представил это. Больную, слабенькую и беззащитную девочку, неспособную сопротивляться, пытала женщина с пустыми глазами, мерцавшими, словно поверхность бурного ручья. Ну я тут же отогнал эту мысль прочь.

Спустя какое-то время она успокоилась.

– У меня есть кое-что, – сказала она, шмыгнув носом. – Я дала это Мег. Протяни руку к дальней ножке верстака. Сразу за Мег. Пошарь рукой.

Я пошарил. И нашел коробку спичек и огарок свечи в пару дюймов длиной.

– И где ты?..

– Утащила у Рут.

Я зажег свечу. Ее янтарный свет наполнил убежище. Я почувствовал облегчение.

До тех пор, пока не увидел Мег.

Пока мы оба ее не увидели.

Она лежала на спине, накрытая до пояса какой-то старой грязной тряпкой, которую они набросили на ее ноги. Плечи и грудь были обнажены. Синяки по всему телу. Волдыри от ожогов полопались и сочились гноем.

Даже в таком бессознательном состоянии мышцы ее лица были напряжены от боли. Ее трясло.

Надпись сверкала в пламени свечи:

Я ШЛЮХА ТРАХНИ МЕНЯ

Я посмотрел на Сьюзан и увидел, что она вот-вот снова заплачет.

– Отвернись, – сказал я.

Потому что это было ужасно. Все это было ужасно. Но ужаснее всего было не то, что они сделали с ней, а то, что она делала с собой.

Ее руки лежали поверх накидки. Она пребывала в забытьи.

Но грязные зазубренные ногти ее руки постоянно впивались в кожу возле левого локтя, постепенно двигаясь вниз к запястью.

Она царапала свой шрам.

Пытаясь разодрать вену.

Тело, избитое и измученное, в конце концов обратилось против себя самого.

– Не смотри, – сказал я. Я снял с себя рубашку, зубами и пальцами разорвал шов и оторвал две полосы ткани. Отвел руку Мег в сторону. Плотно обмотал рубашку в два слоя вокруг ее левой руки. И завязал сверху и снизу. Теперь она не могла так уж сильно себе навредить.

– Все в порядке, – сказал я.

Сьюзан плакала. Она видела. Видела достаточно для того, чтобы все понять.

– Зачем? – спросила она. – Зачем она это делает?

– Не знаю.

Хотя в каком-то смысле я знал. Я почти чувствовал гнев Мег, нацеленный на ее саму. Из-за проигрыша. Из-за того, что не сумела бежать, что подвела и себя, и сестру. И главное – за то, что оказалась человеком, с которым это случилось. За то, что позволила этому случиться и позволила себе думать, что все как-то обойдется.

Было несправедливо, даже нечестно так думать, но мне казалось, что я ее понимаю.

Ее обманули, и теперь ее острый ясный ум зашелся в приступе ярости, направленной внутрь. Как я могла быть такой тупицей? Словно и наказание было заслуженным. Ее обманули, заставив поверить в то, что Рут и все остальные были людьми, такими же, как она сама, что они в конце концов остановятся и не перейдут какую-то черту. Будут двигаться только до этой черты. А это оказалось неправдой. Они не были такими же людьми. Теперь она это поняла. Слишком поздно.

Я смотрел, как ее пальцы пытаются нащупать шрам.

Сквозь ткань рубашки выступила кровь. Пока ее было не слишком много. Странная ирония состояла в том, что я мог бы связать ее руки той же рубашкой, чтобы она не причиняла себе вред.

Наверху зазвонил телефон.

– Возьмите трубку, – раздался голос Рут. Потом я услышал голос Вилли, а после паузы к телефону подошла Рут.

Интересно, который был час? Я посмотрел на свечку и попытался прикинуть, на сколько ее хватит.

Рука Мег бессильно упала на матрас.

Она судорожно глотнула воздух и застонала. Веки ее задрожали.

– Мег?

Она открыла глаза, остекленевшие от боли.

Рука ее снова потянулась к шраму.

– Не надо, – сказал я. – Не делай этого.

Она посмотрела на меня непонимающим взглядом. Но потом убрала руку.

– Дэвид?

– Да. Это я. Сьюзан тоже здесь.

Сьюзан наклонилась вперед, чтобы сестра могла ее видеть, и уголки губ Мег приподнялись в каком-то вымученном подобии улыбки. Но даже это, похоже, давалось ей с трудом.

Она застонала.

– О боже, – сказала она. – Как больно…

– Не шевелись, – сказал я. – Да, это больно.

Я натянул накидку до ее подбородка.

– Я могу тебе чем-то… Могу я что-нибудь для тебя сделать?..

– Нет, – сказала она. – Просто дайте мне… О боже.

– Мег, – сказала Сьюзан. Ее трясло. Она потянулась к Мег, но дотянуться не смогла. – Прости меня, Мег. Прости. Прости.

– Ничего страшного, Сюзи. Мы попытались. Ничего страшного.

Боль словно электрическим током пронзала ее тело.

Я не представлял себе, что же теперь делать. Просто смотрел на пламя свечи, словно ее слабый свет мог подсказать мне какой-то выход. Ничего он не подсказал.

– Где… где они? – спросила Мег.

– Наверху.

– Они там останутся? Сейчас что, ночь?..

– Почти. Думаю, время ужина. Я не знаю. Не знаю, останутся ли они там.

– Но я не могу… Дэвид! Я больше не могу это выносить. Ты понимаешь?

– Да.

– Я не могу.

– Отдохни. Просто отдохни. – И я мотнул головой.

– Что? – спросила она.

– Хотел бы я, чтобы здесь было что-нибудь…

– Что?

– …чем можно было бы их ранить. Что помогло бы нам выбраться отсюда.

– Здесь ничего нет. Ничего. Ты не знаешь, сколько ночей я…

– Здесь есть, – сказала Сьюзан.

И подняла свою скобу для руки.

Я внимательно осмотрел ее. Сьюзан была права. Конечно, скоба была сделана из легкого алюминия, но если взяться за стержень и нанести удар собранной скобой, можно поранить всерьез.

Нет, этого было недостаточно. Против Вилли и Донни. Да еще и Рут. Ее нельзя было недооценивать. Может, если бы они были столь любезны, чтобы спускаться по одному, да еще и с перерывом в пару минут, я мог бы попытаться. Но это было чертовски маловероятно. Тем более что вояка из меня никакой.

Одного Эдди им хватило бы с лихвой.

Нужно придумать что-то другое.

Я осмотрелся. Они вынесли из убежища почти все. Огнетушитель, приемник, коробки из-под еды, насос для надувных матрасов. Забрали с собой даже бельевую веревку, которой связывали нас. Все, что у нас было, – это верстак, слишком тяжелый для того, чтобы его сдвинуть, не говоря уже о том, чтобы им бросаться, матрасы, покрывало Мег, ее пластиковая чашка для воды и наша одежда. Да, еще спички и огарок свечи.

Внезапно я понял, как можно воспользоваться спичками и свечой.

Мы сможем заставить их спуститься тогда, когда это будет нужно нам, а не тогда, когда им самим этого захочется. Запутать их и застать врасплох. Это уже было что-то.

Я сделал глубокий вдох. Идея постепенно созревала.

– Хорошо, – сказал я. – Хотите кое-что попробовать?

Сьюзан слабо кивнула. Кивнула и Мег.

– Может и не сработать. Но шанс есть.

– Давай, – сказала Мег. – Действуй.

Она застонала.

– Не шевелись, – сказал я. – Твоя помощь не понадобится.

– Ладно. Действуй, – сказала она. – Задай им.

Я снял кеды, вытащил из них шнурки и связал их вместе. Потом снял башмачки Сьюзан и привязал их шнурки к своим, так что у меня оказалось футов двенадцать бечевки. Один конец я пропустил через нижнюю петлю двери и завязал, другой конец протянул к одной из балок, привязав его в трех дюймах от пола. Получилась растяжка, натянутая от двери до балки под небольшим наклоном. Она охватывала примерно треть комнаты с левой стороны от входа.

– Значит, так, – сказал я. – Будет трудно. И опасно. Не только из-за них. Я хочу разжечь здесь костер. Прямо перед верстаком, чуть ближе к центру подвала. Они почувствуют дым и прибегут сюда. Надеюсь, кто-нибудь из них споткнется о растяжку. Я тем временем буду стоять по другую сторону двери с одной из скоб в руках. Но будет много дыма и мало воздуха. И лучше бы им прибежать поскорее, иначе нам придется плохо. Понимаете, о чем я?

– Мы будем кричать, – сказала Сьюзан.

– Да. Надеюсь, это поможет. Но сперва нужно выждать, пока они не учуют дым. Во время пожара люди обычно паникуют, и это сыграет нам на руку. Что скажете?

– Чем я могу помочь? – спросила Сьюзан.

Я не смог сдержать улыбку.

– Вряд ли ты чем-то поможешь, Сюзи.

Она задумалась. Ее нежное детское личико стало очень серьезным.

– Я знаю, что я могу сделать. Я могу стать вон там, возле матрасов, и если кто-нибудь будет проходить мимо меня, поставлю ему подножку!

– Хорошо, но будь осторожна. Переломов с тебя хватит. И проследи, чтобы у меня было место размахнуться этой штуковиной.

– Да.

– Мег? Ты согласна?

Она была бледной и слабой. Но все-таки смогла кивнуть.

– Делайте что угодно, – сказала она.

Я стащил с себя футболку.

– Мне… мне понадобится твое покрывало.

– Возьми его.

Я осторожно снял тряпку с ее тела. Она протянула руки, чтобы прикрыть то, что ей прижигали. Но я успел увидеть грязно-кровавую рану. Меня передернуло от ужаса. Мег увидела это и отвернулась. И через майку снова начала раздирать свой шрам. У меня не хватало духа остановить ее, привлечь внимание к тому, что она делала.

Я вдруг почувствовал, что не могу дождаться момента, когда врежу скобой кому-нибудь. Пока же я свернул покрывало Мег и уложил его перед верстаком. Сверху положил свою футболку и носки.

– Мои тоже, – сказала Сьюзан.

Большого толка с них не было бы, но девчушка очень хотела помочь. Я снял с нее носки и бросил их в кучу.

– Твоя рубашка будет нужна? – спросила Мег.

– Нет. Оставь ее.

– Ладно, – сказала она, а пальцы ее все пытались нащупать шрам.

Ее тело постарело, мышцы истончились и обвисли.

Я взял скобу у Сьюзан и прислонил ее к стене у двери. Потом взял горящую свечу и подошел к куче тряпья.

Мой живот свело от страха.

– Поехали, – сказал я и поднес свечу к тряпкам на полу.

Глава сорок четвертая

Пламя было слабым, зато дым валил будь здоров. Он поднимался к потолку и просачивался наружу. Наш персональный ядерный гриб – внутри убежища.

За считаные секунды дым заполнил помещение. Я едва мог разглядеть Мег, лежавшую на полу. И кашляли мы всерьез – никакого притворства.

Чем гуще валил дым, тем громче становились наши крики.

Сверху послышались голоса. Замешательство. Страх. Потом раздался топот ног по лестнице. Они бежали вниз. Они встревожились. Это хорошо. Я, стоя за дверью, сжал скобу в руке.

Кто-то стал дергать засов. Потом дверь распахнулась, и в клубах дыма появился матерящийся Вилли. Он заглянул внутрь. Зацепился за нашу растяжку, споткнулся, упал и проехал по полу, воткнувшись головой в горящие тряпки, и его смазанный бриолином чубчик быстро начал плавиться прямо у него на лбу.

Рут и Донни ворвались в помещение плечом к плечу. Донни был ближе ко мне, он пытался разглядеть сквозь клубы дыма, что же происходит. Я размахнулся скобой. И увидел, как из головы Донни брызнула кровь, заляпав Рут. Он упал, хватаясь за мои ноги. Я рубанул скобой как топором, но Донни отбил удар. Скоба с лязгом упала на пол. И тут мимо меня молнией пронеслась Рут. Она бежала к Сьюзан.

Сьюзан. Пешка в ее игре. Ее прикрытие.

Подцепив с пола скобу, я размахнулся и ударил ее по ребрам и спине, но это ее не остановило.

Она оказалась очень ловкой. Я бросился за ней, готовясь нанести удар снизу, как ракеткой в теннисе, но она уже дотянулась до чахлой грудки Сьюзан, ударила девочку о стену, потом вцепилась ей в волосы и рванула ее голову назад. Раздался глухой стук, словно кто-то уронил тыкву, и Сьюзан съехала по стене. Я изо всех сил врезал Рут скобой по пояснице. Она взвыла и упала на колени.

Краем глаза я уловил какое-то движение и повернулся.

Донни уже поднялся и сквозь клубы дыма шел на меня. За ним следовал Вилли.

Я размахивал скобой перед собою. Сначала братья двигались медленно и осторожно. Когда они приблизились, я смог разглядеть обгоревшую физиономию Вилли. Один его глаз закрылся, и из него сочились слезы. Рубашка Донни была заляпана кровью.

Вилли бросился мне в ноги. Я врезал ему скобой по плечу, и железяка пропахала его тело до самой шеи. Он завизжал и рухнул на пол.

Я увидел, что Донни готовится к прыжку вперед, и занес свое оружие для удара. Но вдруг услышал непонятный звук за спиной.

Рут бросилась мне на спину, вцепившись в нее ногтями и шипя, как разъяренная кошка. Под ее тяжестью я споткнулся. Колени мои подогнулись, и я упал. Донни рванулся вперед, боль резанула мою щеку, и шея выгнулась назад. Я почувствовал запах кожи. Обувной кожи. Он бил меня ногой, как бьют футбольный мяч. Перед глазами полыхнула молния. Я пытался подобрать скобу, но ее уже не было. Она исчезла. Вспышка через мгновение сменилась темнотой. Я с трудом встал на колени. Донни ударил меня ногой в живот. Я хватал ртом воздух. Снова попытался подняться, но не удержал равновесие. На меня нахлынула волна тошноты. Растерянность. Потом еще кто-то принялся пинать меня – по ребрам, по груди. Я свернулся калачиком, напряг все мышцы и ждал, когда рассеется темнота перед глазами. Они продолжали бить меня ногами и материться. Но затмение проходило, я уже мог различать предметы и увидел, где находился верстак, под который и заполз. Из-под него прямо перед собой я видел ноги Рут и Донни – а потом я снова растерялся, потому что там была еще одна пара ног – на том месте, где только что лежала Мег.

Голые ноги. В ожогах и шрамах.

Ноги Мег.

– Нет! – заорал я.

Я выполз из-под верстака. Рут и Донни развернулись и двинулись к ней.

– Ты! – завизжала Рут. – Ты! Ты! Ты!

И я по сей день не знаю, что пыталась сделать Мег, действительно ли она думала, что может чем-то помочь, а может, она просто смертельно устала от всего этого, устала от Рут, устала от боли и вообще от всего – но она не могла не знать, куда направлена ярость Рут, – не на меня, не на Сьюзан, но прямо на нее, Мег, как отравленная стрела.

Но в ней не было ни грана страха. С ясным и решительным взглядом, несмотря на всю свою слабость, она сумела сделать шаг вперед.

Рут бросилась на нее, как обезумевшая ведьма. Схватила ее голову обеими ладонями, словно евангелист, намеревающийся исцелить больного.

И грохнула ее головой о стену.

Мег задрожала всем телом.

Она смотрела на Рут, глаза в глаза, и на мгновение в ее взгляде появилось изумление, словно она хотела спросить Рут: «За что? За что?»

И потом упала. Рухнула прямо на надувной матрас, как мешок без костей.

Там она дрожала еще несколько секунд, а потом замерла.

Я потянулся к верстаку, чтобы встать.

А Рут стояла и пялилась на стену, словно не в силах поверить, что Мег там уже нет. Лицо Рут стало пепельно-бледным.

Донни и Вилли тоже стояли не шевелясь.

Тишина в помещении сгустилась до предела.

Донни наклонился. Приложил руку к губам Мег, потом к ее груди.

– Она… она дышит?

Никогда голос Рут не был таким подавленным.

– Да. Немного.

Рут кивнула.

– Укройте ее, – сказала она. – Укройте. Укройте сейчас же.

Она снова кивнула, не глядя ни на кого, потом повернулась и прошла через убежище так медленно и осторожно, словно ступала по битому стеклу. В дверях она остановилась и выпрямилась. А потом сразу же исчезла в дверном проеме.

И остались только мы. Дети.

* * *

Вилли первым пришел в себя.

– Я принесу одеяла, – сказал он. Вилли прижимал руку к голове, прикрывая глаз. Половина его волос сгорела.

Но вся злость словно испарилась.

У края верстака, дымясь, еще тлели тряпки.

– Твоя мать звонила, – буркнул Донни.

Он, опустив взгляд, не отрываясь смотрел на Мег.

– А?

– Твоя мама, – сказал он. – Звонила. Хотела узнать, где ты. Я снял трубку. Говорила с ней Рут.

Мне не нужно было спрашивать, что Рут сказала маме. Они как бы меня и видеть не видели.

– А где Вуфер?

– Пошел поужинать к Эдди.

Я подобрал с пола скобу и отдал ее Сьюзан. Не думаю, что она что-нибудь вообще понимала. Она не сводила глаз с Мег.

Вернулся Вилли, притащив одеяла. Обвел взглядом всех нас, потом швырнул одеяла на пол, развернулся и пошел наверх.

Мы слышали, как он, пыхтя, поднимается по ступенькам.

– Что будешь делать, Донни? – спросил я.

– Не знаю, – ответил он.

Его голос был плоским и безжизненным, словно его, а не меня били ногой по голове.

– Она может умереть, – сказал я. – Она наверняка умрет. Если ты ничего не сделаешь. И больше некому. Ты это знаешь. Рут ничего не сделает. Вилли тоже.

– Я знаю.

– Так сделай же что-нибудь.

– Что?

– Что угодно. Сообщи. Копам.

– Не знаю, – сказал Донни.

Он поднял с пола одно из одеял и накрыл Мег так, как велела ему Рут. Накрыл осторожно и бережно.

– Не знаю, – сказал он и тряхнул головой.

Потом он повернулся ко мне:

– Мне надо идти.

– Оставь нам хотя бы лампочку. Хоть какой-то свет. Чтобы мы могли как-то помочь ей.

На мгновение он задумался.

– Ладно. Без проблем, – сказал он.

– И хоть немного воды. Тряпку и воды.

– Ладно.

Он прошел в подвал, и оттуда послышался звук текущей воды. Донни вернулся с ведром и тряпками, которые положил на пол. Потом он подцепил лампочку за крюк в потолке. На нас он не посмотрел. Ни разу.

И направился к выходу.

– Увидимся, – сказал Донни.

– Да, – сказал я. – Увидимся.

И он закрыл дверь.

Глава сорок пятая

На нас опустилась долгая холодная ночь.

Больше никто к нам не спускался.

В доме стояла почти полная тишина. Только из комнаты братьев едва доносилась музыка. Братья Эверли пели «Мечта – это все, что у меня осталось». После них вступил Элвис со своим хитом «Упрямая женщина». Каждая песня словно издевалась над нами.

Мама, должно быть, уже в истерике. Я представлял, как она звонит в каждый дом нашего квартала в надежде, что я могу быть там, в палатке или на ночевке, не предупредив ее. Потом отец позвонит в полицию. Я все время ожидал отчетливого стука в дверь. И не мог понять, почему они не приходят.

Надежда превращалась в отчаяние, отчаяние – в гнев – гнев в тупую пассивность. Нам оставалось только ждать и вытирать лицо и лоб Мег.

Ее лихорадило. На затылке коркой спеклась кровь.

Мы то погружались в сон, то вяло выплывали из него.

В голове бесконечно вертелись рекламные песенки. Пользуйтесь Аяксом! Пенный очиститель – да-да-да-да-дадум-дум. Смойте грязь в трубу-дум-дада-да-да-дум. Через реку, через лес… реку, через лес… реку, через… Ни на одной песенке я не мог сосредоточиться. И отогнать их от себя не мог.

Иногда Сьюзан начинала плакать.

Время от времени Мег ворочалась и стонала.

Я радовался, слыша ее стоны. Это значило, что она жива.

* * *

Она просыпалась дважды.

* * *

В первый раз она проснулась, когда я вытирал ее лицо тряпкой и уже собирался сделать перерыв, когда она внезапно открыла глаза. Я был так поражен, что едва не выронил кусок мокрой ткани. Но я сразу же спрятал его за спину, потому что ткань была розовой от крови, и я не хотел, чтобы Мег это видела. Мысль об этом всерьез меня тревожила.

– Дэвид?

– Да.

Она вслушивалась во что-то. Я посмотрел в ее глаза и увидел, что один из зрачков вдвое больше другого, – я пытался понять, что же она видит.

– Ты ее слышишь? – спросила Мег. – Она… она там?

– Слышно только радио. Но она там.

– А, радио. Да. – Мег медленно кивнула.

– Иногда я ее слышу, – сказала она. – Весь день. И Вилли, и Вуфера, и Донни. Я думала, что смогу услышать… Услышать и понять, понять, почему она со мной это делает… я слушала, как она ходит по комнате, как садится на стул… но… я так ничего и не поняла.

– Мег, тебе не следует разговаривать, понимаешь? Ты ранена всерьез.

Речь давалась ей с трудом. Она говорила неразборчиво, словно ее язык не помещался во рту.

– Не-ет… – сказала она. – Я хочу говорить. Я и так постоянно молчу. Мне всегда не с кем говорить. Но…

Она удивленно посмотрела на меня:

– А почему ты здесь?

– Мы оба здесь. И я, и Сьюзан. Они нас здесь заперли. Вспоминаешь?

Мег попыталась улыбнуться.

– Я думала, ты просто одна из моих фантазий. Ты иногда появлялся в них. У меня много… много фантазий. Они появляются, а потом… уходят. Иногда так хочется их вызвать – пробуешь и не можешь. Не можешь ни о чем подумать. А потом… можешь. Знаешь, я умоляла ее. Остановиться. Отпустить меня. Я думала, она это сделает, помучает меня немного и отпустит, поймет, что я ей нравлюсь, а потом я поняла: она не остановится. Я должна была выбраться, но не смогла. Не понимаю ее. Как она могла позволить ему сжечь меня?

– Мег, пожалуйста…

Она облизала губы и улыбнулась:

– Но ты обо мне заботишься, верно?

– Да.

– Сьюзан тоже.

– Да.

– Где она?

– Спит.

– Для нее это все тяжело, – сказала она.

– Я знаю. Знаю, что тяжело.

Я встревожился. Голос Мег становился все слабее. Мне приходилось наклоняться, чтобы ее услышать.

– Могу я тебя попросить? – сказала она.

– Конечно.

Она сжала мне руку. Но совсем слабо.

– Вернуть кольцо мамы. Ты знаешь, кольцо моей мамы. Меня она слушать не станет. Ей на меня плевать. Но может… Ты мог бы попросить ее? Вернуть мне мамино колечко?

– Я его верну.

– Обещаешь?

– Да.

Мег отпустила мою руку.

– Спасибо, – сказала она.

Мгновенье спустя она сказала:

– А знаешь, я никогда не любила маму так, как было нужно. Разве не странно? А ты?

– Думаю, и я тоже.

Она закрыла глаза.

– Я, пожалуй, посплю.

– Конечно, – сказал я. – Отдыхай.

– Странно, – сказала она. – А боли нет. Должна бы быть. Они ведь жгли меня и жгли, а боли нет.

– Отдохни, – сказал я.

Она кивнула. И сразу же уснула. А я сидел, надеясь услышать стук офицера Дженнингса в дверь, и в голове у меня крутились строчки песни «Зеленая дверь», как раскрашенная вращающаяся карусель, снова и снова:…полночь, еще одна ночь без сна, я жду и жду, когда же рассвет проскользнет под зеленую дверь, какие секреты хранишь ты, зеленая дверь?..[28]

И потом я тоже заснул.

* * *

Проснулся я, похоже, на рассвете.

Сьюзан трясла меня за плечо.

– Останови ее! – произнесла она испуганным шепотом. – Останови ее! Ради бога! Не позволяй ей делать это!

На мгновение мне показалось, что я дома в своей постели.

Я осмотрелся. Вспомнил.

И Мег уже не было рядом со мной.

Сердце заколотилось, глотку сдавило.

И тут я ее увидел.

Она сбросила с себя одеяло и голая сидела в углу у верстака. Длинные спутанные волосы падали ей на плечи. Спина была вся в коричневых подтеках засохшей крови. Затылок в свете лампы блестел от влаги.

Я видел, как напрягаются ее мышцы на плечах и вдоль линии позвоночника. Слышал скребущий звук.

Я встал и подошел к ней.

Она рыла.

Впивалась ногтями в бетонный пол, там, где был стык пола со стеной из шлакоблоков. Прорываясь на свободу, Мег еле слышно постанывала. Ногти ломались и кровоточили, один уже отвалился, кончики пальцев тоже были в крови, и ее кровь смешивалась с крошками бетона. Ее последний отказ сдаться. Финальный акт неповиновения. Воля, рвавшаяся из измученного тела и направленная на камень.

Камнем была сама Рут. Непреодолимым, нерушимым.

Камнем была Рут.

– Мег. Перестань. Пожалуйста, – сказал я.

Я подхватил ее под мышки и поднял. Она весила как младенец.

Тело ее казалось теплым и полным жизни.

Я снова положил ее на матрас и укрыл одеялом. Сьюзан подала мне ведро, и я обмыл кончики пальцев Мег. Вода окрасилась кровью.

Я заплакал.

Я пытался сдержаться, потому что здесь была Сьюзан, но ничего не мог с собой поделать. Слезы текли и текли, как кровь Мег по бетонному полу.

Тело ее не было теплым. Это была горячка. Не теплота, а ложь.

От нее исходил запах смерти.

Я видел ее в расширившихся зрачках Мег, в той дыре, куда проваливалось ее сознание.

Я обмывал ее пальцы.

Закончив, я уложил Сьюзан между нами, и мы лежали вместе, молча вслушиваясь в ее прерывистое дыхание, в каждый ее вдох, продлевавший ей жизнь на еще несколько секунд; мы всматривались в ее подрагивающие веки, в которых еще слабо теплилась жизнь, и когда она снова открыла глаза, мы не удивились. Мы были счастливы от того, что видели Мег, которая смотрела на нас, прежнюю Мег, ту, которая жила с нами раньше, жила вместе с нами в реальности, а не в этом горячечном кошмаре.

Губы ее шевельнулись. Она улыбнулась.

– Эй, я выкарабкаюсь, – сказала она, взяв Сьюзан за руку. – Со мной все будет в порядке.

* * *

В тусклом свете лампы, на рассвете, который для нас рассветом не был, она умерла.

Глава сорок шестая

Стук в дверь раздался полутора часами позже.

Я услышал, как Чандлеры встают с кроватей. Услышал мужские голоса и тяжелые незнакомые шаги, проследовавшие из гостиной в столовую – и далее на лестницу, ведшую в подвал.

Они откинули засов, открыли дверь, и в проеме появился Дженнингс вместе с моим отцом и еще одним копом по фамилии Томпсон, которого мы знали по клубу ветеранов. За ними стояли Донни, Вилли, Вуфер и Рут, даже не пытаясь бежать; они просто смотрели, как Дженнингс подошел к Мег, приподнял ей зрачки и попытался прощупать пульс, которого не было.

Отец подошел ко мне и обнял за плечи. «Боже, – сказал он, качая головой. – Слава богу, мы тебя нашли. Слава богу, мы нашли тебя». По-моему, он впервые произнес слово «Бог», но, думаю, он действительно говорил абсолютно искренне.

Дженнингс накрыл лицо Мег одеялом, а Томпсон подошел к Сьюзан, которая содрогалась в рыданиях. С тех пор как Мег умерла, Сюзи лежала молча, а теперь облегчение и скорбь изливались из нее потоками.

Рут и вся ее семейка бесстрастно наблюдали за происходящим.

Дженнингс, которого Мег предупреждала о Рут на празднике Дня независимости, похоже, сейчас мечтал о том, чтобы кого-нибудь из них убить.

С побагровевшим лицом, едва сдерживаясь, он выстреливал в нее вопросы – и было ясно, что он предпочел бы выпустить в нее обойму из пистолета, который он нервно поглаживал. Как это произошло? Как это произошло? Как долго ее здесь держали? Кто сделал ей эту надпись на теле?

Какое-то время Рут молчала. Просто стояла на ступеньке и расчесывала язвы на лице. И потом сказала:

– Мне нужен адвокат.

Дженнингс словно не слышал ее. Он продолжал задавать вопросы, но она твердила: «Мне нужен адвокат», словно готовилась прибегнуть к Пятой поправке[29].

Дженнингс свирепел все больше. Но это было бесполезно. Я бы мог ему объяснить.

Рут была камнем.

И, следуя примеру матери, ее дети были такими же.

Но я таким не был. Я сделал глубокий вдох и постарался не думать о том, что рядом стоит мой отец.

– Я расскажу вам все, что вам нужно знать, – сказал я. – И я, и Сьюзан.

– Ты все это видел?

– Почти все, – сказал я.

– Некоторые раны были нанесены недели назад. Ты и это видел?

– Кое-что видел. Достаточно.

– Ты видел это?

– Да.

Его глаза сузились.

– Ты здесь пленник или тюремщик, парень? – спросил он.

Я повернулся к отцу:

– Я ни разу не причинил ей боль, папа. Ни разу. Честно.

– Но ты ни в чем ей и не помог, – сказал Дженнингс.

Это было то, что я твердил себе всю ночь.

Но голос Дженнингса сжал эти слова в комок и швырнул мне в лицо. На мгновение я задохнулся.

Есть «правильно» и есть правда, подумал я.

– Нет, – сказал я. – Не помог.

– Ты пытался, – возразила Сьюзан, не перестававшая плакать.

– Он вправду пытался? – спросил Томпсон.

Сьюзан кивнула.

Дженнингс задержал на мне взгляд, но потом тоже кивнул.

– Ладно, – сказал он. – Поговорим об этом позже. Пора сворачиваться, Фил. Всем наверх.

Рут что-то пробормотала.

– Что? – спросил Дженнингс.

Она, опустив голову, бормотала что-то себе под нос.

– Миссис, я вас не слышу.

Рут вскинула голову, глаза ее вспыхнули.

– Я сказала, что она была шлюхой, – сказала Рут. – Она написала на своем теле эти слова! Сама написала! «Я ШЛЮХА. ТРАХНИ МЕНЯ». Вы думаете, я их написала? Она написала их сама – на себе – потому что гордилась этим! Я пыталась ее наставлять, воспитывать, научить хоть каким-то приличиям. Она написала это мне назло: «Я ШЛЮХА. ТРАХНИ МЕНЯ». Так она и поступала, трахалась со всеми подряд. С ним уж точно трахалась. – Она указала на меня. Потом на Вилли и Донни: – И с ним, и с ним тоже. Трахалась со всеми! Она бы трахнулась и с малышом Ральфи, если бы я не вмешалась, если бы не привязала ее там, где никто не мог видеть ее ног, ее задницы и ее дырки, ее дырки, потому что, мистер, она и была дыркой, и ничем больше, бабой, которая подлезет под любого охочего до траха самца. Я ей услугу оказала. А вы можете идти на хрен. Тоже мне, сраный кусок мяса в форме. Воин, куда там. Говно. Пошел на хрен! Я ей услугу оказала…

– Миссис, – сказал Дженнингс, – вам стоит заткнуться. Сейчас же.

Он наклонился к Рут. Казалось, он рассматривает что-то, во что вляпался на тротуаре.

– Вы поняли меня, миссис? Миссис Чандлер? Очень надеюсь, что поняли. И этот унитаз, который вы называете ртом, немедленно захлопнуть и больше не открывать.

Он повернулся к Сьюзан:

– Ты сможешь идти, солнышко?

Она шмыгнула носом:

– Если мне помогут подняться по ступенькам.

– Я лучше понесу ее, – сказал Томпсон. – Она же легонькая.

– Ладно. Тогда двигайтесь вперед.

Томпсон поднял Сю и начал подниматься по лестнице. Вилли и Донни побрели следом, глядя под ноги, словно шли по этим ступенькам впервые. Отец поднимался сразу за ними, будто став одним из полицейских, и я пошел следом за ним. Рут шла позади меня, постоянно наступая мне на пятки, она словно торопилась все это закончить, и побыстрее. Я оглянулся и увидел, что Вуфер идет рядом с Рут. Шествие замыкал мистер Дженнингс.

И тут я увидел кольцо.

Оно блеснуло в лучах солнечного света, струившихся сквозь стекло задней двери.

Я продолжал идти вверх по лестнице, но на какое-то мгновение перестал понимать, где я. Меня обдало волной жара. Я видел Мег и слышал ее голос, просивший меня пообещать вернуть ей кольцо ее мамы, попросить кольцо у Рут, как будто оно и так не принадлежало Мег, как будто его ей одолжили, как будто Рут имела на него какие-то права, как будто она не была проклятой воровкой, и я думал о Мег, обо всем, что ей довелось испытать еще до того, как мы познакомились, довелось потерять любимых людей, всех, кроме Сьюзан, – и получить взамен этот суррогат человека. Эту пародию на мать. Эту издевательскую насмешку, которая отняла не только кольцо, которая отняла все, ее жизнь, ее будущее, ее тело – и все «во имя воспитания», но чудовище ее не воспитывало, а толкало вниз, все глубже и глубже, наслаждаясь этим, ликуя, погружаясь в оргазм, да, в оргазм! – и вниз, до самого дна, до самой могилы, куда ей теперь предстояло лечь, без шанса подняться, но стать стертой из жизни и исчезнувшей без следа.

Но кольцо оставалось. И в приступе внезапной ярости я понял, что могу толкнуть в пропасть и само чудовище.

Я остановился, развернулся и поднес ладонь с растопыренными пальцами к лицу Рут и смотрел в ее потемневшие глаза, удивленные и напуганные, пока моя ладонь не накрыла их.

Я видел, что она поняла.

И что она хочет жить.

Я видел, как ее рука пыталась нащупать перила.

Как ее рот широко раскрылся.

На мгновение я ощутил холодную плоть ее лица под моими пальцами.

Я знал, что мой отец уже почти добрался до верха.

И я толкнул.

Ни разу в жизни я не чувствовал себя таким правым и сильным. Ни тогда, ни сейчас.

Рут завопила, Вуфер потянулся к ней, мистер Дженнингс тоже, но первая ступенька, на которую она пыталась поставить ногу, была занята Дженнингсом, и она крутанулась, шарахнулась от него, и он даже не успел ее коснуться. Банки с краской полетели вниз, на бетонный пол. Полетела и Рут, чуточку медленнее. Открытым ртом с размаху она ударилась об одну из нижних ступеней, развернулась в воздухе, как акробат, и, когда грохнулась лицом на бетон, ее рот, нос и щека под весом ее тела взорвались, а тело сползло вниз, как мешок с камнями.

Я услышал хруст шейных позвонков.

Она лежала неподвижно.

Внезапно помещение заполнилось вонью. Я едва сдержал улыбку. Она обгадилась – обделалась, как младенец, и я подумал: вот именно так оно и должно быть.

Тут все моментально сбежали вниз, Донни и Вилли, мой отец и офицер Томпсон, оставивший Сьюзан наверху, все пробегали мимо меня, все орали и толпились вокруг Рут, как археологи вокруг редкой находки. Что случилось? Что случилось с моей мамой? Вилли орал, Вуфер рыдал. Вилли словно сошел с ума, он наклонился над Рут и массировал ей грудь и живот, пытаясь вернуть к жизни.

– Что, черт дери, случилось? – орал Донни.

Они все повернулись ко мне с таким видом, будто готовы были меня на части порвать. Отец встал внизу лестницы на случай, если они и впрямь попытаются это сделать.

– Так что здесь случилось? – спросил офицер Томпсон.

Дженнингс молча взглянул на меня. Он знал. Он прекрасно знал, что случилось.

Но мне было на это наплевать. Я будто осу раздавил. Осу, которая меня ужалила. Невелика проблема.

Я спустился по лестнице и посмотрел на него – глаза в глаза.

Он какое-то время не отводил взгляда. Потом пожал плечами.

– Парнишка споткнулся, – сказал он. – Не ел, не спал, видел смерть подруги. Несчастный случай. Жаль, но иногда бывает.

Вуфер, Вилли и Донни, конечно, не поверили, но в тот день всем было наплевать, во что они верят, а во что нет.

Вонь от обгадившейся Рут была просто нестерпимой.

– Пойду принесу одеяло, – сказал Томпсон. Он шагнул, чтобы пройти рядом со мной.

– Кольцо, – сказал я и указал пальцем: – Кольцо на ее пальце – это кольцо Мег. Оно принадлежало матери Мег. Теперь оно должно перейти к Сьюзан. Можно я отдам его ей?

Дженнингс наградил меня усталым измученным взглядом, говорившим, что не стоит усугублять ситуацию. Хватит.

Но меня и это уже не волновало.

– Это кольцо Сьюзан, – сказал я.

Дженнингс вздохнул.

– Это правда, парни? – спросил он. – И лучше бы вам не врать.

– Наверное, правда, – сказал Донни.

Вилли посмотрел на брата.

– Козел, – процедил он.

Дженнингс поднял руку Рут и посмотрел на кольцо.

– Ладно, – сказал он, и внезапно его голос смягчился: – Отдай ей сам.

Он снял кольцо с пальца Рут.

– И скажи, чтобы не потеряла, – добавил он.

– Скажу.

Я пошел вверх по лестнице.

И тут на меня навалилась страшная усталость.

Сьюзан лежала на диване.

Я подошел к ней и, прежде чем она успела что-либо сказать, протянул ей кольцо. Я увидел, как она на него посмотрела, и этот ее взгляд заставил меня опуститься на колени. Она протянула ко мне свои бледные слабые ручки, я обнял ее, и мы плакали. И плакали.

Эпилог

Мы были несовершеннолетними и потому не преступниками, а правонарушителями.

Так что по букве закона мы были невиновны по определению и не могли отвечать за свои деяния, словно каждый, кому не исполнилось восемнадцати, заведомо считался душевнобольным, не способным отличать добро от зла. Наши имена не разглашались. На нас не заводили дел с отметкой о судимости. Весь процесс был закрытым.

Сначала мне все это показалось странным, но потом я подумал: раз уж мы лишены прав взрослых, то, естественно, и отвечать как взрослые не могли.

Естественно для всех, кроме Мег и Сьюзан.

Дела Донни, Вилли, Вуфера, Эдди, Дениз и мое рассматривались в суде для несовершеннолетних, где я и Сьюзан давали показания. Не было ни прокурора, ни адвоката, присутствовали лишь судья Эндрю Сильвер плюс компания психологов и социальных работников, горячо споривших о том, что же делать с каждым из нас. Хотя это было ясно с самого начала. Донни, Вуфера, Эдди и Дениз отправили в центры содержания несовершеннолетних – в исправительно-трудовые колонии. Эдди с Дениз всего на два года, потому что прямого участия в убийстве они не принимали. Донни, Вилли и Вуфера отправили в колонию вплоть до достижения ими восемнадцати лет – самое суровое наказание по тем временам. По достижении ими восемнадцати их должны были освободить и уничтожить все бумаги по их делу.

Деяния ребенка не должны использоваться против взрослого.

Для Сьюзан они нашли приемную семью в другом городе, далеко от нас, в районе озер.

Благодаря ее показаниям на суде – и тому факту, что в рассмотрении дел несовершеннолетних нет такого понятия, как «сообщник», – меня оставили на попечении родителей и назначили мне психиатра из социалки, обходительную, похожую на учительницу женщину, которую звали Салли Бет Кантор. Она встречалась со мной раз в неделю, а потом раз в месяц в течение года. Миссис Кантор всегда была озабочена моим «прогрессом» и тем, как я «справляюсь с пережитым», со всем, что я видел и делал – и тем, чего не сделал, – но психиатриня, казалось, слушала меня в какой-то полудреме, словно она все это уже слышала миллион раз и, вопреки здравому рассудку и всем фактам, хотела, чтобы мои родители вели себя пожестче, а я прям-таки жаждал бы броситься на них с топором, чтобы ей было на чем поупражняться. Но прошел год, и она испарилась. Прошло добрых три месяца, прежде чем я заметил ее отсутствие.

* * *

С остальными я больше никогда не пересекался. Во всяком случае, лично.

Какое-то время я переписывался с Сьюзан. Ее кости срослись. Приемные родители ей нравились. Она обзавелась друзьями. А потом перестала писать. Я не спрашивал почему. Я ее не виню.

* * *

Мои родители развелись. Отец уехал из города. Виделся я с ним нечасто. Думаю, ему было стыдно за меня. Его я тоже не виню.

* * *

Я закончил школу одним из последних в классе, что ни для кого не стало неожиданностью.

Потом шесть лет учился в колледже, с разрывом в два года, когда я перебрался в Канаду, скрываясь от призыва в армию. Получил диплом магистра по деловому администрированию. На этот раз я оказался одним из лучших в группе, что стало большой неожиданностью для всех.

Я устроился на работу на Уолл-стрит, женился на женщине, с которой познакомился в Канаде, развелся, снова женился и опять развелся – через год.

Отец в 1982 году умер от рака. У мамы в 1985-м случился инфаркт, и она умерла на кухонном полу возле раковины, сжимая в руке пучок брокколи. Даже тогда, когда готовить уже было не для кого, она не изменила привычке хорошо питаться. Никогда не знаешь, когда на нас обрушится Великая депрессия.

Я приехал домой с Элизабет, моей невестой, чтобы продать мамин дом и разобраться с наследством, и мы вместе разбирали реликвии, скопившиеся в доме за сорок лет. В романе Агаты Кристи я нашел необналиченные чеки. Нашел письма, которые я писал ей из колледжа, и рисунки, нацарапанные мной в первом классе. Нашел пожелтевшие от времени газетные вырезки об открытии отцовского ресторана и о получении премий от Союза ветеранов, «Киванис» и «Ротари».

А еще я нашел вырезки о смерти Меган Лафлин и Рут Чандлер.

Некрологи из местной газеты.

Некролог Мег был коротким, до боли коротким, словно прожитая ею жизнь даже и жизнью не считалась.

ЛАФЛИН, Меган, 14 лет. Дочь покойного Дэниэла Лафлина и покойной Джоанны Хейли Лафлин. Сестра Сьюзан Лафлин. Прощание состоится в похоронном бюро Фишера, 110, Оукдейл авеню, Фармдейл, Нью-Джерси, в субботу, в 1:30 пополудни.

Некролог Рут был немного длиннее:

ЧАНДЛЕР, Рут, 37 лет. Жена Уильяма Джеймса Чандлера. Дочь покойного Эндрю Перкинса и покойной Барбары Брайан Перкинс. Оставила после себя мужа и сыновей Уильяма-младшего, Дональда и Ральфа. Прощание состоится в похоронном бюро Хопкинса, 15 Вэлли роуд, Фармдек, Нью-Джерси, в 2:00 пополудни.

Некролог был более длинным, но точно таким же пустым.

Я перечитывал эти вырезки и вдруг понял, что службы были назначены почти что на одно и то же время, в похоронных домах, находившихся в шести-семи кварталах один от другого. Я не пошел ни на одну из служб. Даже представить не могу, кто на них присутствовал.

Из окна гостиной я посмотрел на дом по соседству. Мама говорила, что там теперь живет молодая пара. Приятные люди, говорила она. Бездетные, но не теряющие надежды. Они собирались, поднакопив денег, обустроить террасу во дворе.

На следующей вырезке было фото. Симпатичный молодой человек с короткой стрижкой и глупой улыбкой.

Лицо его мне показалось знакомым.

Я развернул вырезку.

Это была заметка из Ньюаркской газеты «Star-Ledger» от 5 января 1978 года. Заголовок гласил: «Житель города Манаскван обвиняется в убийстве», а в заметке говорилось о том, что мужчина на снимке был арестован 25 декабря вместе с неназванным несовершеннолетним в связи с убийством и сожжением двух девушек, Патриши Хайсмит, семнадцати лет, из Манасквана и Дебры Коэн, также семнадцати лет, из Эсбери Парк.

У обеих жертв были обнаружены следы изнасилования, обе они получили множество ножевых ранений, но причиной смерти стали ожоги. На пустыре их облили бензином и подожгли.

Человеком на фото был Вуфер.

Мама никогда об этом не говорила. Я снова взглянул на фото и понял, почему молчала мама, – я мог раскрыть газету и увидеть фотографию.

В свои двадцать с небольшим Вуфер стал настолько похож на Рут, что это просто пугало.

Как и остальные вырезки, эта хранилась в коробке из-под обуви, лежавшей на чердаке. Края бумаги высохли, пожелтели и начали осыпаться. Но я заметил кое-что на полях. Я перевернул заметку и узнал мамин почерк. Она писала карандашом, надпись стала совсем бледной, но ее можно было прочитать. Рядом с заголовком и двигаясь выше вдоль фотографии, она написала с присущей ей тонкой иронией: «Интересно, а что поделывают Донни и Вилли?»

* * *

И теперь, накануне моего сомнительного и не вполне решенного брака с женщиной, которая была бы одного возраста с Мег, останься та в живых, издерганный кошмарами, в каждом из которых я снова и снова бросаю кого-то на произвол судьбы, беззаботно оставляю этого кого-то на волю безжалостных забав нашего страшного мира, – и добавив к написанным мамой именам на вырезке имена Дениз и Эдди Крокеров, но также и мое собственное, – я задаюсь тем же вопросом.

От автора

Как писалась эта книга

– Кто любит тебя, детка? – спросил Коджак[30].

Что ж, следуя мысли харизматичного грека, которому верят миллионы, – и впрямь, кто знает? Но я знаю, кто и что пугает меня.

Что, в самом общем смысле, – это непредсказуемость. Нет, я говорю не о случайной встрече с рыжеволосой красоткой-вамп, от которой я пулей полетел бы домой за распятием и чесноком. Скорее нечто вроде Альцгеймера, СПИДа или стаи гусей в турбине авиалайнера. Однажды я шел по Бродвею, и в двух шагах впереди меня на тротуар грохнулся дубовый буфет. Вот это меня напугало. Напугало и взбесило.

И я испытываю те же чувства по отношению к людям, которые меня пугают. Они меня бесят. Мне тошно жить на одной планете с уродами типа Теда Банди[31], которые выглядят как я, разговаривают как я, и просто-таки очаровашки, за исключением одной мелочи: они всего лишь любят откусывать соски у живых людей.

И это не просто эмпатия по отношению к жертвам. У меня тоже соски имеются.

Социопаты меня пугают и переполняют ненавистью. Не только социопаты из высшей лиги – типа Чарльзов Мэнсонов и Гэри Тайсонов[32], – но и те подонки, которые пускают по миру старушек на всяких шулерских схемах с липовой недвижимостью во Флориде. Все эти существа начисто лишены совести. Я знаком с женщиной, чей муж расстался с работой на Нью-Йоркской фондовой бирже и, чтобы покрыть долги, подделал подпись жены на заемных бумагах на четверть миллиона долларов, а потом вся эта бомба взорвалась, с арестом ее жилья, задолженностью по налогам. И она – с восьмилетним ребенком на руках, который, о ужас, все еще любит папашу так, как восьмилетнее дитя может любить отца, – так вот, она не слышала о муженьке с марта 1989 года[33]. Ни она, ни кто-либо еще. Он соскочил. Его нельзя трогать. Зато его жену и сынишку этот мир раздавил, как пару назойливых мух.

Я уже давно хотел написать о подобной сволочи. О том, что они другие. И о том, что происходит с нами, когда мы начинаем верить в то, что эти монстры – тоже люди.

Я нашел такую сволочь в книге Джея Роберта Нэша «Письма кровью и негодяи».

Ее преступление было немыслимым и абсолютно чудовищным.

На протяжении нескольких месяцев – с помощью сына-подростка и дочерей, а позднее и с помощью соседской детворы – она пытала и замучила до смерти шестнадцатилетнюю девочку, жившую у нее, на глазах младшей сестренки убитой, якобы для того, чтобы «преподать ей урок» и объяснить, каково это – быть женщиной в нашем мире.

Дети этой мрази напомнили мне персонажей «Повелителя мух»[34]. Но оставим пока детей в стороне, потому что там была эта женщина, взрослая женщина, дававшая им разрешение на пытки, режиссировавшая весь этот чудовищный спектакль, возглавившая их продвижение – шаг за шагом – в какой-то безумной игре «назидания», лейтмотивом которой была немыслимая ненависть к ее собственному полу – и неспособность видеть чье-либо страдание, кроме ее собственного. И все это она внушала группе подростков. Друзьям убитой девочки.

В книге имелась ее фотография. Преступление было совершено в 1965-м, когда ей было тридцать шесть лет. Но лицо в книге выглядит на все шестьдесят. Обвисшая – в пятнах – кожа, глубокие морщины, сжатые в ниточку губы, залысины и грязные выцветшие волосы, зачесанные по моде 1950-х.

Глубоко посаженные глаза, в которых одновременно и загнанность, и пустота. Страшные глаза. Я мгновенно ее возненавидел.

Но я не мог избавиться от ее образа.

Потом, несколькими годами позже, умерла моя мама, окруженная любовью близких, в том же самом доме в Нью-Джерси, где я рос, и который с младенчества был моим домом. Почти во всем он оставался для меня моей маленькой родиной. С потерей мамы я сживался постепенно, частенько покидая свою квартиру и проводя массу времени в мамином доме, разбирая ее вещи, заново знакомясь с соседями, воскрешая воспоминания.

В то время я работал над новой редакцией книги «Она пробуждается», моего единственного романа с элементами мистики. Он немало времени пролежал у меня на полке. Мне пошло на пользу возвращение к нему, потому что я не был в состоянии начать что-либо новое – или что-то реалистичное. Воплотившаяся и явленная людям богиня на солнечном островке в Греции – это было для меня в самый раз.

Но постепенно эта женщина снова начала преследовать меня.

Может, из-за ее прически 1950-х. Не знаю.

В те годы, когда я рос, моя улица была тупиковой, и каждый дом на ней прямо-таки кишел детьми военного поколения. Я мог легко представить, как она творила все эти ужасы здесь. К тому же если вы жили в 1950-х, то наверняка знали их темную сторону. Все эти бубонные узлы секретности и репрессий чернели, созревали, готовые вот-вот лопнуть. Была ощутима та атмосфера изоляции и те персонажи, которые я мог писать с натуры, с реальных людей.

И я подумал: а может, мне перенести все это в 1958-й, когда мне было двенадцать? И вместо Среднего Запада, где эта история имело место в реальности, взять Нью-Джерси.

И когда я был там, в родном доме, особенно летом, многое стало воскресать в моей памяти. Запах леса, запах влажных стен подвала. Вещи, которые я раньше не мог вспомнить – слишком был занят, – стали являться мне бессонными ночами. Всплывало такое множество деталей, что сопротивляться их напору было бесполезно – да я и не пытался. Просто иногда приветствовал улыбкой то, что мне нравилось в том далеком времени. У нас были ручьи, сады и незапертые двери. У нас был Элвис.

Но я же не писал сценарий «Счастливых дней»[35]. Никогда – со времен «Стервятников», моей первой книги, – я не работал над столь мрачным сюжетом. А «Стервятники» рассказывали о каннибалах в штате Мэн. Никто же не принимал события романа всерьез, какими бы жуткими и кровавыми ни были сцены. А новая книга была о насилии над детьми. Насилии столь запредельном, что, работая над романом, я в конце концов вынужден был смягчить кое-какие сцены из реальной жизни. А какие-то убрать вовсе.

И все равно жестокость в книге не знает границ.

С этим нельзя было ничего поделать. Никаких лазеек я не нашел. По сути, проблема заключалась в том, чтобы оставить роман настолько жестким и не вычистить из него реальных детей, которых подвергают насилию ежедневно и ежечасно.

Помогла необходимость решать технические проблемы. Во-первых, я вел рассказ от первого лица – от лица мальчика, живущего по соседству с жертвой. Он не вполне стабилен психически, но и далеко не бесчувственный подросток, постоянно колеблющийся между привлекательностью разврата, который ему разрешили, и тем, что ему говорит человеческое сочувствие. Он видит многое. Но не всё. Что позволяло мне представить читателю кое-какие вещи эскизно, без крупного плана, без того, чтобы врубать жестокость на полную мощь.

Далее, он ведет свой рассказ тридцать лет спустя после произошедших событий. Теперь он взрослый человек, и он имеет возможность редактировать то, что пишет. И когда события достигают пика жестокости, я позволяю ему сказать: «Простите. Этого я вам рассказывать не буду. Вообразите все сами, если хватит мужества. Я вам помогать не стану».

Рассказ от первого лица в триллере автоматически обращает сочувствие читателя к объекту насилия. Этим приемом я воспользовался в романе Hide and Seek[36]. Вы с самого начала знаете, что повествователь – рассказчик – выживет, так что вам не приходится переживать за его физическую безопасность. (Хотя вы можете попереживать по поводу его моральной безопасности, надеюсь, так оно и будет с этой книгой.) Но если все сделано правильно, вы будете беспокоиться о безопасности тех, кто ему дорог. То есть «Девушки по соседству» и ее сестренки.

Это очень непросто. Ведь если люди, которые ему дороги, выписаны без особой прорисовки деталей и не вызывают сочувствия – или если вы, в отличие от рассказчика, не любите адвокатов и собак, – то, читая книгу, вы будете следить за антигероями, вчитываться в сцены насилия и так далее. Либо захлопнете книгу навсегда.

Но меня это не особо беспокоит (сказал автор, подзарядившись наглостью). Если в книге наличествует этическая неоднозначность, моральная дихотомия – значит, им и положено там быть. Это проблема, которую должен решать тот паренек. Это проблема, показанная с его, а не чьей-то еще точки зрения. И меня не тревожит это еще и потому, что мне очень нравятся эти девочки – что, думаю, для читателя очевидно. Они не просто жертвы. По целому ряду аспектов – особенно в их отношении друг к другу – они настоящие герои.

И поэтому – по контрасту – меня пугают типы по ту сторону.

Пугают, да, и лезут ко мне в душу всякий раз, когда, открыв газету или включив вечерние новости, я узнаю, что какую-то женщину снова избил ее пьяный муж. И я зверею, причем очень, очень сильно.

1

«Живи свободным или умри» – девиз штата Нью-Гэмпшир (здесь и далее примечания переводчика).

2

Речь о сенатской комиссии по расследованию антиамериканской деятельности и о ее главе, сенаторе Джозефе Маккарти, чья деятельность (печально известная «охота на ведьм») пришлась на 1950-е годы.

3

«Дела мужские» – журнал комиксов с весьма жестокими историями.

4

Они же делавары, индейцы в США и Канаде.

5

Woofer – низкочастотный (басовый) громкоговоритель.

6

Международная благотворительная организация, основанная в 1915 г. в Детройте. Проводит множество ярмарок с аттракционами, карнавалов, фестивалей и т. д.

7

Шайены – одно из племен американских индейцев.

8

Жаргонное название далеких от норм приличия танцев.

9

Международная благотворительная организация, того же типа, что «Киванис».

10

Популярная в 1950-е актриса кино, радио и телевидения.

11

Популярная киноактриса 1950-х. Секс-символ того времени (наряду с Мэрилин Монро).

12

Популярная киноактриса 1950-х.

13

Английская модель и актриса 1950-х. Часто снималась для «Плейбоя».

14

Фильм 1957 года, с первой большой ролью Элвиса Пресли.

15

Сатирический журнал, известен с 1952 года. Пользовался огромной популярностью.

16

Иллюстрированный журнал, посвященный фильмам, снятым в жанрах хоррор, НФ, фэнтези. Начал выходить в 1958 году.

17

Get out in that kitchen and rattle those pots and pans… – фрагмент хита Чака Берри «Shake, Rattle and Roll». Песню эту исполняли практически все звезды рок-н-ролла.

18

«Профессор» Гарольд Хилл – одно из действующих лиц в мюзикле The Music Man (Музыкант).

19

Роман Грейс Металиус с весьма откровенными разговорами о сексе, вышедший в 1956 году. Впоследствии по его мотивам была снята очень популярная мыльная опера.

20

День независимости. Один из важнейших праздников в США – с непременными парадами, фейерверками, массовыми гуляниями.

21

«Годен без ограничений». Во второй половине 60-х происходила эскалация боевых действий США во Вьетнаме. Человек со статусом 1А мог быть призван в армию в любой момент.

22

Фильм 1952 года, классика вестерна. Шерифа, которого играл Гэри Купер, практически предают жители городка. Тогда он в одиночку вступает в бой с бандой преступников.

23

Классический фильм ужасов, вышедший на экраны в 1934 году.

24

Самый известный хит вокальной группы Danny and the Juniors. В начале 1958 года песня возглавляла почти все хит-парады США.

25

Легендарный темнокожий боксер. По мнению специалистов, лучший боец за всю историю бокса.

26

Громкий скандал, разразившийся в США из-за подсказок, которыми продюсеры телеигры «Двадцать одно» регулярно снабжали Ван Дорена. По этому поводу были инициированы слушания в конгрессе США. Этим же событиям посвящен фильм Роберта Редфорда «Телевикторина» (1994 г.). 129 тыс. долларов конца 1950-х в наши дни эквивалентны сумме 1,1 млн долларов.

27

Речь о романе Натаниэля Готорна «Алая буква» (выходившего и в сжатом – дайджестовом – варианте). Главную героиню романа клеймят буквой «А» за прелюбодеяние (adulter).

28

Хит Джима Лоу 1956-го года. Занимал первую строчку в хит-парадах США и Великобритании.

29

Поправка к Конституции США, позволяющая обвиняемому не давать показаний, могущих усугубить его положение.

30

Коджак – герой одноименного сериала, одного из самых популярных в истории американского ТВ. В роли лейтенанта полиции Коджака снимался Телли Савалас, сын греческих эмигрантов, лысый мачо, которого российский зритель впервые увидел в роли сержанта Тиббса в фильме «Золото Маккены»(1968).

31

Тед Банди – серийный убийца, каннибал и некрофил, один из самых известных монстров за всю историю США. Банди отличали прекрасные манеры, харизматичность и убедительность. Хрестоматийный образец социопата (или же психопата, что по сути синонимы). Казнен в 1989 году во Флориде на электрическом стуле.

32

Если Чарльз Мэнсон не нуждается в представлении, то его «коллега» Гэри Тайсон гораздо менее известен у нас. После побега из тюрьмы Тайсон с тремя сыновьями и другим сидельцем, Рэнди Гринвальтом, сколотил банду, которая не столько грабила, сколько убивала людей, просто так, «из любви к искусству».

33

Первое издание «Девушки по соседству» вышло в 1989 году. К этому же времени относится и послесловие автора.

34

Роман английского писателя, лауреата Нобелевской премии по литературе, Уильяма Голдинга, вышедший в 1954 году.

35

Популярный телесериал 1970-х, идеализированный взгляд на жизнь Америки с середины 1950-х до середины 1960-х годов.

36

«Игра в прятки» (1984 г.). На русский язык роман не переводился.

Content

Джек Кетчам
Девушка по соседству

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Глава тридцать девятая

Глава сороковая

Глава сорок первая

Глава сорок вторая

Глава сорок третья

Глава сорок четвертая

Глава сорок пятая

Глава сорок шестая

Эпилог

От автора Как писалась эта книга

1