Андерс Рослунд

Именинница

С днем рожденья тебя

Anders Roslund

JAMÅHONLEVA

Copyright © 2019 by Anders Roslund

Published by agreement with Salomonsson Agency

© Боченкова О., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Ранее

Итак, мне пять лет.

Или почти.

Я знаю — пять лет и еще несколько дней и ночей.

Еще совсем недавно я сидела за столом на кухне между папой и мамой, напротив Элиота и Юлии, и задувала свечи на торте. Ровно пять штук — и все такие красные. Разве только чуть синеватые внизу, если присмотреться внимательней.

С тех пор прошло всего несколько дней и ночей.

Я прокашливаюсь и начинаю петь. Я счастлива, как и всегда, когда пою. «С днем рождения тебя…» — мой звонкий голос отскакивает от потолка и стен и возвращается ко мне — остается поймать его и сжать в объятиях.

С днем рожденья тебя-я-я…

С днем рожденья тебя-я-я…

Эта песня заглушает даже телевизор. Детский канал — я смотрела его весь день. И вчера тоже, и позавчера. Такого никогда не бывало раньше.

Я поднимаюсь. Трудно сидеть на полу, когда ноги хотят двигаться, что случается с ними все чаще. Я передвигаюсь прыжками. Гостиная велика, и здесь мне следует быть особенно осторожной, потому что диван почти новый, а стол стеклянный. Стоит на секунду забыться — и на нем появляются пятна, похожие на отпечатки моих пальцев.

Я покидаю гостиную и оказываюсь в комнате Элиота, где он сидит за настоящим письменным столом перед включенной лампой и делает вид, что читает. Я-то знаю, что это не так. Он просто смотрит в открытую книгу.

Но читать Элиот умеет, он ведь учится во втором классе. Он стал таким хорошим в последнее время. Наверное, потому что у меня день рождения. Мне больше не четыре года, я совсем большая. И Элиот разрешает мне играть со своим автобаном, который обычно ставил высоко в шкаф, чтобы я не могла достать. Даже позволил мне поиграть два раза с голубым автомобилем с желтой полосой на крыше. Раньше такого не бывало.

Я прыгаю только на одной ноге. А если вторая тоже нечаянно коснется земли, возвращаюсь на прежнее место и начинаю сначала. Я сама придумала такие правила.

В комнате Юлии есть кукольный домик. Он старинный, и мне не дают с ним играть. Стоит мне только взять его в руки — и Юлия устремляется в мою комнату, хватает меня и начинает изо всех сил трясти. Но сейчас моя старшая сестра спит. На животе, отвернув лицо в сторону. Поэтому она не видит, что несколько игрушечных стульев переместились с верхнего этажа домика на нижний.

Теперь прыгать опасно. Вдруг она услышит? Самым правильным будет улизнуть как можно скорее. Даже подумать страшно, что будет, если Юлия проснется и увидит меня возле ее кукольного домика. Она будет кричать, может, даже пустит в ход кулаки.

Мама сидит на кухне и смеется. Не так, чтобы было всем слышно, но я вижу, как она радуется, глядя на мои прыжки. Это здорово, когда у мамы хорошее настроение. Можно пить апельсиновый сок прямо из прямоугольной упаковки и не бояться, что несколько капель стечет по подбородку на пол. А можно насыпать на стол немного коричневого сахара и муки и попробовать замесить тесто.

Я взбираюсь маме на колени, уцепившись за край стола. Теперь с ней так легко разговаривать. Стоит только приложить ухо к животу или груди мамы, и можно услышать ее голос, еще до того, как она успеет что-нибудь сказать.

Посидев у мамы на коленях, я, все так же прыгая на одной ноге, пробираюсь в прихожую, к папе, который читает газету в плетеном кресле. Я не должна ему мешать, поэтому стараюсь передвигаться как можно тише среди старых зонтиков, ваз и множества обуви. Тссс — я замираю. Но кресло широкое, в нем хватит места и для меня тоже. Я знаю, что папе нравится, когда я сажусь рядом с ним. Главное, чтобы я не мешала ему перелистывать огромные газетные страницы, которые так громко шелестят.

Элиот и Юлия, мама и папа. Теперь я люблю их даже больше, чем раньше. Потому что могу говорить, сколько хочу, а они меня слушают.

Как все-таки хорошо, что мне исполнилось пять лет и еще несколько дней и ночей.

Я снова пою. С днем рожденья те-ебя-я… Так громко, что не слышу, как в дверь звонят. Но звонок повторяется, и я замолкаю. Спрыгиваю с папиных колен и во весь дух бегу к входной двери. Теперь я могу дотянуться до замка, стоит только встать на цыпочки и, может, совсем чуть-чуть подпрыгнуть.

Я должна повернуть эту блестящую штуку. Это мама научила меня управляться с ней, когда говорила, что нужно запирать за собой дверь.

И еще мама говорила, что эта штука должна быть похожа на улыбку, а не на нос.

Я хватаю ее пальцами… Еще и еще раз.

Красивая дверь

Массивное, темное дерево — начало двадцатого века. И звонок не резкий, а как будто чуть приглушенный, эхом отдается от стен с обоями в цветочек. Эти обои не производят впечатление наклеенных и словно прорастают сквозь стены, по мере того как поднимаешься по чуть закругленной лестнице. Дом в центре Стокгольма. Эверт Гренс окидывает взглядом высокий, благородный потолок и в третий раз нажимает кнопку звонка.

— Там кто-то есть, точно… Я слышу это весь день, сквозь пол в гостиной, прихожей и даже в туалете. И так громко, будто поют совсем рядом. Представляете, как надо кричать?

Противный писклявый голос сзади приближается к Эверту Гренсу со спины.

Тот не поворачивается, не отвечает, звонит в дверь в четвертый раз.

— Это кто-то из детей, точно. У них их трое. И телевизор, который не выключается вот уже которые сутки. Он работает даже ночью, представляете? Вот я и решил сообщить в полицию… Моя квартира этажом выше.

Наконец комиссар поворачивается.

Мужчина чуть за сорок сложил руки на груди. Эверт Гренс терпеть не может таких типов и сам не знает почему. Наверное, потому что они так любят подглядывать за соседями в замочную скважину.

— С днем рожденья те-ебя-я…

— Что? — переспрашивает Эверт.

— Ребенок, — мужчина кивает на дверь. — Поет…

«Это тот человек, который сообщил о подозрительных звуках, — догадывается Гренс. — И позвонил еще раз, когда к звукам добавились не менее подозрительные запахи».

— Могу я попросить вас вернуться в свою квартиру?

— Да, но это ведь я…

— Вы все сделали правильно, — перебивает мужчину комиссар, — и теперь мне хотелось бы, чтобы вы поднялись к себе. Я разберусь с этим один.

Гренс ждет, пока мужчина удалится, и снова нажимает звонок, на этот раз чуть дольше удерживая на нем палец. Никто не открывает. Гренс пытается приподнять крышку почтовой щели — ничего не получается. И тут по ту сторону двери раздаются характерные щелчки.

Кто-то упорно возится с замком и мягко стучит в пол.

— Полиция.

И снова приглушенный звук, словно кто-то прыгает.

— Полиция, откройте.

Похоже, с замком все получилось. Теперь в движение приходит дверная ручка.

Эверт Гренс терпеть не может оружие, но сейчас он вытаскивает пистолет из наплечной кобуры и отступает в сторону на полшага.

У нее довольно длинные волосы. Комиссар мало что понимает в детях, но дает ей четыре — самое большее пять — лет.

— Здравствуйте.

На ней красное платье, с жирными пятнами на груди и животе.

Она улыбается. На лице пятен еще больше, похоже на последствия неаккуратного приема пищи.

— Привет. Мама и папа дома?

Девочка кивает.

— Отлично. Можешь позвать их?

— Нет.

— Нет?

— Они не могут ходить.

— Не могут?

Час от часу ситуация становится все более странной.

И этот запах, такой узнаваемый. Комиссар почувствовал его еще у роскошной лестницы, и он просто шибанул в нос, когда девочка открыла дверь. Эверт Гренс понял его происхождение, лишь когда углубился на несколько шагов в прихожую и оказался перед мужчиной, который сидел, откинувшись в плетеном кресле, между шляпной полкой и шкафчиком для обуви.

— Вот мой папа.

Огромное пулевое отверстие во лбу, чуть справа. Стреляли в упор, с близкого расстояния. Похоже, револьвер, пули с мягким наконечником — наполовину свинец, наполовину титан.

— Я же говорила…

Еще одно, меньшее, чуть ниже левого виска, под косым углом.

— …что они не могут ходить.

Прежде чем комиссар успевает отреагировать, девочка запрыгивает папе на колени. Отводит в сторону негнущиеся руки, устраивается в кресле справа от мертвеца.

— Иди сюда, — зовет ее комиссар.

— Мне надо поговорить с папой.

— Иди сюда.

Гренс никогда не брал на руки ребенка такого возраста. Девочка оказывается тяжелее, чем он предполагал, когда он осторожно поднимает ее за плечи.

— Еще кто-нибудь здесь есть?

— Кто-нибудь? — повторяет она.

— Только ты и папа?

— Все здесь.

Мама сидит на кухне. Она как будто улыбается, но лицо окаменело, и губы словно смерзлись. Два пулевых отверстия, как у папы, — во лбу и пониже виска. На столе, полу и платье — мука и сахар. Подошвы ботинок липнут к полу, когда Гренс приближается к женщине. Но взгляд приковывает торт, все еще не разрезанный, с пятью потушенными свечами и ломтиками зеленого марци- пана.

— Это мой торт.

— Очень красивый.

— Я сама потушила свечи.

Еще двое обнаруживаются там, куда указывает девочка. Сестра лежит на кровати в своей комнате, входное пулевое отверстие в затылке. Брат за письменным столом — дыра в виске, чуть под углом сверху.

И этот чертов звук на полную громкость. Детский канал.

Эверт Гренс выключает телевизор и словно освобождает место для проклятого запаха.

Огромная гостиная сразу кажется пустой.

Гренс опускается на черный кожаный диван, длинный и блестящий, девочку сажает на кресло. Комиссар смотрит на нее. Похоже, малышка совсем не боится, что-то напевает себе под нос.

— У тебя красивый голос.

— С днем рожденья те-ебя-я…

— Очень хорошо поешь. У тебя день рождения?

— Да.

— Пять лет? Сколько свечей на торте?

— И еще несколько дней.

— Несколько дней?

— И ночей.

Эверт Гренс озирается, старается дышать медленнее, ритмичнее.

Несколько дней и ночей — столько она живет с этим запахом.

Сейчас

Часть первая

Он никогда не любил лето.

Это неприятное ощущение, как будто что-то постоянно липнет к коже, с которым он одно время боролся, но безуспешно.

Жара.

Жизнь останавливается. Люди гуляют в шортах и слишком громко смеются.

Комиссар Эверт Гренс лежал на вельветовом диване, — давно уже однотонно коричневом, без полос, — положив голову на слишком высокий подлокотник и утопая спиной в просиженной набивке. Из динамиков, втиснутых на полке между папками с материалами расследований, лились ласкающие слух шлягеры шестидесятых, которые Сив Мальмквист пела сегодня только для него.

Оба окна в комнате нараспашку. Двадцать семь градусов снаружи, столько же внутри — и это утром. Эверт Гренс прекратил сопротивляться, когда понял, что не одинок. Это лето изменило многих, и те, кто не проклинал погоду, обращали ненависть против людей. Чертова жара въелась им в мозг. Заключенные бунтовали, задыхаясь в камерах. Но и вне тюремных стен все тряслось как в лихорадке. Сердца работали быстрее, нагнетая ток крови в жилах, и люди чаще, чем обычно, истязали и убивали друг друга.

Гренс расследовал убийства всю свою сознательную жизнь и работал в основном ночами, которые в это время года никогда не бывали совсем темными. А отдыхать предпочитал поздней осенью или зимой. Гренс не мог припомнить случая, когда проводил отпуск без снега.

Из полудремы его вывел стук в дверь.

Так просто это не закончится.

Шея затекла, нога, как обычно, болела.

На сегодняшний день он старейший в этом участке, если не во всей полиции округа «Сити». Не пройдет и полугода, и Гренс канет в бездонную черную дыру, из которой не возвращаются. Она пугает его куда больше, чем постель дома. Он ни в коем случае не должен этого делать, но почему-то думает только об этом.

Он снова стучит. Настойчивый… Черт.

Больше сорока лет, боже мой… Гренс был таким молодым, когда впервые переступил порог этого здания, но уже тогда понял, что оказался на своем месте.

Тогда ему и в голову не приходило, что когда-нибудь это закончится. И не потому, что он сам того захочет, а потому, что так решило за него общество, в котором Гренс жил и которое не выбирал.

— Эверт?

Это Хермансон, и она больше не стучит. Теперь она зовет его через замочную скважину.

— Я же знаю, что ты там… Я вхожу. Думай обо мне что хочешь.

Когда дверь открылась, Эверт все еще лежал на вельветовом диване. Коротко взглянув на него, она направилась к магнитофону и щелкнула кнопкой. Сив смолкла — песня из той эпохи, когда все было намного проще.

Марианна Хермансон — единственная в этом участке, кто никогда не склонял перед ним головы. Совсем напротив, она нередко спорила и не подозревала о том, какую гордую улыбку вызывало на лице шефа ее дерзкое поведение.

— Взлом квартиры, Эверт.

Именно ее комната располагалась в самом конце коридора. Стажерки, принятой на время летних отпусков, которую Гренс пробил через все бюрократические препоны, отстранив множество куда более квалифицированных кандидатов.

Он полюбил ее как дочь, которой у комиссара никогда не было. Иногда Хермансон решительно накрывала его руку своей и, глядя в глаза, начинала задавать вопросы, которых Гренс предпочел бы никогда не слышать. Или высмеивала его, заставляя усомниться в том, в чем он единственно был уверен.

— Я хотела бы, чтобы ты взглянул на это.

Гренс сел на диване, зевнул, потянулся и кивнул на стопку бумаг на письменном столе.

— Я не занимаюсь взломами, потому что в последнее время в этом городе гибнет слишком много людей. И мне, как ты понимаешь, этого вполне хватает.

Но Хермансон никогда так просто не сдавалась.

— Далагатан, 74.

— Что?

— Третий этаж.

— И что?

— Номер квартиры 1301.

Она протянула ему конверт, который держала в руке. Гренс медлил.

— У тебя такая же жара, Хермансон? Кондиционеры, похоже, не справляются.

Она опустилась с ним рядом, и продавленный диван угрожающе осел почти до пола.

— Взлом квартиры, Эверт, и при этом ничего не пропало. Поэтому я отложила это заявление в долгий ящик… У меня ведь тоже нет времени.

Хермансон кивнула на кипы бумаг на столе. Гренс хорошо помнил, как выглядел ее стол. Там кипы намного выше. И еще более высокие громоздятся на полу.

— В общем, я поступила как всегда в таких случаях. Хорошенько присмотрелась к бумаге, прежде чем положить ее на самый верх такой кучи. А потом открыла РЗ на предмет других преступлений в этом доме и окрестностях за последние несколько лет.

Эверт Гренс снова потянулся, но на этот раз не зевнул. Вспомнил всю сцену с самого начала — вторжение Хермансон и песню, которая оборвалась, и потом этот голос, сразу завладевший его вниманием. Теперь комиссар улыбался, возможно, сам того не осознавая.

РЗ — Разумные Заявления. Это он научил ее.

— И?

Гренс все еще не понимал, к чему она клонит.

— Там все выглядело как обычно. Множество краж. Нанесений телесных повреждений даже больше, чем обычно за роскошными фасадами. Наркотики… куда же без них. Ну и пара-тройка убийств. — Она наклонилась вперед, прижала к груди Гренса то, что держала в руке. Комиссар нехотя взял конверт. — И при этом никакой привязки к этому взлому… Ни малейшего намека на то, зачем среди бела дня кто-то проник в квартиру в центре города, обошел ее, огляделся и ушел, так ничего и не взяв…

— Что, если я открою дверь в коридор? — перебил коллегу комиссар. — Ведь если у кого-то еще в кабинете открыты окна, получится сквозняк… А так… Двадцать семь градусов снаружи, сейчас, думаю, даже градусов на пять побольше. Что ты об этом думаешь?

Но Хермансон тряхнула головой.

— Я уже собиралась выйти из системы. Отложить это дело в долгий ящик, к пятидесяти шести тысячам не раскрытых в нашем округе преступлений… Вильсон велел бы списать его через пару месяцев.

Гренс прикрыл глаза и помахал конвертом, словно веером, — лицо обдало прохладным ветерком. Но Хермансон вырвала конверт, достала одну из бумаг, выложила на шаткий ночной столик и нетерпеливо разгладила пальцами.

— Я уже собиралась выйти из системы, — повторила она, — когда увидела это… Значок в самом конце списка. Красный флажок, — она ткнула в бумажку пальцем, — это значит, что есть еще одно дело, как-то связанное с этим адресом, и оно хранится в архиве и только в бумажной форме. Расследование семнадцатилетней давности — тот же дом, тот же этаж и та же квартира. И вел его ты… Убийство.

Теперь Гренс ее слушал, но все равно пока ничего не понимал.

— Красный флажок…

В случае расследования по адресу Далагатан, 74

независимо от вида преступления

немедленно связаться с комиссаром Эвертом Гренсом

— Это ведь ты оставил, Эверт. Узнаешь подпись?

Наконец комиссар взглянул на листок, по которому Хермансон все еще водила пальцем, показывая нужные места.

— Семнадцать лет назад? — переспросил он.

— Да.

— Убийство?

— Да. Или, вернее, четыре убийства. Мать. Отец. Сын. Дочь.

И все-таки странно работает человеческая память. Нечто вдруг всплывшее на ее поверхность успевает за какие-нибудь пару минут набрать такую силу, что занимает все мысли, стремительно вытесняя из головы остальное.

Все мысли.

Потому что теперь Эверт Гренс вспомнил.

Он выглянул из открытого окна.

Внутренний двор полицейского участка Крунуберг был полон коллегами. Одни нежились на скамейках, подставляя солнцу носы и щеки, другие в тени низких деревьев попивали кофе из коричневых пластиковых чашек.

Он опять разнервничался, черт…

Или это жара нагнетает в теле беспокойство? Во всяком случае, то, что струится вдоль усталой спины, точ- но пот.

Или это все девочка с грязными щеками и подбородком, которая прыгала по комнатам, где стоял этот чудовищный запах? В самом страшном месте преступления, какие только повидал Эверт Гренс за свою долгую карьеру. В комнатах, где лежала ее мертвая семья.

Эверт Гренс любил гулять по городу. С тех самых пор, когда делал это в компании Анны, которая крепко держала его за руку. По утрам движение на улицах особенно суетливо, а он взбегает на зеленый холм в Крунубергском парке, глядит на свое отражение в воде с моста Святого Эрика и пересекает беспокойную площадь Оденплан в направлении погруженных в молчание домов Далагатан.

Ему шестьдесят шесть с половиной. Еще каких-нибудь полгода — и Эверт Гренс передаст ключи от своего кабинета другому, более молодому инспектору. Чтобы тот поселился там вместо него и открывал дверь, когда в нее будут стучаться. Совсем как сам Гренс, когда-то много лет назад сменивший старого коллегу, имени которого не помнит теперь ни он, ни кто-либо другой в участке.

Жизнь скоротечна. Мы были только что — и вот нас уже нет.

А ведь говорят, что пенсионный договор в полицейском управлении один из самых выгодных на рынке труда. И многие коллеги только и мечтают о том, чтобы как можно скорее навсегда закрыть за собой неуклюжую железную дверь на Бергсгатан.

Уйти, не оглядываясь.

Разом лишиться всего.

Стать никем.

Эверт Гренс никогда ничего не боялся, — просто потому, что однажды принял такое решение, убедившись в бессмысленности и отвратительности страха. Но с некоторых пор и он подолгу метался ночами без сна на продавленном вельветовом диване. И все потому, что не знал ничего, кроме полицейского участка. Не умел делать ничего другого, кроме того, что делал, ни к чему больше не стремился и ни с кем, кроме полицейских, не находил общего языка.

Еще пара минут по раскаленному асфальту Васастана, мимо строгих особняков, наблюдающих за ним глазами огромных окон, — и вот он у ворот с номером 74, куда впервые вошел семнадцать лет назад.

Все те же закругленные ступени лестницы, высокие потолки, обои в цветочек.

И на третьем этаже поджидает та самая массивная дверь, — теперь, правда, со следами взлома. Отметины совсем свежие, и стружка вокруг дверной ручки еще не успела потемнеть.

Гренс прикрыл глаза, пытаясь поймать ритм дыхания, так напоминающий прыжки маленьких детских ног по липкому полу.

— Да?

Ему открыла женщина чуть за сорок. Ростом почти с него, светлые волосы.

— Эверт Гренс, комиссар криминальной полиции округа Сити. Я по поводу взлома.

Ее взгляд стал пристальным, почти враждебным.

— Но я же объяснила по телефону…

— Все так, но я…

— Женщина, моложе вас — я сужу по голосу — она задавала мне вопросы, я отвечала. Не понимаю, честно говоря… Ко мне вламывались и раньше, не сюда, в летний дом… и тогда никто не приехал, хотя унесли все, и я так плакалась, звонила несколько раз. А теперь… Вы объявились уже дважды, хотя ничего не пропало.

— Инспектор Марианна Хермансон разговаривала с вами по телефону, а мне хотелось бы взглянуть, как все это выглядит.

Ее глаза настороженно сузились.

— В таком случае мне хотелось бы видеть ваше удостоверение.

Черная кожаная книжечка во внутреннем кармане — идентификационная карта, полицейский жетон. Для верности Гренс присовокупил к этому и визитку с номером телефона и электронным адресом, который сам едва помнил.

— Комиссар?

— Да.

— В таком случае я понимаю еще меньше. Комиссар полиции расследует взлом, и при том, что…

Она пожала плечами, отошла в сторону, делая жест загорелой рукой вглубь квартиры.

— Они перевернули все вверх дном… Тем не менее ничего не пропало.

И снова память, которая требовала места.

В прихожей стоял старинный комод и зеркало в золоченой раме, но вместо этого Гренс видел плетеное кресло и мужчину с пулевыми отверстиями в голове.

В гостиной вместо обеденного стола из соснового дерева ему померещился включенный телевизор с детской программой. А кухня, сверкающая и просторная, показалась липкой от размазанных по столу и полу остатков еды. Вот и девочка, которая забирается на колени к мертвой матери…

Эверт Гренс смотрел на женщину, так неохотно впустившую его в квартиру. Следил за движением ее губ, пока она отвечала на вопросы. И помада на этих губах делала их похожими на красные именинные свечи и напоминала о торте, который так и остался неразрезанным.

Она не сообщила ему ничего нового. Обо всем этом Хермансон уже писала в рапорте. Злоумышленник вломился в квартиру в будний день, между восьмью тридцатью и одиннадцатью часами утра. На наружной стороне входной двери отчетливые следы инструмента из твердого металла. Содержимое гардеробов, шкафов и выдвижных ящиков брошено на пол. При этом шкатулки с драгоценностями, дорогие украшения, бумажник со значительной суммой в купюрах, новые компьютеры и картины именитых художников, которые развешены здесь по всем стенам, — все это осталось на месте. На покрытых пылью подрамниках нет даже отпечатков пальцев.

Злоумышленник ничего не тронул, кроме небольшого участка пола.

Женщина указала в сторону одной из детских комнат.

Тогда, во всяком случае, здесь была детская.

— Это комната для гостей, — пояснила хозяйка. — Когда-то здесь жил ребенок — мы поняли это сразу, как только въехали. Мы думали… С тех пор прошло шестнадцать с половиной лет, и мы тоже хотели устроить здесь детскую, но вот…

Гренс поймал ее взгляд — женщины, оплакивающей так и не родившегося ребенка. Он знал, что это такое. Слишком часто жизнь перечеркивает наши планы.

— Вот здесь, комиссар. Единственное место, которое… За стулом, видите? Там он немного разобрал пол.

На этом месте стояла кровать, на которой лежала, отвернув лицо в сторону, старшая девочка. Теперь здесь было раскладное кресло в голубую и белую полоску. Гренс подавил в себе желание присесть, продолжить прерванный отдых на вельветовом диване.

— Вот, видите?

Она оттолкнула кресло и маленький журнальный столик. Отогнула край тканого ковра.

Эверт Гренс сразу выпрямился, потом опустился на одно колено. Морщась от боли в ноге, плашмя лег на отполированный деревянный пол. Одна из досок разрезана на три части. Острые сколы. Ниже квадратное углубление, — в бетонном полу, который кому-то служит потолком.

Комиссар измерил углубление пальцами — примерно четыре на четыре сантиметра.

Тайник, из которого вынули содержимое.

То, что пролежало в нем семнадцать лет.

Чертова жара.

Эверт Гренс толкнул дверь самого красивого из когда-либо виденных им подъездов и словно проскользнул в уплотнившийся от жары воздух, который ощущался на коже склизкой влагой. Тут верные двадцать восемь градусов, если не выше. Комиссар снял пиджак, расстегнул воротник рубашки и медленно побрел по вымершей Далагатан.

Однажды он уже шел этой дорогой — тогда, с ребенком на руках.

Гренс погрузился в воспоминания. Сглотнул, ощущая, что горло пересохло. Он смотрел на квадрат четыре на четыре сантиметра, который не заметили ни он, ни криминалисты, работавшие на месте преступления. И вот теперь эта самая коробочка вжалась ему в живот, заставляя в полной мере ощутить пустоту, в которой так долго лежало нечто, чего больше там нет.

В тот раз было прохладнее — поздняя осень, и на Эверте был другой серый пиджак. Буквально через пару шагов девочка склонила голову к его плечу и прикрыла глаза. Их сопровождала патрульная машина, которую вел один из вызванных на место преступления ассистентов. Где-то возле Васапарка парень подъехал ближе, остановился и пригласил комиссара сесть. Эверт пробормотал что-то невнятное и пошел дальше — Оденгатан, Санкт-Эрикгатан, Флемминггатан. Пятилетняя малышка дремала, доверившись ему, — так, по крайней мере, понимал это Гренс. Ему казалось, что именно так оно и должно выглядеть — доверие.

В тот день, как и сегодня, он вошел в участок со стороны Кунгсхольсгатан, и женщина в стеклянной вахтерской будке приветливо кивнула комиссару, который так часто засиживался в кабинете, когда в остальном здании давно уже не горел свет. Гренс привык ночевать под тонким пледом на вельветовом диване, избегая лишний раз переступать порог квартиры на Свеавеген, которую арендовал через подставное лицо.

Чашка черного кофе из автомата, втиснутого между старым факсом и новой копировальной машиной. Еще семь шагов — и он в своей комнате. Привычным движением включает музыку — Сив Мильмквист, «Тонкие кусочки», альбом «Оригинальные песни», 1960.

Он долго ерзал за письменным столом, нащупывая более-менее удобное положение. А потом так же долго не мог устроиться на диване и крутился с боку на бок.

И во всем виновата жара.

Или это Гренс лежит в пустой коробочке четыре на четыре сантиметра?

Он быстро поднялся, вышел из комнаты в коридор.

В воздухе завеса пыли — плотнее обычного.

Гренс нацедил в пластиковую чашку кофе — черного, как всегда, — и направился к лифту, мимо ее кабинета.

— Эверт?

— У меня нет времени.

Он не остановился.

Но Марианна бежала, окликнула Гренса, пока тот искал глазами красную кнопку со стрелочкой вверх.

— У меня тоже.

Она приблизилась.

— И все-таки я хотела бы знать.

— Ты обо всем узнаешь, но позже. Ты и Свен.

— Взлом, да? И ничего не пропало? Но я ведь вижу, как ты…

— Марианна Хермансон…

— Да?

— Позже, наберись терпения.

Он снова повернулся к лифту, который уже подъехал.

— Это те четыре убийства, да?

Она не сдавалась. Эверт вошел в лифт.

— Та же квартира и тот же следователь. Я же вижу, как ты… Разволновался. Я не могу подобрать другого слова.

Они смотрели друг на друга — он в лифте, она снаружи.

— Эверт, поговори со мной.

— Я думал, что совершил только одну ошибку, но, похоже, нет.

— Ошибку?

— Я знал, что упустил убийцу. Но я и не заметил маленького тайника в полу.

— Я ничего не понимаю.

— А я ведь страшно этого не люблю, Хермансон, оставлять открытые концы.

— Эверт, о чем ты?

— О том, что пока касается только меня.

Три этажа вниз — подвал, сырость, пыль, как и везде. Из лифта Гренс направился к двери, более тоскливой и массивной, чем все остальные в этом здании. Здесь был архив — полки, коробки, папки и четыре десятилетия его жизни в криминальном Стокгольме. Здесь преступники и жертвы — один момент их встречи друг с другом меняет мир раз и навсегда. И среди всего этого была одна полка, на которую Гренс никогда не смотрел — просто отворачивался в сторону, когда проходил мимо. Там хранились материалы одного расследования — смерти женщины, которая была для Гренса всем и исчезла навсегда, после того как полицейская машина, за рулем которой сидел он, раскрошила ей голову.

Но сегодня комиссар не только взглянул на эту полку, но и даже остановился возле нее. Это все равно как решиться навестить могилу той женщины на Северном кладбище, где он воздвиг белый крест и памятник с выгравированным именем. Время от времени Гренс снимал лейку, висевшую на ручке ржавого крана, и поливал высокий куст с розовыми цветами, который посадил сам. Уж очень понравилось название — трава любви[1]. И там, в могиле, лежала она. Там и здесь, в коричневом архивном ящике с надписью «Анни Гренс» на боку. Эверт провел пальцами по чернильным буквам, повторяя их изгибы, и пошел дальше, мимо бесконечных полок, к другой Анни.

В глубине зала была комнатка, отгороженная стеклянной стенкой. И стойка с перегородкой, которая приподнялась на несколько сантиметров. Мужчина — примерно ровесник Гренса — смотел на него сквозь круглые очки.

— Мне нужны бумаги по защите свидетелей.

Документ, к которому имели доступ лишь немногие. Нужно было писать запрос, заполнять формуляры, оформлять множество бумаг, чтобы получить возможность с ним работать. И хранился он в особом помещении, защищенном инструкциями Интерпола и СЭПО.

— Эверт Гренс? Давненько…

Архивариус не особенно ему обрадовался. Они никогда не нравились друг другу.

— Программа защиты свидетелей, — повторил Гренс. — И еще одно дело, которое так и не было завершено. Я хочу на него взглянуть.

Он взял вскрытый конверт из мусорной коробки, подхватил болтавшуюся на шнуре авторучку, написал номер дела на обратной стороне конверта и просунул в окошко мужчине.

— Хммм…

— Проблемы?

— Почерк… Не так-то просто разобрать.

— Там написано…

— Я вижу, что здесь написано, Гренс.

Пальцы архивариуса забегали по клавиатуре.

— Вот оно… — Еще щелчок. — Да, похоже, здесь…

— Отлично. В таком случае…

— Только после того, как предоставишь удостоверение. Ты ведь знаешь правила.

Гренс знал. Одно и то же каждый раз.

Очевидно, в этот момент архивариус ожидал возмущенного окрика, красных пятен, проступивших на щеках и шее, и пульсирующей у левого виска жилки. Но только не сегодня. Вместо этого Эверт Гренс успокоил дыхание и положил удостоверение и полицейский жетон на стеклянное блюдце перед архивариусом, который знал его вот уже без малого тридцать пять лет.

Мужчина за стойкой смутился, будто разочарованный так и не состоявшимся конфликтом. Он поправил очки и исчез за секретной дверью, в задней комнате с мигающей лампочкой без окон, чтобы тут же появиться снова с двумя папками, зеленой и синей, которые просунул комиссару в окошко.

— Ты знаешь правила, Гренс.

— Я знаю правила.

— Ты знаешь…

— Да, конечно, все как в прошлый раз. Я все копирую, отсылаю как минимум в «Экспрессен» и «Афтонбладет», и только после этого занимаюсь бумагами.

Комиссар развернулся и пошел прочь.

— Обещаю и сегодня сделать то же самое.

Коридор, лифт и снова коридор без конца.

И с каждым шагом, отдалявшим Гренса от архивной комнаты, тяжелели в его руке синяя и зеленая папки. Совсем как тело пятилетней девочки, прислонившей голову к его плечу.

Снова кофейный автомат — третья чашка. И вот он в кабинете — Сив Мальмквист и «Тонкие кусочки». И папки, теперь уже у него на столе.

Комиссар долго разглядывал их под разными углами — со стороны открытого окна, платяного шкафа и вельветового дивана. Наконец отошел к порогу и встал лицом к комнате, держась за дверную раму.

Они все еще лежали там и смотрели на него не менее пристально, чем он на них.

Гренс приблизился.

Положил ладонь на одну из папок. Рука дрожала, что бывало с ним не часто. Ведь до сих пор комиссар надеялся, что девочка с перепачканным лицом навсегда исчезла из его жизни.

Он открыл папку, просмотрел первую страницу.

Это была синяя папка. Довольно толстая, архивный номер надписан чернилами. В правом верхнем углу штемпель, который когда-то был черным.

Программа защиты свидетелей

Эверт Гренс откинулся на спинку дивана, поднес ко рту пластиковую чашку и выложил на стол четыре прошитые бумажные стопки.

Приказ о возбуждении дела —

семь страниц, Стокгольмский полицейский округ.

Протокол осмотра места преступления —

четыре страницы от отдела криминалистики.

Протокол вскрытия —

двадцать восемь страниц от отдела судмедэкспертизы в Сольне.

Протокол предварительного расследования —

пятьдесят четыре страницы, описание расследования, которое вел он сам и потерпел фиаско.

Гренс огляделся. Когда-то и она лежала здесь, в этой комнате.

Диван в то время был в куда лучшем состоянии и на вельвете отчетливо просматривались полоски. Девочка спала на импровизированной подушке, которую Гренс соорудил из своей куртки. Но спала по-настоящему, даже сопела.

И это был ее первый сон за несколько дней и ночей после дня рождения, — в этом комиссар был уверен.

Понедельник 23 октября 16:51 инспектор криминалистики Гренс вошел в подъезд дома по Далагатан, 74.

Он присел рядом и стал вслушиваться в слова, которые она бормотала. Рука тянулась к ее лицу, но Гренс так и не погладил девочку по щеке, каждый раз его смелости хватало лишь на то, чтобы поправить ей платье. Про себя он уже решил, что теперь-то все сделает правильно. Несколько месяцев на Флетче — американской военной базе на юге Грузии — кое-чему его научили. Курсы для полицейских, они были там вместе с Эриком Вильсоном по приглашению американской стороны и узнали о защите свидетелей все, что только можно было узнать.

Он будет действовать иначе. Не так, как полицейское управление, когда пыталось изолировать молодых людей, сбежавших из банды. Из бетонных стокгольмских пригородов их вывезли в красные деревянные домики в сосновом лесу между Болльнесом и Юсдалем. Или в какой-то другой лес, или на другую туристическую базу, где они должны были находиться в ожидании суда. Ключевые свидетели, нашедшие в себе силы описать на допросах в полиции дни адских пыток и немыслимых издевательств. Двое суток — ровно столько это работало. А потом обступившая со всех сторон тишина разразилась смертельным ужасом. Главный свидетель сломался, и парни снова сбежали в город, к такой привычной для них криминальной жизни.

На входной двери щиток с фамилией Лилай. Квартира состоит из пяти комнат и кухни. Везде горит свет.

Что касалось защиты свидетелей, здесь Гренс решил копировать американскую модель. Еще до того, как криминалисты закончили работу в квартире на Далагатан, девочку перевезли из его кабинета в безопасное место, заслуживающее отдельного описания.

Мужчина сидит в прихожей между шляпной полкой и шкафчиком для обуви.

Женщина за столом на кухне.

Старшая сестра лежит на кровати в спальне А, в положении на животе, лицо отвернуто в сторону. Брат обнаружен за письменным столом в спальне Б.

Девочка так и не поняла, что ее семьи больше нет на свете, и ничего не взяла с собой из квартиры, до того составлявшей всю ее вселенную. Ничего.

Но она должна была жить — так, по крайней мере, решил Гренс.

Пережить, а прошлое пусть останется в прошлом.

Мирза Лилай, Диеллза Лилай, Элиот и Юлия Лилай — отправлены в отдел судмедэкспертизы.

А Гренс, с пятилетней девочкой на руках, снова объявился в квартале, где стоял его дом, но в тех местах, куда до того ни разу не заглядывал.

Бутики детской одежды, магазины игрушек — финансовому отделу криминальной полиции пришлось осваивать новые статьи расходов. Девочке были нужны платья, обувь и банты для волос. Особенно ей понравились две куклы и красная коляска. Малышка выглядела такой счастливой.

В 18:23 все они были объявлены мертвыми.

Последним, что вытащил Гренс из сумки, которую ассистент собрал в той квартире, была фотография.

Студийная — на голубом фоне.

Мама, папа и трое детей улыбались на камеру.

Мирза Лилай, Диеллза Лилай, Элиот и Юлия Лилай зарегистрированы под резервными номерами: — 2003–369380, 2003–369381, 2003–369382, 2003–369383. На сегодняшний день это единственный способ их идентифи- кации.

Бункер — вот наиболее подходящее слово для того, что он устроил в подвале особняка в Эстермальме. Этот первый в стране safe house[2], который Гренс успел создать, пока руководил программой по защите свидетелей при полицейском управлении, так и остался единственным. Вскоре средства на развитие проекта были заморожены или перенаправлены на другие нужды, и программа перестала существовать. Но бункер остался. Оборудованный под гостиничный комплекс — с кухонным углом, кроватями, телевизором и книгами на полках. Мог ли Гренс предположить, что первым его жильцом будет ребенок, в жизни не ездивший на велосипеде и не имевший родствен- ников.

Осмотр места преступления позволяет сделать следующее заключение:

Накануне смерти Мирза Лилай, Диеллза Лилай, Элиот Лилай и Юлия Лилай получили огнестрельные ранения в голову, а именно в места, обозначенные в протоколе соответственно как Вход 1, Вход 2, Вход 3, Вход 4, Вход 5, Вход 6, Вход 7, Вход 8.

Наверное, именно поэтому столь детально распланированная программа изначально работала не так, как было задумано. Ведь Гренс рассчитывал на взрослых свидетелей, которых будут прятать здесь от злоумышленников до суда, а потом препроводят на жительство в какую-нибудь отдаленную коммуну в глубине страны, — с новыми документами, новым персональным номером, новым именем и новым прошлым.

…пулевые отверстия появились, по всей видимости, за двое суток до экспертизы.

Это Гренс, в содружестве с разными учреждениями и организациями, разработал процедуру получения новых свидетельств, дипломов и аттестатов, а также инструкций, где предписывалось за все услуги расплачиваться только наличными и не чаще одного раза в две недели. Так важно было не оставлять за собой следов в мире, где любая транзакция прослеживается как на ладони и любую информацию можно купить.

Были там и подробные рекомендации по поводу корректировки записей в приходских книгах, спортивных сертификатах и документах о посещении дошкольных учреждений.

…и по всей видимости, были причинены сторонним лицом или несколькими лицами.

Эверт Гренс захлопнул синюю папку и легким толчком послал в противоположный угол письменного стола. В этих бумагах, прямо или косвенно, говорилось о маленькой осиротевшей девочке. В другой папке, зеленой, хранились сведения о том, что произошло потом и не имело непосредственного отношения ни к месту преступления, ни к ранениям, ни к выстрелам.

О жизни по ту сторону смерти.

Гренс поднялся и зашагал по комнате, крепко сжимая папку.

Собственно, почему она выжила? Чего ради они ей это позволили? Пожалели? Спрятали? Или она спряталась сама? Лежала и слушала, как единственно близкие ей люди умирали один за другим. Можно себе представить, как она боялась выдать себя, как затаила дыхание, потому что знала, что и с ней будет то же, если ее обнаружат.

Когда-то Гренс уже пытался все это выяснить, но безуспешно. Сама она так и не смогла ничего более-менее внятно объяснить.

И вот теперь он знал еще меньше.

Гренс по привычке выглянул во внутренний двор. Солнце переместилось, и часть дорожек с парковыми скамьями лежала в тени, но жара держалась. Он высунул голову в открытое окно, облокотился о подоконник. Тридцать градусов — и ни ветерка. Гренс подумал о предстоящей ночи и двадцати двух градусах, согласно Шведскому институту метеорологии. Чем не тропики?

Итак, зеленая папка.

Гренс взвесил ее в руке — не особенно тяжелая, как и следовало ожидать.

Регистрационная запись с ее новым именем, новым персональным номером и новой биографией. Фотодокументация, подтверждающая корректировку внешности. Ее новый адрес, контактные данные опекуна. Ее новая жизнь.

Эверт Гренс отошел от окна, так и не дождавшись прохлады, и вернулся на вельветовый диван. На зеленом поле — прямоугольное окошечко.

Программа по защите свидетелей.

Он открыл папку и застыл на месте.

Пустой белый лист формата А4, еще один. Вся документация состояла из незаполненных белых страниц.

Папка из охраняемого полицейского архива, в меру толстая — как и должно быть. Именно такой она ощущалась на взгляд, на вес, на ощупь.

Но то, что когда-то в ней было, исчезло. Ее дальнейшая жизнь — кому она понадобилась? И теперь вместо всего этого — пустота.

Чистые страницы.

Совсем как пробелы в его памяти.

Эверт Гренс помнил проклятый запах и вес ее тела, но только не то, как ее звали.

Он помнил, что думал о ней, когда сидел на кровати в ее новом убежище, а она спала. И выглядела как цветок со спутанными волосами.

Но сейчас его память была как чистый лист, — совсем как ее тогда.

«Кто еще пришел?»

«Куда пришел?»

«На твой день рождения».

Он вел допрос осторожно. Постепенно, изо дня в день, углублялся в ее прошлое. Но ни выстрелов, ни убийц, ни нападения там так и не обнаружил. Она даже не понимала, что ее родных больше нет. Вытеснение — так это называют психологи. Игра вытеснила страшную душевную травму, и это помогло ребенку выжить.

«У тебя был день рождения, так? Пять лет. И был замечательный торт. Кто пришел поздравить тебя?»

«Мама, папа, Юлия и Элиот».

«А еще?»

«Больше никого».

«А мне кажется, что кто-то еще все-таки был».

«Нет».

«Может, их было даже больше, двое или трое. И их никто не приглашал».

«Никого больше».

«Ну, а если…»

«Кукла. В красной блестящей куртке и белых туфлях. Эверт, дай ее мне. Возьми себе другую, в синих сапогах. Потом мы сидели перед кукольным домиком. Давай теперь ты поселишься на втором этаже, а я на первом».

Она захлопнула эту дверь навсегда. Начала отсчет с нуля. Перед тем как месяц спустя исчезнуть из его жизни, шепнула, что ей тридцать два дня и пять лет. Как будто одно было отделено от другого какой-то непроницаемой гранью.

Гренс помнил и то, как они довели его до бешенства.

Это было одно из немногих дел, когда он был вынужден бросить расследование, хотя наверняка знал, кто убийца.

Свинья, которую он бросил в камеру предварительного заключения в Крунуберге на дозволенные законом семьдесят два часа, — как инспектор полиции, он мог не особенно утруждать себя доказательствами. И вот эта чертова преступная свинья открыто смеялась им в лицо на допросах или молчала, уставившись в пол, игнорируя их вопросы и комментарии, в то время как Гренс и его коллеги извивались, как ужи на раскаленной сковороде, — часики-то тикали. Гренс знал имя этого животного — от его подельников. Король Золтан, которого боялись все. Его отпустили, — не разжившись за трое суток ни свидетелями, ни вещественными доказательствами. Из участка Король Золтан прямиком направился в Арланду, откуда отбыл за границу ближайшим удобным для него рейсом, чтобы никогда больше не возвращаться.

Маленькая безымянная девочка видела убийцу, в этом Гренс не сомневался. Свидетельница была в шоке — но ведь когда-нибудь потом могла и вспомнить. Криминалисты обнаружили ее мочу и волосы в одном из гардеробов, это подтвердил анализ ДНК. Там она затаилась. Описалась. Из-за приоткрытой дверцы гардероба девочка могла наблюдать как минимум два убийства.

Эверт Гренс снова подошел к открытому окну.

Высунулся, опершись на подоконник, и закричал, как безумный.

Потому что вдруг осознал, что все это значит.

Некто забрал документацию из охраняемого полицейского архива, прочитал первую папку с бумагами предварительного расследования и понял, что остался свидетель. После чего взял вторую папку, с материалами об укрытии, ее новым именем, идентификационным номером, адресом и контактными данными семьи, в которую она попала. И потом этот некто заменил эти бумаги чистыми страницами, чтобы никто ничего не заметил, потому что снаружи папка и в самом деле не выглядела подозрительной.

Тем самым некто получил возможность довершить начатое — уничтожить последнего оставшегося в живых члена семьи и окончательно замести следы.

Гренс закричал снова — в духоту внутреннего двора.

Маленькой девочке, которая стала большой, угрожала смертельная опасность.

Если, конечно, она вообще была еще жива.

Часть вторая

Место в южной части Стокгольма было выбрано идеально. Тупик и сонные пятиэтажки постройки сороковых годов. Квартиросъемщики — среднестатистические шведы, у которых все — доход, образование, продолжительность жизни, не говоря о численном соотношении в семье пожилых и молодых членов, — было среднестатистическим. Одни родились в Швеции, других занесло сюда позже.

В тот день маршрут Пита Хоффмана пролегал против часовой стрелки по окружности радиусом около двухсот метров, составлявшей своего рода защитную оболочку его территории. На этом участке Пит контролировал около восемнадцати камер наблюдения — на подъездах, гаражах, фонарных столбах, крышах домов. Все они были снабжены двигательными датчиками, чтобы ни одна живая душа, будь то средь бела дня или ночью, не проскользнула, не будучи пойманной в глазок объектива.

Пит пробивал номера машин, которые попадались ему на глаза, по базам транспортных средств и населения, в особых случаях по секретным базам полиции, доступ к которым все еще мог купить. Сличал картину вчерашнего дня, существовавшую лишь в его памяти, — со всеми официальными и неофициальными маршрутами и траекториями перемещения всех и каждого, — с тем, что видел сегодня. Ничто не вызывало у него подозрений, не указывало на возможную опасность. Приблизившись к подъезду единственной в микрорайоне многоэтажки, поправил камеру № 14, отвернув слегка влево. Штаб-квартира располагалась на восьмом этаже — «однушка» с кухонным углом, этого хватало.

— Это я. Все в порядке?

Он стоял в прихожей и смотрел на охранника в окружении множества мерцающих экранов. Парень попеременно кликал то на одну, то на другую камеру, прокручивал отснятый материал, внимательно отслеживая подозрительные моменты.

— Все в норме, босс.

Окно выходило в тупиковый переулок. Пит отвел рукой гардину, чтобы бросить последний взгляд на свои владения. Сначала — на квартиру на втором этаже, с белыми гардинами и тусклой настольной лампой между цветочными горшками на подоконнике. Убежище второго класса. Там поселилась женщина сорока с небольшим, не предоставившая никаких персональных данных, кроме резервного номера. Если отвести гардину еще чуть-чуть, можно увидеть следующий подъезд: окно с красными занавесками поверху и сверкающими свечными гирляндами по бокам — убежище третьего класса для тридцатилетнего мужчины, в которого стреляли собственные братья. А еще через два подъезда, — теперь Пит раздернул гардину почти полностью, — за светлыми занавесками и пышными складками тюля, вот уже несколько месяцев как жила одна немолодая пара. Оба выступали свидетелями в судебном процессе против довольно рыхло организованной, но крайне жестокой подростковой банды из западных пригородов.

И за проживание каждого три никак не связанные между собой коммуны платили по шестнадцать тысяч крон в сутки. Разумеется, в эту сумму входила и профессиональная охрана — опытные секьюрити, круглые сутки дежурившие в штаб-квартире, оснащение по последнему слову техники, оружие — все это, конечно, стоило денег. Каждое убежище Пит оборудовал лично, и то, что все их можно было обозреть вот так, из одного окна, само по себе тоже было неплохой бизнес-идеей охранной фирмы «Хоффман-секьюрити АВ».

— Привет, дорогая.

От этих пятиэтажек в одном из старых районов Багармоссена было рукой подать до дома, но Пит и сам не заметил, как на пути из лифта к машине зачем-то достал мобильник и набрал ее номер.

— Привет, дорогой.

У них все было лучше, чем когда-либо, включая первые месяцы знакомства.

Пит вернулся в Швецию, к прежней жизни. С той только разницей, что больше не лгал Зофии, не внедрялся в банды по заданию шведской полиции, не рисковал каждый день и час жизнями близких, не говоря о собственной. И работал, слава богу, все на том же охранном предприятии. Только теперь это не было прикрытием его настоящей, секретной деятельности, а самой обычной работой, позволявшей использовать накопленный опыт и получать неплохой доход.

— Зофия?

— Да?

— Я это… Беспокоюсь.

— У тебя нет никаких причин для этого.

— Я знаю, но ничего не могу с собой поделать. Это не отпускает, понимаешь?.. Только представлю себе, как она…

— Пит, послушай меня. Она. Совершенно. Здорова.

И это был Пит, давным-давно решивший для себя, что беспокойство бессмысленно и контрпродуктивно. Пит, который привык просчитывать каждый шаг, быть более подготовленным и информированным, чем те, кто за ним охотился, и до сих пор выживал только за счет этого. И вот теперь шестимесячного обследования в родильном отделении оказалось достаточно, чтобы все рухнуло. Чтобы волнение, иррациональное и бессмысленное, захватило его целиком и полностью.

— Она умеет переворачиваться с живота на спину и обратно. Даже садится сама, и ни я, ни медсестры ей не помогаем. Постоянно в движении и может сама найти потерянную игрушку. А потом держит ее обеими руками. Она правда это может, Пит.

Младшая дочь. Мысли снова и снова возвращали Пита в больничную палату, где он держал Зофию за руку, пока в ее теле пульсировала боль.

Обычная человеческая жизнь, Пит, ты же обещал больше не внедряться в банды. Покончено с вечным бегством, хаосом, смертями.

Стоило только вспомнить, как она ему все это описывала.

Еще один ребенок — так тогда решило мое тело. Мы с тобой так долго пытались, и ничего не получалось. Я не могла забеременеть.

Возраст, конечно… но здесь нет никакой проблемы, успокойся. Мы больше никогда не будем жить как раньше. С этим покончено, Пит. И ребенок, — я понимаю, как это звучит, и все-таки, — ребенок станет залогом того, что у нас все изменилось. Он — твое воплощенное обещание. И наша новая жизнь.

— Ты ведь никогда не волновался ни за Хюго, ни за Расмуса.

— Я знаю, Зофия.

— А она намного живее, сильнее, напористее каждого из них.

— И это я знаю тоже.

При этом его постоянно подтачивала мысль, что доктора чего-то не замечают. Как будто он понимал в этом больше их. И дело было даже не в том, что речь шла о девочке, причем младшей. Проблема заключалась в самом Пите, который вдруг осознал, насколько в жизни все ненадежно.

Куда проще было, когда он лгал, — так долго, что забыл, что такое правда. Он сам отодвинул границу и совсем не был уверен, что когда-нибудь сможет снова отличить реальность от собственного вымысла. Вспомнить, кто он есть на самом деле.

— Увидимся вечером.

— Поцелуй ее от меня.

— Она тоже тебя целует.

Вся дорога занимает десять минут. Виллы в Эншеде окружены садами, у некоторых ворот по нескольку машин.

Они переехали сюда, когда Зофия забеременела в первый раз.

Он тормозит. Проклятая жара просачивается сквозь закрытые окна. Тридцать градусов и влажность на пределе — как необычно для этой страны в июне. И бесполезно утирать лоб и щеки рукавом рубашки, таким же мокрым. Пит паркуется у ржавых ворот и еще несколько минут остается в машине.

Сейчас лучшее время суток. Стоит чуть потянуться на водительском сиденье, и за колючей оградой мелькнет фигура Хюго. Он играет в футбол с обоими соседскими мальчиками — щеки красные, коленки зеленые от травы. А за окном на кухне угадывается голова Расмуса, который играет со своими пластмассовыми человечками.

Пит Хоффман вдыхает горячий, влажный воздух.

Случались, конечно, и минуты сомнения.

Иногда так и тянуло хоть чуть приоткрыть дверь в прежнюю жизнь. Просунуть нос, почувствовать это снова, — адреналин в крови и бешеные удары сердца, нагнетающие агрессию.

Прошлое от него не отступилось. Не раз поздно вечером, когда мальчики уже спали, Пит признавался Зофии на диване, как ему хотелось бы попробовать еще разок. И не ради денег — ради адреналина. Ради страсти, острых ощущений, жизни… Пит выступал посредником — нередко это было единственное, чего от него хотели заказчики. Поручителем за обе стороны. Последняя сделка — между фирмой по производству синтетического амфетамина в южной Словении и шведской криминальной сетью. Его задачей было привести стороны к согласию и обеспечить охрану в первом рейсе. Самым трудным оказалось объяснить Зофии, каких переживаний стоили ему эти переговоры. Как шли на уступки эти мелочные торгаши, а потом вдруг отказывались от всего, только потому, что другая сторона не показала себя достаточно ловкой. Столько азарта и отчаяния!

Но каждый раз, когда Пит возвращался домой, как сейчас, и встречал взгляды Расмуса и Хюго, он убеждался в правильности принятого решения.

А теперь вот еще и Луиза, и ее взгляд — не менее пристальный и твердый.

Как будто убеждающий его в том, что она может найти потерянную игрушку.

Пит понимал, что, если дело дойдет до суда, не миновать длительного тюремного срока. И тогда мальчики будут взрослеть без него, и он не увидит, как малышка впервые пойдет в школу.

Отныне и навсегда — никаких заданий, никакого оружия, никаких смертей.

Только это.

Семья, дом.

Здесь теперь его жизнь.

— Привет.

Пит Хоффман открывает входную дверь. Еще каких-нибудь два-три года назад Расмус бежал к нему со всех ног и бросался в объятья. Теперь же младший так погружен в игру, что даже не отвечает.

— Парень, эй! Я пришел.

— Я на кухне, папа.

Зеркало в прихожей будто смотрит на него. Пит оборачивается — ну, конечно. Она заткнута за раму. Записка без единого слова, только красное сердце посредине листка.

И Пит вот уже в который раз чувствует жар в теле. Очередной сюрприз от Зофии, какие он вот уже много лет находит в самых неожиданных местах — то под подушкой, то в дорожной сумке, которую распаковывает в отеле, даже в холодильнике под пачкой сливочного масла.

Было время, когда его пугали подобные послания, потому что слишком много требовали взамен. Но теперь Пит их ждет, высматривает и расстраивается, если не находит.

Его так трогают эти скромные свидетельства их любви.

Его и Зофии.

Расмус на своем месте. Эту сторону кухонного стола он занимает везде, куда бы ни забросила семью беспокойная жизнь папы.

Восьмилетний мальчик вскидывает голову на звук приближающихся из прихожей шагов и тут же возвращается к игре. В его руке фигурка с круглым животом, в красной шляпе, с синими ногами и желтыми руками.

— Привет, сын.

— Привет, папа.

— Чем занимаешься?

— Играю.

— Это я вижу. Во что играешь?

— У меня новый человечек.

— Вот оно что. И…

— Ты все равно не поймешь, папа.

Хоффман смотрит на фигурку в красной шляпе с синими ногами, которая прыгает на другую, лежащую на кухонном столе, и делает сальто-мортале под невнятное бормотание кукловода. Сын прав. Он действительно никогда этого не поймет.

— Это Мистер Картофельная Голова.

— Что?

— Это другой человечек, папа, там, на полке. Но этот так на него похож… Мистер Картофельная Голова. У меня никогда такого не было. Круто, правда?

— Ужасно круто.

Мука в шкафчике на полке, солонка под ней. Яйца, молоко, масло в холодильнике. Блины?

Беспроигрышный вариант.

— Голоден, Расмус?

— Если испечешь то печенье в вафельнице. Я люблю печенье в клетку.

Значит, вафельница. Печенье в клетку. Это у него с прошлого года.

Хоффман все еще не понимает, как дошел до такой жизни, но если ребенку нужно печенье, то оно будет. Он достает вафельницу из нижнего ящика, открывает окно и кричит:

— Хюго!

В ответ слышит глухой звук — удар по мячу по ту сторону колючей ограды, а потом ликующий крик.

— Да, папа?

— Ты голоден, как насчет печенья?

— В клетку?

— Да.

— Тогда голоден.

Пит Хоффман хочет закрыть окно, но медлит, снова высовывается и кричит:

— А остальные? Они тоже голодны?

Еще двое членов импровизированной команды, а может, и соперники, тоже хотят печенья в клетку, и Хоффман добавляет больше муки.

— Накроешь, Расмус?

— Мммм…

Младший не слышит. Новый человечек так и прыгает по столу, направляемый его рукой.

И каждый раз новые человечки. Пит никогда не забывал о них. Последние два года, когда работал в Западной Африке и наезжал домой раз в квартал, обязательно покупал, будь то на борту самолета или в магазинах такс-фри в аэропортах, что-нибудь новенькое на эту тему. Новый рейс домой — новая серия человечков.

— О’кей, Расмус. Тогда накрываю я. Если приберешь свои вещи.

— Сейчас, папа.

— Не сейчас, а немедленно.

— Только сбегаю в туалет и все уберу.

Расмус идет, а потом бежит, как и всегда, когда ненадолго отрывается от игры и возвращается к действительности — поскорее все сделать и обратно. Хоффман улыбается. Здорово все-таки быть ребенком и знать, что о реальной жизни позаботится кто-то другой. Так и не дождавшись сына из туалета, Пит достает из шкафа пять тарелок и столько же бокалов для сока и перемещает фигурки с кухонного стола на табуретку возле плиты. И именно в тот момент, когда он поднимает нового человечка — того самого Мистера Картофельная Голова, который умеет так высоко прыгать, — чувствует укол в груди. Давно такого не было. Этот укол где-то в области сердца — предупреждение об опасности, прежде чем он успевает что-либо понять.

Пит останавливается, взвешивает фигурку на ладони.

Она не пластмассовая, во всяком случае не целиком.

Триста граммов по меньшей мере — он несколько раз поднимает и опускает руку.

Потом присматривается к человечку внимательнее.

Совершенно невозможно, тем не менее именно так.

Панический страх волной пробегает по телу.

И это совсем не тот адреналин, по которому тосковал Пит.

Потому что на его ладони лежит маленькая ручная граната.

Тротиловое ядро плюс стальные шарики, чтобы наверняка уничтожить все живое в радиусе нескольких метров.

Только что, за этим кухонным столом, его младший сын играл со смертью, замаскированной под игрушку.

Пит взбешен.

Почти до безумия.

И напуган.

Сын, который доверяет ему, как и всему миру, буквально в двух шагах играл со смертью. В стране детских фантазий, которая есть сама безопасность.

С ручной гранатой, замаскированной под человечка.

Пит Хоффман снова взвешивает ее в руке. Проводит пальцем по твердой поверхности, выступу на тыльной стороне. Маленький, чуть вытянутый шарик в металлической оболочке, взрывная часть спрятана внутри. Пружинный механизм приводится в движение опусканием скобы после снятия с предохранителя. Далее боек бьет по капсюлю, и огонь в запальной трубке мгновенно достигает детонатора, оставляя всем находящимся поблизости четыре-пять, иногда и три секунды жизни.

Ярость и страх.

Два таких разных обозначения одного и того же состояния.

Все-таки насколько проще все было раньше, когда он всегда делал выбор в пользу ярости. И страх, если тот просачивался на поверхность, тоже умел трансформировать в агрессию. В школе и позже, в колонии для несовершеннолетних, психологи называли это низким импульс-контролем. И объясняли, что именно поэтому Пит и предпочитал насилие. Но дело было совсем не в этом. Просто насилие действительно очень эффективный инструмент, если только уметь им пользоваться.

А Пит умел подчинить насилие своей власти, это получалось у него как нечто само собой разумеющееся.

До тех пор, пока не появились Зофия и дети. А потом любовь, правда и доверие сделали жизнь намного сложнее и впустили в нее страх.

Страх потерять тех, кто значил для Пита намного больше его собственной персоны.

Он услышал журчание — это Расмус спустил в туалете воду.

Пит Хоффман взвесил игрушку на ладони, опустил руку — ниже, еще ниже.

До сих пор время от времени ему предлагали купить нечто подобное. Ручные гранаты — ходовой товар на подпольных рынках, где у Пита сохранилось много старых контактов.

Так же, как ушей и глаз, которым Пит платил, чтобы оставаться в курсе всего, потому что информация на рынке услуг безопасности быстро устаревала. Поэтому Пит не стал обрывать последние нити между ним и той жизнью, частью которой он больше не был, но по которой так тосковал.

Вот завыл сливной бачок в туалете. Расмус, как всегда, повернул кран до упора, что ему категорически запрещалось делать. Поэтому и шум был словно при тропическом ливне, а теперь стало так тихо.

Одно время ручные гранаты такого типа Пит хранил на этой самой кухне, в коробках по десять штук, после того как контрабандой перевез через границу. Предназначенные для войны, они стали идеальным вариантом для вооружавшихся преступных группировок. Особенно для молодых людей из пригородов, которым вечно не хватало денег, не говоря об умении обращаться с оружием, которые так хотели казаться взрослыми и при этом не имели ни малейшего желания отвечать за последствия своих действий.

А гранаты, в отличие от «стволов», не требовали особых навыков, стоили гроши и главное — делали все как будто сами, с минимальным участием человека. Парень просто подъезжал к окну, на которое ему указали те, чьего доверия он так добивался, бросал гранату, насколько мог далеко вглубь квартиры, и прыгал на мопед, не дожидаясь, когда бабахнет. Он не видел, как отрывало руки и ноги тем, кто оказался поблизости.

Раздался щелчок — это Расмус опустил и поднял ручку на двери туалета. А потом маленькие ноги снова засеменили в направлении кухни. К тому, что, по убеждению Расмуса, все еще было его игрушкой.

— Папа, ты…

— Иди сюда, Расмус, сядь.

— …ты что наделал, папа! Ты сломал моего нового человечка?

Пит Хоффман выдвинул стул и сел сам.

— Слушай сюда, парень…

Но Расмус не слушал. Он растерянно смотрел на стол с разбросанными по нему разноцветными останками — шляпа, рука, нога…

Мальчик заплакал — крупными, круглыми слезами, которые так и побежали по щекам.

— Но он… Он был мой! Я не понимаю, папа. Зачем ты…

Хоффман дал себе слово никогда в жизни не поднимать руки на детей. Поэтому ни один из них до сих пор ни разу не пытался его ударить. Этот случай был первый, — маленький кулачок взметнулся в воздух.

Удар пришелся в грудь.

Пит Хоффман ожидал продолжения. Он поймал руку Расмуса и прижал к тому месту, куда тот метил. А потом прижал его самого — не сильно, только для того, чтобы сбавить напряжение.

— Прости.

— Ничего.

— Прости, папа. Но я все равно не понимаю… Зачем? Что ты наделал, папа?

Расмус снова заплакал, но по-другому. На этот раз в слезах не было ни злобы, ни отчаяния. Только бесконечная грусть.

— Мне жаль, Расмус, но ты больше не будешь с ним играть.

— Но я так хочу этого… Ведь он мой.

— Теперь он мой, отныне и навсегда. Я его забираю. Но для начала ты должен помочь мне, Расмус. Расскажи, откуда он у тебя? Кто тебе его дал?

Расмус слегка отстранился, чтобы видеть глаза отца.

— Ты такой злой.

— Нет, я не злой.

— Я же вижу. И слышу. У тебя такой голос, папа… А ведь я ничего не сделал.

Это страх.

Это его услышал младший сын.

И перепутал с яростью.

— Ну, если я и злой, то совсем чуть-чуть. И совсем не на тебя, Расмус.

— А на кого?

— Это я и хочу выяснить с твоей помощью.

Расмус закрутился, высвобождаясь из отцовских объятий, и Пит выпустил его.

— Ну, хорошо. Я тебе помогу. Но все равно ты сделал неправильно, папа.

— Неправильно?

— Этот человечек мой. Потому что на конверте было написано мое имя, а не твое.

— О чем ты говоришь, Расмус? На каком конверте?

— На том, который лежал в почтовом ящике.

— В каком почтовом ящике?

— Да в нашем же.

Расмус подошел к окну и показал в сторону ворот и черного, с белыми буквами, почтового ящика. Их вывел Хюго, сразу как только научился писать двойную фамилию родителей:

КОСЛОВ-ХОФФМАН

— Я всегда проверяю его, когда прихожу из школы. И раньше мне никогда никто ничего не присылал, только вам. В первый раз там лежало что-то и для меня. Человечек — и на конверте было написано: «Для Расмуса и Хюго». Но Хюго уже давно не играет в человечков, поэтому он мой… Был… мой.

— То есть… — Пит Хоффман встал рядом с сыном и тоже посмотрел в сторону ворот. — Он лежал в конверте?

— Да?

— Как?

— Что «как»?

— Расмус, ты должен мне помочь… Как он там лежал?

— Но я же сказал — в почтовом ящике, в конверте… Как и все то, что нам присылают. Ты этого не знал, папа?

Пит Хоффман провел рукой по щекам и подбородку сына, обхватил ладонями его голову и держал так, как самую драгоценную вещь на свете.

— Я пойду к ящику, хочу сам взглянуть. Вспомни еще раз, Расмус, как все это выглядело, когда ты вернулся домой и открыл почтовый ящик? Прежде чем ты вытащил оттуда то, что, как ты считаешь, принадлежит тебе?

— Я не считаю. Так оно и есть.

— Расмус…

Мальчик вздохнул — не слишком громко, скорее театрально. Как делал это всегда, когда был вынужден объяснять очевидные вещи. Хоффман любил этот его вздох, выдававший в младшем рассудительного чело- века.

— Обычная почта… В основном рекламные буклеты.

— И?

— Я все просмотрел. Кое-что было и для вас, тебя и мамы. А сбоку открытый конверт, коричневый… И…

— Открытый, Расмус?

— Как будто в него кто-то уже заглянул. Или не заклеили толком. Я сразу увидел человечка, но сначала прочитал надписи на конверте. Там было мое имя и Хюго, поэтому я взял человечка себе.

— И больше там ничего не лежало? Ну… рядом, я имею в виду.

— Ты меня не слушаешь, папа. Я же сказал — о-очень много всего. Вы же все время получаете письма и много чего другого, и я тоже буду получать, когда заведу свой почтовый ящик, и…

— Я имел в виду, в конверте больше ничего не было?

— Кроме человечка?

— Кроме человечка.

Расмус задумался, он пытался. Откуда он мог знать тогда, что потом это придется вспоминать? А Хоффман силился совладать с бушевавшей в нем бурей. Главное — не показать ребенку, как он взбешен… Или напуган. Или и то и другое вместе.

— Я… Не знаю.

— Может, записка? Письмо? Рядом с игрушкой ничего такого не было?

— Я же сказал, что не знаю.

— Расмус…

— Я взял только человечка, больше мне ничего не было нужно.

Держа гранату в руке, Пит Хоффман зашагал по квадратной плитке садовой дорожки. Один, без Расмуса. При том что никакой необходимости в этом не было, это Хоффман уже понял. Приглядевшись к игрушке внимательнее, он увидел, что из взрывной части удалено нечто очень важное. Тот, кто замаскировал гранату под человечка, хотел лишь припугнуть Пита, не более. Чтобы граната могла сработать, нужно было вывинтить предохранитель и боек, вернуть на место запальник, которого там не было, а потом снова все собрать. Только тогда это будет граната, а не нашпигованная тротилом игрушка.

Напугать — такова их цель.

Перед использованием выньте запальник — сколько раз он сам проделывал нечто подобное? — чтобы предупредить того, кто должен платить, или молчать, или посторониться на рынке сбыта наркотиков.

Хоффман сжал в руке чуть вытянутый металлический шарик.

Итак, это предупреждение.

Но о чем?

Ворота заскрипели, и Пит подошел к прикрепленному к ограде почтовому ящику. Они вешали его вместе с четырехлетним Хюго, кторый снова и снова перечитывал собственноручно начертанные белые буквы — для себя, папы, для всех, кто случайно проходил мимо и, немного поворчав, останавливался послушать. А Хюго так и сиял от гордости.

Наверное, Питу следовало бы уделить больше внимания безопасности собственных владений.

С другой стороны, это была та самая реакция, на которую рассчитывал тот, кто положил это в почтовый ящик. Он дал Питу возможность подготовиться.

Хоффман приподнял крышку, заглянул вовнутрь.

Вот оно — то, о чем Расмус с таким трудом пытался вспомнить. Четыре письма. Бесплатные газеты. Кипа рекламных листовок и брошюр.

— И под всем этим — распечатанный коричневый конверт.

Хоффман вытащил рекламные бумаги и газеты, четыре письма — из Стокгольма, налоговой службы, местной электроэнергетической компании и магазина «Икеа». Теперь в ящике оставался только коричневый конверт. Выходя из дома, Хоффман отыскал на шляпной полке зимние перчатки, которые теперь натянул на руки. Пальцы в них стали неуклюжими, зато на конверте не останется отпечатков.

«Расмусу и Хюго» — гласила надпись на лицевой стороне.

Именно так, как говорил Расмус.

Хоффман перевернул конверт — ни штемпеля, ни марки.

Заглянул вовнутрь, отодвинув край защищенными перчаткой пальцами.

И все-таки там что-то было — записка. Машинный шрифт, такой же, как и на лицевой стороне конверта.

Пит осторожно развернул листок. Послание состояло из пяти коротких слов:

Мы знаем, кто ты есть.

Ему не только удалось поспать между двумя и тремя часами, но и вздремнуть где-то около пяти. Ночь выдалась долгая. Он-то надеялся, что с этим покончено навсегда, и вот — пожалуйста. До утра пролежал в полной боевой готовности. Человек, сократившийся до инстинкта, — вечно начеку.

После случая с ручной гранатой на кухонном столе и запиской в почтовом ящике Пит Хоффман посвятил остаток вечера осмотру дома, сада и окрестностей. И не нашел ничего, что могло бы указаывать на опас- ность.

Одновременно он поднимал старые контакты, наработанные за годы жизни в криминальном мире. Задавал вопросы тем, кто мог что-нибудь знать и при этом сам не был частью угрозы. Ответов Хоффман так и не получил.

Далее Пит занимался Зофией, как и всегда, как только она возвращалась домой, и Луизой, благополучно сдавшей анализы после шестимесячного обследования в больнице. Слушал английский Хюго, даже впервые познакомился с пьесой, в которой играл Расмус. Читал вслух мальчикам, пока те не уснули.

И ни слова о страхе и ярости, сжигавших его изнутри.

Когда потом они сидели на диване с бокалами вина, Зофия посмотрела на него так, как умела одна она. И Пит не придумал ничего лучше, кроме как наплести какую-то чушь про то, как они с Расмусом повздорили из-за игрушки, о чем потом, как всегда в таких случаях, оба пожалели. И это после того, как Пит поклялся себе никогда больше ей не лгать.

Но Зофия видела мужа насквозь, и он это знал.

— Я не хочу, папа.

Хюго десять лет, но он давно подросток — большой и маленький, понятный и загадочный, робкий, стеснительный и в то же время уверенный в себе. Сейчас он лежал, натянув на голову одеяло, и всем своим видом демонстрировал нежелание вставать.

— Ты должен, Хюго.

— Ничего я такого не должен. Я всегда остаюсь дома, если уроки не с утра. И сплю, сколько хочу.

— Только не сегодня, Хюго. Сегодня вы с Расмусом поедете ко мне на работу, а после обеда я отвезу вас в школу.

— Но почему?

— Этого я тебе объяснить не могу. Так надо — и все.

— А мама знает?

— Мама уже ушла. С Луизой. Что-то такое в родительской группе… Они вернутся только вечером. Сегодня я не оставлю вас дома одних. Одевайся и спускайся в прихожую, даю тебе десять минут.

Пит приподнял одеяло, поцеловал старшего сына в лоб и спустился по лестнице в подвал.

Так хотелось закричать.

Нет! Мама ничего не знает! Потому что это мое прошлое, и она не должна быть его частью.

Зофия работала в той же школе, где учились мальчики, пока не ушла в декретный отпуск. Испанский, французский и польский, когда это было кому-нибудь нужно. Он открыл дверь своего подвального кабинета, и листок с большим красным сердцем медленно спланировал на пол. Пит поднял его, поцеловал, как только что лоб Хюго, и, не разворачивая, сунул в нагрудный карман рубашки — поближе к настоящему сердцу.

В кабинете были письменный стол со стулом и довольно просторная гардеробная в углу, куда Пит и проследовал. Полку с боеприпасами скрывали зимние пальто и висевшие без дела дорогие рубашки. Пит поискал рукой за одним из ящиков, нащупал рычаг справа и мягко потянул его вниз. Механизм приглушенно взвизгнул. Стенка гардеробной отошла в сторону, открывая пространство потайной комнаты.

В дневном свете, проникавшем через окна под потолком, Пит увидел просторное помещение с оружейным шкафом, сейфами, открытым гардеробом с бронежилетами и выстроившимися в ряд набитыми портфелями для документов. Это было все, что осталось от его предыдущей шпионской жизни и что, наверное, следовало бы выбросить в знак того, что он закрыл эту дверь раз и навсегда.

Ручные гранаты хранились на нижней полке оружейного шкафа, рядом с польскими пистолетами «Радом». Пит подержал «игрушку», обхватив пальцами, как делал это Расмус. Затем открыл один из портфелей и опустил «человечка» во внутренний карман. Так или иначе, эта штука создана для того, чтобы сеять смерть, а значит, ей не место в доме.

Управившись, Пит поднялся в прихожую, где его ждал только один из сыновей, — в полной боевой готовности, как и было велено.

— А Хюго? — спросил Расмус.

— Не знаю, подождем.

— Я не хочу ждать. Дай ключи, папа, я посижу в машине.

— Ты останешься здесь, понял? Никуда не уйдешь без меня.

Хоффман сорвался и тут же пожалел об этом, заглянув в испуганные глаза мальчика. Только не повышать голос. В их присутствии он должен держать свое беспокойство при себе.

Пит поцеловал Расмуса в лоб и побежал по лестнице на второй этаж.

— Хюго! Спускайся немедленно!

— Сначала объясни зачем.

— Ничего я тебе объяснять не должен.

— Конечно, потому что знаешь, что неправ. А если неправ, значит, дело не в нас, а в тебе.

Два маленьких мальчика, которые по вине папы всю жизнь провели в бегах. При этом сыновья вели себя по-разному. Расмус быстро принимал любую новую обстановку и так же легко возвращался к прежней, а вот Хюго требовалось свыкнуться с местом, чтобы хоть как-то собраться с мыслями. Он так и не смог освоиться в Южной Америке, и когда потом вернулся в Швецию, далеко не сразу осознал, что дома.

— На этот раз ты неправ, — возразил сыну Пит. — Речь идет как раз не обо мне.

— Тогда о ком? Почему ты не можешь оставить нас дома, как всегда?

Пит Хоффман все понимал. К этому мальчику пару раз приставляли охрану, потому что так велел папа. Иногда он подслушивал разговоры между родителями, которые думали, что Хюго спит, и, не смущаясь, поднимали темы заказных убийств и пожизненного заключения. Мальчик понимал, что ждет разоблачения шпиона, и, не получив требуемых разъяснений, мог запросто и сам выстроить логическую цепочку.

И сейчас этот мальчик был напуган, совсем как его отец.

— Мама…

— Что мама?

— Не говори ей, Хюго, ни в коем случае. С ней я все улажу сам.

Лгать детям гораздо легче. Пока не смотришь им в глаза, во всяком случае.

— Чего именно я не должен ей говорить?

— Чем меньше ты знаешь, тем больше шансов, что не проговоришься. Бери пример с Расмуса.

Молчание.

Хюго обдумывал отцовскую ложь.

И вот наконец Пит услышал, как заскрипели половицы у кровати старшего сына. А потом быстрые шаги Хюго в сторону лестницы.

— Но это такая тоска… — Хюго старался выглядеть бодрым, когда завязывал шнурки на старых кроссовках, которые никак не хотел поменять на новые. И когда снимал рюкзак с крюка у входной двери. — …Я имел в виду, сидеть и смотреть, как ты работаешь.

Тоска.

А ведь были времена, когда мальчики интересовались, что делают мама и папа на работе — в том загадочном месте, где коротают часы в ожидании, пока их дети не наиграются с друзьями в детском саду. И тогда на каждое посещение хватало пол-литра мороженого, большого стакана «пепси» и пары-тройки серий «Винни-Пуха».

Пит положил руку на хрупкое плечо, притянул сына к себе и обнял, как не мог позволить себе на людях.

— Тоска, понимаю… Да, к сожалению, иногда бывает и так.

В машине, по дороге в офис в центре Стокгольма, Пит вспомнил одно проверенное средство против тоски. Мальчики нередко прибегали к нему, когда были младше и вместе толкались на заднем сиденье, — считали по-польски.

— Еден, два…

— Еден, два…

Пока за спиной Хоффмана откликался только один голос. Пит повернулся к старшему сыну:

— А ты, Хюго?

— Не хочу.

— Пусть Расмус один считает, пока не приедем?

Хюго молчал, и положение спас Расмус:

— Не трогай его, папа. Давай считать вдвоем. Теперь я начинаю, и каждый говорит только одно число, ладно?

— Тше.

— Чтери.

— Пьечь.

Так они дошли до ста тридцати шести — Расмус начинал, Хоффман подхватывал, а Хюго вздыхал. А потом машина припарковалась возле углового здания на Васагатан, где на третьем этаже располагался офис «Хоффман Секьюрити» с почтовым ящиком.

Хоффман отпер укрепленную входную дверь, потом решетку и набрал четыре цифры на панели управления в прихожей, чтобы выключить сигнализацию. Охранная фирма — так работала польская мафия, в которую Пит внедрился по заданию шведской полиции, да и вообще, все ветви восточноевропейской мафии. Потому что «Хоффман-секьюрити» была лишь одним из филиалов головной фирмы «Войтек-секьюрити». До тех пор пока ее владелец Пит Хоффман, год от года все больше входивший в доверие, не добрался до самого сердца преступной структуры и не развалил ее на части.

— И как долго мы здесь будем?

— Ты знаешь, Хюго.

— Я спросил, потому что ты мог передумать.

— Мой дорогой, любимый старший сын, будь добр, сядь за стол рядом с Расмусом. Посмотри телевизор, почитай, поройся в Сети, поиграй во что-нибудь. Я не передумал.

В годы скитаний Пита Хоффмана Эрик Вильсон, его куратор в стокгольмской полиции, пунктуально оплачивал аренду этой пустовавшей квартиры. Пит Хоффман и сам толком не мог понять, почему это было так важно для него. То, что заработанные или добытые каким-либо другим путем деньги шли на содержание семейного гнезда в Эншеде, казалось естественным, но этот неоправданно дорогой офис в центре города, все назначение которого с самого начала сводилось к тому, чтобы Пит имел возможность приблизиться к властному ядру польской мафии… Это потом все прояснилось, когда они вернулись в Швецию и Пит чудом избежал тюремного заключения. Тогда эта квартира стала для него единственным надежным убежищем — в то время как все остальное в жизни являло полную противоположность тому, что обычно подразумевается под словом «надежность». Только здесь жизнь казалась понятной и все вставало на свои места. Отсюда, когда пришло время, он и начал вести поиски нового жилья.

Пит зашагал по комнатам с высокими потолками, светлыми стенами. Окнами, выходящими на Нурра-Баторгет и Кунгсбрун.

Камин — в Эншеде они построили такой же, потому что так захотела Зофия. В кабинете, который располагался рядом с кухней, стоял тяжелый антикварный стол и два оружейных шкафа, того же типа, что были в подвале.

Именно здесь и началась его легальная деятельность. А ведь Пит Хоффман был уверен, что никогда не научится выживать вне криминального мира. Полдня он продавал и монтировал камеры наблюдения и сигнализации, вторую половину укреплял окна и двери в офисе. И лишь изредка по будням, а иногда и по выходным, если получалось согласовать с графиком Зофии, подрабатывал охранником там, где за это хорошо платили.

— Я хочу пить, — раздался голос Расмуса из переговорной. — Пить, папа!

— Видишь маленький холодильник в углу?

— Да.

— Загляни туда. На верхней полке найдешь то, что наверняка тебе понравится. Оранжевого цвета, начинается на «Ф», кончается на «А». Там на каждого по банке.

Входя в квартиру, Пит сознательно переступил через кучу бумаг на ковре. Теперь же, когда мальчики нашли себе занятие, вернулся к двери и подобрал все до единой. Отложил в сторону бесплатные газеты, рекламные брошюры и профессиональный журнал по индустрии безопасности, а шесть отобранных конвертов сложил в новую стопку на письменном столе.

— Я не нахожу, папа!

Снова Расмус, с отчаянием в голосе.

— Их здесь нет!

Прохладительные напитки — слишком важный вопрос, чтобы его можно было так запросто проигнорировать. Поэтому Пит Хоффман тут же поспешил в переговорную. Миновал мальчиков, которые сидели за столом как заправские менеджеры. Хюго прекратил вздыхать и погрузился в какую-то игру на Айпаде. Расмус смотрел рисованный мультфильм, который сейчас стоял на паузе.

Хоффман открыл маленький холодильник в углу и тоже ничего не увидел. Краем глаза он заметил, как за его спиной младший сын развел руками — «я же говорил, папа». Хоффман прошел на кухню. Прохладительные напитки лежали в большом холодильнике. Он взял две банки, поставил перед довольными мальчиками и вернулся к антикварному столу с кучей корреспонденции.

Семь конвертов. Пит отыскал письмо от британского поставщика бронежилетов из кевлара, которые давно ждал. В Швеции таких не купишь. Ходовой товар, не в пример лучше тех, в которых бегают местные полицейские.

Но главное письмо оказалось в самом низу, и это было то, чего Пит ожидал меньше всего. Хотя и знал после вчерашнего, что рано или поздно нечто подобное должно произойти.

Собственно, это была бандероль. В пакете на мягкой подкладке, какие продаются на почте. И адрес напечатан тем же шрифтом, что и записка, прилагавшаяся к «человечку». И снова — ни марки, ни штемпеля.

Питу Кослов-Хоффману

Значит, он проник и сюда, за его укрепленный фасад.

Но кто он? Чего хочет?

Пит бросил взгляд в сторону переговорной. Они сидели там, его любимые мальчики. Каждый в своем мире, бесконечно далекие от того, что ни в коем случае не должно было их коснуться.

Пит потрогал бандероль, надавил пальцами на пакет на мягкой подкладке — толстый. И хорошо заклеенный, не как в прошлый раз.

Внутри только бумаги. Много, а не один листок, которым была обернута ручная граната.

Пит достал из ящика перочинный нож и вскрыл пакет, который был продолжением и в то же время только началом самого кошмарного и головокружительного периода в его жизни.

Пит сразу понял, что это значит.

Документы, к которым никто не имел доступа, — оружие куда более разрушительное, чем граната или пистолет.

Из конверта на мягкой подкладке Пит извлек копии протоколов и рапортов, а также кодовые имена сотрудников, составлявших неофициальную инфильтрационную сеть шведской полиции. Все это существовало в единственном экземпляре и хранилось в сейфе у начальника отдела по сбору информации в полицейском управлении округа «Сити».

Такое казалось невозможным, но именно эти бумаги держал сейчас в руках Пит Хоффман.

Убористо исписанные страницы из черных секретных папок. Детальное описание встреч на заброшенных квартирах и в шикарных современных особняках, каждый раз по новому адресу. В первой колонке кодовое имя. Потом — дата и точное время. И далее вкратце суть информации, которой обменивались сотрудник-осведомитель и его полицейский куратор.

Питу не нужно было особенно вчитываться, чтобы понять, что те страницы, которые он держал перед глазами, были написаны рукой его личного куратора Эрика Вильсона и посвящены его, Пита Хоффмана, скромной персоне.

Речь шла о его вербовке десять лет тому назад.

Там же указывалось и его кодовое имя — Паула.

Именно так его тогда звали, — единственное имя, под которым его знали работодатели из управления. Оно же стало для него прикрытием, после того как Пит Хоффман разоблачил и выдал полиции эту жестко организованную преступную группировку.

В том же сейфе, где протоколы и рапорты, обычно хранилось и настоящее имя осведомителя. Написанное на листке бумаги, оно со дня вербовки лежало в белом конверте, запечатанном красным сургучом. В кипе бумаг на письменном столе Пита Хоффмана обнаружилась и копия этого листка — ответ на вопрос, кем на самом деле был агент Паула.

Даже это.

Пит Хоффман глубоко вдохнул и выдохнул — еще и еще раз.

Доступ постороннего лица к этой информации мог означать что угодно, в том числе и смертный приговор. Потому что мафия, как и любая другая преступная организация, очень не любит, когда в нее внедряются полицейские осведомители. В таких случаях они не пишут заявлений в суд, но действуют на свой страх и риск — немедленно и беспощадно.

Смерть.

Это так просто.

— Что ты делаешь, папа?

Хоффман вздрогнул. Он и не заметил, как Расмус прошмыгнул к нему за спину и теперь стоял, облокотившись на стол и глядя на опасные бумаги.

— А ты, Расмус? Почему не смотришь телевизор?

— Мультики закончились. И «фанта» тоже.

Хоффман поднялся и пошел к двери, осторожно подталкивая впереди себя младшего сына.

— У меня много работы, не нужно мне мешать.

— Но я хотел помочь тебе.

— Эту работу, Расмус, могу сделать только я один. Но… Может, ты хочешь еще «фанты»? И мультик?

— Как еще? А если мама узнает?

— Если хочешь, это будет нашей с тобой маленькой тайной.

Еще одна бутылка «фанты» и новый рисованный мультфильм.

Пит взъерошил волосы на голове Расмуса, потрепал Хюго по щеке и оставил мальчиков в их выдуманном мире ради своего, который казался немногим реальнее.

Кто-то проник в сейф, куда до сих пор никому не было доступа.

Кто-то открыл запечатанный красным сургучом конверт и скопировал его настоящее имя.

Кто-то добрался до протоколов, которые вел Хоффман, будучи полицейским осведомителем в одной из самых жестоких мафиозных организаций.

Пит вдыхал и выдыхал, вдыхал и выдыхал.

Он как раз собирался вложить бумаги обратно в пакет на мягкой подкладке, когда обнаружил еще одну, в самом низу кипы и кое в чем не похожую на остальные. Это была не копия. И не секретная информация из его прошлого. Обыкновенный белый листок с двумя строчками посредине. На этот раз, правда, слов в сообщении было больше.

Мы можем в любое время убить твоих детей.

Мы можем в любое время разоблачить тебя.

Пит Хоффман сел на деревянную скамью на высоком холме, будто забытом застройщиками, стремящимися сгладить и закатать в асфальт любую неровность земли в этом месте. Отсюда прекрасно просматривался школьный двор и окна классных комнат, где занимались Расмус и Хюго.

Из офиса на Васагатан Пит отвез сыновей в муниципальную школу в одном из южных пригородов. Сюда его приглашали на родительские собрания, как на начальную, так и на среднюю ступень. Потому что Расмус учился во втором классе, а Хюго после летних каникул переходил в пятый. Такими большими были их мальчики. Такими зрелыми должны были быть и они с Зофией.

Пит оставил мальчиков возле входа. Хотел обнять на прощанье, но не получилось, — их разлучила хлынувшая во двор толпа школьников, которые на ходу объединялись в группы, сметая все на своем пути. Но Пит нигде не оставил сыновей без присмотра, так же как и Зофию с Луизой. Хуан и Ник — молодые и горячие, но проверенные ребята, которых он когда-то вызволил из тюрьмы. После того как Пит позвонил им однажды ночью, те следовали за его женой неотступно. Как-никак вот уже два раза за последние сутки на него выходил безликий враг, который знал, где находится семья Пита и как кого зовут, демонстрируя тем самым легкость расправы.

И опять эта мысль, как острый нож, — боль врезается в мозг и доходит до сердца.

Кто-то ведь преследует его, охотится за ним.

Но кто он и чего хочет?

Хоффману хотелось кричать.

Покажись, дьявол!

Ждать совсем недолго, сегодня у них четыре урока.

Пит не замечал вокруг ничего, что выводило бы ситуацию за рамки нормальной. Расмус с приятелями метал теннисный мяч в мишени, представлявшие собой отверстия в доске разного размера, — чем меньше отверстие, тем больше очков. Хюго на баскетбольной площадке играл в составе команды из трех человек и беспрерывно прыгал. Оба выглядели счастливыми и ничем не отличались от других.

Именно это и отмечала Зофия каждый раз, когда наблюдала за детьми из окна учительской. Они выглядели нормальными. После стольких лет скитаний, изоляции в семье и отсутствия поведенческих моделей, мальчики смогли стать полноценной частью детского коллектива.

Когда прозвенел звонок, Пит подъехал к выходу. Дети пересекали школьный двор группами и много смеялись и жестикулировали, прежде чем расстаться. Хюго и Расмус задерживались на баскетбольной площадке. Они и не подозревали, что за ними неусыпно следят, и наверняка не пришли бы в восторг от этой отцовской затеи.

— Привет, папа!

— Прыгай в машину.

— Серьезно? Но я всегда возвращаюсь из школы пешком, это будет странно выглядеть.

— Хюго, делай, что говорю. Иначе привлечешь к себе еще больше внимания. Твои приятели ведь уже увидели, что я здесь.

Но его старший десятилетний сын медлил. Наконец решился, поддавшись не столько отцовским уговорам, сколько голосу здравого смысла. Забрался на заднее сиденье рядом с Расмусом и пригнулся, чтобы не слишком бросаться в глаза.

На полпути от дома начались вопросы.

— Зачем, папа?

— Сейчас я вам этого объяснить не могу.

— Сначала ты отвозишь нас в свой офис, потом оттуда в школу. А теперь еще и решил забрать нас на машине.

— Да, Хюго, просто сегодня так надо.

— А если я тебе не верю? Что-то ведь наверняка случилось, если ты вдруг озаботился нашей безопасностью.

Это был Хюго, который в прошлом году прервал их семейный завтрак, потому что почувствовал опасность, о которой, по мнению родителей, ничего не должен был знать. Хюго, который отказывался разговаривать с отцом, после того как тот внедрился в сеть торговцев людьми из Северной Африки, вместо того чтобы вернуться домой, как обещал.

Его старший сын, который знал и понимал так много.

Пит Хоффман съехал на обочину и остановил машину.

— Хюго…

На этот раз ситуация вынуждала его лгать детям в глаза.

— Хюго, я клянусь тебе — никакой опасности. Ничего не случилось. Тем не менее я прошу вас не говорить об этом маме. Я хочу сделать ей сюрприз, и вы мне в этом поможете. Именно поэтому сегодня я забираю вас из школы.

— Что за сюрприз?

— Узнаешь в свое время. Потерпи немного.

На лужайке за домом Зофия смонтировала пляжный зонт — как-никак тридцать градусов. Оба старших брата наперегонки поспешили к коляске с Луизой и налили себе по стакану сока со льдом.

Хоффман озирался и не замечал ничего подозрительного. Это было хорошо. Если он не видел Ника с Хуаном, значит, их не видела и Зофия, и те, кто мог им угрожать. Он сделал знак в воздухе, разрешая телохранителям разойтись до следующего звонка. Поцеловал жену, как всегда два раза, и тоже направился к коляске. Наконец подошла и его очередь подержать на руках Луизу.

Луиза — на этом настоял сам Хоффман. Равно как и на букве Z в ее имени — так же, как у мамы. Дочь зевала, хватая Пита за указательный палец, и казалась ему не вполне реальной. Будто он нашел ее случайно и теперь с минуты на минуту ждал, что кто-то тронет его за плечо и скажет: «Неужели ты не понимаешь, что только вообразил себе все это? Она ничто, ты держишь воздух».

Пит поцеловал дочь в лоб — два раза, как и ее маму.

Щеки такие надутые и такие нежные.

Потом осторожно коснулся пальцами носа, лба, подбородка.

— Пит, что случилось?

Зофия пристально на него смотрела, он отвел глаза.

— Я же сказал вчера — ничего.

— Но, дорогой… прекрати. Я же слышу, как ты дышишь. Скажи мне, что случилось, я все пойму.

Пит молчал. Только не здесь, не на этой лужайке. Но он молчал и потом, на кухне, и в гостиной, где она постоянно заглядывала ему в глаза, — так, чтобы не заметили мальчики. И тогда, когда они разделись и ласкали друг друга особенно страстно, Зофия вдруг остановилась и отстранила его.

— Ничего не получится.

— Но, Зофия, почему?

— Потому что я чувствую, что что-то произошло. Когда ты не здесь, я тоже не здесь. Поговори со мной, Пит.

Только не на этот раз.

Они лежали в постели достаточно далеко друг от друга, чтобы случайно не соприкоснуться — голая кожа к голой коже.

После этого сели завтракать и сосредоточились на том, что накрывали стол, тщательно пережевывали, а потом мыли посуду. Как и до того — чистили зубы, одевались и проверяли пеленки Луизы.

Супруги распрощались чуть заметными кивками. Пит пошел отвозить мальчиков, а когда вернулся, снова кивнул жене.

Оба молчали, пока вдруг что-то не заставило их заговорить.

— Пит?

Зофия скрипнула подвальной дверью.

— Поднимайся наверх.

Он спускался в свой кабинет, точнее, в секретную комнатку с сейфом и оружейным шкафом, но тут же остановился, потому что хорошо знал этот ее голос.

— Да?

Хоффман уже поднимался по лестнице.

— Зофия, ты… — Это прозвучало слишком серьезно.

Зофия села за кухонный стол. Перед ней лежал пакет.

— Это тебе.

Не слишком большой и совсем неприметный. Если не считать знакомых букв:

Питу Кослов-Хоффману

Совсем как в тот раз — печатной машинкой, без штемпеля и обратного адреса.

Именно поэтому они так долго на него глядели, каждый со своей стороны.

— И это пришло… только что?

— Да.

— Но почту не носят так рано.

— Это курьер. Он позвонил в дверь, когда ты спускался.

Зофия смотрела на него. Ждала, что скажет.

Потому что на этот раз отвертеться было трудно.

Именно то, что сейчас лежало на столе, не давало Питу жизни вот уже сутки.

— Что там?

— Я не знаю.

— Ты знаешь, Пит.

— Нет, правда.

Наконец он сказал правду. Пит не имел ни малейшего представления о том, что может быть в этом пакете.

Он так и лежал запечатанный — как символ их обоюдного молчания. А потом подошло время утренней прогулки — под наблюдением одного Хуана, потому что Ник отправился в школу со своим братом охранять Хюго и Расмуса.

Пит дождался, пока она уйдет, выдвинул стул и сел.

Безумие подступало. Или ярость.

Он пригладил пальцами коричневый конверт.

Ощупал — что-то твердое, размером с мобильный телефон.

Пит всегда помнил об осторожности, поэтому отодвинул пакет от себя подальше.

Такое ни в коем случае нельзя открывать здесь, в доме.

Пит сорвал хрустящую упаковочную бумагу, потом защитный рифленый картон.

То, что ощущалось как мобильный телефон, именно им и оказалось.

И опять бумага с анонимными рядами букв, в которую завернут аппарат.

Завтрак с семьей — какая идиллия.

Твои мальчики любят йогурт, и лучше в стаканах, чем в тарелках.

Белый хлеб намазывают маслом и кладут на него два ломтика сыра.

И рюкзаки у них тоже красивые. Особенно красный, Расмуса, — так и сверкает.

Я видел.

Теперь ты знаешь, что мы можем тебя разоблачить.

Убить твою семью.

И мы обязательно сделаем это, если ты не выполнишь одну нашу просьбу.

Ответь, когда позвонят.

Пит Хоффман поспешил в прихожую, где в правом гардеробе лежали латексные перчатки. Выбрал пару и вернулся к столу с мобильником.

Звонок раздался в тот момент, когда Пит поднял телефон со стола.

— Доброе утро.

Они использовали исказитель голоса.

— Хорошо меня слышно? Я все-таки хотел бы, чтобы ты ответил.

Мужчина.

— Итак, еще раз — ты хорошо…

По крайней мере, очень на это похоже.

— …меня слышишь?

Ничего больше установить было невозможно.

— Я тебя слышу, — ответил Хоффман.

— Прекрасно. Тогда буду краток.

Безупречный шведский.

— Мы знаем не только, кто ты есть, но и что ты сделал. Я имею в виду не твои выдумки, а на самом деле.

Ни намека на акцент или диалект.

— Ты вообще у нас необыкновенно способный.

И все время это выверенное, контролируемое ды- хание.

— И теперь мы хотим, чтобы ты развязал небольшую войну.

Пит Хоффман, сколько себя помнил, делал ментальные снимки реальности, в которой находился. Своего рода натюрморты, которые складывал в мысленный фотоальбом, куда никто, кроме него, не имел доступа.

Наблюдения за собственным поведением в отношении окружающих. Зеркало, которое он держал перед собой, чтобы иметь возможность планировать и всегда быть наготове. Он уже не помнил, как и с чего это началось. Похоже, с тех самых пор, как Пит стал осознавать себя.

Таким жизнь вынуждала его оставаться до сих пор.

Всегда быть на шаг впереди, не давать дьяволам застать тебя врасплох.

Если они все равно это сделают, то первым это сделаю я. Если они это скажут, то первым скажу я. Речь, так или иначе, шла о том, чтобы заранее знать, какую дверь нужно открыть и что за ней будет, — качество, благодаря которому шведская полиция именно Питу поручила внедряться в преступные организации. Он выжил и, может, даже усовершенствовал умение оставаться на шаг впереди, предугадывать действия противника и следить за тем, чтобы следующий, ответный ход был лучше.

И вот теперь Пит не понимал ничего.

У него не было ни ментального натюрморта, ни зеркала.

Кто-то выследил его и его семью. Быть может, этот «кто-то» сделал это только сейчас, но Пит не имел ни малейшего понятия, кто и зачем.

Развязать войну? Что это могло бы значить?

С другой стороны, он узнавал modus operandi[3]. В свое время и Пит практиковал нечто подобное, когда нужно было запугать человека. Подтолкнуть, чтобы заставить его действовать, но не открывать сразу все карты. Взять его или ее за шиворот и направить в нужную сторону. Пока человек не начнет думать и бояться, пока не станет достаточно восприимчив для того, чтобы услышать главное — чего именно от него хотят.

Пит взглянул на часы — четверть третьего. С тех пор как он выехал из дома, успел съездить в Багармоссан и выселить пожилую пару, которая пряталась за гардинами и пышным тюлем, потому что осмелилась свидетельствовать против криминальной подростковой банды. Их убежище было передано молодой женщине, которая бежала из семьи, потому что забеременела, не будучи замужем, от мужчины другой национальности. Потом Пит направился в офис на Васагатан, на встречу с представителями компьютерной фирмы из Чисты — постоянными клиентами, которые хотели модернизировать системы безопасности.

Он работал на автопилоте — вот, пожалуй, наиболее подходящее слово для этого состояния. То есть Пит, конечно, заверял, улыбался и обещал, и все звучало не менее убедительно и профессионально, чем всегда. Но мыслями он был совсем в другом месте. С Зофией и Луизой. С Хюго и Расмусом. С теми, кто угрожал ему в анонимных письмах и разговаривал с ним через исказитель голоса. Потому что представлял себе, каков будет следующий их шаг — выборочная жертва, очередной толчок в спину.

И произойдет совсем скоро.

Уже сейчас.

Потому что во внутреннем кармане Пита Хоффмана заверещал мобильник.

— Привет еще раз.

Снова исказитель голоса. И неопознанный номер на дисплее мобильника, который принес курьер, — единственная информация о звонившем.

— Итак, тебе предстоит развязать маленькую войну.

Пит Хоффман погасил свет в офисе, включил сигнализацию, вышел на лестничную площадку и быстро огляделся в поисках камеры. Недремлющее око диаметром в какую-нибудь пару сантиметров, она могла быть спрятана где угодно. Обнаружить ее здесь было так же невозможно, как и на участке вокруг дома в Эншеде или на прилегающей к нему части улицы. Пит приблизился к окну — бесполезно. Обладатель голоса наверняка наблюдал за ним из более уютного места. А может, все-таки стоял у окна в доме на противоположной стороне улицы? Или прятался за одной из припаркованных у подъезда машин?

Интересно, как давно он этим занимается?

— Развязать войну? — повторил Пит в трубку. — Ты говорил об этом вчера. Будь добр, объясни, что это значит?

— Именно то, что я говорю. И ты сделаешь это один, при помощи оружия, которое называется FN BRG-15.

С каждым разом разговор получался все более странный.

Об оружии Пит Хоффман знал больше кого бы то ни было. Как-никак, он все еще был профессионалом в своей области. Но это? FN BRG-15?

Пит слышал об этом автомате, но только то, что его не существует. Его производство так и не было открыто.

— Война? — переспросил Пит. — FN BRG-15? Но это… шутка? Или вы разыгрывали меня с самого начала? Я имею в виду твои — или ваши — письма и игрушку в почтовом ящике…

FN BRG-15 — лучший из автоматов, когда-либо разработанных бельгийской компанией «Фабрик Националь», поставлявшей вооружение в том числе и шведской армии. В противотанковом бою FN BRG-15 не было равных, выпущенные из него пули пробивали броню с километрового расстояния. И вот уже после того как были пройдены все возможные испытания, выяснилось, что серийный выпуск чудо-новинки нерентабелен. Кто-то провел маркетинговые исследования или что-то в этом роде, или вообще ничего не проводил, а просто посчитал на пальцах. Так или иначе, производство FN BRG-15 вообще не было запущено.

— Ручная граната, Хоффман, с этим не шутят. Лично я не смеюсь при виде ребенка, которого разрывает в воздухе на части. Но что, если в боковом кармане красного рюкзака спрятана еще одна игрушка? Мы могли оставить ее там пару дней назад, а твой сын до сих пор так ничего и не заметил. Неудивительно, если учесть, сколько книг он носит. Так что, Хоффман, слушай внимательно и не задавай много вопросов.

Пит понимал, что на самом деле значили эти слова.

На мгновенье ему показалось, что он куда-то прова- лился.

Потому что угроза не была пустой.

В рюкзаке Расмуса лежала еще одна граната, которую он носил из дома в машину, из машины в школу, а из школы снова домой. И сейчас он сидел вместе с ней в классе, среди других детей.

— Черт…

— Тссс… что я тебе сказал? Слушай. Ты должен развязать небольшую гангстерскую войну и сделаешь это с помощью FN BRG-15. Сам решай, с какой группировки лучше начать. Главное, чтобы она… Как бы это поточнее выразиться… Была достаточно влиятельна в криминальном мире. Ты сам их выберешь, а потом позаботишься о рекламе оружия. Уверен, что отлично справишься с этой задачей, с твоими-то связями. Ну, а потом намекнешь, что никто не застрахован, или что-нибудь в этом роде…

На этом искаженный сатанинский голос, с его искаженным видением реальности, завершил разговор, и лестничная площадка погрузилась в мертвую тишину.

Правда, всего лишь на несколько мгновений.

А потом Пит Хоффман сорвался с места.

Он сбежал по лестнице и опрометью бросился на другую сторону улицы, где оставил свою машину. Он не слышал ни визга тормозов, ни сигналов, когда, петляя зигзагами, пересекал автомобильный поток. Отчаяние до черноты в глазах — он-то думал, что изжил это в себе навсегда.

Рюкзак Расмуса.

Было бы разумно для начала связаться с Хуаном и Ником, которые сейчас должны быть где-то возле школы.

Но ручная граната… Он собственноручно должен ее обезвредить, чтобы наверняка избежать жертв.

Машина с визгом обогнула припарковавшееся поперек такси и покатила по Васагатан — быстрее, чем обычно. Вверх к Центральному мосту, потом в южном направлении. Пит отгонял ненужные мысли и образы, которые мешали сосредоточиться. Вместо этого он попытался проанализировать другую часть разговора. Так что там голос говорил об оружии? Слухи, конечно, ходили разные. В том числе и о том, что, вопреки официальной версии, производство автоматов все-таки было запущено. Что покупатели нашлись и заказали десятки тысяч экземпляров, но потом неожиданно дали задний ход. О том, что происходило дальше, толком никто не знал. Но все предположения, теории и даже фантазии сходились в том, что несколько десятков тысяч автоматов пропали бесследно. Время от времени их якобы видели на разных этапах Балканской войны. Или в Южной Америке, в качестве базового вооружения империи наркотических баронов. Или в руках талибов в Афганистане.

Пит не особенно прислушивался к этим разговорам. Но что, если все так и есть? Пятьдесят тысяч крон за штуку — вот последняя цена, по которой шведское правительство закупало куда менее эффективные автоматы Ksp 58. На черном рынке оружие такого типа стоит еще дороже, семьдесят пять тысяч, по самым скромным подсчетам. А эта, куда более продвинутая модель, потянет больше чем на сотню. Питу не требовался калькулятор, чтобы понять, что это значит. Десять тысяч автоматов по сотне тысяч за штуку — это… девять нулей после единицы, то есть миллиард крон.

Где-то возле площади Юльмарсплан поток машин сгустился и вскоре перешел в пробку. Авария — движение на нескольких полосах перекрыли. Машина Пита оказалась зажатой между двумя соседними — бампер к бамперу — и ни малейшей возможности выбраться.

Пит уже подумывал пробежать остаток пути на своих двоих — какая-нибудь пара километров, это не заняло бы много времени. Но прежде всего надо было взять себя в руки и тщательно продумать ситуацию.

Взять себя в руки.

Они толкают его на некие действия. Но стоит им причинить вред его сыну — и Пит вообще ничего не станет делать. Игра будет сыграна. Толкать жертву вперед, не лишая ее мотивации, — таков главный принцип шантажа. Толкать — пока жертва сама не встанет на колени и добровольно не отдастся в их власть.

— Здравствуйте, это папа Расмуса. Неудобно беспокоить вас во время урока, но… скажите, он в классе?

Учительницу звали Мария, и она чем-то напоминала Питу его жену. Возможно, мягкостью характера, которую сохраняла, даже когда на чем-нибудь настаивала. Или тем, что была с Зофией одних лет. Марии страшно не нравилось, когда родители звонили во время урока. Она рассматривала это как покушение на рабочее время, свое и детей.

Так или иначе, на этот раз Мария без возражений передала трубку Расмусу.

— Папа?

Этот голос — само доверие, сама непосредственность и искренность.

— Привет, мой мальчик.

— Мы пишем, папа.

Учительница Мария и весь класс слышали этот разговор отца с сыном. Во всяком случае, реплики Расмуса.

— Что вы пишете?

— Буквы.

— Отлично. Чем больше ты будешь знать о буквах, тем лучше сумеешь ими воспользоваться, когда возникнет такая необходимость. Послушай, Расмус…

— Да, папа.

— Где твой рюкзак?

— Рюкзак?

— Да. Пожалуйста, просто ответь на мой вопрос.

— На вешалке.

— То есть в коридоре?

— Да, обычно рюкзаки висят там. Иначе Ма…

Хоффман представил себе, как его сын косится на учительницу и думает, что той наверняка не понравится, если он будет говорить о ней с папой в присутствии всего класса.

— …ну, в общем, разозлится.

Пит Хоффман облегченно вздохнул. Улыбнулся, почувствовав, как напряжение в груди отпускает.

— Зачем он тебе, папа?

— Я просто спросил. Скоро увидимся, сын. Я встречу вас на парковке возле школы.

— Что, опять?

— Опять.

— Не думаю, что Хюго будет в восторге.

Пит Хоффман дважды поцеловал мобильник, прежде чем распрощаться с Расмусом и дать отбой.

Итак, он должен развязать войну.

Выбрать криминальную группировку.

Только теперь, сидя в машине с опущенными стеклами при тридцатиградусной жаре, Пит начал кое-что понимать.

Оружия такого уровня до сих пор не было на шведском рынке. О чем, в таком случае, шла речь?

Он должен распространить информацию среди других группировок, сделать рекламу.

Именно этого они от него добиваются, но зачем?

Очевидно, кто-то хочет внедриться на рынок оружия в криминальном Стокгольме. Шире — в криминальной Швеции.

И делает это теми же методами, которые приняты в других частях света.

А именно — искусственно создает спрос, которого раньше не было.

Пытается изменить соотношение сил. Хочет быть единственным, кто предложит новый товар.

Пит Хоффман прекрасно представлял себе картину в целом. В последние годы в крупных городах участились случаи применения огнестрельного оружия. Теперь в Швеции из автоматов и пистолетов убивали в пять и ранили в четыре раза больше людей, чем во всех остальных Скандинавских странах, вместе взятых. По числу перестрелок на душу населения в Европе со Швецией могла соперничать разве что южная Италия. И Мексика по числу случаев применения ручных гранат. В те времена, когда и сам Пит Хоффман был частью криминального мира, огнестрельное оружие применялось исключительно во внутренних гангстерских разборках, как правило, молодыми, не в меру темпераментными людьми.

Количество «стволов» постоянно росло, и вовсе не потому, что одни модели устаревали и заменялись новыми. То, что так или иначе проникало в страну, оставалось и продолжало циркулировать. Гангстерская этика предписывала избавляться от оружия по завершении крупного «дела».

К тому же большинство уважающих себя криминальных группировок имело своих собственных поставщиков и свои каналы доставки. В этом плане на рынке все давно утряслось, и видеть новых игроков никто не жаждал.

И вот кто-то пожелал внедриться в уже отлаженную сеть.

И поэтому поручил Питу Хоффману создать спрос, которого не было. Заставить гангстеров, которых до сих пор все устраивало, наращивать вооружение.

Питу Хоффману предстояло изменить соотношение сил путем ввода на рынок нового игрока. Принудить гангстеров закупать неизвестное оружие из опасения, что другие сделают это раньше.

Но кто этот игрок?

Что за команда пытается вклиниться на черный рынок вооружения? И почему они не хотят сделать это без посторонней помощи? Зачем им понадобился Пит Хоффман — аутсайдер, решивший жить честно?

Две «Скорые помощи» и эвакуатор пробудили жизнь в очереди машин, и те послушно и словно спросонья сдвинулись на десяток метров. На ближайшем повороте Питу удалось наконец вырваться из этого безнадежного хаоса.

Он припарковался, заехав правым передним колесом на тротуар, в зоне, предназначенной для школьных такси. Получилось не слишком тактично, но Питу было не до вежливости.

Он сорвался было с места, но тут же опомнился и широким, размеренным шагом через школьный двор направился к низкому побеленному зданию, где занимались младшие классы.

Переступив порог, Пит вдруг осознал, что до сих пор никогда не бывал здесь при свете дня. Родительские собрания обычно проходили вечером, когда в здании не было детей. Теперь же сквозь закрытые двери пробивались голоса, словно искала выхода жизнь, запертая в тесноте кабинетов.

Пит миновал три двери и остановился перед четвертой. Оглядел длинный ряд крюков, на которых висели сумки и рюкзаки двадцати четырех учеников, которые сейчас писали буквы. Над каждым крюком был прикреплен ламинированный картонный щиток. «Расмус» — Пит сразу узнал знакомый почерк, и внутри потеплело. Рядом с именем красовался голубой крокодил в очках и высокой шляпе. Пит, по крайней мере, опознал в этом существе крокодила, который широко зевал, демонстрируя острые зеленые зубы.

Хоффман посмотрел в круглое окно на двери. Учительница Мария ходила между рядами спиной к нему, дети и в самом деле что-то сосредоточенно писали в тетрадях. Как ей одной удавалось удерживать внимание двух дюжин восьмилеток на протяжении такого долгого урока? Пит едва справлялся с одним сорванцом, и то не более пары минут.

Блестящий красный рюкзак был там, где и должен быть — под крокодилом в высокой шляпе. В груди кольнуло — ярость, страх. Если намеки обладателя голоса не беспочвенны, в рюкзаке спрятано смертельное оружие.

Стоит ему сработать — и из двадцати четырех детей, занимающихся в кабинете, не выживет ни один.

Пит расстегнул ремни и откинул крышку. Учебники — пять штук. Разноцветные листы бумаги с математическими примерами. Пенал в красно-желтую полоску «Манчестер Юнайтед» с ярким мячом посредине. Вот и боковой кармашек. Все верно — вот она, округлая металлическая штука. Ручная граната, замаскированная под игрушку с приклеенными пластмассовыми руками и ногами и большим пластмассовым носом над пышными усами.

Почти такая, как в прошлый раз.

Почти.

Потому что теперь это было не просто предупреждение, обладатель голоса или кто-то другой вкрутил на место то, чего недоставало первому человечку.

Пит Хоффман держал в руке полноценную гранату.

— Папа?

Он оглянулся — Хюго. Стоит, уперев руки в боки, и, похоже, совсем не рад встрече с отцом.

— Так я и знал! Я видел, как ты шел через школьный двор. Но что ты здесь делаешь? Зачем?

— Хюго, я…

— Теперь тебе мало поджидать нас в машине. Ты явился за нами сюда! Зачем?

Хоффман сомкнул пальцы вокруг гранаты и медленно завел ее за спину. Главное — не подавать вида. Мальчик не должен ничего заподозрить.

— Сам-то что здесь делаешь? — спросил Пит Хюго. — Разве ты не должен быть сейчас на уроке?

— Я увидел тебя в окно и отпросился в туалет. Отвечай ты, папа, я первый спросил!

Сцена получилась — верх абсурда. Такую Пит точно не желал бы иметь в своем ментальном фотоальбоме. Представить только, как он стоит перед старшим сыном в школьном коридоре рядом с кабинетом, где занимается младший, и прячет за спиной ручную гранату.

— Я привез учебник, который твой брат забыл дома. Ты ведь знаешь Расмуса — вечно что-нибудь забывает. Вы двое неплохо устроились, или как? Учитесь в школе, где работает мама, а когда ее нет — папа на подхвате. Тем не менее забываете…

Хюго опустил руки. Взгляд из сердитого стал огорченным — выходит, он напрасно обидел отца. Пит Хоффман тоже смутился, оттого, что своей вынужденной ложью поставил сына в неловкое положение.

— Я подожду вас в машине, на старом месте.

— Папа…

— Еще несколько дней — и все. Обещаю.

Пит Хоффман наклонился, огляделся по сторонам — якобы желая удостовериться, что за ними никто не подсматривает, — прижал сына к себе и даже осторожно поцеловал в лоб.

Когда Зофия открыла окно в спальне, Пит так и не придумал, что ей возразить. Опасался втягиваться в дискуссию о том, что должен был хранить в тайне. Угроза больше не была пустой, над их детьми и в самом деле нависла смертельная опасность.

И все это имело самое непосредственное отношение к тому, с чем Пит обещал распрощаться навсегда, — к его криминальному прошлому.

Он завернулся в простыню и смотрел в небо. Ночная версия жаркого стокгольмского лета. В церкви пробили часы — три удара. Интересно, в какой? Откуда легкий ночной ветерок донес эти звуки?

Зофия сопела рядом — рука на его плече, нога, обычно касавшаяся его бедра, обвивает его колено. Губы приоткрыты, как всегда. Она из тех, кто дышит во сне ровно — независимо от обстоятельств и места нахождения. Питу оставалось только завидовать такой невозмутимости, для него, очевидно, невозможной. Сам он спал беспокойно, метался в постели, просыпаясь от малейшего звука или света. Или — все чаще, как и в эту ночь, — не спал вообще.

Еще некоторое время — до следующего удара часов — Пит наслаждался ее теплом, а потом встал. Половина четвертого — расслабиться так и не получилось. Тело, каждой жилкой умолявшее о сне, так и не пришло в согласие с головой, которая гудела от беспорядочных мыслей.

Пит поцеловал жену в щеку и осторожно откатился на край кровати. Яблоневый сад полнили утренние птичьи звуки — острый, как иголки, щебет синиц, заливистая трель черного дрозда.

Жизнь как будто продолжалась.

В смежной комнатке спала Луиза, — на спине, обхватив пальцами деревянный столбик кроватки, в которой когда-то спали Хюго и Расмус. Расмус ровно сопел в своей комнате, — на левом боку, совсем как Зофия. Как будто таким образом доверяясь тому, кто непременно его защитит.

Хоффман закрыл окно в спальне сына — здесь на это не требовалось ничьего разрешения. Потом проделал то же самое с вентиляционным окошком в комнате Хюго. Если младший брат во сне больше походил на мать, то Хюго спал, как отец — разметавшись по мокрой от пота простыне, отбросив на пол смятую подушку и постоянно ворочаясь с боку на бок.

Внутренняя лестница меньше скрипит, если двигаться вплотную к перилам. Пит смотрел под ноги, опасаясь растоптать пластмассовых человечков, которых Расмус выстроил в прихожей в непостижимом для непосвященных порядке. Отключил сигнализацию и сел на кухонный стол со стаканом воды. Глотнул — по телу разлилось ледяное блаженство. На столе лежала газета с воскресным кроссвордом, которые Зофия решала один за другим, чтобы расслабиться.

Пит придвинул газету к себе, в утренней тишине бумага зашуршала неожиданно громко. Зофия любила, когда муж подвигал к ней стул, чтобы помочь заполнить последние пустые клетки. Но сейчас у Пита ничего не получалось. Нужные слова ускользали, буквы не стыковались. Наверное, Расмус справился бы лучше.

Пит выглянул в окно на пробуждающийся сад.

Там был мир покоя и гармонии — полная противоположность тому, с которым приходилось иметь дело Питу.

Итак, некая преступная группировка имеет доступ к несуществующему автомату и хочет утвердиться на рынке оружия с его, Пита, помощью.

Черный, с коричневым отливом, дрозд шмыгал в кроне яблони и щебетал специально для Пита. Большая синица взлетела с лужайки, уступив место коростелю, который высматривал в траве не то насекомых, не то дождевых червей. Понятный, правильный мир.

Пит Хоффман хорошо знал криминальный Стокгольм, с которым, так или иначе, был связан большую часть своей сознательной жизни. И он никогда не слышал об этой влиятельной организиции. А ведь они не только располагали самым совершенным оружием, но имели поддержку среди высшего руководства полиции. Иначе как объяснить появление сверхсекретных документов в его офисе? Немногие в управлении имеют доступ к такого рода бумагам, в самом сердце полицейского ведомства.

Пожалуй, только один из знакомых ему сотрудников.

Одно дело — сражаться с полицией, Пит занимался этим на протяжении многих лет.

Совсем другое — с криминальным миром, этому Пит посвятил примерно столько же времени.

Но чтобы с самого начала одинаково противостоять и тем и другим… Это чистое безумие, почти самоубийство.

Пит налил еще один стакан. На этот раз глоток ледяной воды ожег не так сильно.

Чертов телефон, от которого он так хотел избавиться и который был вынужден повсюду носить с собой, зазвонил, как только Пит с мальчиками вернулся из школы. Он не ответил. Поздно вечером сигнал повторился. Зофия посмотрела раздраженно, но воздержалась от бесполезных вопросов. И вот около половины второго ночи, одновременно со сдвоенным ударом церковных часов, когда надежда уснуть еще не была окончательно потеряна, поступило первое сообщение.

Пит ожидал этого. Перед тем как лечь, перевел мобильный в беззвучный режим, чтобы не разбудить Зофию. Легкого жужжания было вполне достаточно.

Мы следим за тобой. Знаем, где ты находишься, в каких комнатах спят твои дети.

Ты же не имеешь ни малейшего представления о том, где находимся мы. Поэтому будь добр, не игнорируй наши звонки.

Чуть позже, почти в три утра, пришло продолжение.

Проблемы со сном? Завтра будет легче. Покой вернется, когда будешь знать, где взять оружие и как именно его использовать. Выполни наше маленькое поручение, и мы позаботимся о том, чтобы твоя прекрасная семья чувствовала себя в безопасности. Чтобы ни с кем из них ничего не случилось. Сделай что положено — и все будет как раньше.

Ты тоже считаешь, что дрозд поет лучше всех остальных?

Пит достал мобильник и еще раз открыл сообщение. Что нового он хотел вычитать из него на этот раз, пару часов спустя? Или надеялся высмотреть между строк что-то такое, чего не разглядел раньше? Нет. Эти слова значили то, что они значили. Мы тебя видим. Мы все время рядом с тобой. На этот раз речь шла не об использовании его богатого криминального опыта. И даже не о том, чтобы взорвать его семью. Потому что Пит знал, — и им было известно, что он знает, — что ручная граната имеет три уровня предохранения и ее практически невозможно пустить в ход по неосторожности. Во-первых, нужно оттянуть кольцо. Во-вторых — поднять предохранительную скобу. Наконец, выдвинуть вперед рукоятку. Поэтому, даже обнаружив «игрушку» в боковом кармане рюкзака, крайне маловероятно, чтобы Расмус смог самостоятельно ее запустить. Очередной шаг шантажистов — вот что это значило. Последний толчок в спину, после которого жертва упадет на колени и сделает все, что от нее требуется. Или решится принять последствия угрозы.

Но они рассуждали и действовали так же, как делал бы это и сам Пит на их месте.

И угрожали старыми протоколами, которые хранились в сейфе его полицейского куратора Эрика Вильсона.

Эрик?

Эта мысль пришла ему в голову впервые.

Неужели Эрик прислал эти бумаги, пострашнее любого оружия?

Нет.

Питу Хоффману не было необходимости ни углубляться в эту мимолетную мысль, ни опровергать ее. Он просто знал, что такого не может быть. Потому что после десяти с лишним лет работы на грани жизни и смерти Эрик оставался одним из двух полицейских, которым Пит доверял. И это следовало понимать буквально — в учреждении с тридцатью тысячами сотрудников остальные двадцать девять тысяч девятьсот девяносто восемь так и не удостоились его доверия.

Тем не менее жертва и шантажисты понимали друг друга с полуслова.

Они мыслили так же, как он. То же касалось задания, которое они ему поручили.

Потому что примерно таким же способом и сам Пит когда-то хотел уничтожить одну из преступных группировок. А именно, применив оружие, которого нет больше ни у кого в криминальном Стокгольме. И произошло это много лет назад, совсем при других обстоятельствах.

Тогда он внедрился в один мотоклуб, считавшийся в полицейском управлении одим из самых опасных. Постепенно сделался там своим, как вдруг стал замечать признаки недоверия и подозрительности. Эрик Вильсон был не только его полицейским куратором, но и близким человеком, с которым Пит, помимо информации, делился радостями, печалями и страхами. Хоффман хорошо помнил эту их встречу. Эрик поделился с ним своими соображениями по поводу того, как выжить полицейскому агенту среди бандитов, которые наконец поняли, кто он есть на самом деле.

Боже мой.

Неужели все это оттуда?

За окном все так же заливался дрозд, а на кухонном столе лежала газета с кроссвордом.

И только Питу Хоффману вдруг все стало ясно. А именно: выявились истоки ситуации, в которой до сих пор неизвестная криминальная организация угрожала расправиться с его семьей.

Так вот почему они выбрали именно его.

Они добрались до сейфов с секретными документами, скопировали старые протоколы и прислали ему, чтобы дать понять.

Они вдохновились его идеями, записанными в бумагах Эрика Вильсона, чтобы утвердиться на стремительно расширяющемся рынке нелегального оружия.

То есть это он сам, агент Пит Хоффман, — кодовое имя Паула, — всему причиной. Это он много лет тому назад подсказал им способ, как легко вывести из игры сильного конкурента и буквально одним движением изменить расстановку сил.

Хоффман почти не сомневался, что все понял верно. Тем не менее поднялся и направился к внутренней лестнице, чтобы спуститься в подвал. Там хранились копии, присланные два дня назад в его офис. Пит набрал код на двери сейфа, нащупал на верхней полке связку убористо исписанных бумаг из секретных полицейских папок. Он так и не перечитал их как следует, после того как вскрыл пакет. Смысл послания был ясен и без этого.

— Они ходят за мной по пятам, Эрик. Задают вопросы, на которые у меня нет ответов.

— Сколько у меня времени?

— Счет пошел на дни. Может, на часы. Ты должен вытащить меня отсюда.

— Так сразу не получится.

— Оба мы знаем, что произойдет, если они меня разоблачат. Они убьют Расмуса. Потом Хюго, Зофию. Последним меня. Именно в такой последовательности — от младшего члена семьи к старшему.

Пит прислонился к сейфу и медленно опустился на пол, пролистывая бумаги.

— Что, если я не успею?

— Ты должен успеть, Эрик.

— И все-таки… Твои планы?

— Я их уничтожу. Весь чертов мотоклуб — одним ударом.

— Я серьезно, что ты думаешь делать?

— Слушай, Эрик. Это и есть мой план.

Он быстро нашел, что ему нужно. Уголок листка был загнут, как будто отправитель хотел обратить внимание Пита именно на это место.

— Значит, так, Эрик. Мне пришлось попотеть в последние дни. Ночами, когда мои насторожившиеся друзья из мотоклуба спали сном праведников, я уезжал в гараж в Альбю, где конструировал самую большую автомобильную бомбу, какие только знала эта страна. Два метра шириной. «Дюнамекса»[4]на нее ушло порядком, но ты знаешь, что добыть его сегодня не проблема. Далее корабельная пластина плюс полсотни коробок болтов М16 — и дело в шляпе. Сейчас, пока мы с тобой здесь беседуем, эта штука ожидает своего часа на грузовике с платформой — из тех, что разъезжают по городу с рекламой стриптиз-клуба. Она спрятана за щитом — лучшего места не придумать. Я арендовал эту машину и припарковал в пятидесяти метрах от их штаб-квартиры. Идиот нашел бы забавным, что я выбрал именно рекламу обнаженки. Я активирую ее, когда захочу. При помощи одной только пентиловой трубки, электрической зажигалки и пары мобильников.

Этого будет достаточно, чтобы изрешетить стены, можешь не сомневаться. Я не оставлю никому из них ни малейшего шанса.

— То есть ты… о чем ты говоришь?

— О том, что, если полиция не может защитить собственных сотрудников, сотрудникам приходится защищаться своими силами.

— То есть… Боже мой… Полиция не давала тебе задания конструировать оружие массового уничтожения. Ты хочешь развязать войну, да? Прекрати немедленно! Убери ее, слышишь?

— Уберу. Но только после того, как я и моя семья будем в безопасности. После того как ты вызволишь меня отсюда, Эрик.

Шесть лет назад. И каждое их слово было записано на диктофон, а потом перенесено на бумагу, в соответствии с инструкциями.

— Ты мой лучший агент и продержался больше остальных. Когда ты раньше преступал закон, я закрывал на это глаза. Потому что в наших интересах было, чтобы ты продолжал работать. Но это… Ты зашел слишком далеко.

— Убийство пятидесяти человек не входит в мои намерения, Эрик. Я всего лишь должен показать им, что могу это сделать. Если меня к тому вынудят.

— Дело не только в том, что ты зашел слишком далеко. Это я позволил тебе слишком многое, по какой-то мне самому непонятной причине.

— Непонятно здесь только то, что до меня до этого никто не додумался. Как на самом деле просто изменить расстановку сил. Выбить конкурента. Завоевать территорию.

Самая страшная катастрофа для любой банды — узнать, что конкуренты добрались до супероружия, которое до сих пор было только у них одних. Взять тот же мотоклуб — весь криминальный мир в курсе, что они проводят еженедельные сборища по средам, в половине седьмого, в своей штаб-квартире. И не за бронированными стенами — в чертовом оловянном бункере, который я могу разнести на кусочки за какую-нибудь пару секунд.

У «Ангелов ада» своя штаб-квартира, у «Саутсайда» своя, но законы-то везде одинаковы.

Мы же в Швеции, понимаешь? Я могу позвонить в любой комитет по градостроительству, и они покажут мне все планы и чертежи и дадут сфотографировать, потому что это ведь открытая информация. И там будет все — потолки, ширина стен. Это доступно каждому, Эрик. И мы с тобой, как полицейские, мы просто обязаны проявить к этому интерес. Смотри на это проще. Загляни в новое помещение «Бандитос» и убедись — там нет и намека на пуленепробиваемую защиту. Для этого они слишком ленивы. Тем не менее до сих пор ничего подобного не происходило.

Собственно, кому это было нужно? Зачем? Но я тебе говорю, Эрик. Если я захочу развязать войну по-настоящему, я уничтожу их в одиночку. Одним движением руки.

Просто установлю свое секретное оружие и заведу будильник. И вот, когда они соберутся там, внутри, наведу прицел при помощи внутренней камеры и воспользуюсь дистанционным управлением.

Пит Хоффман хорошо помнил те дни и ту встречу. Вечный панический страх и очистительная сила адреналина. Читать эти протоколы, строчка за строчкой, было все равно что просматривать альбомы со старыми фотографиями. Иногда Пит делал это с Расмусом и Хюго, которые от души смеялись, глядя на молодого папу. Чужак — вот кого сам Пит видел на этих снимках. Очень молодой человек, не имеющий ничего общего с Питом Хоффманом, которым ему, конечно, когда-нибудь предстояло стать. Пит терялся в его присутствии и опускал глаза. Потому что чувствовал, как пристально этот шести-семи-двенадцатилетний незнакомец его разглядывает.

И вот эти записи, которые Пит только что вернул на верхнюю полку сейфа, тоже имели отношение совершенно к другому человеку. Но от этой версии самого себя Пит уже не мог отвернуться. Как ни пытался сделать это — она снова и снова силой возвращала его к себе.

Шаг за шагом Пит Хоффман пожинал то, что было посеяно агентом Паулой.

Он запер сейф, потом дверь в секретную комнату и гардеробную, наконец, в кабинет и подвал. На кухне вскипятил воду в старом, облупившемся чайнике, от которого никак не решались избавиться, потому что купили в день переезда в этот дом. Налил себе большую чашку и добавил растворимый кофе.

От усталости Питу хотелось упасть на стену.

Так или иначе, он ждал этого всю свою сознательную жизнь.

Смерти.

Разоблачения.

Того, что его тайны всплывут наружу и его семья станет мишенью.

И вот теперь пришло время выбора.

Выполнить задание или отказаться и ждать расправы, потому что для мафии привести угрозу в исполнение — вопрос чести.

Он снова посмотрел на разворот газеты, которую Зофия оставила на столе, взял карандаш. Зофия, конечно, все понимала. Она вообще чувствовала и понимала больше его. Пит насчитал девять незаполненных клеток в разных углах кроссворда. Нет, это невозможно. Потому что у него все еще не было ответа на главную головоломку с двойным дном. Пит никак не мог понять, что сейчас для него значит это слово, которое крутилось в голове, не давая себя поймать, и будто смеялось над ним.

Пустота в голове — как эти клетки.

Пит встал, сам не зная зачем, потянулся к серванту между холодильником и плитой и вытащил коробку с салфетками, одну из которых развернул поверх газеты. Затем карандашом провел прямую линию и механически расчертил салфетку на квадраты. Они тянулись цепочкой, так что верхний слева доходил почти до угла салфетки. Пит пририсовал еще одну цепочку, под первой. А потом еще одну, совершено не осознавая, зачем это делает.

Расчертив салфетку, он принялся заполнять квадраты. Это оказалось не так просто, потому что карандаш был тупой, а клеточки слишком близко подходили к краю. Тем не менее первое слово легло на бумагу будто само собой.

Выжить — двенадцать букв.

Ф-О-Н-Е-Т-О-Г-Р-А-М — М-А

Следующий ряд получился не таким ровным, но с меньшим числом клеточек большего размера.

Выжить — семь букв.

И на этот раз Пит знал ответ:

П-Е-Р-Е-Е-З-Д

Питу понравилась эта головоломка, и он продолжил. Мысль работала на удивление ясно.

Иногда с первого этажа доносились звуки — сопение или бормотание во сне. За окнами становилось все светлее, и большая чашка кофе на столе постепенно опустела.

Выжить — четыре буквы:

Л-И-Ц-О

Выжить — девять букв:

Д-Е-Т-О-Н-А-Т-О-Р

Выжить — восемь букв:

Г-Л-У-Ш-И-Л-К-А

Выжить — одиннадцать букв:

Л-О-К-А-Л-И-З-А-Ц-И-Я

Выжить — девять букв:

К-Р-И-П-Т-О-К-О-Д

Бестолковое занятие — автоматическое вычерчивание букв — на глазах обретало смысл.

Перед Питом лежал готовый план действий.

В общих чертах он составился еще тогда, когда Пит обнаружил гранату в руке младшего сына, и обретал форму по мере роста угрозы.

И вот сейчас наконец все встало на свои места.

Больше никакого криминала.

Отныне и навсегда Пит ни на кого не работает, будь то мафия или полиция. В свое время он успел послужить и той и другой стороне и здорово влип. И вот сейчас они хотят продолжения.

Потому что с мафией, как и с полицией, всегда срабатывает один и тот же принцип — тиски быстро сжимаются, не оставляя ни малейшего шанса вырваться.

Пит сделал выбор в пользу отказа от выбора.

Он не будет выполнять никаких заданий и не будет ждать расправы.

Пит поцеловал Луизу в живот — и пальцы, сжимавшие кроватный столбик, расслабились. Поцеловал Расмуса в лоб, так что тот ничего не заметил. Поцеловал Хюго — тот открыл безумные глаза, но тут же снова закрыл и ткнулся носом в подушку.

Пит склонился над Зофией, положил ладони на ее виски и держал так, пока она не проснулась.

— Пит?

— Прости, что разбудил.

— Но… ты одет? Который час?

— Четверть пятого.

София рывком приподнялась, взбила кулаком подушку.

В спальне было еще светлее, чем на кухне. Бесполезно опускать жалюзи, когда окна открыты.

— Мне нужно уладить кое-какие дела. Сегодня не жди.

— Ты уезжаешь? Сейчас?

— Пока меня не будет, ни ты, ни дети не должны выходить из дома.

Зофия смотрела на него.

Она ничего не понимала и в то же время понимала все.

— Это связано с пакетом, который принес курьер, ведь так? Со звонками на мобильный, на которые ты не отвечаешь? С игрушкой, которую Расмус нашел в почтовом ящике и которую ты у него отобрал, так и не объяснив почему?

Она уже говорила ему об этом.

О том, что Пит — некогда заправский лжец, который лгал ей изо дня в день так, что она ни о чем не подозревала, вдруг разучился это делать. И здесь Зофия была права. Ложь, как и любое другое дело, требует практики, иначе теряешь хватку. И у Пита все проходило гладко, но только пока ложь была частью его самого.

— Два человека следят за домом. Они профессионалы своего дела, поэтому ты их не видишь. Если что-то пойдет не так — немедленно звони мне.

— А дети… что мне им сказать…

— Я люблю тебя.

Он поцеловал жену в лоб, и больше она ни о чем не спрашивала.

Потом спустился по лестнице, да так, что не скрипнула ни одна ступенька. В прихожей не сбил ни одного пластмассового человечка.

Мобильник завибрировал уже на выходе, сигнализировав поступление третьего сообщения.

Чуть позже мы разъясним подробности твоего задания.

Оружие за наш счет. Время и место — в следующем СМС.

Итак, ему нужно уладить кое-какие дела.

В кармане брюк лежала смятая бумажка с кроссвордом. Точнее, с планом действий, который предполагал не просто бегство, но бегство с семьей. А значит, ко всему прочему, следовало позаботиться и о том, чтобы было куда бежать.

Подробности — чуть позже.

Пит Хоффман и раньше знал, что это срочно, но лишь теперь понял насколько.

Он завел машину, припаркованную возле ржавых ворот.

Зофия была на последнем месяце беременности, когда они переехали в этот дом.

Пит помнил, как она хихикала и как он сам прыскал и хихикал в ответ, когда они рука об руку входили в эти ворота. Собственный дом — большое дело. Оба чувствовали, что только теперь все начинается по-настоящему.

До утреннего часа пик и пробок оставалось несколько часов, и Пит без помех катил по Нюнесвеген в направлении центра столицы.

Он привык быть на шаг впереди противника — и вот теперь оказался на шаг позади.

Именно поэтому его временем располагали те, кто ему угрожал, и Пит должен был вернуться домой не позже, чем они объявятся снова. Оставаться там весь вечер и ночь. А если получится немного солгать — на этот раз он подготовится лучше, чем тогда, с Зофией, — то, возможно, и до следующего утра. То есть целые сутки. Но не более того. За это время нужно успеть все подготовить. И тогда Пит снова будет на шаг впереди этой безликой группировки, чьи длинные руки простираются до святая святых полицейского управления.

Сегодня он оделся как обычно и будет придерживаться привычного маршрута. Тот, кто наблюдает за ним перед компьютером, подключенным к камере, ничего не заподозрит.

И это первый пункт его плана — исчезнуть, чтобы измениться. Вряд ли его противники имеют доступ к камерам помимо офиса на Васагатан и особняка в Эншеде, но Пит решил минимизировать риск преследования. Поэтому он спустился в гараж под «Глобеном» и оставил мобильник, по которому должен был им отвечать, на пассажирском сиденье, а сам пересел в красную «Вольво», которая всегда стояла там на долгосрочной парковке. От «Глобена» Пит направился в гараж под площадью Медборгенплатсен, где сменил красную «Вольво» на синий «Фольксваген», а оттуда — в гараж под Осэгатан, где его ждал черный «Опель».

По Седерледен он выехал на мост Сентральбрун, а потом через туннель на Кюнгсгатан. Столица не успела пробудиться по-настоящему, поэтому Пит быстро миновал Стюреплан и Хюмлегорден и выехал на Вальхаллавеген, к больнице, которую королева другой эпохи окрестила «приютом Софии».

Доктор, мужчина за пятьдесят, который в другие дни работал совсем в другой больнице, уже поджидал в условленном месте — на краю парка Лилльянскуген, как можно дальше от главного входа. Мужчины обменялись рукопожатиями, — не без некоторой настороженности, поскольку видели друг друга впервые. Бок о бок по массивной каменной лестнице поднялись в отделение, называемое фониатрической клиникой в Эстермальме, где им предстояло провести наедине ближайшие несколько часов.

Просторный кабинет, куда доктор привел Пита, был разделен на две секции. В первой, меблированной под обычный офис, стоял стол со стулом и двумя выключенными компьютерами. Во второй, где бил в глаза холодный, яркий свет, оказалась маленькая операционная, со столом на колесиках и чем-то похожим на стоматологическое кресло.

Доктор включил один из компьютеров, установил на столе микрофон на штативе и выкатил из гардеробной еще один стул.

— Присаживайтесь, прошу. Для начала нам нужно хоть немного познакомиться.

Безымянные — это про них.

На белом докторском халате отсутствовал бейдж, у пациента не было больничной карты.

— Мне уже сообщили, что вы спешите и что готовы заплатить за срочность и анонимность.

Пит Хоффман запустил руку в карман брюк, где обычно носил «чертов мобильник», и вытащил увесистую пачку купюр.

— Пересчитайте.

— И не подумаю, — махнул рукой доктор. — Доверие — вот что нам нужно в первую очередь, если его между нами еще нет. Или как вы считаете?

Хоффман положил деньги на стол рядом с микрофоном.

Двести тысяч крон в изрядно потрепанных долларовых купюрах. Когда-то он носил их в сумке, которую взял с собой в адскую командировку к соленому морю, омывающему берега Северной Африки. Разумеется, эта пачка не была там единственной. Всей суммы его семье с головой хватило бы на много лет.

Но доктор медлил принимать деньги, и тогда Пит Хоффман перегнулся через стол и вложил пачку в его руку.

— Это то, за чем вы сюда пришли. Теперь я хочу получить то, за чем пришел я.

У доктора на носу были очки как будто совсем без дужек. Он был вынужден придержать их пальцем, когда помещал купюры в потертый портфель, прислоненный к блестящему столу на колесах.

— В таком случае я хотел бы услышать от вас несколько слов.

Доктор кивнул на микрофон. Это в него должен был говорить Хоффман.

— Каких слов?

— Любых. Мне нужно как минимум двадцать секунд.

Пит Хоффман склонился над микрофоном, а доктор кликнул на картинку на мониторе. Она выглядела как обычная сеточная диаграмма. Шкала в левом верхнем углу показывала громкость в децибелах, в нижнем — высоту голоса, в герцах.

— Говорите, что вздумается, — еще раз пояснил доктор. — Для меня важно только, как это звучит.

Пит Хоффман молчал. Наверное, со стороны это выглядело смешно, но в голову и в самом деле не шло ни единой фразы. Что, собственно, должен говорить человек, открестившийся от собственного прошлого, не желающий быть узнанным теми, кто может его услышать?

— Когда начнете, я буду записывать. Прошу…

— Фонетограмма.

Пит поднял глаза на доктора. Тот кивнул, призывая продолжать.

— Переезд. Лицо. Детонатор. Глушилка. Позиция. Криптокод. Фонетограмма. Переезд. Лицо…

Конец последнего слова Хоффман проглотил.

— Достаточно?

На мониторе проступил мерцающий узор. Это выглядело, как географическая карта, — множество точек, соединенных линией, ограничивающей территорию страны или остров в размеченном на квадраты море.

— Что вы такое говорите? Я выслушал множество начиток, поверьте, и не припомню ничего подобного.

— Это кроссворд, который я разгадывал сегодня утром. Вы же велели говорить, что вздумается.

— Я помню, — кивнул доктор, — но, к сожалению, этого недостаточно. Нужно, чтобы вы говорили нечто… более привычное, что ли. Лучше цельными предложениями, чтобы я мог уловить базовый тон. Можете, к примеру, рассказать мне какую-нибудь историю, описать свой дом, детей, если таковые есть. Что-нибудь повседневное, обычное.

И Пит Хоффман сделал это. Он провел доктора по дому, по которому начинал скучать, стоило переступить порог. Только изменил имена и переврал кое-какие факты.

— Отлично, отлично… — подбадривал доктор. — Значит, две дочери?

— Две дочери и новорожденный сын.

Очертания острова на мониторе менялись.

— Отлично, — подытожил доктор. — Теперь у нас есть с чем сравнивать. У вас очень низкий голос, и вы, конечно, это знаете. Это я на всякий случай предупреждаю. Некоторые пациенты не представляют, как звучит их голос со стороны, поэтому потом не видят изменений.

Хоффман кивнул. Он знал, что у него очень узнаваемый голос. Именно поэтому и пришел сюда — выбора просто-напросто не предоставлялось. Все нужно было менять — голос, внешность, движения… Все, что называется особыми приметами и позволяет распознать человека.

— То, что голос низкий, даже хорошо, — продолжал доктор. — Мы отрежем нижние тона, они исчезнут. Хочу напомнить еще раз, — на всякий случай, чтобы мы друг друга поняли, — изменения, которые мы хотим внести, состоят в переносе голосовой позиции по шкале вверх, и они необратимы. После того как я растяну голосовые связки и посильней их натяну, чтобы увеличить частоту колебаний, ваш голос изменится раз и навсегда. Это будет мужской голос, но более высокий. Обычно такие операции проводятся под наркозом.

У Пита Хоффмана не было времени на наркоз.

После недолгой, но жаркой дискуссии доктор без бейджика согласился на местную анестезию. И пациент, который на протяжении всей операции лежал на койке и пялился в потолок, оставался в полном сознании, когда ему вскрывали шею и сближали хрящи в гортани.

Следующая дискуссия проходила при помощи карандаша и бумаги, пока свежие надрезы зашивались и фиксировались медицинским скотчем. Доктор требовал, чтобы пациент лег на обследование после операции. Хоффман, на листе с больничным логотипом, возражал, что на это нет времени и он должен покинуть клинику как можно скорее.

Когда пересели за стол и Хоффман снова заговорил в микрофон, оба смогли убедиться, как изменилась диаграмма на размеченном сеточкой мониторе. Точки описывали совсем другую кривую, с совершенно новым диапазоном голоса и уровнем базового тона.

— Если вы сейчас отправитесь домой, я ни за что не отвечаю, так?

— Так.

— Вечером можете поесть, как обычно. Но не забывайте слегка наклонять голову вперед. Говорить первые дни тоже старайтесь как можно меньше. А это для профилактики инфекций.

Доктор протянул Питу баночку с таблетками, оба встали.

За дверью, выходившей в больничный двор, занималось теплое утро и щебетали птицы.

— Я сжал вам щитовидный и кольцевидный хрящи. После таких операций первые недели две бывает трудно глотать. — Доктор чуть заметно улыбнулся, поправил воротник белого халата. — И что касается пения, вы не сможете делать это, как раньше. Ваш диапазон сузился на пару тонов. Но такая срочность, это ведь не ради пения, правда?

Поток машин на улице уплотнился, но до обычного будничного сумасшествия было далеко. Еще пара перекрестков, короткий отрезок по улице с односторонним движением, совсем короткий по пешеходной улице — и Пит снова въехал в туннель. И далее все пошло в обратном порядке — мост Юханнесбрун, повороты на Сёдермальм и Скантюнн.

Поверни он направо сразу после Рингвеген, обнаружил бы пару очень неплохих мест на парковке возле Кларион-отель, остававшихся свободными еще каких-нибудь тридцать минут назад. Пит выключил мотор, взял телефон и вошел в Гугл. Итак — продажа квартир. Пита интересовали предложения в южных пригородах, пять — самое большее десять километров от их нынешнего дома в Эншеде.

Он почти не смотрел на цену, равно как и на количество комнат, необходимость ремонта, наличие балкона или камина. В приоритете были бетонные конструкции, отлитые на месте. И стены не меньше пятнадцати сантиметров толщиной, какие невозможно прострелить из ручного оружия.

Таковы были главные требования. Пит листал страницы, где сотни и сотни объектов недвижимости группировались по географическому принципу. Интерьеры, созданные одними и теми же дизайнерскими фирмами, практически не различались.

Пит не видел ничего более-менее подходящего.

Другим его приоритетом была звукоизоляция, поэтому Пит обращал особое внимание на первые этажи зданий пятидесятых годов постройки. Пятьдесят третий, пятый, восьмой — было бы то, что надо. Пит выбрал в общей сложности семь квартир, из которых по крайней мере в четырех балки настила были полыми. Именно такие дома подходили ему лучше всего.

Пит прокашлялся, попробовал новый голос. Похоже, все в порядке. Не такой низкий и узнаваемый, как раньше, — как и говорил доктор. Пит набрал номер. Короткий разговор с женщиной из управления городским строительством подтвердил его предположения. В интересующих его домах балки перекрытий были полыми. То есть потолки, стены, полы представляли собой воздух, обрамленный тремя сантиметрами бетона и еще двадцатью двумя сантиметрами песка и прочей звукоизоляции с каждой стороны.

Пит попросил женщину выслать ему чертежи и сообщил электронный адрес.

Потом ерзал на сиденье, пока долгожданный щелчок не сигнализировал поступление сообщения.

Открыл вложенный файл. Крутил страницы и так и этак, увеличивая и уменьшая, монтируя друг с другом чертежи более чем шестидесятилетней давности.

Объект был идеален.

Квартира не только располагалась на первом этаже, но и непосредственно над бомбоубежищем, представлявшим собой еще одно потенциальное укрытие.

Маклеру было чуть за пятьдесят — черный костюм с неровными белыми полосками и улыбка словно с рекламного буклета. Бывают такие маклеры, которые хотят походить на успешных адвокатов или членов совета директоров, собравшихся для фотосессии за столом переговоров в крупном банке. Они полагают, что это внушает доверие клиентам. Сконец, судя по говору, он сидел в углу довольно просторного элегантно меблированного офиса и выглядел значительно старше своих коллег.

— Просто фантастическое расположение, этот район пользуется большим спросом. Магазины, школа — все рядом. И потом… вот, смотрите… паркет в «ёлочку», даже на кухне… обратите внимание на старый счетчик — черный бакелит, он так и висит в прихожей. И это будет первое, что вы увидите, как только переступите порог.

— Я приехал сюда, чтобы купить эту квартиру.

Пит Хоффман откинулся на спинку кресла и досадливо отмахнулся от леденцов с логотипом маклерской сети, которые предложил ему мужчина в черном костюме.

— И я хочу сделать это прямо сейчас.

— Мы устраиваем открытый смотр на выходные, таково желание продавца. Торги, понимаете? Спрос превышает предложение, в такое уж время мы живем.

— Сколько?

— Но… вы что, не хотите даже взглянуть?

— Сколько, я спрашиваю.

Хоффман пролистал рекламные буклеты с логотипом компании, задержав взгляд на фотографии бакелитового счетчика, который заботил его так же мало, как и близость продовольственных магазинов.

— …ваш продавец, он может подписать контракт прямо сейчас?

— Прямо сейчас?

— Именно так.

Маклер улыбнулся еще шире. На его передний зуб налипло что-то зеленое, похожее на травинку. Возможно, кусочек фирменного леденца. Хоффман не знал, насколько удобно будет сказать ему об этом.

— У меня серьезные намерения, просто я действительно спешу. Вы ведь не хотите, чтобы я встал и ушел, оставив вас без самых легких за всю вашу карьеру комисси- онных?

Маклер запустил пальцы в вазочку с леденцами и как будто задумался. Когда он начал жевать, Хоффман услышал хруст.

— Но… в объявлении указана только начальная цена, — объяснил маклер, как только оправился.

Он впервые осознал реальность предстоящей сделки, которая, конечно, означала комиссионные, но и переговоры тоже. В любом случае, куда веселее, чем указывать фотографу, что и под каким углом лучше снимать и как ретушировать. А потом еще обзванивать любопытных, оставивших номера телефонов в списке заинтересованных лиц, не будучи ни в малейшей степени заинтересованными.

— Пять миллионов сто девяносто пять тысяч крон — стартовая цена. Но если я позвоню продавцу и попрошу его отменить смотр и торги, боюсь…

— Шесть миллионов.

— Шесть?

— И еще полмиллиона, если я смогу въехать сегодня вечером.

— Шесть с половиной?

— Если подпишем контракт прямо сейчас и я получу ключи не позже двух часов пополудни.

Как видно, маклер был из тех, кто краснеет от волнения. На этот раз пятнами пошла даже шея.

— Но продавец все еще там живет, — объяснил он. — Завтракает или перекусывает на кухне, пока мы с вами здесь беседуем и рассматриваем снимки. И заявиться к нему прямо сейчас, без предупреждения…

— Семь миллионов, — перебил маклера Хоффман. — И последние пятьсот тысяч ваши. При условии, что стол, с которого они уберут тарелки по окончании завтрака, и постели, в которых они только что спали, — все как есть останется мне.

Спустя полчаса Пит Хоффман покидал заставленную под завязку парковку под окнами офиса с готовым контрактом в кармане. Если улыбка и сошла с лица услужливого маклера, то лишь на какое-то мгновенье, когда клиент передал ему сверхурочные полмиллиона в двух потертых конвертах. Но сделалась еще шире и, возможно, фальшивее, когда к этим двум конвертам Пит присовокупил третий, с дополнительной сотней тысяч крон, за быстрое и профессиональное завершение сделки.

Полезно иметь при себе наличные. Когда-то Пит Хоффман покидал Северную Африку с дорожной сумкой, полной потертых банкнот.

Большую часть суммы удалось «отмыть», используя старые связи, на различных банковских счетах. За услуги старые друзья брали двадцать процентов. Часть тех запасов до недавнего времени хранилась в сейфе, о существовании которого не знала даже Зофия.

От маклера Пит направился на парковку под «Глобеном», где уже стояла его машина, на пассажирском сиденье которой остался «чертов мобильник». Три пропущенных вызова и одно сообщение.

Обмен произведем сегодня ночью.

Ты получишь оружие, а мы твою семью.

Обратный обмен состоится, как только выполнишь задание.

Если не справишься — не состоится вообще.

Подробности позже.

Приманка, ложь, но она требовала ответа. Они не должны были слышать его новый голос, поэтому оставалось СМС.

Где и когда именно?

Я согласен на ваши условия.

Положив «чертов мобильник» на прежнее место, Пит вернулся в «Опель» и направился в сторону Сёдермальма.

Салон, где его светлые волосы и брови выкрасили в заметно более темный цвет, располагался на Сконегатан. Владелец магазина оптики в угловом доме на Гётгатан помог выбрать линзы, после чего глаза Пита из серых сделались карими. А возле Хорнстюле, примерно где Лонгхольмсгатан встречается с Хёгалидсгатан, Пита уже ждала хозяйка маленького ателье, которой предназначалось осуществить следующий пункт плана.

Маска, покрывавшая все лицо, кроме нижней части носа, была нежно-розовой и приятно холодила кожу. Легко давила на глаза под опущенными веками, отчего казалось, будто ты заперт в темной комнате. Пит вспомнил, как в первый раз, около семи лет тому назад, эта процедура вызывала у него приступ клаустрофобии. Но причин не доверять мастеру не было, тем более что большую часть рабочего времени хозяйка ателье занималась актерами в театрах и на съемочных площадках.

Она хорошо знала, что делает, именно поэтому Пит и выбрал ее.

И еще потому, что она никогда не спрашивала зачем.

Вот и эта жижа, похожая на мокрую глину, — альгинат, который стоматологи используют для изготовления слепков. Мастер наложила его слоем толщиной в сантиметр и теперь размазывала по лицу. Спешила — нужно было успеть, пока жижа не затвердела. Пальцы так и танцевали вокруг его глазниц, на щеках, на лбу. Гипсовые полоски мастер нарезала заранее и теперь только опустила в воду и наложила поверх альгинатной маски — пусть впитываются. Легкое жжение — все, как она говорила. Хотя не такое уж и легкое. Гипсовые полоски стали теплыми с наружной стороны, она чувствовала это пальцами. Когда все застыло, постучала костяшками по каркасу и ловко сняла, словно смахнула.

Перед глазами Пита Хоффмана замелькала первая версия его нового лица.

— Я еще…

Он сделал движение подняться, одновременно кивая вглубь салона.

— …тебе нужен?

У нее была хорошая улыбка — настоящая, теплая, не то что у маклера.

— Ты знаешь.

— Я имел в виду сейчас?

Цемент, которым она поливала маску, тоже будет жечь, полчаса спустя застынет, а потом она снимет альгинат вместе с гипсовыми полосками и положит на стол очередную его, Пита, версию. Он уже знал это. Равно как и то, что мастер предпочитала, чтобы он оставался в салоне до конца, пока она совершенно не будет уверена, что сможет закончить работу без него.

— Ты сегодня на взводе, Пит, это слишком заметно. Я имею в виду, ты всегда такой, когда сюда приходишь, но сегодня… ты просто какой-то загнанный.

Чтобы менять человеческую внешность, нужно видеть чуть глубже, или как?

Потому что внутреннее и внешнее — две стороны одной медали и должны соответствовать друг другу.

— Загнанный, ты права. Ну так что, я могу идти?

Она снова улыбнулась. Пит непременно потерялся бы в этой улыбке, если бы не был так загнан. И если бы улыбалась не она, а кто-то другой, кто по крайней мере хуже его знает.

— Иди. Я позвоню, если что-нибудь понадобится. Увидимся через десять часов.

Пит успел открыть входную дверь, когда его догнал ее голос:

— Две складки над глазами?

Он обернулся:

— Отлично.

— Нос — немного кривоват, на сторону. С большими ноздрями…

— Превосходно придумано.

— И еще я думаю… не помешала бы одутловатость… Двойной подбородок, брыли… как насчет небольшого живота?

— Спасибо.

Время близится к полудню, а движение на улицах все еще оставалось относительно спокойным. Пит переехал старый мост возле Сканстюля и мимо Сёдра Хаммарбюхамнен продолжил путь в восточном направлении.

Он экранировался, заслонился, потому что только так и мог это вынести.

Дальше, дальше — только бы ничего не чувствовать.

Стоит убрать защитные экраны — и он не сможет за себя поручиться. Стоит Питу сейчас достать из внутреннего кармана мобильник, позвонить Зофии, Хюго или Расмусу и услышать голос кого-нибудь из них — как он тотчас даст слабину и все полетит к черту.

А потому вперед, только вперед.

Район назывался Тюльбакеном и был частью округа Гамла Сикла. По лестнице Пит поднялся на подковообразную площадку, отыскал нужный подъезд. Квартира номер 37. Зеленый балкон за такой же зеленой живой изгородью крайний слева. Пит узнал его по рекламной брошюре из маклерского бюро. Грязновато-желтый «козырек» — и гирлянды с круглыми фонариками, свисавшие, словно нагруженные плодами ветви облетевшего дерева. Пит вошел в подъезд и достал ключи — для новосела жест почти символический.

Бронированная дверь. Нижний и верхний замки — корпус класса 7, цилиндры класса 6 — все, как и обещал мелкий шрифт объявления о продаже.

Пит щелкнул замком, вошел в прихожую. Еще какую-нибудь пару часов назад здесь бродили люди — пили кофе, ждали, когда освободится туалет, и глазели в окна, высматривая знакомых. Кровати — одна двуспальная и две простые — остались застеленными, как и договаривались. Луизе первые месяцы придется спать с мамой. Кухонный стол со стульями, даже угловой диванчик в гостиной и телеэкран, чтобы Расмусу и Хюго было чем заняться первые дни.

Все чисто, прибрано. На верстаке две связки ключей с бирочками — «подвал», «веранда», «постирочная». И запах — их запах. Не то чтобы неприятный, просто особенный. Его имеет каждая семья, но чувствуют только посторонние. Пит спросил себя, как пахнет со стороны его семья — сам он, Зофия и дети?

Дом без пуленепробиваемого бетона, но во всем остальном просто находка. Если обнаружатся стены недостаточной толщины, Пит сам укрепит их защитной оболочкой. На заднем сиденье машины и в багажнике лежит тепловой пистолет, ящик с инструментами, полимерный пластик и ламинат. В прихожей придется добавить еще одну дверь из пластика — куда сподручнее, чем везти сюда цельную плиту весом в несколько тонн. Тонкий слой пуленепробиваемого стекла выдерживает атаки даже с наиболее сложных для защиты углов. Несколько лет тому назад Пит уже приобрел что мог у русского производителя, специализировавшегося на такого рода пластике — вакуумном сплаве разных материалов с обычным стеклом. При толщине двадцать пять сантиметров этот сплав выдерживал автоматную очередь.

Итак, сначала дополнительная дверь в прихожей. Потом — укрепить балконную дверь и все окна.

Пит вышел на лестничную площадку и выбрал места для установки семи камер наблюдения — крохотных, почти незаметных глазу. Странно, но то, что в одной ситуации представляет собой угрозу, может стать защитой в другой. А еще в четырех местах он разместит детонаторы — мины замедленного действия, приводимые в действие при помощи мобильника.

Наконец он подошел к самому главному — гардеробу в одной из спален.

Убегать, отгораживаться — это работало только до поры.

— Привет.

В конце концов, она была совсем рядом.

— Здравствуйте. Кто…

— Это я, Пит.

Молчание, полное недоумения.

— Что с твоим голосом? Ты простудился? Такое чувство, что тебе трудно дышать.

— Я все объясню при встрече.

Пит пытался определить, где она находится. Ловил фоновые звуки и знал, что Зофия делает то же самое — вслушивается и пытается понять, что происходит вокруг Пита.

— Завтра, как ты написал в записке?

— Может, раньше. Я надеюсь на это, хотя точно не знаю.

— Где ты?

— Не так далеко.

— Что ты там делаешь?

Она давно поняла, что-то случилось, но, как и в прошлый раз, все «что» и «почему» Пит будет держать при себе.

— Я не могу сказать тебе этого… пока.

— Что с твоим голосом, Пит? Может, помехи на линии? Мне перезвонить?

Она дома, именно так это звучало. Приглушенное урчание холодильника на заднем фоне и как будто скрип лестницы под чьими-то ногами.

— Как Расмус, Хюго, Луиза?

— Все как обычно, Пит. Хюго в школе, сегодня у него много уроков. Расмус у соседей, играет в футбол. Луиза спит.

Вот теперь все стихло — ни холодильника, ни шагов. Только ее медленное дыхание.

— А ты, Зо?

— Что «я»?

— Мы ведь справимся со всем этим, как думаешь?

— Пит, что…

— Ну конечно, мы справимся, Зо.

Она выдвинула стул, похоже, на кухне. Он догадался по звукам — ножки слегка царапали пол.

— Думаю, да.

Больше они ничего не говорили. Пит два раза поцеловал трубку. Зофия сделала то же самое, прежде чем завершить разговор.

Как всегла — четное число раз.

Магазин стройматериалов располагался в километре отсюда.

Именно туда Пит и отправился за хорошим формовочным аппаратом. А также за шуфельной лопатой, гипсокартоном, клеем, саморезами, шпаклевкой и банкой белой краски.

Кроме этого, он купил латунную деталь, чем-то напоминающую педаль от пианино, и ручку для выдвижного ящика. Погрузив все это в машину, снова вернулся в магазин и купил кусок фанеры, который решил положить в качестве «ложного дна» в гардеробе.

Вернувшись в дом в Тильбакене, первым делом спустился в подвал. Дыша плесневелым воздухом, миновал ряды соседских кладовок, хорошо оборудованную постирочную и сушилку. Бомбоубежище располагалось в дальнем углу, за массивной дверью с двумя металлическими колесами — одно внизу, другое вверху, — чем-то напоминавшими рули на автомобиле. Пит повернул их одновременно по часовой стрелке, пока запирающие поршни с тяжким вздохом не покинули свои крепления.

В доме, где вырос Пит, тоже было бомбоубежище. Их высотка, в нескольких милях к югу от города, строилась по известной программе, которую политики называли «Программой «Миллион» — отдельную квартиру каждой семье», а народ окрестил «жильем для отвержен- ных».

Отверженность — но тогда Пит не понял бы этого слова. В его лексиконе не существовало специальных понятий для обозначения потерянности, безнадежности и вечного беспокойства, потому что это была его единственная жизнь и другой он не знал. Он учился выживать и бороться. Хотел стать частью чего-то большего, вместо того чтобы быть отверженным. Бомбоубежище в высотном доме заменяло детскую площадку, куда мальчишками они убегали из квартир, а потом гасили все лампы в глухом помещении без окон и играли в прятки или волшебную пе- щеру.

Первый поцелуй, первый алкоголь, первая сигарета — самые дорогие воспоминания юности были связаны у Пита с бомбоубежищем.

Переступив порог помещения за массивной дверью, он оказался под одной из спален в только что купленной квартире, а именно в той, где стояла двуспальная кровать. Если верить чертежам из управления городским строительством, по крайней мере. Хоффман проверил запасной выход, стены, потолок — все выглядело в точности так, как он рассчитывал.

На обратном пути он приклеил скотчем два рукописных объявления — одно на лестничной площадке и другое возле зеркала в лифте, в которых сообщал, что он, новый жилец, будет вынужден немного поработать пилой и молотком в своей квартире и просит прощения за возможные неудобства.

Затем перенес все купленное в магазине стройматериалов в квартиру, положил на пол в спальне и открыл гардероб, который имел раздвижную дверь и полностью занимал стену, разделявшую гостиную и кухню.

Внутри было пусто, как и следовало ожидать. Только вешалки с приглушенным стуком бились друг о друга. И этот запах, который сохранился здесь лучше, чем где бы то ни было. Потому что человеческий запах, проникая из пор кожи, задерживается в одежде и постепенно пропитывает стенки и дно гардероба.

Пит взял маркер, опустился на колени и на дне гардероба начертил круг, размером с крышку колодца.

Формовочный аппарат работал как ударная дрель, только с напильником, Пит довольно ловко орудовал им в тесном закутке и быстро выпилил круг на дне гардероба и точно такой же ниже, в тонкой бетонной прослойке между спальней и подвалом. Воздух, песок, а потом опять двадцать сантиметров воздуха. Песок Пит выгреб шуфельной лопатой в ведерко, которое позаимствовал в постирочной. Под песком и прочим мусором открылся второй слой бетона, такой же тонкий, в который и вгрызлась, отплевываясь, формовочная машина.

Готово. Он прорубил пол насквозь. Пит запустил руку с мобильником в круглую дыру, осветил фонариком голые бетонные стены.

Затем по лестнице поспешил в бомбоубежище, с потолка которого глядел на него огромный круглый глаз. Заклеил дыру гипсокартоном, зашпаклевал, закрасил белой краской, набросав песка для маскировки. Собрал с пола строительный мусор в ведерко.

Теперь снова в квартиру, к гардеробу. Сверху дыра тоже не должна быть заметна.

Пит выпилил подходящий по размеру прямоугольный кусок фанеры и прикрепил деталь, похожую на педаль от пианино, к одной из его коротких сторон. Теперь ручка от выдвижного ящика, которую так легко спрятать за дверцей. «Ложное дно» должно лежать свободно, подниматься за ручку от ящика и потом вставать строго на место. Пит проверил — все сработало. Дно гардероба не вызывало ни малейшего подозрения.

Пит остановился перевести дух, — впервые за последние несколько часов.

Медленно вдохнул и выдохнул несколько раз, прикрыл глаза.

Так.

Теперь, похоже, все в порядке.

Только так они и смогут в случае необходимости незаметно покинуть квартиру.

Пит перекусил кофе и булочками с корицей в кафе возле транспортной развязки на Хаммарбювеген. Потом купил еще две чашки кофе, на вид совершенно одинаковые, и выбрал окольную дорогу на Бьёркхаген и Черторп, чтобы избежать послеполуденных пробок. Припарковавшись возле хорошо знакомого здания в Багармоссене, — которое не менялось, сколько Пит его помнил, — поднялся в лифте на восемнадцатый этаж, в тесную «однушку» за опущенными жалюзи.

— Привет, Энди… кофе?

— Спасибо, не откажусь.

— Ты ведь любишь с молоком, верно?

— У вас хорошая память, босс.

Хоффман протянул теплый бумажный стакан, который рослый охранник сгреб огромной лапищей, не отрывая глаз от мониторов, передававших изображения с восемнадцати камер наблюдения.

— Все спокойно?

— Какой-то пьяный шутник помочился в подъезде восьмого номера. Возле десятого пару часов назад сцепились две собаки. Рано утром молодая дама из двенадцатого отхлестала по щекам парня, похоже, возвращались из кабака… В общем, да, босс… все в порядке.

Пит Хоффман опустился в углу на то, что сыграло роль свободного стула, — нераспакованный ящик с тем, для чего так и не нашлось места, и допил последнее из своего бумажного стакана. Прокашлялся. Попробовал говорить как можно более низким голосом, но охранник все равно заметил разницу.

— Это аллергия — не заразно, — успокоил его Пит. — Охрип немного — вот и все.

— Понимаю, босс. Эта пыльца — сущее наказание. И еще трава, которую они стригут каждое утро… Я весь исчихался.

Хоффман кивнул и покосился на монитор, где в реальном времени пожилая пара мыла окно с наружной стороны. Мужчина на клумбе балансировал со шваброй в руке, а женщина через полуоткрытое окно гостиной давала ему советы.

Хоффман и охранник улыбнулись друг другу. Приятно осознавать, что не одному тебе приходится жарко.

— Я ведь к тебе по делу, Энди, — сказал Пит.

— Я слушаю, босс.

— Мы немедленно запускаем еще одно убежище.

— Еще?

— Семь новых камер. Я хочу, чтобы ты подсоединился к ним сегодня же вечером и проверил, все ли в порядке.

— Какой подъезд?

— Это не здесь, в Тальбакене, Гамла Сикта.

— Не понял.

— Дело важное и срочное. Как всегда, впрочем.

— Но… что, если там что-нибудь случится? Я имею в виду… до сих пор наш главный козырь состоял в том, что все они здесь, на одном пятачке. И если там действительно что-нибудь произойдет, боюсь, я не смогу бросить этих троих ради…

Ложь. На самом деле Пит нисколько не потерял хватки, одна Зофия видела его насквозь.

— Одинокая женщина чуть за сорок. Трое детей, два мальчика, десяти и восьми лет, и девочка-младенец. Убежище высшего класса. Утром я звонил в коммуну Нака, и они дали добро. Так что все как обычно. Я уже укрепил окна и двери, камеры на местах. Ночью помогу им переехать. Для вас с Карлосом и Биллом все остается как раньше. Плюс один монитор — только и всего.

Он был по-прежнему голоден, энергия так и истекала из тела. Поэтому остановился на автобусной парковке перед магазином 7-Eleven возле Хорнстюла, перекусить сосиской-гриль с некрепким пивом. Потом взял еще одну сосиску, с дополнительной порцией горчицы, и покосился на часы. Прошло почти десять часов с тех пор, как Пит покинул маленькое ателье в угловом доме.

На этот раз он вошел с черного хода. Поднялся по лестнице на Боргаргатан, пересек внутренний двор и нырнул в подъезд, ближайший к Хёгалидсгатан, где она уже поджидала его с улыбкой, в которой Пит непременно утонул бы, если бы располагал временем.

В общем, мастер выглядела довольной.

— Присаживайся, примерим.

Откуда ни возьмись появился столик на металлических колесиках, озлобленно визжавших, как и всегда.

— Мне показалось, на этот раз нужны более радикальные изменения… Или я не права?

— Ты совершенно права. Потому что обычно мне этого не нужно, но на этот раз — да.

На верхней столешнице лежало четыре заготовки.

— Я была вынуждена работать отдельно с каждой частью, так лучше получаются детали. Но я сделаю все возможное, чтобы тебе было проще.

Она махнула рукой в сторону того, что должно было превратить Пита в другого человека.

— Одна для правого глаза, одна для левого и еще одна для носа. А эта большая — для подбородка и щек и захватывает низ шеи. Так будет проще отследить, если что-то начнет отставать.

Мастер начала с ближайшей заготовки, осторожно подняла со столика то, что издали походило на кусок человеческого тела.

— Я предпочитаю работать с желатином, как ты знаешь, но сейчас для него слишком жарко. На этот раз, как и обычно, я понятия не имею, для чего тебе все это нужно, но предполагаю, что твои дела будут связаны с некоторой физической активностью, что увеличивает риск того, что желатин просто-напросто расплавится.

Пит понимал, что в обычных случаях знание цели маскировки — одно из главных условий ее работы. Что для нее естственно расспрашивать об этом клиентов, но только не его.

Он улыбнулся:

— Твой муж случайно не полицейский?

Она улыбнулась в ответ:

— Нет, но то, что для вас реальная жизнь, для него художественный вымысел.

— То есть?

— Он драматург. Считает себя таковым, по крайней мере. Так мы и познакомились, по работе…

— В таком случае я отвечу на твой вопрос утвердительно. Да, маскировка будет связана для меня с некоторой физической активностью.

Мастер переводила взгляд с заготовки на Пита и обратно, как бы прицеливаясь. Потом прищурила глаза и решительно приложила деталь к коже.

Несколько раз Питу доводилось наблюдать весь процесс от начала и до конца, поэтому он имел представление о том, как она работала в его отсутствие, формируя ловкими пальцами его новую идентичность. Мастер будто возводила перегородку из глины вокруг подбородка, скулы или кончика носа, в которую наливала гипс и немножко средства для мытья посуды и чего-то еще, — Пит так и не запомнил всех названий. Как только смесь застывала, мастер разрушала перегородку и снимала слепок, на который потом ориентировалась при лепке деталей.

— На этот раз я заменила желатин силиконом, — продолжала она. — У него множество недостатков, но в нашем случае это лучшее. Преимущество в том, что силикон хорошо выдерживает жару, но он может затвердеть, вот что плохо. Поэтому я немного поэкспериментировала, подмешала кое-какие компоненты, чтобы сделать его более эластичным. Теперь будем держать пальцы, Пит, чтобы твоей коже это понравилось.

Она попросила его прикрыть глаз и приклеила Питу второе веко, складчатое и обвисшее. Потом кривоватый нос с увеличенными ноздрями, два рыхлых дополнения к щекам и такое же к подбородку.

— Я уже имею представление об оттенке твоей кожи, поэтому на этот раз рискнула покрасить сразу. И вот теперь…

Ее лицо отразило облегчение.

— …именно, Пит, стыки. Их почти не видно, но я все-таки подретуширую спиртовой краской… Вот теперь порядок.

Хоффман потянулся за зеркальцем на нижней полке столика, но мастер хлопнула его по руке и покачала головой.

Значит, еще не время.

— Я знаю, как ты не любишь рубашки, и все-таки успела в бутик H&M возле Хорнсплан как раз перед самым закрытием. Вот смотри… Размер EхL, думаю, хватит места и для твоего нового живота, который ведь должен соответствовать лицу.

«Живот» она достала из полиэтиленового пакета на полу, повесила Питу на шею за ремень и зафиксировала при помощи застежки на спине. К «животу» прилагались серые брюки и легкая голубая рубашка с длинными рукавами.

— Теперь ты настоящий банкир, — подытожила она. — Рубашка и костюм больше идут твоему новому образу, чем потертые джинсы и футболка с охотничьей жилеткой. К тому же, как бы я ни прилаживала подбородок и щеки, малозаметный шов на стыке все-таки остается. И ты будешь постоянно о нем думать — вот что хуже всего. Воротник рубашки, Пит, скроет все, что бы ни случилось.

Последним раундом оказались усы, изготовленные из натурального сырья и того же оттенка, что его свежепокрашенные волосы. Мастер наклонила голову Пита чуть набок и распределила клей между верхней губой, носом и обратной стороной усов. Приложила, осторожно надавила кончиками пальцев.

— Стык будет за носогубной складкой, — пояснила она. — Он незаметней, когда совпадает с естественными неровностями кожи.

Ну вот, теперь пора.

Мастер выкатила ростовое зеркало из-за вешалки в углу ателье и поставила его перед Питом, получившим наконец возможность заглянуть в глаза себе другому.

— Обещай время от времени проверять и перепроверять. Одно неосторожное движение — и все может отклеиться. Особенно вокруг глаз. Да и вокруг рта тоже… Это беспокоит меня больше всего. Я дам тебе клей. Только промокни — этого будет достаточно. Усов это тоже касается, они могут отставать над уголками губ.

Пит Хоффман смотрел на незнакомца в зеркале.

Незнакомец в зеркале смотрел на Пита.

Он.

И в то же время не он.

Темные волосы, усы. Карие глаза. Кожа на лице висит там, где только можно. Старый, потрепанный жизнью человек.

Пит протянул руку, приветствовав мужчину в зеркале.

Тот приветствовал его в ответ.

— Через два дня, Пит, повторный визит. Если, конечно, хочешь, чтобы и дальше ничего не было заметно. У меня осталась заливка, я сделаю еще, про запас. Все это будет лежать и ждать тебя. Когда придешь в следующий раз, мы применим эффективное средство для снятия маски и приклеим все заново. Вся процедура займет не больше времени, чем сегодня.

Мастер смотрела на него.

Она действительно смотрела.

Проверяла каждую складку, точку на новой коже.

Выдернула из усов пару плохо окрашенных волосинок.

Попросила повернуться на триста шестьдесят градусов, потом еще и еще.

Кивнула — она была довольна.

Потом улыбнулась и пожелала удачи на прощанье, а Питу подумалось о том, как здорово было бы остаться с ней навсегда.

Теперь он другой человек, с другим лицом и другой жизнью. И он действительно очень спешит. Потому что только теперь, в новом образе, у Пита появилась возможность нанести ответный удар. Приблизиться к шантажистам и вырвать у них из рук агента Паулу.

Он снова переменил машину, на этот раз на ту, в которой утром уехал из дома в Эншеде. В ней Пит и направился в кафе, где с чашкой кофе и «чертовым мобильником» на столе дожидался обещанной весточки. Он успел выпить три чашки, заедая итальянскими булочками, прежде чем в половине одиннадцатого поступило сообщение.

Широта 59.279751.

Долгота 18.229393.

Между камнем и сдвоенным муравейником.

Полметра вглубь.

Заберешь около полуночи.

Пит Хоффман вошел в Сеть. Открыл карту в Гугле. Место с указанными координатами находилось в нескольких милях к югу от столицы, неподалеку от Сальтшёбаден и Фисксетры. Предстояла небольшая прогулка по лесу, точнее, национальному парку. Это там они зарыли оружие.

Он будет играть по их правилам. До поры, по крайней мере. Сделает вид, что выполняет их задание, и неожиданно ударит в спину.

Дорога на машине заняла двадцать минут, а потом беспрерывное электрическое мигание сменилось влажным полумраком хвойного леса, а бешеное движение абсолютным покоем.

В одной руке Пит держал GPS и карманный фонарик, другой катил тачку, петляя между раскидистыми ветками и замшелыми камнями по лесной тропинке. Несколько раз споткнулся о корни, но сумел сохранить равновесие и зашагал быстрее.

Именно в таких местах большая часть криминального Стокгольма предпочитала хранить оружие. В радиусе пары-тройки миль вокруг столицы насчитывались сотни подземных арсеналов. Гангстеры охраняли их, словно сокровищницы, многие банды ставили на «стволы» свои фирменные клейма. В случае необходимости торговцы откапывали нужное количество «Вальмеров» модели Р99 или «калашниковых», а потом снова закапывали в ожидании следующих заказчиков, которым приспичило немного «пострелять».

Пит остановился, проверил GPS. До озерца под названием Книпстрескет оставалось не так далеко. Имея карманный фонарик, не составит труда отыскать большой камень и муравейник на северо-восточном берегу. Вскоре Пит оказался перед участком свежевскопанной земли и, прежде чем расчехлить лопату, проверил, хорошо ли надвинут капюшон. Те, кто наблюдал за участком, не должны были видеть его новое лицо.

Лезвие лопаты с размаха вгрызлось в грунт.

Сотня тысяч крон за штуку — значительно дороже, чем то, что циркулирует по городу.

«Глок» — здесь их целый ящик, не меньше десяти-двенадцати тысяч. АК-47 — они были по двести евро в самом начале контрабанды на Балканах, а сейчас в Стокгольме по двадцать тысяч крон. Даже по двадцать пять, по данным на вечер субботы. А значит, найдется идиот, который заплатит все тридцать. Есть спрос — есть и предложение. Цена растет пропорционально уровню стресса.

Но это пустяки по сравнению с тем, что лежит несколькими дециметрами глубже.

Сейчас в обороте намного больше оружия, чем в то время, когда Пит был при деле. И перестрелки случаются гораздо чаще. Но, как и тогда, случайные прохожие редко становятся их жертвами. Это гангстеры взрывают и грабят друг друга, наркоторговцы делят рынки сбыта, пока политики вещают об ужесточении мер и наращивании тюремных сроков. Хотя что сроки… Люди вооружаются, потому что вынуждены делать это. Спасать себя, лишая других жизни.

Ну, вот.

Лопата ткнулась в деревянный ящик, обернутый полиэтиленовым пакетом.

Пит Хоффман опустился на колени, смел ладонью землю и поднял ящик из ямы. Он был продолговатый, тяжелый. Под крышкой — FN BRG-15 — автомат, которого не существовало.

Боже мой, но он лежал здесь.

Он существовал.

Мощнейший из автоматов, при помощи которого анонимные торговцы оружием хотели внедриться на шведский рынок, и его, Пита Хоффмана, выбрали себе в помощники.

Развяжи войну — велели они. Встряхни их хорошенько — вот что это значило. Нарушь равновесие, заставь мафиозные структуры скупать оружие из опасения, что первыми им обзаведутся противники.

Пит погрузил ящик на тележку. Расчистил от камней и земли крышку следующего, в котором оказались трехногие подставки, и еще одного, с боеприпасами.

Хоффман уже возвращался к машине, когда мобильник снова зазвонил. Они не спускали с него глаз, и здесь тоже.

— Итак, ты их нашел.

Снова искаженный голос. На этот раз довольный, почти радостный.

— Теперь мне хотелось бы, чтобы ты приступил к главному. Немедленно. Наш с тобой договор вступает в силу. Мы следим за твоей семьей… мало ли, что может с ними случиться. Наш договор вступает в силу. Выбери банду, развяжи войну. Как только рекламная кампания нашей продукции будет запущена, мы оставим твою семью в покое. Оригиналы документов, подтверждающих твое шпионское прошлое, также будут переданы тебе. Тем самым мы закроем эту тему, раз и на- всегда.

Пит должен был что-то ответить, но не этим голосом. Тянуть время — вот все, что ему оставалось.

— Плохая связь, — быстро прошептал он.

Дал отбой, но они перезванивали, снова и снова. Только на трассе, остановившись на краю кювета и выйдя из машины, Пит решился возобновить разговор. Здесь было достаточно оживленно, чтобы его голос потерялся среди фоновых шумов.

— Что случилось?

— Проблемы с мобильником. Не было связи… Мне нужно время, чтобы выбрать подходящую группировку. Понимаешь… я в довольно щекотливом положении… слишком много тайных врагов.

— Время?

— Сорок восемь часов.

— Двадцать четыре.

— Мне нужно…

— Двадцать четыре, и ни часом больше. Это не обсуждается. Действуй — и получишь семью и бумаги. Нет — мы отправим документы в одну из банд, где ты работал на полицию, и они тут же начнут отстрел, с самой младшей, как ее… Луиза?

Некоторое время Пит Хоффман стоял на обочине трассы, провожая глазами проносящиеся мимо автомобили. Все куда-то спешили, он тоже. И сейчас его путь лежал туда, где шантажисты ни в коем случае не хотели бы его видеть. Да и не должны были.

Обладатель искаженного голоса полагал, что знает, как Пит выглядит. Что в таком случае оставалось делать Питу?

Изменить внешность.

Они думали, что Пит бросился выполнять их поручение. Что в таком случае ему оставалось делать?

Идти своей дорогой.

Наконец, они полагали, что Пит держится на расстоянии. Что это могло значить для Пита?

Подойти как можно ближе.

Хоффман в последний раз за день сменил машину. Взял напрокат японскую на бензозаправке «ОК» возле Вестерторпа. Там же оставил свою собственную, с «чертовым» мобильником на пассажирском сиденье. Сейчас он выжидал удобного момента на одной из улиц позади своего дома в Эншеде — достаточно близко, чтобы видеть, и достаточно далеко, чтобы оставаться невидимым.

Отсюда он слышал дрозда и размышлял, та ли это самая птица, что разбудила его сегодня утром? Пит пришел к выводу, что да, та же самая. Похоже, она живет у них в саду.

Все тело болело.

Пит хотел быть с ними. Делать уроки с Хюго и Расмусом, купать Луизу в маленькой ванночке и обнимать Зофию.

Это потом, когда все будет кончено.

Соседка, с которой они время от времени перекидывались словом-другим через забор, прошла мимо машины с собакой на поводке, — рыжий ирландский сеттер. Кивнула Питу, как незнакомцу.

Рядом припарковалась пара — родители одноклассницы Хюго. Проезжая мимо Пита, заглянули в окно его машины, ни единым жестом не выдав, что узнали.

Когда на первом этаже — сначала в гостиной, потом в прихожей и на кухне — погас свет, Хоффман открыл сумку и вытащил протезы. Минут через тридцать Зофия уложит детей, и второй этаж, с туалетом и их общей спальней, тоже погрузится в темноту.

Пит не любил протезы, с которыми только и ощущал себя инвалидом. Он привык обходиться тремя пальцами на левой руке, но был вынужден скрыть эту свою последнюю особую примету. Итак, еще одно превращение. Пит смазал обрубки пальцев гелем для протезов — и эластичные капсулы легко скользнули на место.

Это случилось много лет тому назад, в одном из отелей Германии.

Тогда Пит внедрился в польскую мафиозную группировку в стенах шведской колонии строгого режима. Был разоблачен и приговорен к смертной казни. Бежал. Он спрятался в вентиляционном барабане, а когда пришло время двигаться дальше, пальцы застряли в металлическом ободе. Пит до сих пор помнил, как торчали наружу кости.

Они договорились встретиться в отеле во Франкфурте, где Зофия удалила остатки мяса и кожи. Обернула пальцы стерильными бинтами, ввела Питу хорошую дозу антибиотиков и оставалась с ним, пока окончательно не убедилась, что опасности заражения нет. А потом садовым секатором удалила торчащие кости и аккуратно обернула культи остатками кожи.

Медицинский силикон, — кажется, протезы были сделаны из чего-то такого. Сейчас все лицо и руки Пита были покрыты этим веществом, которым до сих пор он только обрабатывал швы. Пит пошевелил протезами — они сели идеально. Потом здоровыми пальцами, не задевая протезных капсул. Пальцы двигались безупречно.

Еще полчаса спустя, когда на Эншеде опустилась ночь, Пит вышел из машины.

Небольшой променад, прогулка перед сном — именно так это должно было выглядеть со стороны. Мужчина откуда-то возвращается домой под покровом ночи или же бродит по поселку, в надежде скорее уснуть.

Первая машина — незнакомый грузовик, припарковавшийся, если верить Нику и Хуану, в двадцати метрах от почтового ящика Хоффманов.

Отсюда весь дом как на ладони.

Вот и «Тойота» — не высшего класса и далеко не последней марки. Такую выбрал бы и сам Пит, чтобы не привлекать лишнего внимания. Он запомнил номер и приблизился.

Кивнул мужчине на водительском месте, подождал, пока тот опустит стекло.

— Огонька не найдется?

Хоффман знал этого человека, даже работал с ним пару раз. Мужчина был из тех, к чьим услугам прибегал Пит, когда ему требовалось больше людей. Выходит, анонимная группировка послала против него его бывшего напарника — открытие, которое совсем не обрадовало Пита.

— Простите?

— Огонька. Не могу курить дома, жена ругается.

Хоффман помахал пачкой сигарет, которую купил по дороге.

Этот человек был профессионал — бесстрашный и стрелок хоть куда. Иногда работал на охранные агентства, не слишком щепетильные в кадровых вопросах. У Пита внутри все кричало. Так хотелось вцепиться в горло подонку, взявшемуся за деньги шпионить за его домом. Вытащить мерзавца из машины, повалить на асфальт и выбить из него ответы на все вопросы.

Но это было невозможно. Только не сейчас. Пит не мог дать волю эмоциям до того, как отвезет Зофию и детей в безопасное место.

— …и вот я, дурак, вышел покурить без зажигалки.

— Исчезни.

— Так у тебя есть…

— Ты не понял? Исчезни.

Итак, Пит проверил маскировку на том, кто когда-то знал его в лицо. Все выдержало — и лицо, и голос. Пит приблизился к этому человеку, как ни за что не решился бы, будучи самим собой.

Он прошел еще немного, заглянул за угол дома. Там стояла еще одна машина с одиноким водителем в салоне. Пит пробил номер по базе — все та же охранная фирма.

Выходит, их наняли следить за его домом. Что ж, Питу и самому не раз приходилось заниматься чем-то подобным.

Да и сейчас он должен был, по их логике, выполнять их поручение, а вместо этого прогуливался по хорошо знакомому поселку.

Пит завернул за угол и выпал из поля зрения обоих охранников.

Вернулся за дом, но не обычной дорогой. Тайной тропинкой между задней стеной дома и нависшим деревом, обрамленной с обеих сторон колючими зарослями малины. Добравшись до угла собственного участка, Пит перелез через штакетник и, пригнувшись, преодолел несколько метров до сарайчика с садовыми инструментами.

Потом открыл дощатую дверь, прошмыгнул между газонокосилками и граблями, туда, где в свое время прорыл тайный ход из дома в сарай.

Игрушки Расмуса все так же стояли в прихожей, но Пит давно приспособился пробираться между ними, не сбивая ни одной. Лестница удивила тем, что не скрипнула ни разу, — может, из-за жары, которой древесина пропиталась за день.

Пит встал на пороге комнаты Хюго и Расмуса. Оба мальчика крепко спали. Луизы не было видно за шторой, отделявшей ее комнату от коридора. Пит слышал только ее дыхание — спокойное, медленное. Расмус рассадил плюшевых медведей вокруг кроватки стеречь сон сестры.

Зофия спала спиной к двери, завернувшись в тонкую простыню. Пит опустился на колени перед ее кроватью, взял жену за плечо.

— Зо…

Она шевельнулась.

— Зо… Эй!

Зофия перевернулась на другой бок, и Пит Хоффман увидел ужас в глазах жены. Закрыл ладонью ее рот, чтобы не закричала.

— Зо, это я, Пит.

Она хотела кричать, и Пит все сильней прижимал руку к ее губам.

— Послушай, Зо, это я. Сейчас я два раза поцелую тебя в лоб, как делаем это только мы с тобой. А потом отниму руку и два раза поцелую в губы.

Когда Пит наклонился к ее лицу, Зофия попыталась оттолкнуть его.

Он дважды приложился губами к ее горячему лбу. Потом к губам, после чего снова закрыл их ладонью.

Ее тело расслабилось. Зофия старалась ему пове- рить.

— Я все объясню, когда придет время. Но сейчас, Зофия, ты должна просто мне довериться. Слушай меня…

Он смотрел ей в глаза. Она молчала.

— Голос. Лицо. Это потому, что сегодня ночью мы должны отсюда бежать. У нас нет времени на объяснения, Зофия. Понимаешь?

Она смотрела на него, похоже, не вполне уверенная в том, что проснулась.

Потом медленно кивнула.

Зофия держала за руки Хюго и Расмуса. Луиза дремала в объятьях отца.

Все сонные, уставшие.

Мальчики не доверяли чужому мужчине, который впереди них спускался по внутренней лестнице, и шли за ним только потому, что так велела мать. Они не зажигали света, пробирались в темноте. Только на пути в подвал, к кабинету Пита, Хюго не выдержал.

— Это папина комната, мы не должны туда входить.

Хоффман почувствовал, как от гордости зарделось лицо. Так захотелось обнять старшего сына, но он сдержался.

— Это твой папа попросил меня проводить вас. Он разрешил мне и даже объяснил, как открывается дверь.

Пит сделал приглашающее движение в сторону гардероба. Потом потянул потайной рычаг и открыл дверь в тайную комнату. Он сразу понял, что Расмус и Хюго побывали здесь в его отсутствие. Мальчиков выдал пистолет, развернутый дулом не в ту сторону. Лицо Зофии выражало крайнюю степень изумления. Похоже, она чувствовала себя обманутой, но Пит не оставил ей времени задавать вопросы. Пусть сделает это позже. Заодно расспросит о следующей двери, о существовании которой не знали даже Хюго с Расмусом. Потому что за оружейным шкафом, который Пит осторожно отодвинул в сторону, была еще одна маленькая белая кнопка, нажав которую, Пит привел в движение механизм, открывший вовнутрь часть стены. Эта дверь оказалась достаточно широка, чтобы взрослый мужчина без проблем вышел в туннель, прорытый под гравийной дорожкой. В подземный ход между домом и сараем для садовых инструментов, тот самый, по которому Пит несколько минут назад проник в дом.

Они пробирались в темноте, мимо раскидистого дерева и колючего малинника. Зофия смотрела прямо перед собой. Давным-давно, когда они только купили этот дом и Зофия была беременна Хюго, Пит перестроил подвал и получил бумагу с разрешением земельных работ на участке. Тогда они жили в тесной квартире в городе, и Пит был другим человеком из параллельной реальности, которую Зофия уговорила его оставить. Но прошлое никогда не уходит просто так. Оно дает о себе знать — будь то в виде документов с угрозами или секретного туннеля, по которому сейчас семья Пита бежала из собственного дома.

Они приблизились к машине, припаркованной в другой части спящего квартала, и погрузили в багажник рюкзаки, которые Зофия собрала в спешке. Уговаривая мальчиков сесть на заднее пассажирское сиденье машины с незнакомым водителем, Пит так стиснул зубы, что чуть не прикусил себе щеку. Когда же рядом с ним устроилась Зофия с Луизой на коленях, стиснуть зубы оказалось недостаточно, и он включил радио на полную громкость, потому что только так и можно было выдержать все это и не выдать себя.

Дорога от Эншеде до Тильбакена, к тридцать седьмой квартире на первом этаже, проходила в полном молчании.

Но уже на подъезде к дому Хюго не выдержал:

— Кто ты?

Хоффман поймал взгляд сына в боковом зеркальце.

— Друг. Твоего папы.

— Если ты друг, почему мы никогда не виделись раньше?

— Мы виделись.

Хюго покосился на мать, и та кивнула.

— Когда?

Хоффман развернул зеркальце, чтобы лучше видеть своего рассудительного сына.

— Что «когда»?

— Когда мы виделись?

— В первый раз, ты имеешь в виду? Ты был совсем маленький.

— И почему нас привез сюда ты, а не папа?

— Честно говоря, я и сам этого толком не понял. Но твой папа попросил меня помочь тебе, твоему брату, маме и сестре — вот все, что мне известно. Он все объяснит сам, как только уладит свои дела и вернется домой.

Теперь Пит не спускал глаз с Хюго. Лишь убедившись, что тот снова откинулся на спинку сиденья, сжал руку Зофии.

Как видно, Тильбакен просыпался раньше, чем Эншеде. В доме с подковообразным подъездом горели почти все окна.

Расмус и Луиза уснули за время короткой поездки, в то время как Хюго не оставлял упорных попыток прояснить ситуацию.

Он посмотрел в окно.

— Что… зачем это все?

— Папа сказал, что сегодня вы будете ночевать здесь.

— Почему?

— Этого он не объяснил. Но попросил меня помочь вам, привезти сюда, все показать.

— Мама… — Хюго обеими руками схватился за спинку переднего сиденья и потянулся к Зофии. — Это правда, мама? Мы будем здесь ночевать?

Пит Хоффман с новой силой сжал руку жены, не решаясь встречаться с ней глазами.

— Да, мой мальчик. Мы останемся здесь на эту ночь и, может, еще на следующую.

— И ты об этом знала? Тогда почему не сказала раньше?

Зофия сглотнула, но Пит опередил ее с ответом:

— Твоя мама тоже этого не знала. Это твой папа во всем виноват. Он должен был хоть как-то предупредить ее и вас. Так он сам мне говорил, когда просил вам помочь. Он жалеет, что забыл об этом.

Зофия несла Луизу, Пит Расмуса и обе небольшие сумки. Хюго демонстративно шагал позади, выбрав кратчайший путь между машиной и домом.

— Здесь? Серьезно?

Хюго успел осмотреть все три комнаты, пока родители укладывали младших брата и сестру досыпать.

— И как мы будем здесь жить почти без мебели?

— Только одну ночь. И, может, еще одну, как сказала ваша мама.

К кроватям претензий не было, это главное. Кухонный стол, еда в холодильнике, а здесь…

— Смотри, Хюго, — Хоффман проводил сына в гостиную, — здесь диван и телеэкран. А в сумках компьютерные игры для вас с Расмусом. Вы сможете играть как обычно и когда захотите.

Пит распаковал консоль, дистанционный пульт, а потом и пакет с играми, в которых мало что понимал. Выложил все на ночной столик перед старшим сыном. Открыл гардероб и осторожно поставил сумки на его но- вое дно.

И уже спустя некоторое время, после того как Пит сходил в туалет, где долго разглядывал себя в зеркале, после того как шепотом попросил Зофию сообщить завтра в школу о внезапной болезни мальчиков, запер дверь в подъезд, вышел на проливной дождь и возвращался в квартиру, его догнал Хюго.

— Это ведь ты, да?

Хоффман остановился.

— Что?

— Я знаю.

— Прости, не понял.

Хюго дернул отца за рукав.

— Я знаю, что это ты, папа.

— Послушай, тебе не кажется…

Мальчик еще сильней дернул его за руку.

— Хватит, папа. Я догадываюсь, что знаю не все. Что-то случилось, это понятно. Но там, дома… ты двигался, как мой папа, как двигаюсь я… руками, ногами — мы же с тобой ходим одинаково.

Пит почувствовал, что обессилел, что не мог и дальше сдерживаться, чтобы ненароком не обнаружить свой страх. Что пришел наконец момент истины.

— Это я, Хюго, но обещай, что не скажешь об этом Расмусу.

Старший задумался, а потом кивнул. Совсем как Зофия, когда Пит зажимал ей рот в постели.

— Но зачем, папа? Почему ты так выглядишь и так говоришь? Зачем мы вообще сюда приехали?

— Этого я тебе сказать не могу.

Хюго глубоко вздохнул. Он не испугался, потому что был очень серьезный мальчик.

— Нам угрожает опасность, да?

— Что ты сказал?

— Опасность, папа. Поэтому мы здесь.

Хоффман поймал руку сына, притянул его к себе.

— Нет никакой опасности, Хюго. Просто так надо.

— Хватит, папа.

Хоффман прижал мальчика к себе, обнял и прошептал ему на ухо:

— Ты прав, сын. Нам угрожает опасность. Поэтому мы здесь, и я прошу тебя вернуться в квартиру и оставаться там, пока все не утрясется.

Пит разжал объятья, и они с Хюго долго еще смотрели друг на друга. Мальчик сглотнул, опустив глаза в мокрый асфальт, а потом повернулся и убежал, ни слова не говоря.

Давно Пит Хоффман не чувствовал себя таким одиноким.

Часть третья

Бух-бух-бух.

Она прыгает, выше и выше.

Бух-бух-бух.

Это она, малышка, прыгает у него на животе.

На ее платье грязные пятна, она смеется и поет.

С днем рожденья те-бя-я…

У нее такой высокий и чистый голос. Здорово поет, хотя и фальшивит.

Но вот прыжки становятся тяжелее.

Бух-бух-бух.

Это не прыжки, а выстрелы — оглушительные, как камнепад или извержение вулкана.

Вот и они — совсем близко.

Он видит детскую голову, которая хочет уклониться в сторону и не успевает. Одна пуля пробивает лоб, другая висок.

Бух-бух-бух.

Клочья кожи и кровь летят в разные стороны под взглядом холодного металлического дула.

А палец снова и снова жмет на курок.

Он просыпается в холодном поту. Сердце в груди как молоток. Он смотрит на потолок — такой знакомый. На стены, которые защищают его. Потом поднимается с вельветового дивана. Резкая боль в ноге отдается покалываниями в мышцах спины и затылке.

Что-то изменилось — Эверт Гренс еще не понял, что именно.

Он подходит к окну, прихрамывая, оглядывает опустевший внутренний двор.

Потом слышит выстрелы — еще и еще. Кто-то стреляет, кто-то бежит.

Совсем как во сне.

Наконец Эверт Гренс понимает, что произошло — стало легче дышать.

Небо заволокло тяжелыми, серыми тучами, и в них уже что-то блеснуло.

Сейчас ливанет — можно спорить на что угодно.

Вода обрушивается стеной — стучит в окна, о карниз.

Бух-бух-бух — так вот что за выстрелы он слышал.

Вот что разбудило его.

Комиссар улыбается путаным мыслям. В конце концов, это его мысли, они родились и мечутся в его голове. Он почти ничего не видит из-за ливня, слушает его шум. Очертания зданий быстро размываются, контуры крыш растворяются в тумане. Он открывает окно, выставляет наружу сложенную «лодочкой» ладонь. Умывается — лоб, щеки — и духота отступает. Смачивает волосы на макушке — мутное отражение на покрытом каплями стекле повторяет жест.

Стокгольмская ночь подходит к концу, отступает, теснимая рассветом.

Он прилег вздремнуть что-то около двух часов ночи. И, похоже, действительно уснул. Теперь Эверт Гренс возвращается к столу и двум папкам из особого архива. Листает протоколы более чем двадцатилетней давности и не видит ничего нового.

Совсем ничего.

Выходит, за эти двадцать лет комиссар не продвинулся ни на йоту.

Он поручил Нильсу Кранцу — криминалисту и ветерану участка, проработавшему здесь почти столько же, сколько сам Гренс, — еще раз прочесать квартиру по Далагатан, 74 — отпечатки, волосы, ДНК. Сам Эверт Гренс вот уже в который раз прокручивал в памяти визиты в архив за последние несколько месяцев. Он отдал криминалистам чистые листы из выпотрошенных папок, и не только на предмет отпечатков пальцев. Проверили бумагу, ее производителя, дистрибьютерскую сеть — все впустую.

Эверт Гренс бродил по комнате, как и всегда, когда хотел подстегнуть работу мыслей. Круг за кругом, уворачиваясь от столкновений с гардеробом и книжными полками. Когда круги сузились настолько, что комиссар стал натыкаться на самого себя, он вышел в коридор, — к кофейному автомату и пластиковым чашкам с черным, дымящимся напитком. Отсюда было недалеко до комнат Свена и Хермансон, куда и направился Гренс, чтобы открыть окна — настежь, как только что сделал в своем кабинете. Сквозняк — отличная идея! Свен Сундквист и Марианна Хермансон единственные в этом участке умели ладить с Эвертом Гренсом. Сейчас они нежились дома в теплых постелях, а комиссар мог только мечтать о том времени, когда у полицейских отпадет необходимость ночевать на потертых вельветовых диванах в участке.

Вторая папка с программой защиты свидетелей лежала на столе Хермансон, потому что именно ей комиссар поручил обследование чистых листов. Он не мог упустить возможности лишний раз туда заглянуть, хотя каждая такая встреча поднимала в нем волну ярости. Оно должно быть здесь, продолжение истории маленькой девочки, — кем она стала и куда привела ее жизнь.

Но эти страницы так и остались незаполненными, и то, что должно было стать их содержанием, скрыто за пеленой этого дождя.

Потому что сразу по завершении решающего судебного заседания и оглашения приговора полиция теряет всякий интерес как к свидетелю, так и к его защите. Отныне она или он остается один на один со смертельной угрозой, в другой реальности, где на их след можно напасть разве через реестры налогового ведомства, куда непременно будут вписаны их новые персональные данные. С этого момента им предстоит выкручиваться самим. Но пятилетняя девочка? Она была помещена в дом ребенка, а потом? Обрела новую семью, получив возможность расти, как все нормальные дети?

У Гренса были свои каналы в налоговом ведомстве, — информатор, которого мафия не могла ни подкупить, ни запугать. Время от времени они оказывали друг другу услуги, так что интерес был взаимный. Иногда нужные налоговому инспектору сведения оказывались в полицейских реестрах, иногда наоборот. Не совсем законно, зато превосходно работало. Трудно бывает удержаться в рамках закона тому, кто призван принуждать к этому других.

Гренс ждал — информатор должен был перезвонить с минуты на минуту. Почему же он этого не делает, неужели спит? Гренс захлопнул бесполезную папку. Никогда раньше не сидел он за этим столом. За без малого десять лет работы с Хермансон он всего-то несколько раз переступил порог ее кабинета. Таковы были условия их негласного соглашения. Хермансон могла врываться к Гренсу когда угодно и говорить что вздумается, между тем как он уважал ее личное пространство. Так потакают ребенку, который дистанцируется от бдительного родительского ока. И Гренсу это нравилось, иначе он ни за что не стал бы играть по чужим правилам.

Ведь Хермансон в каком-то смысле заменяла комиссару несуществующую дочь. И знала об этом, хотя вслух это никогда не обсуждалось.

Откуда все-таки это неприятное чувство?

Точно не оттого, что Гренс сидит в кабинете Хермансон, где ему вполне комфортно.

Это навязчивое гадливое ощущение появилось, как только Гренс обнаружил в папке чистые листы. Документы мог вытащить только полицейский и передать тем, кто ему за это заплатил. Посторонним в архив доступа не было. Именно это и мучило сейчас Гренса. Коррумпированный коллега? Все сорок лет службы Эверт Гренс избегал браться за подобные расследования. Но теперь у него не оставалось ни выбора, ни времени. Гренс искал ту, на чьих глазах убили четырех человек. Маленькую девочку, которая тогда ничего не помнила, но могла вспомнить позже. Молодую женщину, ставшую опасной свидетельницей для жестоких убийц, получивших доступ к ее бумагам.

Еще с полчаса Гренс бродил по обезлюдевшему отделу уголовных расследований в ожидании звонка, которого все не было. А когда беспокойство стало невыносимым, сел в машину, как нередко делал в таких случаях, и поехал на Северное кладбище. И там сидел на скамейке возле могилы номер 603, которую так долго не решался навестить. Белый крест как будто покосился, и на медной табличке с выгравированным именем появился зеленый налет. Гренс налег всем телом, вгоняя крест глубже в землю. Потом принес воды в лейке, висевшей на ручке крана, смочил табличку и вытер рукавом рубахи.

Анни Гренс — так было написано на медном щитке. Как крепко она сжимала его руку, прежде чем все закончилось, так толком и не начавшись. Лишь спустя тридцать лет Гренс оправился настолько, что допустил мысль о другой женщине. Ею оказалась Лаура, судмедэксперт с лучистыми глазами и теплой улыбкой на губах. Рядом с ней комиссару становилось тепло, даже в прозекторской. Он все не мог взять в толк, откуда в этой женщине столько жизни при такой-то работе?

И вот Гренс, как и сейчас, приехал к Анни и задумался над тем, не пора ли начать встречаться с кем-нибудь вроде Лауры? А спустя полгода собрался с духом и решил снова вернуться к одинокой жизни. Он не скучал по Лауре, с которой сам разорвал отношения. И все-таки с женщиной было бы проще убежать от самого себя, из той внутренней тюрьмы, где ему было суждено отбывать пожизненный срок.

Гренс уже возвращался к машине, когда наконец раздался долгожданный звонок.

— Да?

— У меня не так много времени, но достаточно, чтобы тебя сориентировать.

Это был его знакомый из налогового ведомства. Они никогда не обращались друг к другу по имени и разговаривали так, словно боялись, что их подслушивают. Наверное, потому, что последнее грозило катастрофой им обоим.

— Пришлось попыхтеть, поскольку не все документы тех лет оцифрованы. Но у нас был год, даже месяц, что существенно сузило зону поиска. Из рукописных бумаг следует, что она получила новое имя и персональный номер.

— Скажи мне что-нибудь, чего я не знаю.

— К сожалению, ни того ни другого обнаружить не удалось.

Гренс остановился на тщательно вычищенной дорожке. Кругом одни могилы, но его это больше не пугало.

— И это все? Ты шутишь? И как это может меня сориентировать, по-твоему? Лбом в стену?

— Но…

Гренс слышал, что его собеседник раздражен. Хотя, возможно, знакомый из налогового ведомства просто не выспался. Или же и то и другое одновременно.

— …есть сведения, что ее поместили в приемную семью.

— Повторяю тебе еще раз, скажи мне что-нибудь, чего я не знаю.

— К сожалению, никаких сведений об этом нет.

— Черт…

— Зато известно, в какую коммуну ее отправили, и это то, что может тебя сориентировать.

Гренс пошел дальше. Вошел в мемориальную рощу, оставив могилы позади. Здесь было гораздо спокойнее.

— Я слушаю…

— Сёденчёпинг, совсем небольшая коммуна, нахо- дится…

— Я знаю, где это находится. Что-нибудь еще?

— Я как раз собирался об этом сказать. На полях одного из документов от руки написан персональный номер чиновницы, ответственной за удочерение девочки. Сейчас эта женщина наверняка на пенсии. Я скину тебе ее данные… И еще…

Комиссар собирался было дать отбой, но задержался.

— Как звали девочку до того, как все случилось?

— Фамилия Лилай, как и у остальных, а имя… так и не вспомнил, как ни пытался.

— Зана.

Точно! Зана Лилай.

Так она и выглядела — нежный цветок с взъерошенными волосами.

До утреннего часа пик еще оставалось время, поэтому обратный путь до полицейского квартала в Крунуберге занял всего пару минут. Гренс припарковался возле маленького кафе на Бергсгатан, где были замечательные булочки с корицей, прямо из духовки.

Комиссар любил посидеть здесь утром, понаблюдать за коллегами перед началом рабочего дня.

Итак, у него было имя девочки. И имя чиновницы, давшей ей новое. Знакомый из налогового ведомства сообщил Гренсу, что женщина до сих пор живет по старому адресу в центре города. Она занималась детьми в муниципальном департаменте и по долгу службы несла ответственность за судьбу Заны Лилай. Ей должно быть известно, в какую семью попала девочка, в мгновенье ока лишившаяся всей семьи. Что за люди ее воспитывали, пытаясь превратить в самую обыкновенную девушку.

Гренс обмакнул булочку в кофе — жест, который внушал ему чувство надежности.

Итак, Сёдерчёпинг, немного вглубь Эстергётланда. Не так далеко от трассы Е4 и от моря. Гренсу не раз доводилось бывать в этом городе на Гёта-канале, потому что время от времени убийства случались и там. К примеру, именно в Сёдерчёпинге один молодой человек перерезал горло своим лучшим друзьям, а две пожилые женщины из-за соперничества лишили жизни общего любовника и потом на допросах обвиняли друг друга. В тот раз Гренс ездил туда через Норрчёпинг… или это все-таки был Линчёпинг? Так или иначе, ему предстояла третья поездка в эту провинциальную идиллию, на этот раз летом.

Комиссар взял еще чашку кофе и кусок яблочного пирога с жидким ванильным кремом, это всегда кстати.

— Эверт?

Комиссар обернулся.

Как так получилось, что этот рослый, плечистый мужчина через весь зал незаметно пробрался к его столику?

— Думаю, ты можешь присесть.

Короткие темные волосы, угловатое лицо с точеным носом и словно вычерченным подбородком — ни дать ни взять герой комикса. Таков был Эрик Вильсон, шеф отдела уголовных расследований, то есть и его, Гренса, тоже. Одно время занимался осведомителями, которые работали на полицию, внедряясь в банды. Но потом очередная операция полетела к черту и кончилась киднеппингом в одной из тюрем строгого режима. Начальника полицейского участка турнули, и Вильсон сел на его место. Странно, но после этого Гренсу стало гораздо проще с ним ладить, чем когда они были равноправными комиссарами. Быть может, потому, что двум правдам не место в одном полицейском коридоре.

— Садись, здесь свободно.

— Эверт, я пришел сюда не ради кофе.

— Тогда зачем, черт тебя побери?

— Сорок пять минут назад меня разбудил дежурный. Убийство в подъезде дома на Бреннчюркагатан.

Гренс подлил в блюдце ванильного крема. Пирог угрожающе накренился, но не рассыпался.

— Я не успеваю.

— Эверт, я хочу, чтобы ты этим занялся.

— Сожалею, но я уже занят другим расследованием. Хочешь пирога?

Эрик Вильсон покачал головой. До последней секунды он силился стоять, но потом все-таки выдвинул стул и сел напротив Гренса.

— Что за расследование?

— Взлом квартиры, я получил это дело вчера.

— Я говорю об убийстве, Эверт. Это важнее.

— А я о четырех убийствах, — невозмутимо возразил Гренс, — и назревающем пятом. Не говоря о преступлении, совершенном в стенах полицейского участка. Я уезжаю в Сёдерчёпинг. Надеюсь, буду знать больше по возвращении.

Вильсон огляделся и взял чистую салфетку с соседнего столика. Вытер выступившие на лбу и щеках капли пота. После дождя жара несколько спала, но духота держалась.

— Я не так часто приказываю тебе, Эверт, потому что в качестве равноправных напарников мы эффективнее, и это известно нашим работодателям. Но сейчас я вынужден прибегнуть к этой крайности. Эверт, ты никуда не едешь. Вместо этого ты немедленно отправляешься на Бреннчюркангатан, 37, и, как начальник подразделения, берешь это расследование на себя, кто бы им сейчас ни занимался.

Что-то здесь было не так.

Эверт не имел привычки фамильярничать с начальством, тем более делить пирог с шефом участка. Но за годы совместной работы он узнал об Эрике Вильсоне нечто важное.

А именно, что его шеф не был идиотом. Сам Гренс — другое дело, но Вильсон просто не мог быть идиотом, потому что не имел к тому ни малейшей предрасположенности. Кроме того, Вильсон доверял Гренсу. А значит, не мог не понимать, что если Гренс собирается ехать в Эстергётланд в связи с расследованием, то так будет лучше и для расследования, и для всех. Поэтому приказ шефа показался комиссару как минимум подозрительным.

Что-то здесь было не так.

— Ты чего-то недоговариваешь…

Эрик Вильсон махнул рукой.

— В чем дело, Вильсон?

— Ты должен составить свое представление о ситуации на месте преступления. Без предубеждений.

— Но если ты приказываешь отложить поездку, которую я жду вот уже много лет, я имею право знать причину.

Шеф вздохнул, наклонился через стол и понизил голос, хотя в зале больше никого не было, а владелец заведения за стойкой занимался своими делами.

— Вчера я беседовал с Хермансон. Она сама меня об этом просила, потому что нуждалась в этом. И она рассказала мне о взломе, который ты сейчас расследуешь. И о том, что случилось в той квартире много лет тому назад, тоже… Так вот, Хермансон беспокоится за тебя.

— Вот как?

— Она рассказала мне о семье, погибшей от пуль с мягким наконечником, наполовину свинцовых, наполовину титановых. Одна в правую сторону лба, другая в левый висок.

Вильсон понизил голос еще на полтона, как будто опасался сам себя услышать.

— Так вот, у мертвеца с Бреннчюркангатан, как его описал мне дежурный, по крайней мере, все то же самое.

— То же самое?

— Да. Одна в правую половину лба, другая в левый висок. И пули — наполовину свинцовые, наполовину титановые.

Эрик Вильсон скомкал бумажную салфетку и бросил на пустое блюдце перед Гренсом.

— Ты связался со взломом квартиры, где ничего не украли, — и по уши увяз в прошлом. И вот спустя два дня появляется мертвец, убитый тем же способом. Это может быть случайным совпадением, иногда бывает и такое. Но, как полицейский, я никогда не верил в совпадения. А ты в них веришь, Гренс?

Он прилег отдохнуть — такое было первое впечатление. Не умер, просто уснул, чтобы потом пробудиться. Возможно, все дело было в улыбке, она всегда оставляет ощущение жизни. Но стоило Гренсу приблизиться, как все изменилось. Мертвец больше не улыбался. На лице застыла гримаса ужаса.

Или же сам момент смерти, осознание того, что сейчас все закончится.

Навзничь, на бетонном полу подъезда, в котором не сразу нащупаешь выключатель света. И в такой обстановке тоже может закончиться жизнь.

Гренс опустился на корточки рядом с трупом. Чертово колено не слушалось и скрипело, бедро протестовало, но боль означала жизнь, и сейчас Гренс принимал ее чуть ли не с благодарностью. Лицо разбито и окровавлено, взгляд комиссара упал на пулевые отверстия на правой стороне лба и левом виске.

Нет, это не было случайностью. Потому что Гренс, семнадцатью годами моложе, вдруг оказался в квартире на третьем этаже дорогого особняка, с прыгающей девочкой и четырьмя мертвецами. Его отбросило туда, словно ударной волной. Два пулевых отверстия тоже не были случайностью. И когда позже криминалисты измерили расстояние от носа до смертельной раны во лбу и от верхнего края лба до другой, на виске, пропорции оказались те же самые, Гренс готов был спорить на что угодно.

Тот же стрелок, тот же почерк.

И снова расследование ведет Эверт Гренс. Пусть старый и не такой проворный, как раньше, зато опытный и мудрый.

Именно он руководит операцией на месте. Ставит задачи, которые должны быть решены, и отвечает за все. И на этот раз комиссар просто не может не заметить тайник четыре на четыре сантиметра под паркетным полом.

— Его удостоверение личности, Эверт

Марианна Хермансон, в тонких латексных перчатках, протягивает набитый бумажник из черной кожи.

Гренс задается вопросом: как так получилось, что она и Свен Сундквист оказались на месте раньше него? Даже если Хермансон живет в центре города, Свену из дома не меньше двадцати минут езды на машине. Эрик Вильсон, как видно, потревожил их сразу после звонка дежурного, будучи уверен, что строптивый комиссар тоже прибудет сюда, прежде чем его удастся в этом убе- дить.

— Ограбление, по крайней мере, мы можем исключить.

Хермансон открывает набитый бумажник, вытаскивает водительские права из прозрачного бокового кармашка на одной стороне и пачку купюр из другого. Последняя состоит из пятисотенных банкнот, кроны и евро, вперемешку с сотенными долларовыми бумажками, в заметно меньшем количестве.

— Настоящие, — резюмирует Хермансон, проводя пальцем по ламинированной поверхности водительских прав, — контуры рельефа повторяют очертания Швеции на географической карте. — Я имею в виду права, — поясняет она. — Купюрами пусть занимаются кримина- листы.

Она демонстрирует комиссару удостоверение личности. Очевидно, на фотографии тот самый человек, который лежит на бетонном полу. Волосы с проседью взлохмачены, нижняя губа заметно толще верхней, редкие усы, тоже с сединой, ровно подстрижены. Три родимых пятна на щеке образуют треугольник — два глаза и нос под ними. Лицо на лице.

— Дейян Пейович, сорок семь лет. Судя по имени и внешности, уроженец Балканского полуострова. Если он есть в наших базах, скоро мы будем знать о нем все.

Гренс молчит, устремив невидящие глаза на покойника.

— В чем дело, Эверт?

— Имя… Кажется, я где-то его уже встречал.

— Ты где-то его уже встречал? Где?

— В том самом деле, помеченном красным флажком. Он из тех, кого мы безрезультатно допрашивали в ходе расследования. Знакомый главного подозреваемого. Он есть в наших базах, можешь не сомневаться.

Гренс встает, опираясь на плечо покойника, выпрямляет колено и ждет, когда утихнет пульсирующая боль. Подъезд оцеплен сине-белой пластиковой лентой. Криминалист Кранц и судмедэксперт Эррфос уже прибыли со своими черными сумками, набитыми разными инструментами. Мертвец, а задал работы стольким живым людям, которые все это время так его ждали. Смерть, наполненная смыслом, как подтверждение бессмысленности жизни.

— Трехсотый.

Гренс переводит взгляд с покойника на Хермансон и обратно.

— Покойник, Хермансон, — поясняет комиссар. — Я ведь их считаю. Этот мой трехсотый.

И чувствует знакомое воодушевление, которого так долго стыдился раньше, а потом перестал.

Потому что ничто не придавало комиссару столько сил, как очередное расследование убийства. Сразу распрямлялась спина и появлялся интерес к жизни. Смерть, наполненная смыслом, как подтверждение бессмысленности жизни. Это опьянение, каждый раз одинаково сильное, поднималось откуда-то изнутри и как на крыльях проносило Гренса через все последующие ночи безумия. И неважно, был ли это шестидесятичетырехлетний Гренс, неуклюжий и наполовину полысевший, или двадцатитрехлетний, молодой, сильный, влюбленный. Триста случаев — и каждый раз то же чувство.

Это было так давно и будто только что. Мужчина зарубил топором жену, и молодой Гренс, стажер из полицейского участка в Уппсале, прибыл на место преступления. Патрульная машина остановилась возле дорогой виллы в Вальсетре, и они с шефом вошли в незапертую дверь. Убийца сидел за кухонным столом, жертва лежала на полу у его ног, рядом с окровавленным топором, которым ее ударили в затылок. Его пустые, бездонные глаза — вот что тогда поразило Гренса.

Мужчина не протестовал, когда двое полицейских, одним из которых был Гренс, подхватили его за руки и поволокли в машину. Гренс запомнил это пьянящее ощущение первого шага, которое нисколько не выветрилось и не потускнело за прошедшие сорок лет.

Другое чувство, куда более неприятное, было связано с прыгающей девочкой и убийцей, который смеялся им в лицо, когда его отпускали.

— С тобой поздоровались, Эверт! Не хочешь ответить?

Марианна Хермансон подергала его за рукав рубашки. Гренс поднял глаза. На него смотрели юноша и девушка в форме. Такая ясность во взгляде бывает только в самом начале пути.

— Лукас и Амелия — последний семестр в полицейской школе. Оба проходили стажировку в нашем отделе по расследованию уголовных преступлений под моим руководством. Амелия работает в уголовной полиции у себя в лене, Лукас приехал к нам из Тюмбы. Это они помогали нам с обследованием папок и пустых страниц. Я подумала, молодым людям будет полезно взглянуть на все это…

Постороннему человеку сцена могла показаться в высшей степени странной. Три человека знакомятся друг с другом, стоя по разные стороны трупа, который, в свою очередь, разглядывает их из своего положения.

— Лукас… Амелия… А это Эверт Гренс, мой, а следовательно, и ваш, шеф… Он не такой страшный, каким хочет казаться.

Марианна Хермансон улыбалась. Молодые люди протянули комиссару руки, — слабое, неуверенное рукопожатие, которому только предстоит набраться силы.

— Вы примерно того же возраста…

— Простите?

Лукас и Амелия произнесли это одновременно.

— …того же возраста, что был я, когда увидел свой первый труп. Мертвое тело — МТ, как это тогда называлось. Не думаю, что это сокращение сейчас в ходу.

— Только не в полицейской школе, комиссар.

Гренс посмотрел на молодых людей, которым только предстояло осознать, что в один прекрасный день все это закончится.

Неужели закончится, как же так?

И где, в таком случае, эти триста трупов?

— Эверт!

Свен Сундквист, у которого пару минут назад зазвонил мобильник, вышел из подъезда, чтобы поговорить без помех. Через маленькое круглое окно на входной двери Гренс наблюдал, как коллега пожимал плечами на Бреннчюркагатан, горбил и рывком распрямлял спину. Спина комиссара криминальной полиции говорит о многом. Однозначно, это означало плохие новости.

— Да?

— Звонил дежурный.

— Мы уже заняты, Свен.

— Именно поэтому. Дежурный знает, где мы находимся и почему. Поэтому и решил предложить нам кое-что еще.

Гренс посторонился, чтобы не мешать работе фотографа, снимавшего мертвого мужчину с разных ракурсов, но этого оказалось недостаточно. Пришлось уйти вглубь подъезда, и комиссар жестом пригласил Свена Сундквиста последовать за ним.

— О чем ты говоришь? Хватит с нас и того, что есть.

— Я говорю о звонке из квартиры в доме по Оденгатан, который только что принял дежурный, — отвечал Свен. — Дом рядом с парком Васа, звонила квартиросъемщица, женщина средних лет. Сегодня на рассвете ей почудились выстрелы из квартиры этажом выше. Проснувшись окончательно пару часов спустя, женщина решила посмотреть, в чем дело. Квартира стояла нараспашку. В прихожей на спине лежал мужчина с двумя пулевыми отверстиями в голове — одно во лбу справа, другое в левом виске.

Дейян Пейович — взлохмаченные волосы с проседью, редкие усы, три родинки, образующие странный узор на щеке, — теперь они и в самом деле знали о нем больше. Он родился в Подгорице, в Черногории, тогда еще входившей в состав Югославии. На родине был осужден дважды — за убийство и нанесение телесных повреждений. Наказание отбывал в Пожареваце — самой большой и жестокой тюрьме Сербии. В Швецию прибыл двадцать один год назад, восьмью годами позже получил гражданство. В базах полиции его идентификационный номер дал в общей сложности пятьдесят девять совпадений в общем списке, в секретной рубрике «Особо опасное оружие», двадцать четыре совпадения в списках подозреваемых, в разделе «Организованные преступные группировки», и всего одно совпадение в списках осужденных за незначительные преступления — пару месяцев назад Пейович плюнул на ботинок полицейскому.

При этом список расследований, в которых так или иначе мелькало его имя, выглядел весьма внушительно — убийства, умышленные и непредумышленные, и попытки убийства, нанесение тяжких телесных повреждений, каждый раз с участием известных торговцев оружием. Его отпускали, будь то за недостатком вещественных улик или свидетелей, которые или отказывались сотрудничать, или просто бесследно исчезали.

Эверт Гренс вытянулся на вельветовом диване, подхватил очередную порцию бумаг с шаткого ночного столика и положил туда, где уже лежали другие бумаги, — себе на живот. Под конец дня они с Марианной Хермансон, Свеном Сундквистом и молодыми стажерами и в самом деле узнали об убитом довольно много. Убийца же по-прежнему оставался белым пятном — ни свидетелей, ни следов обуви, ни отпечатков пальцев. Никаких следов борьбы, с образцами крови или кожи на теле или одежде жертвы.

Два случая — одна сигнатура. Преступник делал все, чтобы его почерк был узнаваем.

Два убийства с разницей во времени в несколько часов, в домах, разделенных какой-нибудь парой километров.

Первое — по Бреннчюркагатан, 37. Второе — Гренс потянулся за новой кипой бумаг, для которой места на животе не оставалось, — в доме по Оденгатан, 88. Это оттуда поступил последний звонок.

Бранко Стоянович, так его звали. Он тоже лежал на спине, — на паркете «в елочку» в прихожей, на последнем этаже многоквартирного дома.

Пули с мягким наконечником, наполовину свинцовые, наполовину титановые — все как несколько часов тому назад и за семнадцать лет до того. Пулевые отверстия — копия тех, что были сделаны в голове Пейовича и семейства Лилай с Далагатан.

Судьбы двух последних жертв тоже были похожи, как две капли воды.

Бранко Стоянович, пятью месяцами старше Пейовича, вырос в Даниловграде, в нескольких милях к северо-востоку от Подгорицы, и отбывал свой первый срок в том же Пожареваце, одновременно с Пейовичем. В реестрах миграционного ведомства они были зарегистрированы с разницей в несколько дней, в одном и том же месяце получили гражданство. В материалах расследования, отмеченного красным флажком, Стоянович и Пейович значились, в числе многих прочих, как допрошенные по делу.

При том, что у этих людей было так много общего, они едва ли могли предвидеть, что будут лежать в прозекторской на соседних койках и вскрыты в один день.

Эверт Гренс отложил бумаги на столик, поднялся с дивана, разминая рукой затекшую шею, и вышел в коридор. Там было темно и тихо. Один только кофейный автомат подавал признаки жизни — рычал, отплевывался толчками, словно только что прооперированный сердечник, не успевший приспособиться к новому кардиостимулятору.

Последняя чашка — и домой. И вовсе не потому, что очень того хочется. Эверту Гренсу гораздо лучше спалось на диване в участке, но даже самые занятые инспекторы должны время от времени менять одежду, проверять почтовые ящики и поливать цветы.

На улице тепло и безветренно, тихий летний вечер переходит в такую же ночь.

Приятно в этот час прогуляться по улице. От кабинета в полицейском участке в квартале Кнунеберг до порога одинокой квартиры по Свеавеген двадцать минут ходьбы, но много лет тому назад они проделывали этот путь за четверть часа. Анни брала его под руку, и Гренсу приходилось приноравливаться к ее быстрому шагу. Кунгсхольсгатан, Шеелагатан, потом через мост Барнхюсбрун, железнодорожные пути, которые сейчас переходил комиссар, — в любое время года маршрут оставался неизменным.

Он затянул песню. Пожилая пара впереди удивленно переглянулась, одинокий велосипедист просигналил немолодому мужчине, который на виду у всего города запел, не попадая в ноты. Репертуар Гренса — шлягеры шестидесятых, на этот раз «Lucky Lips», — с пританцовыванием, примерно так, как это делал Клифф Ричард. Гренс пел и вспоминал другую эпоху, так непохожую на эту. Еще полгода в полиции — что дальше? Как человек может найти новое вдохновение и новый смысл жизни, если никогда раньше не занимался подобными поисками?

Последний пируэт перед поворотом на Обсерваторигатан. Гренс почувствовал, как промок воротник рубахи. Еще какая-нибудь сотня метров, и он увидит темное окно собственной кухни.

Тесный лифт — ровесник самого Гренса — скрипел и охал, как вот-вот готовая развалиться телега, но колено ныло сильнее, поэтому комиссар потянул на себя решетчатую дверь. Он сделал это с таким чувством, будто садился в самолет, отдаваясь во власть ненадежной машины.

Кто-то побывал в его квартире — комиссар понял это сразу, как только вышел на четвертом этаже и вытащил из кармана ключи.

Он остановился, оценивая ситуацию, отделяя работу воображения от реальных чувственных восприятий. Или он так углубился в жизнь своих преступников, что и сам стал частью их мира? Что, если там, за дверью, другая квартира, с прыгающей девочкой и четырьмя мертвецами?

Некоторые из его коллег перед уходом из дома протягивали флуоресцентные нити между ручкой и дверной рамой, чтобы по возвращении, посветив на это место фонариком, сразу определить, пытался ли кто-нибудь проникнуть в квартиру в их отсутствие. Все это было слишком сложно для пожилого комиссара, у которого, помимо прочего, никогда не оставалось времени на подобные хитрости.

Да и необходимости в них, в общем, не было, потому что всегда срабатывал старый, проверенный метод. Заперев дверь, Гренс оставлял потертую дверную ручку в определенном положении, а вернувшись с работы, менял угол ее наклона параллельно полу. Если кто-то другой пытался открыть дверь до него, это было сразу заметно, вот как сейчас.

Старая, облупленная дверная ручка висела, как будто не имела сил встать под нужным углом.

Кто-то пытался проникнуть в его квартиру.

Гренс достал служебный пистолет из висевшей на плече кобуры, выставил дулом вперед и переступил порог темной прихожей.

Шаг, еще полшага. Он остановился, прислушался.

Тишина.

Ни малейшего признака жизни.

Гренс медленно пошел вперед — спальня, ванная, кабинет.

Никого.

Кухня — он по-прежнему никого не видел, не слышал.

Скорее почувствовал — там кто-то есть.

Взял пистолет обеими руками, переставил ногу — еще медленнее, перенеся на нее весь свой вес. Потом резко развернулся в углу.

— Руки…

Он сидел за кухонным столом — неясный силуэт на фоне окна.

— …тихо, черт…

Темный силуэт задвигался.

— Сиди тихо, я сказал, или стреляю.

Гренс стоял на пороге собственной кухни и целился в тень за столом.

— Гренс, это я.

— Положи руки на стол, чтобы я мог их видеть.

— Черт… Гренс, опусти оружие.

В темноте это было трудно разглядеть, но комиссару показалось, будто фигура медленно встала из-за стола и развернулась, протягивая руку.

— Сиди, или я стреляю. Последнее предупреждение.

В этот момент зажегся свет, и Гренс понял, что незваный гость всего лишь пытался добраться до выключателя.

— Гренс, успокойся. Это я, Пит Хоффман.

Комиссар окончательно переступил порог кухни.

— Я знаю, как выглядит Пит Хоффман. Ты ему даже не кузен.

Эверт Гренс приблизился к столу, насколько позволяла ситуация. Между дулом пистолета и головой злоумышленника — темноволосого, с карими глазами, обвисшими щеками и кривоватым носом, — оставалось около метра.

— Еще одно движение — и я стреляю, кто бы ты ни был. Ты допустил серьезную оплошность, вломившись в квартиру к вооруженному полицейскому.

Это была кухня что надо, — просторная, с высоким потолком, соединенная с комнатой Зофии узким коридором, обшитым резными деревянными панелями. Но ни сам Гренс, ни его таинственный гость не думали об этом, когда смотрели друг на друга. Глаза комиссара метали молнии в сторону незнакомца, который не только вломился в чужую квартиру, но и осмелился поджидать хозяина на его собственной кухне. А незнакомец все еще надеялся заставить комиссара его выслушать, но опасался спровоцировать выстрел.

— Слушай, Гренс. Я — Пит Хоффман.

— Но ты выглядешь совсем не как Пит Хоффман. Кроме того, ты совершил преступление — нарушил неприкосновенность чужого жилища. Глава четвертая Уголовного кодекса, параграф шестой…

— Гренс, если бы ты только позволил мне показать свои руки.

— Держи их так, чтобы я видел, черт тебя возьми. Ладони на стол!

Гренс не так часто использовал табельное оружие и даже сомневался, сумеет ли воспользоваться им как следует. Тем не менее пустил бы его в ход не задумываясь.

Тот, кто вломился в его квартиру без спроса, должен винить в последствиях только себя.

— Я должен пошевелить ими, Гренс, чтобы ты убе- дился.

— Давай, а я для начала прострелю тебе плечо. Если этого будет недостаточно и ты будешь продолжать со мной препираться, следующий выстрел будет в сердце.

Незнакомец с кривоватым носом и круглыми, обвисшими щеками глубоко вздохнул, словно для того чтобы успокоить дыхание и прочистить горло.

— Ну, хорошо. Ты видишь, да? Я держу ладони на кухонном столе. Все как ты хочешь, нет никакой необходимости спускать курок. Но если ты не позволяешь мне показать тебе руки, я вынужден попробовать другой способ. Давай просто поговорим.

— Такая возможность предоставится тебе в суде, адвокат поможет.

— В первый раз, Гренс, мы встретились при захвате заложников в тюрьме строгого режима. И тогда ты вел себя так же, как сейчас, — направил дуло в мою голову. Ты даже спустил курок — выстрел продолжался ровно три секунды.

— Ты знаешь, кто бы ты ни был, что этим меня не возьмешь. Я вижу перед собой все того же незнакомого придурка, который вломился в мою квартиру и сидит за столом на кухне, где я обычно пью кофе. На моем месте, черт возьми!

Мужчина посмотрел на свои руки. Кивнул им, а потом комиссару, словно повторив тем самым свою просьбу. Но Гренс не кивнул в ответ, а покачал головой.

— Не двигаться, я сказал. Если хочешь жить, конечно.

— О’кей, о’кей. Мы просто немного поговорим.

Эверт глядел на незнакомца, у которого как будто болело горло. Складывалось впечатление, что каждое сказанное слово доставляет ему боль.

— А во второй раз, Гренс, мы с тобой сошлись по-настоящему. В Боготе, помнишь? Кафе «Гаира». Там я научил тебя пить агуапанелу — сахарный тростник и горячая вода. И в тот раз мы с тобой не были врагами. Мне была нужна твоя помощь, Гренс, и мы сражались на одной стороне, бок о бок.

Комиссар холодно улыбнулся. Он больше не слушал незнакомца. Голова комиссара не могла вместить больше бреда, чем в ней уже было.

— Я немедленно вызываю патрульную машину, а до ее прибытия ты будешь просто сидеть и ждать. У меня нет никакого желания выносить трупы из собственной кухни за полтора года до пенсии.

Не опуская пистолета, комиссар левой рукой выудил из кармана пиджака мобильник.

— Успокойся, Гренс, — снова подал голос незнакомец.

— Я спокоен до тех пор, пока спокоен ты.

И в этот момент чужак заволновался. Возможно, он просто не был уверен, что следующее его воспоминание будет истолковано правильно.

— Слушай дальше, Гренс. В следующий раз все получилось наоборот. Тогда уже ты нуждался в моей помощи и уговорил меня внедриться в банду торговцев живым товаром, которые начинали в Ливии и…

— Хермансон? Это Эверт, — Гренс выбрал один из немногих номеров в папке быстрого набора. — Я у себя на кухне, целюсь в голову взломщику, который незаконно проник в мою квартиру. Хочу, чтобы вы прислали ма- шину.

Ответный женский голос прозвучал необыкновенно громко. Или это Гренс специально прибавил звука? А может, вынул наушники, чтобы незнакомец все слышал.

— Ты в порядке, Эверт?

— Я в полном порядке. Если хочешь, чтобы взломщик тоже оставался в порядке, высылай машину немедленно

— На твой домашний адрес?

— Да, на мой адрес.

Гренс поднял глаза на незнакомца и еще раз холодно улыбнулся.

— Десять минут — и ты в наручниках будешь сидеть в патрульной машине. С каким удовольствием я буду свидетельствовать против тебя в суде…

— Вернувшись домой после нашей последней встречи, комиссар, — продолжал незнаконец, — я обнаружил на кухне пятна крови. Об этом не упоминается ни в одном протоколе.

— Будь добр, заткнись наконец.

— Кровь была и на оружейном шкафу в моем подвале. Я храню там пистолет, свой «Радом», и на этот раз дуло было развернуто не в ту сторону. Им кто-то воспользовался, Гренс. Пуль тоже не было… И об этом ты не прочитаешь ни в одном чертовом протоколе.

Пятна крови на полу, секретный подвал — пожалуй, комиссар уже слушал его краем уха.

— И далее то, что Расмус и Хюго называют печеньем в клетку. Ты точно готовил вместе с ними нечто подобное, и я никак не могу взять в толк, что именно. Кто еще может знать об этом, кроме членов семьи?

— Печенье в клетку?

— Да.

Они смотрели друг на друга, и Гренс как будто начал что-то припоминать.

— Печенье в клетку, ты сказал?

— Да, я сказал именно так.

Комиссар опустил пистолет. Выдвинул стул, сел напротив незнакомца.

— Хоффман?

— Навеки твой Пит Кослов-Хоффман.

Не отрывая глаз от комиссара, гость медленно поднял руки со стола, — жест, который он уже столько раз пытался сделать. Потом правой рукой открутил два пальца на левой.

— Видишь, Гренс?..

Бросил протезы на стол.

— Медицинский силикон, персональные капсулы… Легко выкручиваются и снова вкручиваются на место. Протезы… Идеально примыкают к обрубкам в ваккуме… Ты все еще не узнаешь меня? Даже теперь, без двух пальцев?

— К чему этот маскарад, Хоффман? И что с твоим голосом?

Гренс положил пистолет на стол между собой и собеседником. Возможно, это был жест доверия. Или призыв к тому, что они должны друг другу доверять.

— Вот это…

Пит Хоффман оттянул обвисшую щеку, потом складку на подбородке, провел ладонью по крашеным волосам и выложил на стол оба протеза, которые покатились и с легким стуком ударились о пистолет.

— Угроза, Гренс, от тех, кто слов на ветер не бросает. И, что хуже всего, Зофия, Расмус, Хюго и Луиза тоже в опасности.

Гренс подобрал протезы, узнал их и откатил обратно в сторону Хоффмана.

— И поэтому ты вломился сюда… к тому, с кем никогда больше не должен был встречаться?

— Мне нужна твоя помощь, Гренс.

— Напиши заявление в полицию, и ты ее получишь.

— Ты шутишь?

— С другими, во всяком случае, это работает. Люди не вламываются в чужие квартиры. Они звонят в дверь полицейского участка и вместе с сотрудником по форме заполняют бумаги.

— Положа руку на сердце, Гренс, кто из твоих коллег будет заниматься бывшим уголовником? Для меня это не вариант, и ты прекрасно это знаешь. Вы будете давить на меня. Изводить, придираться, в надежде, что я снова исчезну.

— Тогда напиши заявление, как я уже сказал.

— И второе, Гренс. Полиция точно не то место, куда я могу обратиться. Потому что шантажисты успели проникнуть и туда, причем достаточно далеко. Кто-то из ваших с ними работает. И это, комиссар, создает еще один повод для нашей с тобой встречи. Потому что мы меняемся ролями, и снова наступает твой черед просить у меня помощи. На этот раз, Гренс, ты внедряешься в свою организацию по моему заданию.

Эверт Гренс разлил кофе и поставил на стол две дымящиеся фарфоровые чашки. Один черный, в другом совсем немного молока. Обнаруженный в буфете залежавшийся кекс «Мария» тут же занял свое место рядом с протезами и табельным пистолетом.

— Печенье в клетку? — Гренс улыбался заметно потеплевшей улыбкой. — Как же, я сам их пек. А вот кофе доверял только настоящим мастерам. Не так-то много людей пили у меня кофе… Ну, Анни, конечно, когда она здесь жила… адвокат Огестам, однажды ночью… Ну и ты, Хоффман… Свен Сундквист тоже бывал в этой квартире, но это был очень тяжелый вечер, поэтому… мы обошлись без кофе. Трое гостей за тридцать лет, не так уж и много, а?

Пит Хоффман глотнул кофе, — самый крепкий, какой только пил в жизни. В груди кольнуло, но мысли сразу прояснились.

— Тебе предстоит самое легкое задание, какое только получали агенты за всю историю человечества, — внедриться в собственную организацию. Ты будешь работать там, где уже работаешь, Гренс, и где тебя никто ни о чем не спросит.

— И зачем мне это?

— Затем, что группировка, которая угрожает уничтожить меня и мою семью, наладила контакт с кем-то из ваших. Сначала они заручились поддержкой полиции, а потом прислали моему сыну вот это…

Хоффман отодвинул стул и показал маленький пакет, откуда вытащил яркую пластмассовую игрушку.

— Первая лежала в нашем почтовом ящике, а эта в красном рюкзаке Расмуса, в классе, где двадцать четыре ребенка сидели и писали буквы.

Хоффман поставил пластмассового человечка рядом с чашкой Гренса, с которой он был примерно одной высоты.

— Вот… видишь?

— У меня нет детей, ты знаешь. Я ничего не понимаю в игрушках. Конечно, я смотрю рекламу по телевизору, вижу игрушки в витринах магазинов. Но их так много… Никогда не интересовался ничем подобным.

Хоффман осторожно снял обе пластмассовые руки, потом обе ноги и нос. Выкрутил выпученные глаза, губы. То, что лежало теперь на столе, было чем угодно, только не игрушкой.

— Но в этом-то ты кое-что понимаешь, Гренс?

Комиссар вскочил и медленно попятился от стола.

— Ручная граната на моей кухне? Какого черта ты сюда это принес?

— Сядь.

— И запальник вкручен. Ты что, угрожаешь мне?

— Сядь и слушай дальше, Гренс.

Комиссар продолжал стоять, не спуская глаз с готовой к использованию ручной гранаты, и Пит Хоффман начал рассказывать. О первом предупреждении — пластмассовом человечке, обнаруженном в конверте в почтовом ящике. О копиях секретных документов, которые нашел у себя в офисе среди прочей корреспонденции. О мобильном телефоне, к которому прилагалась записка. Наконец, их условия — развязать гангстерскую войну при помощи нового оружия. Начать с группировки, которую должен выбрать он сам. Затем о том, что лежало в красном рюкзаке Расмуса, о переезде и изменении внешности.

Эверт Гренс смотрел на гранату и не мог решиться дотронуться до нее пальцем. Потом подошел к мойке, включил кран, дождался, пока вода будет достаточно холодной, и налил себе полный стакан. Выпил все и налил снова, а потом еще и еще.

— В почтовом ящике, говоришь? И в рюкзаке Расмуса?

— Именно так.

— Гранаты, замаскированные под игрушки?

— Да.

— И что, Расмус играл с ними?

— Только с первой. Он еще плакал, когда я забрал ее у него… даже ударил меня.

Ярость — теперь она проступила и на лице Гренса. Откуда-то изнутри, что бывало с ним не так часто.

— Ты знаешь, как я люблю твоих детей, что они для меня значат.

— Я знаю, Гренс.

— Значит, это поэтому ты решил, что я твой главный козырь? Прибежал сюда плакаться со своими ручными гранатами? Думаешь, брошу все и побегу спасать тебя, Зофию и мальчиков?

— Я могу считать тебя кем угодно, только не своим главным козырем, Гренс. Ни один из вас никогда таковым для меня не будет. Но я столько раз рисковал жизнью ради вашей полицейской шайки… А теперь один из ваших с теми, кто хочет убить мою семью. Купленный коп, Гренс. Они ничего бы не сделали без вашей поддержки… И потом, Гренс, тебе все это нравится не больше, чем мне. Настолько не нравится, Гренс, что ты готов пойти на то, чтобы мне помочь. Мне и всем нам. Так давай, внедряйся в свою банду. И на этот раз я буду твоим куратором.

Комиссар налил себе еще стакан. Дал воде в кране стечь, чтобы была достаточно холодной, но будь она даже ледяной, это не облегчило бы его состояния.

Хюго. Расмус. Луиза.

Двое маленьких мальчиков и новорожденная девочка, неизвестно откуда вдруг возникшая в его жизни. Единственные дети, с которыми Гренс когда-либо по-настоящему разговаривал.

— Ты им что-то вроде дедушки, ведь так?

— Нет, я им кто угодно, только не дедушка. Никому я не дедушка, Хоффман, никогда им не был.

Тогда все произошло очень быстро. Не успел Гренс оглянуться — мальчики стояли по обе стороны от него и смотрели, как он делает клетчатые печенья.

Они доверились ему. Думали, он из тех взрослых, которые всегда поступают и думают правильно. И Гренс преисполнился гордости, когда однажды возникла необходимость присмотреть за ними, и он оказался первым кандидатом на роль няньки. Расмусу и Хюго, во всяком случае, этот выбор казался вполне естественным.

— Никакой я вам не дедушка, Хоффман, — повторял Гренс. — Я вам никто, понял?

— Но ты можешь быть и дедушкой, когда захочешь.

Разговор, начавшийся на кухне в доме Хоффмана, быстро перешел в дружбу. До сих пор время от времени Хюго появлялся у дверей полицейского участка и спрашивал «инспектора, который ночует на диване». Что же касалось его младшей сестры, возможно, Эверт Гренс был первым после матери, кто узнал о ее существовании. Мужу Зофия сообщила о своей беременности позже.

Стать дедушкой… Может, это и есть самое подходящее занятие для полицейского за полгода до выхода на пенсию?

Нет.

Расмус и Хюго славные ребята, и Гренсу и в самом деле было приятно с ними водиться, но хорошего понемножку.

Комиссар выпил воды. Осушил большой стакан за пару глотков. Ярость не стихла, комом легла в горле и груди.

Мерзавцы, теперь они угрожают детям.

— Нам нужно еще холодной воды. И кофе.

Гренс залил воду и включил кофемашину, когда в дверь позвонили. Среди ночи? Кто это мог быть? Кого, черт возьми… ах да! Полицейский патруль. Он ведь сам просил Хермансон прислать коллег, когда возникло недоразумение с Хоффманом, который оказался не совсем Хоффманом, тем не менее был им.

Как же Гренс мог об этом забыть?

Коллеги не унимались, продолжали звонить в дверь.

Комиссар отпер, но лишь приоткрыл створку, так что ни они, ни он сам толком ничего не могли видеть.

Двое ребят в форме, блондин и брюнет, оба совсем молодые — все, что он разглядел.

— Да?

— Вы вызывали машину, комиссар. Взлом квартиры. Хермансон сказала, что это срочно.

Эверт Гренс приоткрыл дверь чуть шире.

— Вызывал, но, видите ли… произошло недоразумение.

Брюнет был чуть выше блондина. Это он разговаривал с комиссаром.

— Недоразумение? Но Хермансон говорила, что вы собираетесь применить табельное оружие.

— Мы с ней не расслышали друг друга.

Парни смотрели на Гренса. Хермансон была не из тех, кто может не расслышать. И они, похоже, знали ее достаточно хорошо, чтобы понимать это.

— Все-таки позвольте войти.

Первым желанием было отправить их восвояси, но это была плохая идея. Парни всего лишь делали свою работу. Согласно должностной инструкции, они были обязаны войти в квартиру и убедиться, что все в порядке. Что, если комиссар отвечает им со слов злоумышленника, который стоит за его спиной с пистолетом в руке?

— Я… видите ли, я принял за взломщика своего старого друга, который пришел меня навестить. Сейчас мы сидим на кухне и пьем кофе. Хотите?

Комиссар сделал приглашающий жест и шагнул в сторону. Один из молодых людей последовал за хозяином на кухню, другой пошел осматривать комнаты.

— Вот он, пожалуйста, — Гренс показал на Хоффмана. — Мой друг, которого я принял за взломщика.

Полицейский стоял на пороге кухни, там же, где и сам Гренс полчаса назад. Отсюда все помещение обозревалось как на ладони. Молодой человек увидел пожилого мужчину с отечным лицом и седыми усами, фарфоровые чашки на столе и включенную кофемашину.

Ручные гранаты, равно как и протезы пальцев, уже исчезли. Одну руку Хоффман держал под столом.

— Харальдсон, — представился Хоффман. — Это я тут немного припугнул комиссара.

— Харальдсон?

— Петер Харальдсон, его старый друг.

Юный полицейский задумался, как будто хотел спросить что-то еще.

— Хотите кофе? Только вскипел.

Гренс кивнул на кофемашину.

— Нет, спасибо. Подожду, пока коллега управится.

Пару минут спустя коллега подтвердил, что все в порядке, и полицейские по обе стороны от Гренса направились к входной двери.

— Сожалею, парни, сегодня явно не мой вечер, — извинялся комиссар, — но вы хорошо сделали свою работу. Я хочу, чтобы об этом знали не только вы, но и ваше непосредственное начальство, и обещаю об этом позаботиться.

Кофе оказался не менее крепкий, чем в прошлый раз. Пит Хоффман глотнул, ожидая, что вот-вот кольнет в груди, мысли придут в порядок и в голове прояснится.

— А это я обнаружил среди корреспонденции в офисе на Васагатан в тот момент, который изменил все.

То есть гранатами они не ограничились. Ночной гость Эверта Гренса бросил на стол кипу бумаг.

— Вот здесь все это лежало.

За бумагами последовал пакет на мягкой подкладке, который Хоффман положил поверх кипы.

Питу Кослов-Хоффману

— Тот же машинный шрифт, что и на том конверте, и ни обратного адреса, ни отправителя. Тебе знакомы эти бумаги, — продолжал Пит. — Копии рапортов, журнальных записей… Оригиналы существуют в единственном экземпляре и хранятся в сейфах в полицейском отделении. Все это писал Эрик Вильсон, когда я был агентом полиции в мафиозных группировках, а он моим куратором.

Инспектор пролистал бумаги. Здесь был даже листок из белого конверта с сургучной печатью. Сначала страницы, разоблачающие кодовое имя агента — Паула, потом его настоящее имя — Пит Хоффман. Гренс поднял глаза на гостя, лицо которого при виде бумаг сразу преобразилось.

Ужас — комиссар узнал это выражение глаз.

Некто добрался до того единственного, что защищает в остальном уязвимого агента, — его анонимности.

И эта информация явно попала не в те руки.

Ядро мафиозной организации — ее святая святых и сокровенная тайна. Это то, о чем не говорят — таково их главное правило. Что, если гангстеры, в особенности те из них, к кому внедрялся Пит в качестве агента полиции, узнают, кто он есть на самом деле.

Что тогда?

Он — покойник.

Зофия, Хюго, Расмус, Луиза — тоже.

— Понимаю, в какой ты ситуации, — сказал Гренс. — И все-таки не могу взять в толк, чего они от тебя хотят. Что такого ты, по их мнению, должен для них сделать, чего не хочешь делать, потому что предпочел замаскироваться и увезти семью в безопасное место. Что это такое может быть — даже не догадываюсь.

— Вот здесь, Гренс. Послушай.

Пит Хоффман вытащил из кармана мобильник, нажал кнопку и поднес к уху Эвента Гренса, чтобы тот мог лучше слышать.

— …ты должен развязать войну… С оружием, которое называется FN BRG-15.

— Я записал одну из наших бесед на телефон. Измененный голос может принадлежать кому угодно. Щелчки — в тех местах, где я вырезал ненужное.

Гренс прислушался. Они использовали исказитель голоса, иначе невозможно добиться такого механического звучания.

— Ты должен развязать небольшую гангстерскую войну и сделаешь это с помощью FN BRG-15… Сам решай, с какой группировки лучше начать… сам их выберешь, а потом позаботишься о рекламе оружия… намекнешь, что никто не застрахован…

— Теперь понял, Гренс? Им нужно создать спрос на новое оружие в криминальном мире. Быть вооруженными хуже, чем остальные, — их главный страх, особенно в преддверии гангстерской войны. Я нужен им как человек, не принадлежащий их миру, нейтральная сторона, так сказать. Те, с кем мы имеем дело, торгуют оружием в международном масштабе и хотят утвердиться на шведском рынке. Для начала продать небольшую партию суперсовременных автоматов, которых не существует, но которые, тем не менее, уже здесь. Ну а потом, если дело выгорит, в ход пойдет и остальная часть арсе- нала.

— Которых не существует, но которые, тем не менее, уже здесь… — повторил Гренс. — Что это значит?

— Один экземпляр лежит в багажнике моей машины, припаркованной в квартале отсюда.

Эверт Гренс вытащил еще пару бумаг из кипы на столе — наугад.

— Торговцы оружием, которые знают, кем ты был и на что ты способен… И вдобавок имеют своего человека в полиции.

— Руку, которая может далеко дотянуться, Гренс.

Комиссар поднялся, и на этот раз не потому, что хотел воды или кофе. Его охватило беспокойство. Как и всегда, когда возникала необходимость что-то обдумать.

Итак, купленный полицейский. Который проник в сейф в отделе криминальных расследований, откуда вытащил бумаги, свидетельствующие об осведомительской работе Пита Хоффмана. Но кто в таком случае выкрал документы Заны Лилай из архива, тоже купленный полицейский?

Два коррумпированных коллеги зараз, не слишком ли много, или это один и тот же?

Гренс мерил шагами прихожую — вдоль, поперек и по диагонали. Ничего не помогало. Он прошел спальню, кабинет и библиотеку. Вернулся. Вышел на балкон, где только и удалось немного расслабиться. Комиссара захватил вид ночного Стокгольма, суетливого даже в это время суток.

Дейян Пейович и Бранко Стоянович. Оба убиты в нескольких километрах друг от друга с разницей в несколько часов. В обоих случаях — пули с мягким наконечником, наполовину титановые, наполовину свинцовые. Оба были связаны с известными торговцами оружием. Друг с другом, по-видимому, тоже.

Но связаны ли они со всем этим, с Питом Хоффманом и теми, кто ему угрожает?

Это может быть случайным совпадением, иногда бывает и такое.

Именно так говорил Эрик Вильсон, шеф Гренса и бывший куратор Хоффмана, в кафе на Бергсгатан.

Как полицейский, он не верил в совпадения. Верил ли в них Гренс?

Комиссар вдохнул теплый воздух, облокотился на перила. При мысли о том, как легко через них перемахнуть и шлепнуться на асфальт бездыханным трупом, у него защекотало в желудке.

Вечность.

Нет, еще не время.

И в случайности он тоже не верит. Вчера, на пути из подъезда дома по Бреннчюркагатан, 37 к дому по Оденгатан, 88, он сопоставлял в уме два убийства. А сегодня вчерашние события получили привязку к торговцам оружием, которые, угрожая Питу Хоффману, хотят внедриться на шведский рынок.

Гренс прикрыл глаза, и мысли о падении покинули его окончательно.

Глубоко вдохнул и выдохнул несколько раз и вернулся к Хоффману, который сидел за кухонным столом, на том самом месте, где комиссар обычно пил свой утренний кофе.

— Я согласен.

— Согласен?

— Да, я стану твоим агентом в собственном отделении, и сделаю это ради тебя. Заодно попробую выяснить, кто из наших продался. Кто угрожает смертью детям, которых так люблю, чтобы закрепиться на черном рынке оружия. Но только при одном условии…

— Прости, не понял…

— Ты все понял верно.

— И что за условие, Гренс?

Комиссар вскрыл упаковку с кексами «Мария», которые оказались до того твердыми и рассыпчатыми, что потребовалось срочно промочить рот глотком кофе.

— Сейчас я расследую два убийства, которые тоже, как я полагаю, связаны с дележом нелегального рынка оружия. Равно как и с тем, что происходит сейчас с тобой, Пит. Поэтому услуга за услугу. Я внедряюсь в полицейскую группировку, и ты становишься моим куратором. Ты, в свою очередь, внедряешься в банду торговцев оружием и работаешь на меня.

Летний Стокгольм разноцветный, искрящийся, смешливый, — по крайней мере из окна автомобиля. Но если у тебя нет никакого желания участвовать в этом празднике, ты видишь только бестолково снующую толпу, то есть примерно то, что наблюдал Эверт Гренс, перемещаясь между парковкой на Свеавеген и северным подъездом отделения полиции со стороны Кунгсхольмсгатан. Пять с половиной минут — весь путь. Если, конечно, не глазеть на бесконечные мелькания за окном.

— Хермансон?

Он набрал ее, выходя из машины, и Хермансон ответила после первого сигнала.

— Да.

Слабый голос, будто сомневающийся.

— Привет, ты не спишь?

— Уже нет.

Гренс кивнул охране на входе, и те пропустили его, не спрашивая документов.

— Мне нужна информация о Пейовиче и Стояновиче — все, что мы успели нарыть за день.

— Прямо сейчас, среди ночи?

— Сейчас я поднимаюсь в лифте в отдел уголовных расследований.

Он слышал, как она встала из постели, голос окреп.

— Чем ты там занимаешься, Эверт?

— Чем занимался всегда, еще до твоего рождения. Значит ли это, что я слишком стар или что ты молода, решай сама, Хермансон. Но я занимался и занимаюсь тем, что расследую убийства. В том числе и двойные, как сейчас.

— Я имела в виду другое, Эверт. Ты изменился с тех пор, как вернулся из той квартиры, где когда-то убили четырех человек. Ты стал… уж слишком беспокойный, что ли… Как будто тебя и в самом деле что-то сильно задело. И вообще, ты теперь какой-то скользкий, скрытный. Я разговаривала с Вильсоном, Эверт, потому что переживаю за тебя. Ты, как бы тебе это сказать… Вот и сегодня вечером… позвонил, разбудил меня, пригрозил, что применишь табельное оружие, попросил выслать патруль… Полчаса спустя — снова звонок. На этот раз патрульные. Они сказали, что произошло недоразумение. Что ты не держал под прицелом взломщика, а пил кофе со старым другом… Вот и сейчас, Эверт. Ты будишь меня вот уже третий раз за ночь ради того, что может потерпеть по крайней мере еще несколько часов, до утра точно. Я повторяю вопрос, Эверт, чем ты там занимаешься?

Двери лифта заело, когда он выходил наружу, за последнюю неделю такое случалось вот уже несколько раз. Когда же Гренс наконец выбрался из темноты в коридор, один только торговый автомат с бургерами и разными сладостями освещал его путь.

— Послушай, Хермансон…

— Да?

— Мне нужна документация. Все, что мы нарыли за день о Пейовиче и Стояновиче. Где я мог бы это найти?

Она задумалась.

— Где, Хермансон?

— С кем ты встречался сегодня ночью?

— Это не имеет никакого отношения к делу.

— С кем, Эверт?

— Старый приятель, я тебе о нем рассказывал.

— И ты принял его за взломщика? Брось, Эверт…

— Другой версии у меня для тебя нет.

Хермансон снова замолчала. Как будто не могла решить, стоит ли спорить с шефом, явно не настроенным пускаться в объяснения, которых она от него ждет, или лучше вернуться в постель?

— Часть в моем кабинете, — ответила она Гренсу. — На стуле, который стоит в углу возле окна, в пластиковой папке с буквами «П» и «С».

Кабинет Марианны Хермансон находился в паре дверей от торгового автомата и в четырех от кабинета самого Эверта Гренса. Элегантный стул с сиденьем и спинкой из прозрачного материала она купила на свои деньги, потому что стеснялась предлагать посетителям казенный. Папка и в самом деле лежала на нем, под прозрачной обложкой Гренс увидел черно-белую фотографию головы Пейовича с пулевым отверстием на виске крупным планом.

— Да, нашел. Где остальное?

— Еще одна должна быть у Свена. Если, конечно, он не взял ее почитать на ночь, с ним бывает и такое. Я видела ее на его столе за телефоном.

Свен Сундквист сидел в соседнем с Гренсом кабинете. За телефоном, как и говорила Хермансон, лежала папка, надписанная его размашистым почерком: «Торговцы оружием? Торпеда[5]».

— Есть. Где еще?

— Посмотри в комнате стажеров, Лукаса и Амелии, с которыми ты познакомился на Бреннчюркагатан. Я просила их собрать информацию о вчерашних жертвах. Молодые лучше ориентируются в Сети, чем мы с тобой или Свен.

— Не знал, что у них есть кабинет.

— У них его и не было, это я организовала. Раньше мы использовали эту комнату под архив, сразу за копировальным аппаратом.

Ясно. Это помещение опустело после того, как в подвале оборудовали общий архив.

— Мы помогли им прибраться, хозяйственный отдел дал два письменных стола. Очень неплохо получилось, как мне кажется. Не знаю только, как насчет норм охраны труда… помещение холодное, без окон, и вентиляции нет.

Большой гардероб — так назвал бы это Гренс.

На узких столах не было ничего, кроме еще двух пластиковых папок, неказистых с виду, зато с документацией. Комиссар подумал о молодых полицейских, начинающих профессиональный путь в этой холодной келье без окон. Символично в какой-то степени для человека, пускающегося в такое путешествие. Кто-то уходит, кто-то приходит. Кому из них предстоит обосноваться в кабинете Гренса?

И на его обратном пути Стокгольм жил своей обычной ночной жизнью, нисколько не заботясь о том, что будет утром. Эверт Гренс курсировал между прохожими, которые смеялись и распевали песни, переходя из одного кабака в другой.

Когда он вошел в квартиру, Пита Хоффмана на кухне не оказалось. Ночной гость сидел в библиотеке, в кресле Гренса с книгой в руках.

— Ничего не понимаю, Гренс. Я и не подозревал, что существуют такие квартиры. Сотни и сотни квадратных метров жилой площади, а сколько комнат? Ты и в самом деле живешь здесь? Это твоя квартира? Я имею в виду… комиссар полиции, откуда у тебя на это средства? И зачем? Что ты со всем этим делаешь? Вся моя семья свободно разместилась бы здесь, и мы бы не мешали друг другу. Да что там семья… весь мой род…

— Нас было двое, — ответил Гренс. — И должно было стать еще больше. Мы купили мебель… Тогда ведь были другие времена, люди выезжали из Стокгольма, а не съезжались сюда.

— Мы? Ты имеешь в виду свою жену?

— Анни.

— И вас должно было стать еще больше? Хочешь, сказать, она была…

— Да.

— Но это, насколько я понимаю… давняя история?

— Прошло тридцать пять лет. Потом она попала в аварию и в дом инвалидов.

И умерла всего десять лет тому назад.

Пит Хоффман откинулся на спинку потертого, но довольно удобного кресла. Он мог бы уснуть в таком положении.

— И ты хочешь сказать, Гренс, что тридцать лет с лишним бродишь по этим апартаментам один-одинешенек? Невеселая картина, прости. Иметь дом, который тебе даже не совсем дом, а так…

Хоффман смотрел на Гренса. Он не имел намерения обидеть комиссара, но видел, что именно так оно и получилось. Взгляд Гренса исполнился боли — той самой, в которой он прожил столько лет.

— Я не так часто здесь бываю, — ответил комиссар. — В кабинете полицейского участка мне комфортнее… гораздо комфортнее, я бы сказал.

— Теперь я начинаю понимать, почему ты остался здесь жить… в одиночестве.

А может, Гренс вовсе не обиделся? Хоффман внимательнее вгляделся в лицо собеседника, и то, что он принял за боль, на этот раз показалось скорее выражением благодарности. За то, что гость не только правильно истолковал его ситуацию и внутреннее состояние, но и нашел в себе мужество высказать свои догадки вслух.

— Видишь ли… я, конечно, думал и об этом…

— О чем?

— О переезде.

— И?

— Честно говоря, я просто плохо представлял себе это… Не знал толком, как…

В этот момент пожилой комиссар выглядел примерно как и его квартира — одиноким, опустошенным, чужим.

— …просто не представлял себе, как это бывает, когда люди оставляют свое жилище.

Мужчины смотрели друг на друга. Не так долго, но достаточно для того, чтобы Пит Хоффман еще глубже погрузился в прошлое Гренса, куда Гренс вообще мало кого пускал.

— Пойдем на кухню. Там как будто проще говорить о делах. Кроме того, если мы собираемся бодрствовать еще несколько часов, будет кстати дополнительная порция горячего кофе.

Следующий кофе оказался еще крепче, хотя Хоффман и был уверен, что такое невозможно. Кексы оставались все такими же твердыми. На столе разложили фотографии Дейяна Пейовича и Бранко Стояновича, живых и мертвых. Самые старые снимки были сделаны разведывательной полицией с большого расстояния. И вот последние — мужчины лежат на спине, в голове каждого по два пулевых отверствия.

Гренс воздерживался от комментариев, не желая навязывать Хоффману свою точку зрения. Молча пил кофе и ждал реакции собеседника.

— Я твой агент, а ты мой, так, Гренс?

— Именно так.

— И эти двое, насколько я понимаю, мое задание?

— Не совсем так. Тех, кого ты видишь на снимках, больше нет. Меня интересуют торговцы оружием, с которыми они были, по-видимому, связаны. То есть я хочу знать, кто убил этих двоих и зачем. Пока они не убили еще кого-нибудь.

Пит Хоффман положил перед собой фотографию, сделанную присевшим на корточки полицейским-разведчиком при помощи телекамеры. Площадь Сегреля в Стокгольме. Пейович и Стоянович беседуют друг с другом на фоне толпы у входа в метро.

— Это единственный снимок, где их застали вместе?

— Похоже на то. У меня, по крайней мере, таких больше нет. Ты их знаешь?

Хоффман внимательно вгляделся в снимок, благо, время позволяло. Потом ткнул пальцем в мужчину слева, который был в черной кожаной куртке и шляпе и ростом повыше своего собеседника.

— Дейо П, так его называли. Дейян, кажется, остальное не помню. Опасный дьявол, во всяком случае, хотел казаться таким. Видел я, как он вышагивает по улице с включенной бензопилой в руке. Шутки в сторону — все серьезно. Совсем как в плохом фильме. Чего он только надеялся этим добиться, неужели уважения?

Пит Хоффман ткнул пальцем в другого мужчину на снимке — широкоплечего, с кавалерийскими ногами. Этот был в белой футболке, серых брюках и красных сникерсах. На шее золотая цепь, на голове — плоская кепка в стиле 1920-х годов.

— Бранко, в этом я уверен. Фамилия, кажется, на «С». Совсем не похож на первого. Бранко не нужна была бензопила. Он из тех, знаешь… кому очень опасно перечить.

— Насколько хорошо ты их знал?

— Когда двадцать лет крутишься в криминальном Стокгольме, знаешь всех и никого. Мы не знали, а узнавали друг друга. Виделись в кабаках. Покупали — продавали или следили за тем, как это делают другие. Мы были из тех, кто не высовывается. Интерес представляют не такие, как я, Дейо или Бранко, а те, кого прикрывают такие, как мы.

Эверт Гренс взял два последних снимка с мест преступления и поставил их на столе, прислонив к стене.

— Дейян Пейович и Бранко Стоянович — ты правильно вспомнил начальные буквы фамилий. Оба были найдены убитыми сегодня утром. Двумя выстрелами в голову, как ты видишь.

Хоффман прищурился, вглядываясь в снимки, и показал пальцем на простреленные головы:

— Улцинь.

— Что?

— Город в восточной части Черногории, в нескольких милях от албанской границы, совсем недалеко от Тираны и той же Подгорицы.

— И что?

— Улциньская казнь, так это называют. Два выстрела в голову, один в правую половину лба, другой в левый висок.

Они допили крепкий кофе и разделили оставшиеся кексы — по три на брата. Комиссар собрал фотографии, выложил четыре пластиковые папки перед гостем и хлопнул по одной из них:

— Выясни, кто и зачем убил этих людей, вот твое задание. Здесь все, что нам удалось собрать об этом на сегодняшний день. Прочитай и запомни. Мы не снимали копий, а завтра рано утром я верну эти документы в Крунуберг, потому что вообще не должен был выносить их за стены полицейского участка.

Пит Хоффман повторил жест Гренса, демонстративно хлопнув по одной из папок, а потом по своим накладным щекам и кривому носу.

— А твое задание, Гренс? Что ты сделаешь для меня в обмен на эту информацию?

Комиссар открыл шкафчик под мойкой и вытащил из него бутылку виски. Односолодовый — светлый и не слишком дымный.

— Ты знаешь, Хоффман, что я не пью. Но кофе на сегодня много даже для меня. Будешь?

Гренс наполнил два маленьких бокала. Мужчины посмотрели друг на друга и выпили. Сразу потеплело в груди. Как будто ощущавшееся там отчаяние вмиг преобразилось в нечто более приятное.

— О’кей, я поручаю тебе выяснить, кто убил этих двоих, судя по всему, связанных с торгующими оружием европейскими мафиози. Ты поручаешь мне внедриться в отделение полиции, где я работаю, поскольку организация, которая угрожает тебе и твоей семье, хочет утвердиться на шведском оружейном рынке. И с этого момента, Хоффман, наше соглашение вступает в силу.

Пит Хоффман не так часто употреблял крепкие спиртные напитки. Он был не из тех, кто не имеет мужества взглянуть в глаза самому себе. Но этот виски на кухне комиссара Гренса, — это было просто вкусно. Хоффман осушил свой бокал, подождал, пока Гренс наполнит его снова, и только потом ответил.

— Я продавал наркотики. Ты знаешь, Гренс, как я увяз в этом. Но наркотики — совсем другое. Валовый импорт, большие партии. А оружием грузовик не заполнишь. Два-три «калашникова» да пять пистолетов — вот и вся партия. Примерно так это выглядит на шведском рынке оружия. И управляется он далеко не акулами, во всяком случае не на месте, а интересами множества группировок. До сих пор это было так. Каждый набирает, сколько ему нужно, и успокаивается. Они закупаются за границей, у каждой группировки свои поставщики. И не перепродают, это не принято. Поэтому, когда, к примеру, «Солдаты Роби» принялись скупать все подряд, лишь бы врагу не досталось, рынок залихорадило. Но это особый случай, Гренс. И если завтра новый игрок, тот самый, который мне сейчас угрожает, объявится с наполненным автоматами товарным составом, это изменит все. Вы, полиция, первыми это заметите. Потому что если вы полагаете, что сегодня у нас много стреляют… я вас умоляю.

— Но кто тебе угрожает? Кто хочет утвердиться на шведском рынке оружия?

— Если бы я это знал, Гренс, не сидел бы с тобой здесь. Я успел расспросить всех, кого только можно и нельзя, за тюремными стенами и вне их. В том числе и тех, кто обычно знает все. Но не на этот раз. Один из твоих коллег переметнулся на их сторону — это единственное, что мне известно наверняка.

Комиссар поднял верхнюю пластиковую папку, показал на фотографию еще живого Дейяна Пейовича.

— Эти двое? Или, скорее, те, с кем они связаны? Кто угрожает тебе, Хоффман? Это им было известно, кто ты есть и чем занимался?

— Нет.

— Ты так в этом уверен?

— Не то чтобы, но… завербовать копа и заставить его рисковать всем — такое им не под силу. Кишка тонка, не верю я в это.

— Но тогда кто? Польская мафия, куда ты внедрялся по моему поручению?

— Они меня разоблачили, как ты помнишь. Но потом их не стало.

— Колумбийские наркоторговцы, к которым ты внедрился по заданию американской полиции?

— Нет. Они так и не узнали, кто я.

— Африканские торговцы живым товаром, к которым ты внедрился по моему поручению?

— Нет, они… Я не рассказывал тебе этого, но они тоже давно прекратили существование. Послушай, Гренс, я перебрал всех своих врагов. Я вспомнил всех, — а их великое множество, — и среди них нет никого, кто мог бы так действовать. Я их не узнаю. Совершенно уверен, что никогда не имел дела с теми, кто сейчас меня шантажи- рует.

Они допили, что оставалось в бокалах. По телу растекалось приятное тепло, но больше Гренс наливать не стал. Он знал, как неожиданно меняют человека подобные стимуляторы настроения.

— Три часа, — сказал комиссар. — Пойду постою на балконе. Береги мои бумаги, Хоффман, увидимся завтра.

Гренс устроился на балконе, когда уже занимался рассвет. Жизнь сразу показалась проще. Комиссар решил, что отныне летом будет спать только здесь, на свежем воздухе. Его гостю, появившемуся на балконе несколько минут спустя, тоже в первый момент показалось, что он шагнул в другую реальность.

— Здорово, Гренс.

— Обычно я выхожу сюда, когда не могу уснуть, — признался комиссар. — В последнее время такое случается все чаще.

Пит Хоффман облокотился о перила, совсем как это только что делал комиссар. Как будто и ему вдруг захотелось посмотреть вниз, туда, где разом обрывается все.

— В документах упоминаются еще двое, — сказал Хоффман. — Твои коллеги-разведчики, Гренс, заставали Пейовича и Стояновича в компании еще двоих мужчин с похожим прошлым — с Душко Заравичем и Эрмиром Шалой. Я видел этих приятелей в самых разных комбинациях, Гренс, в том числе и всех четверых одновременно. В то время я еще жил там… Не утверждаю, что они группировка. Но это сеть, они помогают друг другу. Имеешь дело с одним — будешь иметь и с тремя остальными. Оставшиеся двое не менее опасны, чем те, что уже мертвы.

Пять мотоциклистов летели шеренгой по обезлюдевшей Свеавеген. Оглушительный звук усиливался по мере их приближения, и он не нарушал тишины, но будто шел с нею рука об руку. Стокгольм — Мегаполис — Предместье Европы.

— Итак, если я внедрюсь, комиссар, если подойду ближе, мы должны будем начать именно с этих двоих, тех, что пока живы.

Хоффман отошел от перил и медленно зашагал по балкону. Когда он остановился, город снова погрузился в молчание. Только одиночные слабые голоса время от времени нарушали тишину.

— Но с Эрмиром Шалой я никогда не сталкивался. Душко Заравич — да… из его бумаг следует, что один из сроков он отсидел в Швеции. Задержаний и допросов было много, но в остальных случаях ему удавалось улизнуть.

— Я допрашивал обоих семнадцать лет назад, — ответил Гренс, — как и тех двоих, что уже мертвы. Все четверо проходили по делу об убийстве четырех членов одной семьи. Мне так и не удалось выяснить, как это было связано с балканской мафией. Это один из немногих случаев, когда я закрыл расследование, так и не наказав убийцу.

— Ты знаешь, Гренс, что такие редко попадаются. Но один из четверки все-таки угодил в тюрьму — Душко Заравич — за нанесение тяжких телесных повреждений при отягчающих обстоятельствах, похищение человека и торговлю наркотиками. Загремел на девять с половиной лет, из которых отсидел от силы шесть. И это я засадил его благодаря своей агентурной работе — то, что не удалось твоей полицейской клике, Гренс. Первые годы Душко сидел в Бункере, при всех строгостях — ни отпусков, ни посетителей. Это тогда заболел и умер его пятилетний сын. Лейкемия, кажется. И Заравича не отпустили с ним проститься. Теперь у меня свои дети, понимаю, что это значит. И я благодарен тебе, Гренс, за то, что мое имя так и не всплыло на суде. Тебе и Вильсону хватило других доказательств.

Гренс выпрямился, и оба мужчины встали плечом к плечу. Два человека, которые подозревали всех, но были вынуждены довериться друг другу.

— Так оно и получается, комиссар, — подытожил Хоффман. — Или Шала и Заравич убийцы, которых деньги заставили забыть о старой дружбе, или в следующий раз мы найдем их с головами, простреленными в двух местах. В любом случае я желал бы держаться от них подальше, когда буду работать в банде. Они связывают мне руки. Поэтому предлагаю тебе их арестовать.

— Арестовать?

— На семьдесят два часа, то есть трое суток. Именно столько ты можешь держать человека за решеткой, не предъявляя доказательств по всей форме.

— Но за что?

— За что хочешь. Придумай что-нибудь. Тебе ведь не впервой или как, Гренс? Как только ты позвонишь мне и скажешь, что запер клетки в Крунуберге, часы затикают, и мы внедримся, я в свою банду, ты в свою. Одновре- менно.

Пит Хоффман вдохнул теплый воздух, любуясь рассветным небом.

— Трое суток, Гренс, потом все будет кончено. Это все время, которым мы располагаем.

Эверт Гренс так и не смог определить, в какой церкви на Кунгсхольмене так красиво били часы. Звуки разносились ветром, — то громкие, то тихие, иногда оглушительные, другой раз похожие на осторожный шепот. В то утро пять отчетливых металлических ударов донеслось до Гренса в коридоре полицейского отделения, таком же пустынном, как и всегда в это время, разве более светлом.

Прошло немало времени, прежде чем Гренс достиг дверей своего кабинета. По пути вернул одну пластиковую папку на плексигласовый стул Хермансон, другая легла на стол Свена возле телефона, и еще две — на столы в каморке, служащей кабинетом для стажеров. И каждый раз, выйдя из очередной комнаты, комиссар делал паузу возле кофейного автомата. В эти часы, прежде чем в отделении появлялись коллеги, ничто не мешало работе мыслей. Гренс любил это время и старался по максимуму его использовать.

Спустя полчаса после его ухода из квартиры Пит Хоффман все еще лежал на одном из купленных Анни роскошных диванов, в комнате, куда хозяин заходил лишь изредка. Внезапное появление Хоффмана изменило планы комиссара на этот день. К главной задаче — поиску девочки, некогда прыгавшей среди мертвецов в опустевшей квартире, добавилось еще две. Во-первых — арестовать двух уроженцев Балканского полуострова, чтобы развязать руки Хоффману. Во-вторых — выяснить, кто из коллег переметнулся на сторону противника, угрожающего семье Хоффмана.

Гренс поставил на стол пустую чашку, достал диск Сив с кипы бумаг на полке и в танце окунулся в музыку шестидесятых, как делал не раз, один и с Анни.

Девочка.

Начать надо с нее. Позвонить немедленно, пока это не сделали другие, с другими планами на малышку.

Гренс оглянулся на присланную по факсу копию следственного запроса семнадцатилетней давности. Шарлотта М. Андерсен, это она заведовала тогда отделом опеки в Сёдерчёпингской коммуне. Чиновница, давшая пятилетней девочке новое имя и новую семью. Она должна знать, где сейчас Зана Лилай.

Когда-то Гренс, следуя служебным инструкциям, сам уничтожил следы своей пятилетней подопечной. Объяснил девочке в убежище для свидетелей, что она должна немедленно покинуть это место, заменившее ей дом. Заодно оставить полицейского Гренса, доставившего ее туда, — своего защитника и единственного взрослого человека, на которого она могла положиться.

Комиссар взглянул на будильник на шатком ночном столике. Четверть пятого — слишком рано для звонка. Придется ждать.

Спустя полчаса он в первый раз набрал номер, принадлежавший, согласно поисковым базам, Шарлотте М. Андерсен с Гамла-Скулгатан в Сёдерчёпинге, но ответа не получил. Подождал до пяти двадцати пяти и позвонил снова.

Она ответила только без пяти шесть.

— Вы с ума сошли? Шести часов нет, а вы звоните восьмой раз. Кто вы? Что вам нужно?

Ее голос звучал устало, озлобленно.

— Меня зовут Эверт Гренс, я комиссар криминальной полиции из Стокгольма, и мне нужна ваша помощь.

— В такое-то время?

— Если хотите, могу перезвонить через пять минут… Потом еще через пять и еще…

Она давно вышла на пенсию, если верить информатору из налогового ведомства. Шарлотта М. Андерсен тяжко вздохнула:

— Ну, так что вам нужно?

— Речь пойдет о Зане Лилай.

Она замолчала. Надолго.

— О маленькой девочке, которой вы дали новое имя. И новую жизнь.

Следующая пауза оказалась еще более продолжительной. Гренс было подумал, что она положила трубку.

— Вы…

— Я здесь.

— И?

— Не понимаю, о ком вы говорите.

— Передо мной подписанные вами документы. Уверен, что подобные решения вам приходилось принимать не каждый день и год. Такое не забывается.

Снова молчание. Гренсу вдруг пришло в голову, что бывшая заведующая отделом опеки ведет себя профессионально. Потому что, признав, что документы подписаны ею, она тем самым указала бы неизвестному собеседнику направление поиска.

— Как вас зовут, вы сказали?

— Эверт Гренс.

— И вы комиссар…

— В полиции округа Сити, Стокгольм.

— Положите трубку и ждите. Я перезвоню.

Спустя семь минут она вышла на него через комму- татор.

— Вы и в самом деле полицейский. Но, видите ли…

— Мне нужно ее новое имя.

— …кто вы такой, не имеет никакого значения. От меня вы ничего не получите. Вы должны понимать…

— Я расследую убийство.

— Поищите по другим каналам.

— Над ней нависла смертельная опасность.

Последняя долгая пауза. Когда голос бывшей заведующей отделом опеки вернулся в трубку, он больше не был ни озлобленным, ни усталым. Холод — единственное, что в нем звучало.

— Вы можете расследовать, что вам угодно. Моя задача состояла не только в том, чтобы дать девочке новое имя и семью, но и обеспечить всему этому полную конфиденциальность. Я связана обязательством никому, никогда и ни при каких обстоятельствах не открывать ее новых персональных данных, и то, что я на пенсии, ничего не меняет. Такие обязательства не имеют срока давности. Хорошего дня, комиссар.

Она положила трубку. Гренс позвонил снова, потом еще и еще…

Бесполезно.

Он уже отчаялся, когда вдруг зазвонил мобильник.

Она передумала!

— Алло… Очень рад, что вы решились… Если сейчас вы дадите мне…

— Гренс? — спросил мужской голос в трубке.

Это была не Шарлотта М. Андерсен.

— Да, это я.

— Это дежурный. Регирингсгатан, 79. Звонок поступил полчаса назад, и мне кажется, вы должны взять и это дело.

— Что за…

— Еще один мертвец. Два пулевых отверстия в голове — в виске и справа во лбу.

Эверт Гренс быстро поднялся из-за стола и, не отрывая мобильника от уха, прошел в кабинет Хермансон.

— Что еще?

— Мужчина лет пятидесяти, спортивного сложения, с пистолетом в наплечной кобуре. Так его описали патрульные. Что еще показательно, во внутреннем кармане пиджака бумажник. Судя по всему, это казнь, расправа, которую убийца даже не пытался выдать за что-то другое. Удостоверяющие личность документы также не тро- нуты.

— Погодите-ка…

Пластиковая папка лежала все там же, на плексигласовом стуле Хермансон. Гренс пролистал, вытащил пару бумаг из середины.

— Имя?.. Хотя дайте мне угадать.

Вот они — снимки тех двоих из балканской четверки, которые до сих пор оставались живы. На тот момент, по крайней мере, когда Гренс и Хоффман беседовали на балконе.

— Душко Заравич? Или Эрмир Шала?

— Эрмир Ш… Откуда вы знаете, Гренс?

— Значит, Шала…

— Да. Патрульные нашли в бумажнике водительские права на это имя. Но как…

Гренс дал отбой, оборвав дежурного на полуслове. Нужно было сделать еще один срочный звонок.

Итак, теперь из балканской четверки жив только один, Душко Заравич.

Оказавшийся в свое время за решеткой стараниями Хоффмана.

И если это он за хорошие деньги учинил расправу над своими бывшими приятелями, если это ему удалось подкупить кого-то из коллег Гренса, чтобы получить доступ к секретной информации, то в этом случае у него имеются личные мотивы привести в исполнение угрозу в адрес Хоффмана и его семьи. Тогда этому Заравичу известно, что это не кто иной, как Пит Хоффман лишил его возможности проститься с умирающим сыном. И за это Пит Хоффман должен потерять собственных сыновей.

История становилась все более запутанной, и если до сих пор комиссар Гренс оставался на шаг позади своих противников, то теперь получил возможность их опередить. Стать из ведомого ведущим.

Именно с этой целью он выбрал один из немногих номеров в папке быстрого набора.

— Хермансон? Не спишь?

— Ну…

Она поднялась и вышла из спальни. Гренс давно научился угадывать их действия по фоновым звукам. Как Свен, — которому нужно будет позвонить после Хермансон, — заспанный, перекатывается на край кровати и осторожно шаркает из спальни, опасаясь разбудить свою Аниту. А Хермансон, которая живет одна, тяжело опускает ноги на пол и сразу говорит громко, чтобы прочистить горло.

— …я слушаю, Эверт… Ты опять ночью?

— Возьми ручку и бумагу.

Скрипнула дверца шкафа, потом Хермансон вырвала страницу из блокнота. Гренс слышал каждое ее движение и ждал, что вот-вот шаркнет по полу ножка стула.

— Отлично, Хермансон. Пиши: «Регирингсгатан, 79».

— Что-что?

— Еще один мертвец. Два выстрела в голову.

Она писала. Ручка царапала бумагу.

— Еще? Третий?

— Ты немедленно отправляешься туда. И не забудь прислать мне фотографии места преступления на мобильник, договорились? А теперь пиши дальше: «Душко Заравич». Имя пишется через «k», фамилия начинается на «Z».

Хермансон написала.

— Скоро ты поймешь, зачем мне понадобились бумаги из твоего кабинета. Душко Заравича нужно немедленно изолировать — найти и арестовать.

— Арестовать? За что?

— Включи фантазию. Засади его на семьдесят два часа, это ведь не так сложно.

— Но почему?

— Потому, что это он расправился с тремя из балканской четверки. Или же потому, что он следующий. В общем, Хермансон, мне нужно, чтобы он угодил за решетку. Он связывает нам руки.

Судя по звуку, она открыла холодильник.

— А ты, Эверт? Чем ты собираешься заняться в ближайшие часы?

— Я уезжаю.

Хермансон налила в стакан какую-то жидкость — булькающий звук.

— Уезжаешь?

— Да, в один городок в двадцати милях к югу от Стокгольма. Меня не будет в Крунуберге пару часов.

Одна сторона подушки была вышита бисером, — что-то вроде дерева с торчащими в разные стороны ветками отпечаталось на левой щеке Пита.

Он сел. На роскошном диване Гренса удалось хорошо отключиться, хоть и ненадолго. Хоффман чувствовал себя вполне выспавшимся. И где, подумать только! В квартире комиссара, который когда-то выстрелил ему в голову. Жизнь казалась такой незамысловатой в голубых глазах Луизы, но в остальных своих проявлениях становилась все причудливее.

Первый раз он набрал Зофию около трех ночи, когда Гренс ушел на балкон, но быстро опомнился и отменил вызов, пока не пошли сигналы. Второй раз — что-то около пяти, и она успела ответить, прежде чем он дал отбой. И сейчас, когда снова пошли сигналы, Пит почти физически ощутил, как в сердце освобождается место, принадлежащее только ей.

— Разбудил?

— Не знаю, может быть. Никак не получается расслабиться. Но дети спят. Как ты… где ты?

Пит был там, так это, по крайней мере, ощущалось.

— Близко.

Он с ней, лежит, прижавшись к ее теплой коже. И вместе они слушают, как ворочается в постели Хюго, тихо посапывает Расмус и ровно дышит Луиза.

— Еще пара дней, и все закончится. Но сейчас вы должны оставаться в квартире. Никуда не выходите! Запрети мальчикам открывать окна, обещай мне. И, Зо — обними их за меня, и Луизу тоже.

Пит Хоффман поправил подушки, расстелил плед и покрывало из похожей на бархат ткани и отправился бродить по бесконечной квартире. Он просто не мог представить сурового комиссара хозяином всей этой роскоши. В библиотеке остановился. Что-то в этой комнате привлекло его внимание вчера вечером, когда Пит в кресле с книгой в руках ожидал возвращения Гренса.

Между книжными полками, покрывавшими всю стену от потолка до пола, висел небольшой гобелен — «Счастливого Рождества!» красными буквами на желтом фоне, и рядом с ним две черно-белые фотографии — мужчина и женщина, оба совсем молодые, в полицейской форме. При виде их Питу подумалось то, что подумалось бы любому в такой ситуации: что квартира кажется бесконечной не в последнюю очередь потому, что эти портреты представляют собой ее своего рода сакральный центр.

Следующий звонок Пит сделал из просторной кухни Гренса, с чашкой черного кофе. В буфете отыскался забытый в хлебной корзинке крекер, в пустом холодильнике — сваренное вкрутую яйцо рядом с пакетом молока.

Пит набрал охранника из «Хоффман-секьюрити», который в это время глазел на мониторы в тесной «однушке» в Багармоссене.

— Рановато сегодня, босс?

— Диван оказался не таким удобным, как выглядел. Что у тебя?

— Ночь прошла спокойно, утро тоже. В восьмом номере еще не проснулись, в двенадцатом закончили завтракать. Охранный объект из десятого номера несколько раз подходил к окну. Больше не плачет.

— А новенькие?

— Мне все еще не нравится, что они не здесь.

— И в этом ты прав, Энди, но пока получается только так.

Охранник щелкнул кнопкой на мониторе, пробежал по клавиатуре, — так это, во всяком случае, прозвучало в трубке.

— Вижу женщину, камера 7 на балконе. Она стоит на кухне в желтом халате или в чем-то похожем и смотрит… в никуда. А ведь, босс, несколько часов назад она…

Охранник осекся.

— Что?

— Мне это совсем не нравится.

— Что, Энди?

— Она разговаривала по телефону, я уверен. Она не должна была делать этого. Наверное, пронесла мобильник тайком.

— Это моя оплошность, Энди. Забыл ее предупредить, все произошло слишком быстро.

— Может, мне к ней съездить? Поговорить, забрать мобильник?

— Я сделаю это сам. И поговорю с ней.

— Мы должны знать, с кем она общается. Это может быть опасно…

— Я поговорю с ней, Энди. И об этом тоже.

Питу Хоффману хотелось кричать.

Ты видел ее, как она выглядит? Так же, как и разговаривает, или обманывает меня, бодрится по телефону? Ты смотрел ей в глаза, ты…

Но этого нельзя было делать ни в коем случае. Потому что никто, включая подчиненных, не должен был знать, кто такие эти «новенькие».

— Спасибо, Энди, ты такой же ответственный, как всегда. Ну, а остальные… ты видел детей?

— Старшего мальчика некоторое время назад. Камера 2, в спальне. Он беспокойный, это чувствуется в каждом движении. На этих мониторах мне приходилось видеть немало беспокойных детей, но этот внушает опасение даже на их фоне. Что с ними стряслось, босс?

Пит Хоффман замер на неудобном кухонном стуле.

Хюго.

Его маленький мальчик, который совсем скоро станет большим и спит так же чутко, как и его отец. Хюго, с младенчества привыкший воспринимать мир как одну большую тихую гавань, стоял у окна рядом с матерью и с беспокойством вглядывался в неизвестность.

Теперь и он живет в страхе.

Испуганное лицо старшего сына надолго застыло в воображении Хоффмана. Наконец он отставил пустую фарфоровую чашку и сгреб в кучу хлебные крошки, освобождая место для оборудования, которое должно было понадобиться сегодня.

С левого края лег на стол радиоглушитель с таймером и еще одним телефоном, который Хоффман собирался использовать в первую очередь. Далее лег микрофон длиной в один сантиметр, которому предназначалось перехватывать в том числе и речь на иностранном языке. Поэтому следующим в ряду оказался переводчик.

Именно так называлось это устройство, которое регистрировало и при помощи установленной на мобильнике программы переводило каждое иностранное слово, прозвучавшее в стенах комнаты. Рядом лег пистолет «Радом», который Хоффман носил с правой стороны в наплечной кобуре, и нож с трехгранным лезвием, из такой же кобуры с левой стороны. Наконец пуленепробиваемый жилет и ручные гранаты, без пластмассовых рук и ног.

Длинный ряд металлических предметов, — Хоффман знал, когда пустить в ход каждый из них.

В отличие от маскировки. Она представлялась настолько сомнительным подспорьем, насколько надежным выглядело все остальное. Силиконовые щеки и накладные усы, пусть даже из настоящего волоса, — выдержит ли все это испытание дневным светом?

Терпение не было главной добродетелью инспектора криминальной полиции Эверта Гренса. Вот уже в четвертый раз подходил комиссар к кабинету шефа и пытался мимоходом заглянуть в дверь, делая вид, что крутится возле кофейного автомата. Наконец ему повезло — дверь начальника отдела криминальных расследований Эрика Вильсона стояла чуть приоткрытой. Гренс подхватил вторую пластиковую чашку с дымящимся черным напитком и вошел без стука.

— Доброе утро.

Комиссар поставил чашку на стол Вильсона и сел на стул для посетителей.

— Доброе утро, Эверт. Что так рано? Или ночевал в отделении?

— Это как посмотреть.

— То есть?

— Выходил отсюда и снова возвращался несколько раз за ночь.

— Вот как? И что же такого случилось?

— Нас взломали.

— То есть?

— Взломали отделение полиции.

— Прости, не понял.

— Во-первых, секретный архив в подвале. Ну, и наш отдел… твой кабинет, если точнее.

— О чем ты?

Гренс подошел к сейфу в углу — такому же огромному и неуклюжему, как и сам комиссар, разве на пару сотен килограммов тяжелее.

— Вот это.

Если до сих пор Вильсон не притрагивался к кофе, то теперь осушил одним глотком всю чашку. Как будто хотел тем самым пробудиться наверняка.

— В который раз повторяю тебе, Эверт, что не понимаю, о чем ты говоришь.

В коридоре послышались голоса, затопало множество ног. Гренс поплотней прикрыл дверь, прислушался и только после этого вернулся к сейфу.

— Чуть позже я все объясню, но тебя точно взломали, Вильсон. Кто-то открывал сейф, и сделал это не без твоего, бывшего куратора внештатных полицейских осведомителей, участия. Более того, кто-то из наших с тобой коллег похитил твои секретные бумаги.

— В третий раз спрашиваю тебя, Эверт: о чем ты? Никто не касался этого шкафа. Я, по крайней мере, не вижу никаких следов взлома. Ты заскучал, Эверт? Двух, даже, по-видимому, трех убийств тебе недостаточно? Взлом в полицейском отделении — надо же такое приду- мать…

— Такое здесь не впервые, я имею в виду даже в этом коридоре.

Тут оба вспомнили, как однажды ночью много лет тому назад Эверт Гренс решил взломать кабинет Вильсона, чтобы воспользоваться единственным на все отделение компьютером, и на удивление легко справился с замком.

— Раньше охранные системы были не то, что теперь, Эверт, — пояснил шеф. — Да и тогдашние двери, конечно, не выдержали бы современного снаряжения.

— Открой, — Гренс смотрел в глаза шефу. — И докажи мне, что я неправ.

Эрик Вильсон покосился на недопитую чашку, которую поставил на стул для посетителей, как будто нуждался в дополнительной порции кофе, чтобы окончательно локализовать бред Гренса в параллельной реальности. Вильсон встряхнулся. Шеф безупречно контролировал себя в трудных ситуациях, чем всегда приводил комиссара в восхищение. Сам Гренс никогда не стал бы разыгрывать перед кем бы то ни было такой спектакль.

— Если бы ты еще отвернулся на минутку, Эверт.

Гренс выполнил просьбу шефа, и Вильсон набрал на двери восьмизначный код.

— Ну, и что здесь может быть не так…

— Начни с конверта агента Паулы.

Буря эмоций во взгляде Вильсона. Удивление, страх, презрение, недоверие — все одновременно.

— Конверт Паулы?

— Вскрой его, будь добр.

Это ведь Эрик Вильсон на протяжении стольких десятков лет курировал агента Паулу и был единственным полицейским, с которым тот имел дело. Поэтому в глазах агента Паулы, он же Пит Хоффман, Вильсон представлял собой всю полицию Швеции, вместе взятую, и каждого полицейского по отдельности. Это он придумал Хоффману такое кодовое имя, которое хранилось в конверте, запечатанном сургучом, вместе с настоящим именем агента, написанным от руки на листке бумаги.

Именно этот конверт Эверт Гренс и просил его вскрыть.

Но когда Эрик Вильсон вытащил конверт, нащупав его в глубине одной из полок, тот уже был вскрыт, а печать сорвана.

Внутри ничего не было.

Эрик Вильсон снова вздрогнул всем телом, на этот раз непроизвольно. Побледнел и ухватился за косяк сейфа.

— Я… ничего не понимаю.

— Я вижу.

— Эверт, это… я…

— А теперь я хотел бы, чтобы ты проверил те черные журналы, в которых описывал ваши с Паулой встречи.

Эрик Вильсон снова наклонился и заглянул в сейф, но как будто не смог удержать равновесия и сделал шаг в сторону, чтобы не упасть.

— Что за журналы?

— Те черные папки, с бумагами Паулы.

Шефу криминального отдела не понадобилось долго листать в папках, чтобы понять, что протоколы множества секретных встреч исчезли. Оставив дверцу сейфа открытой, Вильсон вернулся к столу и тяжело опустился на стул, закрыв лицо руками.

— Паула, Пит Хоффман. Сколько преступников вы упекли за решетку благодаря его рапортам? Сколько тонн наркотиков было изъято, сколько убийств раскрыто благодаря Пауле, который ради этого каждый день рисковал жизнью? И только ты виноват в том, что эта правда слишком долго оставалась запертой в шкафу.

Гренс посмотрел на шефа, который выглядел совершенно опустошенным.

— И что, ты думаешь, произойдет, если эти бумаги выйдут за стены участка? То есть я хотел сказать… они уже вышли… чем это грозит, понимаешь?

— Я прекрасно все понимаю, — оборвал его Вильсон.

Гренс улыбался. Вильсон сидел все такой же потерянный.

— Черт, ты продался…

— Какого…

— Потому что ты правильно заметил, Вильсон, этот сейф никто не может взломать. Вот и получается, что я работаю с коррумпированным шефом.

— Ты знаешь, Гренс, что агенты для меня — святое. Это я выстроил всю эту работу и опекал их как родных детей. Это я разработал систему их защиты и сам каждый день рисковал жизнью ради своих неофициальных сотрудников. Тебе известно, Гренс, как много значила для меня семья Хоффмана и что я сделал для них!

Комиссар смотрел на шефа. Как ни отвратителен был плачущий Вильсон, в целом, картина внушала Гренсу скорее чувство удовлетворения. Потому что при том, что слезы, крики и жалобы были притворны, искренним оставался сам посыл. В кои веки перед Гренсом сидел настоящий Вильсон — человек, в котором комиссар привык видеть прежде всего врага. И вот теперь он изменился. Или это изменился сам Гренс?

Постепенно, с тех самых пор, как Вильсон оставил работу с неофициальными агентами и возглавил отдел, Гренс научился уважать шефа. Потому что тот, кто приспособился быть начальником Эверта Гренса, уже достоин уважения. Но кроме того, кто лучше Вильсона умел поощрить в подчиненных инициативу, а потом вмешаться в нужный момент, иногда не без гонора, если так было нужно.

Удобный человек с удобными манерами. Поэтому то, что видел сейчас перед собой Эверт Гренс, не могло его не радовать.

— На самом деле, Вильсон, я не верю, что ты мог продаться. Но ты допустил ошибку, это точно.

— Какую ошибку?

— Ответь мне на один вопрос… ты по-прежнему живешь один?

— Прости, не понял.

— Некоторое время я был почти уверен, что ты с кем-то встречаешься. Этого ведь не скроешь. Хоть я сам и не… но знаю, как это выглядит со стороны — любовь. А если ты с кем-то встречаешься, Вильсон, стало быть, кого-то впустил в свою жизнь. Возможно, настолько, что совершенно утратил бдительность.

Эрик Вильсон выпучил на него непонимающие глаза.

— Так с кем ты встречашься?

Глаза выпучились еще больше.

— С кем?

Молчание.

— С кем, Вильсон?

— Тебя это не касается.

— Возможно. А всего этого? — Гренс показал на сейф.

— То, с кем просыпаюсь, завтракаю и ложусь в постель, не имеет к этому никакого отношения.

Эверт Гренс поднялся, подошел к все еще открытому сейфу и толкнул дверцу. Дождался щелчка, означающего сцепление металлических поршней.

— Ну, хорошо. Оставим того, с кем ты встречаешься, в покое. Допустим, что это не она или не он узнали секретный код и получили доступ к содержимому сейфа. Но все равно, Вильсон, нехорошо ведь выйдет, если это получит огласку. Я имею в виду, во‑первых, то, что ты утратил контроль над тем, за что отвечаешь. И потом… ты привлекал к работе неофициальных осведомителей, о которых никогда не говорил вслух. А это не совсем законно.

— Мне не нравится твой тон, Эверт. Ты как будто угрожешь мне?

Дверца сейфа захлопнулась с глухим звуком.

— Меня не интересует, что тебе нравится, а что нет, тем более если это способствует раскрытию преступлений. Но проблему с тоном, который тебе не нравится, я могу уладить, если только ты дашь мне для этого необходимые инструменты.

— Что за инструменты? Прекрати наконец говорить загадками, Эверт.

Комиссар хлопнул по бронированному косяку, как по плечу старого знакомого. Потом набрал на табло наугад несколько цифр и медленно повернул ручку, словно желая показать Вильсону, что отныне сейф нужно будет запирать только так.

— О’кей, Вильсон, что касается нежелательного тона. Обещаю тебе хранить молчание по поводу всего, что произошло в этом кабинете, и попробую найти то, что было украдено. Но за это, Вильсон, ты справишь полицейское удостоверение нашему новому сотруднику, который выглядит примерно так.

Тут Эверт Гренс показал шефу фотографию Пита Хоффмана в его новом обличье. С дисплея на Вильсона смотрел потрепанный жизнью мужчина с одутловатым лицом и кривоватым носом.

— Кто он?

Вильсон ткнул пальцем в Хоффмана, и Гренс успел подумать, что маскировка выдержала проверку. Конечно, это был всего лишь снимок на дисплее мобильника, увидеть человека в жизни — совсем другое дело, потому что человек — это не только телосложение и черты лица. Тем не менее реакция Вильсона показалась комиссару многообещающей.

— Я спросил то же, когда увидел его в первый раз. Не могу ответить на твой вопрос, Вильсон, но именно этот человек поможет нам найти того, кто взломал печать. И для этого ему нужно полицейское удостоверение, всего на три дня. Документы должны быть готовы завтра утром. Неплохо было бы дополнить их рекомендательным письмом с обстоятельным описанием выдающихся способностей инспектора полиции округа Сити Вернера Ларсона с твоей подписью.

— Вернера Ларсона?

— У тебя есть другие варианты?

— То есть ты приказываешь, а я исполняю… Ты совсем сошел с ума, Эверт?

— Не совсем, похоже.

— Никто и никогда не заставит меня выписать удостоверение полицейского на имя человека, не имеющего никакого отношения к полиции.

— Но как же так, Вильсон? Или мы не пользовались услугами неофициальных осведомителей? И никто не вламывался в твой кабинет и не похищал оттуда секретные документы? Ведь если…

— Хватит, Эверт.

— Молчу.

— Хватит, достаточно.

Гренс ушел к себе, оставив начальника сидеть за столом, уставившись на запертый сейф. Едва переступив порог своего кабинета и закрыв за собой дверь, комиссар набрал на мобильнике тот же номер, что и несколько часов назад. Марианна Хермансон только что прибыла в дом по Регирингсгатан, 79, в еще один подъезд с криминалистами, судмедэкспертами и мертвецом с двумя пулевыми отверстиями в голове.

— Все то же самое, Эверт. Вне всяких сомнений, здесь работал один и тот же стрелок.

— А жертва? Это действительно он?

— Очень похоже, на первый взгляд по крайней мере. Сорок пять лет. Найденное в бумажнике удостоверение личности и в самом деле выписано на Эрмира Шалу. Я пробила по нашим базам — это он. Совпадает рост, особые приметы — татуировка с изображением воткнутого в камень меча на предплечье, родимое пятно на правом ухе и заметный шрам на шее.

— Отлично. Теперь уезжай оттуда, у тебя еще два задания.

— Два? Найти Душко Заравича и задержать за что угодно на семьдесят два часа — вот все, что ты говорил.

— Я говорил это, и Заравич должен сидеть за решеткой до наступления полуночи. Тогда руки у того, кто может больше, чем мы с тобой, будут развязаны. Но буквально только что появилось кое-что еще. Работенка, которую я хотел бы тоже поручить тебе…

— Вот как?

— Речь пойдет об Эрике Вильсоне.

— Что-что?

— Он что-то скрывает.

— Каждый из нас что-то скрывает.

— Да, но далеко не каждый скрывает нечто, связанное со взломом полицейского отделения.

В трубке стало тихо. Гренс слышал дыхание Марианны Хермансон и топот криминалистов по лестнице на заднем плане. Где-то рядом судмедэксперт негромко начитывал на диктофон рапорт.

— Ты еще здесь, Хермансон?

— Что ты такое сказал, Эверт? Что наш с тобой шеф взломал собственный кабинет?

— Я сказал только, что он причастен к пропаже секретных бумаг, похищенных из отделения. Документов, которые могут стоить жизни не одному человеку.

— Что за документы? Что за люди?

— Большего я тебе пока сказать не могу.

— Но ты можешь по телефону обвинять начальника отдела в совершении преступления, означающего как минимум отставку. Ты знаешь Вильсона, Эверт, он в жизни не совершал преступлений. Не больше, чем мы с тобой.

— Ну, может, не он сам, а кто-то, кого он покрывает. Мне кажется, нашего шефа использовали.

— Как использовали?

— У него ведь новый роман, он в этом признался. Да ты наверняка и сама это заметила. Не странно ли, что это совпало с пропажей секретных документов из его кабинета? Никто не смог бы проникнуть туда без его помощи, будь то намеренной или по неосторожности. Думаю, здесь ты со мной согласишься. Вильсон отказался обсуждать со мной это, как я на него ни давил. И все же я должен это знать, Хермансон. Поручаю тебе как следует присмотреться к коллегам и составить список подозреваемых. Кто из наших недавно развелся? Кто одинок? Кто несчастлив в семейной жизни настолько, чтобы завести любовника на стороне?

Тишина. Где-то на заднем плане коллеги обсуждали сорта угольного порошка для снятия отпечатков пальцев. Или же Гренс вообразил себе все это? Ему не нужно было вслушиваться в фоновые звуки, чтобы знать, что происходит сейчас на месте преступления.

— Послушай, я не шпионю за коллегами. И я хочу, чтобы ты, Эверт, уяснил себе еще одну вещь — никогда не проси меня играть двойную игру за спиной тех, кто работает с нами в одном коридоре, потому что я не стану этого делать, пусть даже и по приказу своего непосредственного начальника. Ты понял меня, Эверт?

Гренсу нравилось, когда Хермансон закусывала удила, она была одна из немногих, кто осмеливался ему перечить. Но на этот раз что-то его смутило. Гренс знал Хермансон. Для нее не имел значения ранг нечистоплотного начальника, тем более переметнувшегося на сторону противника. То, что комиссар услышал сейчас, было на нее непохоже.

Только он собирался сказать об этом, Хермансон его опередила.

— И еще одно, Эверт. Если ты хочешь, чтобы я арестовала человека, сама не зная за что, в то время как ты сам будешь проводить в Сёдерчёпинге допрос, о котором я также не имею ни малейшего представления, возьми на себя по крайней мере наших стажеров. Пусть Лукас и Амелия поедут с тобой, а я займусь Заравичем, о’кей?

Завершив разговор по пути к «гардеробу», оборудованному под кабинет для стажеров, Гренс поймал себя на новом неприятном чувстве, которое определил для себя как душевный дискомфорт. Оставалось только догадываться, был ли причиной тому коррумпированный коллега, взломавший сейф Эрика Вильсона, или странное поведение Марианны Хермансон.

В просторном гараже под зданием полиции в Крунуберге в любое время года сохранялась одна и та же температура. Поэтому зимой, когда над городом кружились снежные хлопья, здесь можно было согреться, а в адскую жару, вроде той, что стояла на улице сейчас, немного охладиться и подышать свежим воздухом. Эверт Гренс открыл дверцы, приглашая стажеров в машину. Лукас, который в плечах был широк так же, как Гренс в талии, устроился на переднем сиденье рядом с комиссаром. А Амелия — коротко стриженная брюнетка с умными глазами — сзади.

Ворота разъехались — и вверх по склону крутого Кунгсхольского холма машина устремилась навстречу утренним звукам и опущенному шлагбауму, который также был поднят после недолгой проверки на вахте.

Они повернули на Эссингеледен и далее по Е4 взяли курс на юг, в направлении Сёдерчёпинга. Всего пара часов езды и каких-нибудь двадцать миль, каждая из которых приближала Гренса к пятилетней девочке с Далагатан.

— МТ?

— Что-что?

— Так вы говорили в прошлый раз, комиссар.

Мертвое тело.

Лукас произносил звуки немного в нос — акцент, выдававший в нем уроженца западной Швеции.

— Так называли жертв убийства в ваше время, когда вы были примерно наших лет.

— Ну, может, и говорил.

— И вот я все думаю — сколько их уже на вашем счету? Сколько мертвецов успевает пройти через руки полицейского, прежде чем он… ну, в общем, достигнет вашего возраста.

— Вашего возраста?

— Да, но вы, наверное, их не считали.

— Считал.

— И сколько?

— Два дня назад было триста девять, вчера триста одиннадцать. По данным на сегодняшнее утро, триста двенадцать.

Будущий полицейский молчал, как будто приходил в себя.

— О, какая точность… Комиссар, вы и в самом деле ведете им счет. Но как вы сказали… по данным на сегодняшнее утро?

— Ммм… да, еще один. Все, как в прошлый раз.

— Как в прошлый раз? Тогда куда мы едем? Разве мы не должны быть там?

— Нет, сегодня у нас есть дела поважнее.

— Что за дела?

— Не допустить того, чтобы еще один человек стал МТ. Препятствовать этому ведь тоже задача полиции.

За окном мелькали ландшафты стокгольмских предместий, и Гренс поймал себя на том, что оглядывается не только на разговорчивого соседа на переднем пассажирском сиденье, но и на молчаливую девушку в зеркальце заднего вида.

Стажер Амелия, пару раз она хотела вставить реплику, но ей не дали такой возможности. Сейчас она смотрела на комиссара так, будто просила прощения за болтливого однокурсника. Гренсу показалось, что она поняла его мысль. Дело полицейских прежде всего спасать жизни и лишь во вторую очередь, когда первое не удается, преследовать тех, кто эти жизни отнимает.

Эта девушка понравилась Гренсу. Чем-то напомнила Марианну Хермансон, может, даже и Анни немножко. Из Амелии выйдет хороший полицейский.

— Вы извините меня, комиссар…

Тут Лукас запнулся, но ненадолго.

— …я сказал «ваших лет», но вовсе не имел в виду…

— Что же вы не имели в виду?

— Ну… в общем, мой отец тоже был полицейским. В маленьком городе, где ничего такого не происходит. И он примерно ваш ровесник, недавно вышел на пенсию.

Эверт Гренс покосился на девушку в зеркальце заднего вида, но Амелия как будто уже поняла, что спасать однокурсника поздно. Сколько ни болтал коллега, пытаясь выправить положение, а делал только хуже.

— …в общем, я имел в виду… что отец совсем не похож на вас, комиссар. То есть совершенно… Он никогда не имел никаких принципов… или планов… а полицейский значок, который всю жизнь пролежал у него в бумажнике, был для него скорее чем-то вроде чипа, понимаете? Как будто отец перестал быть полицейским именно в тот момент, когда у него забрали значок — выключился.

Они миновали Сёдертелье, Йерну, Нючепинг, и только там, примерно на половине пути, Гренс перестал наконец думать о полицейском значке, который был чем-то вроде чипа, и о престарелом коллеге, у которого не было ни принципов, ни планов. Эти мысли снова сменились воспоминаниями об утреннем разговоре с Эриком Вильсоном и неприятном чувстве после беседы с Хермансон. Спустя еще пару миль Гренс остановился на заправке, чтобы без свидетелей сделать еще один звонок.

— Свен? Это я. Ты один?

— С Хермансон, поднимаемся в лифте из гаража. Только что вернулись с Регирингсгатан. Где…

— Перезвони мне, когда будешь один в кабинете.

— Почему…

— И не говори Хермансон, что я тебя об этом просил. Скажи, что звонил насчет протокола вскрытия, или сам что-нибудь придумай. Не хочу, чтобы она знала об этом…

— О чем?

Но Гренс уже дал отбой и медленно прогуливался по территории заправочной станции. Пару раз обошел шаткие на вид столики, за которыми дальнобойщики пили кофе, дыша ароматами из распаренных солнцем мусорных корзин с остатками пиццы.

Наконец раздался звонок.

— Это Свен. Теперь я один, дверь закрыта.

— Отлично.

— Слушаю тебя, Эверт.

— Мне нужна твоя помощь. Речь пойдет о Хермансон.

— Вот как?

— Да… с ней что-то не то, Свен. Похоже, она что-то скрывает, и это беспокоит меня. Хочу, чтобы ты к ней… присмотрелся, что ли… Можешь даже проследить за ней.

— Не понимаю, о чем ты. Я должен следить за Хермансон?

— Именно так.

— Послушай, Эверт… я человек неконфликтный, ты знаешь. Но если мы и в самом деле говорим о Хермансон, ты должен по крайней мере объясниться.

— Пока не могу.

— Придется, если рассчитываешь на мою помощь.

Гренс не мог не признать справедливость этого требования. Инспектор Свен Сундквист и в самом деле был человек неконфликтный, скорее наоборот, избегающий конфликтов всеми возможными способами.

— Из кабинета Вильсона пропали документы — высший гриф секретности. Каким образом — остается только догадываться. С другой стороны, не так много людей имеют доступ к его сейфу. Я просил Хермансон помочь мне разобраться в этом и получил неправильный ответ. У меня плохие предчувствия, Свен.

— Не понял… ты считаешь, что Хермансон выкрала документы?

— Один из нас продался — вот все, в чем я на сегодняшний день уверен. Кто-то, кому мы доверяли. И это может стать причиной не одной смерти. Я знаю Хермансон и чувствую, что с ней что-то не так… Проследи за ней, Свен. Я первый буду рад вычеркнуть ее из списка подозреваемых.

На последних милях все молчали. У Гренса пропало всякое желание говорить, а коллега на переднем пассажирском сиденье, похоже, осознал наконец, что лучший способ выправить ситуацию — отпустить ее.

Сёдерчёпинг — один из тех провинциальных городов, где лучше всего проводить лето. Люди на улицах улыбались, сверкала в лучах июньского солнца гладь Гёта-канала. Даже деревья давали здесь не такую тень, как в столице.

Деревянный дом по Гамла-Скулгатан идеально вписывался в эту дачную идиллию. Комиссар не предупредил хозяйку о своем приезде. Сегодняшний разговор на рассвете убедил его не делать этого. Припарковав машину возле ворот, Гренс устремился вверх по лестнице, так что стажеры едва за ним поспевали.

— Да?

Женщина на пороге на пару-тройку лет его старше. Пока все совпадало. Согласно сведениям налоговой службы, Шарлотта М. Андерсен не так давно вышла на пенсию.

— Эверт Гренс, комиссар криминального отдела полиции округа Сити. А это Лукас и Амелия, наши стажеры.

— Это вы разбудили меня сегодня утром.

— Да. Я приехал из Стокгольма.

Бывшая заведующая отделом опеки не выказала ни малейшего желания пускать гостей в дом, даже после того, как те предъявили полицейские удостоверения.

— В таком случае вы должны понимать, что проделали этот путь зря.

Фру Андерсен стояла перед ними прямая, как палка. И смотрела комиссару в глаза.

— Повторю еще раз, на случай, если вы не поняли. Я ни с кем не обсуждала этот вопрос, когда принимала решение, и не намерена делать это впредь.

— Боюсь, придется.

— Я ничего никому не должна, комиссар.

— Девочка, о которой идет речь, находится в серьезной опасности. Каждая секунда из тех, что мы с вами тратим на пустые разговоры, уменьшает ее шансы выжить. Впустите меня в дом, чтобы я мог вам все объяснить. А потом уже решайте, стоит ли говорить со мной дальше.

Женщина смотрела на полицейского, все такая же прямая и непреклонная. Похоже, в этот момент она все-таки осознала, насколько все серьезно, потому что неожиданно отступила в сторону.

— У вас тридцать минут.

Она жила одна. Гренс понял это по специфической ауре ее жилища, которую может почувствовать только тот, кто долгое время находился в похожем положении. Комиссар Гренс безошибочно узнавал такие дома — по витавшему в воздухе неуловимому запаху, расположению мебели и множеству других незаметных для обычного человека признаков.

— Я не приглашала вас, так что на кофе не рассчитывайте.

Они устроились в гостиной, друг против друга за маленьким круглым столиком. Она в зеленом кресле с цветами. Он на покрытом пледом диване, оставив стажеров стоять на пороге.

— Итак, Зана Лилай. Мы обнаружили ее в квартире с мертвыми родителями, братом и сестрой, незадолго после того, как ей исполнилось пять лет. Это я тогда забрал ее оттуда и на руках перенес во временное убежище, где она и жила, пока не переехала в Сёдерчёпинг, в новую семью под новым именем… которое дали ей вы.

Бывшая заведующая отделом опеки молчала, все такая же строгая, пока наконец неожиданно не выпалила:

— Мертвая семья?

— Да, именно поэтому…

— Я ничего об этом не знала. Так уж работает наша система. Я меняю людские судьбы одним росчерком пера, в буквальном смысле. И отсекаю тем самым прошлое, о котором не имею ни малейшего представления.

— Так вы согласны мне помочь?

Шарлотта М. Андерсен засомневалась, это хорошо было видно, но не изменила своему первоначальному решению стоять до конца. Гренс подумал, что из этой женщины получился бы хороший шеф полиции, куда лучший, чем он сам.

— Нет.

— Нет?

— Я все объяснила по телефону. Я связана обязательством неразглашения, новых персональных данных это касается в первую очередь.

Гренс вытащил из внутреннего кармана пиджака конверт и выложил на стол фотографии. Шесть штук — с разных мест преступления. Первые четыре легли на стол слева. Еще две — справа.

— Сначала хочу обратить ваше внимание на эти. Вот это… отец Заны. Убит двумя выстрелами, в лоб и висок, видите?

Лицо бывшей заведующей отделом опеки не дрогнуло ни единым мускулом, но Гренс почувствовал ее ужас.

— А это мама Заны… Вот ее старшая сестра… брат. Все они были застрелены двумя выстрелами… лоб и висок… видите?

Гренс подвигал Шарлотте очередной снимок, давая время разглядеть его, и переходил к следующему.

— Это снимки семнадцатилетней давности, а вот эти… совсем свежие. Последний сделан сегодня утром, поэтому у меня есть только в электронном формате.

Гренс пролистал фотографии, присланные по его просьбе Хермансон, и положил мобильник на стол.

— Трое мужчин, с которыми мы уже имели дело, когда расследовали убийство семьи Лилай… Обратите внимание на пулевые отверстия — в лоб и висок, как и семнадцать лет назад. Именно поэтому я и сижу здесь. Тот, кто убивал тогда, снова принялся за свое. Зана Лилай в смертельной опасности.

Шарлотта М. Андерсен поднялась с цветастого кресла и вышла из гостиной. Судя по звукам, она открыла кран на кухне. Назад вернулась с подносом, на котором стояли четыре стакана с желтоватым напитком, два из которых она предложила стажерам.

— Бузина. Я сама собирала, вкус просто фантастический, пробуйте.

Свой стакан женщина осушила одним глотком.

— Думаю, я вас поняла. Пока вы рассказывали, я взвешивала «за» и «против». Сторона, на которой придется поступиться своими принципами, перевешивала все больше. То есть это срочно, вы сказали?

— Не уверен, что она еще жива. Есть основания полагать, что потенциальный убийца знает больше, чем я, — ее адрес, новое имя. Но, даже если поздно, я должен убедиться в этом наверняка.

Лицо Шарлотты М. Андерсен все еще отражало напряженную внутреннюю борьбу. Такая и была эта женщина все эти годы — непреклонная, неподкупная, с железными принципами.

— Я назвала ее Ханна. С «h» на конце, думала, так смотрится благороднее.

Тем труднее оказалось потом отложить ее папку подальше, каким благоразумным ни представлялось бы ей самой такое решение.

— Новая фамилия — Ульсон… Ханна Ульсон — под таким самым обыкновенным именем она зарегистрирована в реестре народонаселения… Ульсоны — надежная бездетная семья, раньше часто нам помогали. Спустя два года ее удочерили официально. Я регулярно навещала Ханну. Все шло хорошо, поэтому со временем мы расстались. Ульсоны не нуждались в контроле ни со стороны муниципалитета, ни с моей. Думаю, я не раз встречала ее в городе, но не узнавала. В эти годы дети меняются быстро.

— Ульсон?

— Да.

— Где?

— Красивый дом в полумиле от города. Уверена, что по крайней мере родители до сих пор живут там.

Эверт Гренс никогда не был хорошим бегуном и не становился лучше в этом отношении с возрастом, особенно после того, как ему раздробило колено разрывной пулей. Но сейчас он бежал в буквальном смысле — вниз по лестнице к машине. Вперед — на окраину солнечной идиллии, к дому, где девочка, некогда такая одинокая, выросла в окружении семьи во взрослую женщину.

Гренс надеялся, что не опоздал.

Что она жива.

Биргерярлсгатан спала, как и весь центр Стокгольма.

При том что время приближалось к полудню, скоро обед. Автобусы были такими же безлюдными, как и тротуары, мимо которых они проезжали. Лениво передвигавшиеся продавцы в магазинах мало чем отличались от манекенов. В уличных кафе не предлагали ничего, кроме медленно плавящихся на солнце бургеров и бутербродов. Тридцать три градуса, при полном безветрии, ощущались на все тридцать пять, и уже не летнее тепло, а адская жара подспудно нагнетала панику.

Но Пит Хоффман думал о своем. После двух часов наблюдения за окнами офиса на пятом этаже он был уверен, что нужные ему люди на месте. Приблизив лицо к лобовому стеклу, он мог даже видеть одного из них за косо задернутой шторой. И это был тот самый человек, который вчера наблюдал за его домом, где спали Зофия, Хюго и Расмус. Это он послал Пита ко всем чертям, когда тот спросил у него зажигалку. Охранник не узнал своего бывшего напарника. Маскировка выдержала испытание, по крайней мере в полумраке, с волосами, наполовину прикрывающими лицо, и надвинутой на лоб бейсбольной кепкой.

Те, кто угрожал Питу, думали, что сейчас он выполняет их задание — развязывает гангстерскую войну. Могло ли прийти им в голову, что он подошел к ним так близко, — сидит и наблюдает за теми, кого наняли наблюдать за ним?

Пит вышел из машины, пересек улицу, подошел к подъезду 32В и позвонил в домофон.

— Да? — спросил режущий металлический голос в динамике.

— Здравствуйте, меня зовут Петер Харальдсон.

Он снова использовал это имя. Сколько их уже у Пита? Сколько жизней он прожил? Дома в Эншеде он был Пит Хоффман, и только потом, у работорговцев из Ливии, стал Питом Кослов. Как агент шведской полиции, он звался Паула, в Южноамериканском наркокартеле — Эль Суеко, наконец, был Петером Харальдсоном для соседей в колумбийском городе Кали. Умножать количество вариантов не имело смысла.

— Да?

— Я частный предприниматель, мне нужны ваши услуги.

— Вот как?

— Может, я ошибся адресом? Это ведь охранное агентство, так? Мне вас рекомендовали надежные люди, они же дали адрес.

В динамике что-то заскрежетало, и Хоффман открыл дверь. Оглядел лестничную площадку на предмет камер внешнего наблюдения. Поднялся на четвертый этаж и прикрепил пакет с глушителем и таймером за плафоном на стене. Глушитель должен был активироваться пару минут спустя, после того как Хоффман войдет в квартиру на следующем этаже, и вывести из строя камеры наблюдения.

— Входите.

Дверь открыл тот, что наблюдал за домом Хоффмана, — высокий, широкоплечий, шведский почти без акцента. Он и на этот раз не узнал Пита в облике обрюзгшего толстяка.

— Частный предприниматель, говорите?

— Да вроде того.

— Чем занимаетесь?

— Консультирую.

Хоффман улыбнулся, так, как по его представлениям должен улыбаться вымотанный жизнью финансовый консультант.

— Аудит, бухгалтерия, финансы и тому подобная скука.

Он уже заметил три камеры. Одну в прихожей на уровне потолка, еще одну чуть ниже на стене в комнате, представлявшей собой, по-видимому, головной офис охранной фирмы. Примерно в том же месте находилась камера и у него самого в «Хоффман-секьюрити», всего в нескольких километрах к западу отсюда. Третья камера смотрела на Пита с дверной коробки между гостиной и кухней.

Все три уже не работали.

— Ну, и чего вы хотите от нас?

Пит Хоффман оглянулся. Голос донесся из единственной комнаты, куда он еще не заглянул.

— Какие именно услуги вас интересуют?

Быть самым обыкновенным, слиться с массами — вот первая заповедь агента. Не высовываться, не иметь ни цвета, ни запаха.

Именно так он всегда и работал. Если арендовал автомобиль, то самый обычный, — тот самый серебристый «Вольво V 70», который в те годы имели в виду, когда говорили просто об «автомобиле», не уточняя марки. Петер Харальдсон носил голубую рубашку и черные ботинки. Если не было так жарко, как сегодня, костюм дополнял галстук, который повязывался узлом «пластрон», — сначала все как обычно, но на последнем этапе кончик не продевался в петлю, а оставался висеть свободно.

— Я думал, вы возьмете на себя охрану моего предприятия в целом.

Все как всегда, включая предлог, под которым Пит на этот раз проник в логово противника. Как владелец охранной фирмы, он знал, какие вопросы задают обычно потенциальные клиенты на первой встрече.

А. Я чувствую, что меня кто-то преследует. Не могли бы вы выяснить, кто это может быть?

B. Из офиса исчезают товары. Помогите мне найти вора.

C. Моему предприятию нужна надежная охрана. Возьметесь?

Пит соглашался только на пункт С, хотя давно понял, что почти во всех случаях причиной обращения была обыкновенная неуверенность в завтрашнем дне, разве только отчасти обусловленная реальной внешней угрозой.

— И еще мне хотелось бы знать, сколько это стоит. У вас есть прайс-лист?

Пит переводил взгляд с одного мужчины на другого. Оба были не здесь. Бегающие глаза, нервы натянуты до предела — Хоффман прекрасно понимал, почему.

Потому что сегодня утром в доме, за которым они наблюдали, так и не зажегся свет. И мальчик с красным рюкзаком так и не вышел в школу. И не было никакой мамы с коляской на прогулке. Еще пару часов назад эти двое сидели в машинах возле ворот его дома — смотрели во все глаза, слушали, может, даже подошли к воротам и позвонили. Они уже знали, что семья, сделавшая весь этот шантаж возможным, бесследно исчезла и вся их затея летит к черту.

— Прайс-лист?

— Да.

— А где находится ваше предприятие?

— В Вестерторпе.

— Стало быть, за пунктом таможенного досмотра. И какова площадь? Сколько квадратных метров?

— Сотня будет.

— И только один вход?

— Да.

— Сейчас трудно назвать точную цифру, но…

Охранник смолк и уставился на потенциального клиента. Как будто что-то разглядел сквозь накладные мешки под глазами и карие контактные линзы.

— …это прояснится не раньше, чем мы осмотрим все на месте. Но могу сориентировать вас по стоимости установки…

Он опять замолчал, так же внезапно. Покосился на коллегу. Разговор без слов, Хоффман нащупал обе наплечные кобуры, справа и слева под пиджаком. Пистолет в левой, нож в правой — он приготовился.

— …около семидесяти пяти тысяч крон. Плюс сервисное обслуживание — около восьмисот крон в месяц.

Один стоял прямо перед Хоффманом, другой чуть наискосок за спиной.

Пит ожидал нападения, которого все не было.

Похоже, маскировка в очередной раз выдержала испытание.

— Где у вас здесь туалет? А то жара, знаете…

Хоффман огляделся, и тот, что стоял сзади, показал в сторону голубой двери возле входа на кухню:

— Там. Слив — меньшая нижняя кнопка.

Запершись в туалете, Хоффман обследовал пол, стены и потолок. Убедившись, что камер нет, достал портмоне из коричневой кожи, купленное в секонд-хенде Армии Спасения, и вытащил из него сантиметровый микрофон, переводчик весом в несколько граммов и закрепил все это в самом низу щели между стенкой и дверной коробкой. Потом достал ручную гранату, которую Расмус нашел в почтовом ящике и к которой Пит снова приклеил пластмассовые руки, ноги и шляпу. Отныне ей предназначалось стоять на раковине в этой туалетной комнате. После чего нажал на слив и пустил воду в кране, — пусть думают, что он моет руки. Дверь в туалет оставил чуть приоткрытой, чтобы по крайней мере одну из оставленных им вещей можно было заметить, проходя мимо.

— Спасибо, вы меня просто спасли.

Нервно сжатые губы, беспокойно бегающие глаза — теперь все это вернулось. За те минуты, пока он был в туалете, охранники снова вспомнили минувшую ночь и загадочное исчезновение семьи, за которую они отвечали. От Пита, очевидно, ждали теперь одного — чтобы он как можно быстрей отсюда убрался. Да и сам Пит не желал сейчас ничего другого.

— Семьдесят пять тысяч, вы сказали?

— Да, примерно так.

— Боюсь… видите ли, у меня совсем маленькое предприятие. Дайте мне подумать, о’кей?

Его прощальное рукопожатие было слабым, какого только можно ожидать от рыхлого, немолодого мужчины.

Он ни разу не оглянулся, — ни в прихожей, ни когда проходил мимо лифта, ни на лестнице. На четвертом этаже вытащил из-за плафона глушитель с таймером. Выйдя из подъезда в жаркий летний день, сел в машину и стал ждать разговора, который надеялся услышать.

Белый кирпичный фасад. Даже лужайка перед домом как будто чуть зеленее, чем у соседей.

Танцующие эльфы под яркими гипсовыми грибами, мелькающие в кустах садовые тролли, пестрые клумбы вокруг ухоженных яблонь и красные от ягод смородиновые кусты. Те, кто здесь жил, так любили свой дом, что комиссар, на дух не переносивший искусственных цветов, не знал, куда поставить ногу, чтобы ненароком что-нибудь не испортить.

Стажеров он оставил в местном отделении полиции для сбора информации о девушке, которую, как он теперь уже знал, звали Ханна Ульсон. Пусть пообщаются с коллегами в неформальной обстановке, ознакомятся с документами, по той или иной причине не попавшими в официальные реестры. Просто прогуляются по городу, — молодые часто недооценивают, как много это может дать для расследования. Больше, во всяком случае, чем хождение по домам с расспросами, где порой складывается обстановка, мягко говоря, не лучшим образом способствующая доверительной беседе.

Стука в дверь никто не услышал, и Гренс был вынужден воспользоваться звонком в виде позолоченного колокольчика, звук которого походил на птичью трель.

— Да?

Женщине было чуть за пятьдесят — блестящие серебристые волосы, коричневый летний загар, взгляд приветливый, но настороженный. В глубине прихожей комиссар заметил мужчину — высокого, худощавого, в очках, какие раньше были в моде у преподавателей.

— Инспектор Эверт Гренс. Криминальная полиция округа Сити, Стокгольм.

— Мы знаем. Бывшая зведующая отделом опеки предупредила нас о вашем приходе.

Фру Андерсен? Но она говорила, что не общается с семьей Ульсон вот уже много лет. Стало быть, теперь позвонила.

— Тогда она, наверное, объяснила вам и причину моего визита.

— Да, но, честно говоря, ни я, ни мой муж не настроены беседовать с вами на эту тему.

Голос женщины звучал не менее приветливо, когда она показывала на стоявшего в стороне супруга. Пожалуй, несколько более резко, немного устало, но все так же собранно и спокойно.

— Для нас было бы лучше, если бы вы немедленно ушли.

— Я приехал сюда не для того, чтобы так сразу уйти. Не раньше, во всяком случае, чем вы ответите на мои вопросы.

— Мы не обязаны отвечать на вопросы, касающиеся нашей дочери, ваши или кого-либо другого.

— Это так, с юридической точки зрения. Но ведь есть еще моральная сторона. Это ведь я много лет назад на руках, в буквальном смысле, вынес вашу дочь из ее прошлой жизни, опекал ее в течение многих недель. Папа на час, можно сказать и так. Но именно это дает мне моральные основания требовать от вас того, за чем я сюда явился, — поговорить со мной о ней.

Эверту Гренсу стало не по себе. Моральные обязательства — этот козырь он берег на крайний случай. Сам комиссар ужасно не любил подобных разговоров, но это было единственное, что могло подействовать в сложившейся ситуации, где прочие аргументы звучали бы не более весомо, чем трель позолоченного колокольчика.

Женщина с серебристыми волосами как будто удивилась и немного смутилась. Во всяком случае, начала проявлять к комиссару хоть какой-то интерес.

— То есть это вы?.. ничего не понимаю. Но это случилось так давно, а вы пришли только сейчас?.. Есть что-то новое?

Смущения, удивления как не бывало. Теперь все это сменилось страхом.

— Что вам известно о Ханне такого, чего мы не знаем?.. Мы давно потеряли всякую надежду, но, когда, после стольких лет, какое-то шестое, родительское чувство подсказывает тебе, что случилось самое худшее… это ведь, так или иначе, означает, что все закончилось… Вы меня понимаете, комиссар?

Наконец она пригласила его в дом, — мимо заставленной, но убранной прихожей, кухни, которая выглядела так, словно в ней каждое утро пахло свежими булочками, мимо двух спален, — одна с супружеской кроватью, другая с обыкновенной. Достаточно было заглянуть в последнюю, чтобы понять, что здесь жила молодая девушка.

— Комната Ханны, — подтвердила хозяйка подозрения комиссара. — Как видите, ее детские игрушки, куклы до сих пор стоят на столе и полках, хотя Ханна давно выросла. Мы ничего не захотели здесь менять с тех пор, как она пропала.

Приемная мать девочки провела комиссара в гостиную и жестом предложила расположиться в дорогом кресле. Ее супруг появился в дверях с подносом, на котором дымились три чашки кофе. Гренс немного растерялся. Похоже, Ульсоны не сомневались в том, что ему известно больше, чем им.

— Когда она пропала?

— Что?

— Вы сказали, что она пропала.

— Да.

— Когда?

Женщина наклонилась вперед, внимательно вгляделась в лицо комиссара. Словно хотела понять, не шутит ли он.

— Разве не поэтому вы к нам приехали? Не потому, что знаете о ней теперь больше, чем тогда?

Она была права, при том что даже не представляла себе, насколько ошибалась. Эверт Гренс и в самом деле сидел в этом кресле, потому что узнал о девочке нечто новое. Но он явился сюда вовсе не для того, чтобы делиться этими сведениями. Во всяком случае, не раньше, чем сам поймет, как ими распорядиться, чтобы еще ближе подойти к Ханне Ульсон.

— И все-таки я хотел бы попросить вас рассказать все, что вам известно об этом. Я приехал к вам, чтобы предотвратить еще одно ее исчезновение, на этот раз окончательное. Ведь, если я вас правильно понял, ее здесь больше нет?

Мужчина и женщина снова переглянулись. Так общаются люди, прожившие вместе достаточно долгое время, — без слов. От их внимания не ускользнуло, конечно, что комиссар то и дело озирался по сторонам и заглядывал в другие комнаты, как будто искал что-то, чего никак не мог найти.

— Фотографии, вы их ищете?

Это впервые заговорил приемный отец. У него был теплый, внушающий доверие голос, какой хотел бы иметь сам Гренс. Приветливый без подхалимства и с естественным достоинством. Таким людям нет необходимости кричать.

— Она уничтожила их все, те, где была одна, и с нами. Даже в этой комнате, где мы обычно сидели вместе. У нас было много фотографий, и не осталось ни одной.

Гренс еще раз огляделся — картины, побрякушки, вышивки в рамочках. Все что угодно — только не портреты самого дорогого существа.

— Только пару лет спустя Ханна начала задавать вопросы. Почему — мы не знаем. Может, ей кто-то что-то сказал, в игровом парке или школе. Или вдруг пробудилась память, которую она столько лет безуспешно пыталась разбудить.

— Кто я?

Она могла выразить это как-то по-другому, но ставила вопрос именно так, что каждый раз пробирало меня до костей.

— Ты наша девочка, наша дочь, — отвечал я ей.

Потому что для нас это действительно было так.

— А кем я была раньше? Чьей дочерью я была тогда?

— И вот когда она еще немного выросла и стала спрашивать еще чаще, лет в восемь или девять, мы наконец рассказали, как все было. Что от той ее жизни ничего не осталось. Что все, так или иначе связанное с ее прошлым, ушло бесследно, что так бывает всегда, когда человек обретает новый дом таким способом, каким это сделала она. Это примерно тогда она перестала называть нас «папа» и «мама», только «Тумас» и «Анетта». При этом она не обиделась, не обозлилась. Никакой мести или чего-то такого… Она стала смотреть на нас другими глазами — только и всего.

Гренс и сам когда-то потерял ребенка, так и не родившегося, и помнил, как это тяжело. Но мог только догадываться о том, каково приходилось в такой ситуации людям, которые прожили с ребенком столько лет и вырастили его.

— Она осознала, что не всегда была Ханной Ульсон, и мы далеко не сразу смогли убедить ее в том, что действительно не знаем, как ее звали раньше. Что нам вообще ничего не известно о ее прошлом. Ничего, кроме того, что она оказалась у нас, пережив какое-то сильное душевное потрясение. Что с ней случилось нечто, вследствие чего она лишилась родителей. Что следы ее прошлой жизни стерты, что сейчас у нее ничего нет, кроме настоящего. Однажды ночью, когда мы спали, — после очередного вечера вопросов, на которых у нас не было ответов, — она уничтожила все фотографии. Изрезала ножницами, спустила в унитаз. Сожгла в бочке за домом, в которой мы обычно сжигаем ненужные бумаги. «Это была не я» — так спокойно она объяснила это за завтраком. А потом добралась и до негативов, которые хранились в шкафу в подвале. «Если меня той больше нет, снимков тоже не должно быть». Конечно, мы пытались фотографировать ее снова, но она не шла ни на какие уговоры. И знаете… небольшое удовольствие смотреть потом на снимки, если тебя насильно ставят перед камерой. Но одна фотография все-таки уцелела. Вот она…

Приемный отец достал из заднего кармана брюк бумажник. Фотография лежала в одном из многочисленных кармашков, свернутая в несколько раз. Маленькая девочка, она выглядела в точности такой, какой запомнил ее Гренс в день расставания.

— Эту я хранил в бумажнике, поэтому Ханна до нее не добралась. Самая первая ее фотография, которую я сделал, — в тот день, когда она впервые появилась в этом доме.

Малышка улыбалась в камеру, еще не подозревая о том, что прибыла в дом, где ей предстояло вырасти. Или все-таки что-то такое предчувствовала, понимала уже тогда? Потому что улыбалась по-настоящему, — осмысленно и искренне. Как человек, который долгое время жил под гнетом несчастий и страха и только теперь получил наконец возможность расслабиться.

— Зана.

— Что вы сказали?

— Это ее прежнее имя, Зана Лилай.

Приемные родители снова переглянулись — диалог без слов. Гренс спросил себя, как изменилась приемная дочь в их глазах после того, что они узнали ее прежнее имя. Стала менее загадочной? Или теперь они считают ее своей лишь отчасти? А может, все это вообще не играет никакой роли? Теперь, по крайней мере, они могли бы ответить на один из ее многочисленных вопросов.

— Зана?

— Да.

— Это так ее звали до нас?

— Да, в том числе и в течение тех недель, когда она находилась под моей опекой.

— А ее… родители? Лилай, вы сказали… Трагедия, о которой мы ничего не знаем.

— Обещаю рассказать все в следующий раз, когда найду ее. Я ведь именно потому сюда и приехал. Мне нужно знать, где она, потому что… в общем, я за нее беспокоюсь. Потому что ей снова угрожает опасность.

Они не то чтобы не доверяли ему. Дело скорее было в том, что Ульсоны сами испытали сильное потрясение. Приемные родители Заны поднялись одновременно, — они, как видно, подсознательно синхронизировали свои действия за десятилетия совместной жизни, — и, как по команде, направились в сторону террасы и сада за домом. Оба шли по траве босиком, на некотором расстоянии друг от друга, тем не менее вместе. Гренс посмотрел на позолоченные часы, громко тикающие на стене, — это должно было занять некоторое время. По возвращении супруги выглядели уставшими, как будто совершили прогулку в свое прошлое.

— Комиссар должен извинить нас…

Женщина, которая долгое время была бездетной, ставшая «мамой», а потом снова всего лишь «Анеттой», теперь говорила тише, — голые мысли, не наполненные энергией:

— …но вы начали с того, что ей угрожает смертельная опасность, — до того, как мы узнали ее прежнее имя.

— Вам не в чем передо мной извиняться. Я прекрасно вас понимаю.

— Мы даже не знаем, жива ли она… мы ничего не знаем о ней вот уже много лет… С чего вы взяли, что ей что-то угрожает?

— Я обязательно все расскажу, но сначала должен понять, где она может быть.

— Но нам нужно…

— Мне жаль, но единственное, что вы можете сейчас для нее сделать, — это дать мне как можно больше информации. И дальше я приложу все усилия, чтобы найти ее.

Женщина снова оглянулась на мужа. Теперь была его очередь углубляться в семейное прошлое.

— Со временем вопросов стало меньше, и задавала она их все реже. Одно время они вообще прекратились, и это продолжалось довольно долго. Ханна снова выглядела счастливой. До того, как ей исполнилось четырнадцать. Все изменил один вечер.

Мужчина оглянулся на жену, как будто в сомнениях.

— Мы так и не поняли, что произошло. Никто этого не знает, несмотря на долгое полицейское расследование.

Он искал взгляд супруги, и она кивнула. После чего мужчина продолжил:

— Был праздник, молодежная вечеринка. Один из гостей, парень, чей-то там брат, чуть постарше остальных, упал с балкона четвертого этажа. Погиб на месте, никто не знал причины и не мог сказать, как это случилось. На Ханну этот случай произвел очень глубокое впечатление. Она плакала месяцами напролет. Никуда не выходила из дома. Школьные учителя приходили сюда с ней заниматься. Тогда и вернулись все ее вопросы, только теперь их количество увеличилось, и они стали настойчивее. Эта катастрофа пробудила в ней память — фрагменты прежней жизни, образы биологических родителей. Ее сестры, братьев. И отдельные слова — «Песё», «Торте»… Поначалу мы их не понимали, и сама она тоже. «Мом» и «Баба» — здесь еще можно было как-то догадаться. Нам помог сотрудник из управления коммуны. «Пять», «торт», «мама», «папа» — сначала только эти четыре слова. Потом еще двадцать пять или тридцать… Албанский — язык, на котором она, возможно, говорила в раннем детстве. Прежде чем попала к нам.

Глаза мужчины сделались печальными. Ему пришлось еще раз все это пережить.

— В тот вечер мы ничего этого не знали. Но после того трагического случая на вечеринке Ханна начала от нас отдаляться. Тогда ей было четырнадцать, а в шестнадцать она исчезла. Вот так просто. Пропало несколько платьев из гардероба, зубная щетка, еще кое-что — и ни записки, никакого объяснения. В первый год она звонила домой пару раз, и мы попытались определить, откуда сделан звонок — из телефонной будки в городе Шкодер, в Албании. Ханна не говорила много, заверила, что у нее все в порядке. Однажды мы спросили ее, где она живет, чем занимается, но она не ответила, а когда повторили вопросы, положила трубку. И с тех пор больше не звонила.

Тут приемный папа не выдержал. Затряс головой, глядя на свои ладони, и откинулся на спинку дивана. Инициативу в разговоре снова перехватила его жена.

— Нашей ошибкой было попытаться помочь ей с этими непонятными словами. Мы нашли в коммуне человека, знающего албанский, накупили албанско-шведских словарей, заказали каталоги университетских курсов с изучением этого языка. Мы хотели пробудить в ней интерес к тому, что, как нам казалось, было как-то связано с ее корнями. В итоге это вылилось в настоящую одержимость.

Эверт Гренс смотрел на супругов, которые даже вместе выглядели такими одинокими. Какими могут выглядеть только родители, потерявшие ребенка.

— После того последнего звонка все стихло. С тех пор мы ничего о ней не знаем, комиссар.

Но я-то знаю.

Эта мысль, которую Гренс не мог высказать вслух, сама собой промелькнула у него в голове.

Их маленькая девочка, которая стала большой, вернулась домой, куда привели ее новые слова. К тому, чего она никак не смогла вспомнить. Или все-таки вспомнила? Совсем ведь не обязательно, что Зана-Ханна держала приемных родителей в курсе всего, что с ней происходило. Что, если она и там продолжала задавать свои многочисленные вопросы, не подозревая о страшной кончине родителей? Что, если таким образом она приблизилась к их убийце? Это, по крайней мере, объясняет пропажу документов из ее архивной папки. Потому что вопросы Ханны могли пробудить память в ком-то еще.

Возможно, именно тогда этот «кто-то» прибегнул к помощи полицейского, имеющего доступ к святая святых крунубергского отделения, и узнал наконец, кто она такая.

После чего ему ничего не оставалось, кроме как от нее избавиться.

Некто по имени Заравич, которого сегодня должны были арестовать на семьдесят два часа по заданию Гренса, час от часу становился все более значимой фигурой. Он должен был ответить комиссару на все вопросы.

— С вашего позволения, я хотел бы осмотреть ее комнату.

Ульсоны сидели на кровати, пока Гренс один за другим выдвигал ящики, просматривал папки, альбомы, то и дело спрашивая, что, где и как. Комиссар так и не обнаружил здесь ничего, что могло бы повести его дальше.

Полчаса спустя у входной двери он благодарил их за все и обещал объявиться снова и рассказать обо всем, что знал. Супруги оживились. Они боялись услышать самое страшное с момента появления комиссара в их доме, но вместо этого он вселил в них надежду. Когда, уже на пути к машине, Гренс еще раз обернулся, чтобы заверить Ульсонов, что все будет хорошо, его лицо выражало спокойствие, какого на душе не было и в помине.

Жара, мучившая людей на улицах Стокгольма, превратила салон арендованного автомобиля в жерло огненной печи. Но заводить мотор и включать кондиционер был вариант самый неподходящий. Оставалось сидеть и терпеть. Ни лишнего движения, ни звука, ни запаха — первая заповедь агента.

Оставаться незаметным при любых обстоятельствах. Пит отрегулировал наушники, добившись такого звука, который был нужен, и положил мобильник на горячее пассажирское сиденье. Микрофон, спрятанный в щели между стенкой и коробкой двери в туалет, работал безупречно. Хоффман открыл программу-переводчик, которая улавливала голоса и переводила все встречающиеся в речи слова на иностранном языке. Маскировка позволила ему не просто приблизиться к противнику, но в буквальном смысле внедриться в его круг.

— Ты видел его лицо, когда я назвал цену?

Они говорили по-шведски и, похоже, находились в самой большой комнате, где был главный офис. Один из них двигался, так это по крайней мере звучало, — уверенные шаги по паркету.

— Да, он из тех, кто крепко держится за бумажник.

— Кража со взломом обойдется ему дороже.

— Такие идиоты ничего не понимают, они…

Внезапно разговор оборвался. Шаги тоже стихли.

— Что за…

Это был тот, с властным лицом, который в основном и разговаривал с Хоффманом. Судя по звукам, он стоял на пороге туалетной комнаты. Потом открыл дверь настежь, о чем свидетельствовал негромкий скрип.

— Черт… смотри!

Наконец они это увидели, маленький презент, оставленный Питом на раковине в туалетной комнате.

— Как она сюда попала?

— Без понятия.

— Утром ее здесь точно не было.

Готовая ручная граната, с вкрученным запальником, замаскированная под пластмассового человечка. Та самая, которую один из них подложил в красный рюкзак Рас- муса.

— Это он… он ведь ходил в туалет и…

— Дьявол… его прислал Хоффман.

Лицо Пита блестело от пота, который струился по щекам, раздражая кожу. Окна в машине были опущены, и вентилятор не работал, в то время как солнце неумолимо накаляло металлическую оболочку. И все-таки Пит не смог бы утверждать в полной уверенности, что его учащенное сердцебиение и легкое головокружение в тот момент были связаны прежде всего с повышенной температурой в салоне. Ему не терпелось узнать, поведут ли себя охранники в сложившейся ситуации так, как он от них того ожидал.

Или же все его усилия пойдут прахом.

— Как звали этого типа?

— Петер Харальдсон. Хотя это имя он, конечно, придумал, пока поднимался к нам в лифте.

— Контактная информация?

— Даже если он бы ее и оставил, она была бы такой же фальшивой, как и имя.

— Как… я его совсем не запомнил. Как он выглядел?

— Ну… такой весь… несколько полноватый. Не помню деталей, но такое впечатление, что он слишком много пьет. Или слишком мало работает. Или же и то и другое вместе.

— Камеры.

В наушниках все стихло, пока они запускали программу и проверяли видеоматериал с первой камеры, прикрепленной на потолке в прихожей.

— Что за черт? Она… он…

— Давай посмотрим другие.

Следующая камера была на стене в той комнате, где эти двое предположительно находились. И еще одна — возле двери на кухню.

— Одна чернота! Этот дьявол…

Тут один из них ударил по столу или книжному шкафу или, может, двинул кулаком в стену — глухой звук, который было трудно распознать точнее.

— …вырубил камеры!

Это было так просто. Хоффман всего лишь позаботился о том, чтобы глушитель передавал на той же частоте, но с большей мощностью более сильный сигнал. В результате получилось то, что наблюдали сейчас на мониторе озадаченные охранники.

Черный экран — ничего. Или, точнее, все сразу.

Это было как поставить на место последний фрагмент пазла.

Семья, исчезнувшая буквально из-под носа тех, кто наблюдал за домом, замаскированная под игрушку граната в их офисе, наконец, выведенные из строя камеры и противник, который появляется, когда хочет, и делает, что хочет, — все это сложилось наконец в единую картину.

Потому что Пит все-таки заставил их действовать по его указке.

И тут Пит Хоффман понял, — он был уверен в этом, хотя слышимость в наушниках заметно ухудшилась, — после жаркой дискуссии они решились на тот звонок, которого он ждал, ради которого затеял весь этот спектакль.

Этот звонок должен был сорвать маску с таинственного заказчика — организации, которая угрожала Питу и его семье.

— Алло, это…

— Какого черта! Вы что, забыли? Я вам звоню, вы мне — нет. Или вы…

— Он здесь.

— Кто?

— Хоффман.

— Хоффман? Где?

— В нашем офисе. Не сам Хоффман, его человек.

Этот диалог Пит слушал в переводе. Интересно, что за язык? Покосился на дисплей — албанский.

— Его человек?

— Да, у нас в офисе.

— Вы уверены?

— Да, Хоффману известно, кто мы, и он хочет, чтобы мы это знали. Нам нужно уйти в тень, нельзя привлекать к себе лишнее внимание.

Реплики их собеседника были слышны еще хуже. Возможно, говоривший сознательно понижал голос.

— Повтори, что ты только что сказал.

— Что Хоффман знает, кто мы, и хочет донести это до нас.

Хорошо, что хоть микрофон все слышал. И переводил.

— Да?

— Положи трубку.

— Что?

— Это именно то… клади трубку, черт… Он хотел, чтобы вы мне позвонили. Именно этого он от вас и добивался, понятно?

В тот момент, когда разговор прервался, Пит Хоффман вытащил из ушей наушники. Албанец был прав — именно этого Пит и добивался.

Теперь оставалось одно.

Вы или я — и я выбираю себя.

Он вышел из машины на пустую улицу и направился в сторону подъезда, куда меньше часа назад проник при помощи домофона.

На этот раз Пит не собирался предупреждать хозяев о своем появлении.

Он оторвал скотч, державший язычок замка входной двери, и поспешил по лестнице на пятый этаж. Проверил маскировку, поправил кобуры справа и слева. Позвонил в дверь.

Они открыли спустя какую-нибудь пару секунд.

— Вы?

— Хотел подробнее расспросить о ценах. Вы не заняты?

Второй стоял в нескольких шагах, в глубине прихожей. Оба смотрели на Пита свысока, как смотрят люди, которые думают, что знают больше.

— Входи.

При том, что они не знали главного — что он знает все.

— Мы не заняты, входи.

Безупречный шведский, — а ведь только что говорил по-албански. Мышцы лица напряжены, на губах осторожная улыбка. Охранник смотрел на идиота, добровольно отдававшего себя на расправу.

— Садись, сейчас все уладим.

Албанцы переглянулись — я справа, ты слева. Этот диалог Хоффман понял без перевода. Ему не впервой было стоять в окружении профессионалов, готовых на него наброситься.

— Мне ни к чему садиться. Всего один маленький вопрос.

— И ты хочешь получить на него ответ?

— Да.

И тут тот, который говорил, переменился. Агрессия, прячущаяся за настороженными глазами, прорвалась наружу. Игры кончились.

— Объясню для самых непонятливых. Это ты будешь отвечать на наши вопросы. И первый из них будет самый простой — зачем Пит Хоффман тебя сюда подослал?

— Пит Хоффман?

— Ты все расслышал правильно.

— Кто это?

И снова перестрелка глазами. Они приготовились к нападению.

— Тот, кто тебя послал.

Охранник, не глядя, протянул руку и задернул штору. Его коллега проверил дверь — все заперто. Оба приосанились, стали как будто выше ростом.

Заняли позиции по обе стороны от Хоффмана.

— Ответить на наши вопросы для тебя единственная возможность выйти отсюда живым.

— Но я плохо знаком с Хоффманом. Только с Рас- мусом.

— Кто такой Расмус?

— Младший сын Хоффмана. И он просил меня выяснить у вас одну вещь. Кто из вас двоих подсунул гранату ему в рюкзак? Малышу это не понравилось.

Еще один обмен взглядами. Все — они решились.

Начал тот, что стоял слева. Это ему предназначалось выбить информацию из толстого посетителя. Удар по почкам — клиент падает на пол, после чего его продолжают молотить ногами, повторяя все те же вопросы. Пока не ответит.

Но атака сорвалась.

Никто не ожидал от толстяка, что тот выхватит пистолет и выстрелит. Два раза, по коленным чашечкам.

Нападавший рухнул головой вперед. Хоффман развернулся, нацелил оружие на его коллегу.

— Твой приятель так и не ответил. Кто подложил гранату Расмусу в рюкзак?

Лицо молчаливого охранника удивленно вытянулось.

— Прямо на пенал с логотипом «Манчестер Юнайтед», вот что его особенно разозлило. Ну… кто?

Прошло несколько секунд, прежде чем молчаливый заговорил. Даже показал на своего напарника, корчившегося на полу.

— Он.

— Что «он»?

— Это он подложил гранату в пенал.

Следующие два выстрела пришлись скорее по краям коленных чашечек. И этот охранник рухнул лицом вперед — Пит был вынужден отступить в сторону стола, чтобы не на него.

Потом все стихло, — не только в комнате, но и в самом Пите. Как оно обычно бывает в ситуации без выбора.

В таких случаях Пит никогда не чувствовал ни вины, ни угрызений совести. Так или иначе, он всегда был готов убивать.

Быть человеком, остаться человеком, несмотря ни на что, — в последнее время они с Зофией много говорили об этом. Зофия опасалась, что каждая новая бойня притупляет чувствительность Пита. Он и сам боялся того же. Не понимал только, где проходит граница, которую ни при каких обстоятельствах нельзя переходить?

Потому что если я однажды ее перейду — я буду не я.

Они столько раз спорили об этом — о праве отнимать жизнь у другого, быть может, в обмен на свою.

Но так и не пришли к единому мнению.

Пит перевязал лодыжки и запястья охранников кабельной стяжкой, обвязал рты шейными платками и вытащил оба мобильника из перепачканных кровью карманов брюк. Взял руку одного охранника, приложил указательный палец к сканеру отпечатков пальцев. Мобильник разблокировался. Первым делом Пит стер все защитные коды и заменил новыми комбинациями цифр. Потом проделал то же самое с мобильником другого охранника. В одном из телефонов обнаружился номер, на который они звонили последний раз. Оставалось локализовать собеседника территориально.

Это был он, кто дал им задание следить за семьей Пита. Тот, за кем стояла организация, угрожающая его семье. Тем же способом — при помощи отпечатков пальцев — Пит разблокировал и ноутбук на письменном столе. С той только разницей, что на этот раз прикладывал к сканеру не указательные, а большие пальцы. Беглый просмотр нужных файлов подтвердил худшие ожидания — сообщения и электронные письма представляли собой шифровки. Но у Пита, так или иначе, было главное — телефонный номер. А с закодированными текстами можно было поработать у Гренса в квартире.

Когда комиссар остановился возле местного полицейского участка, стажеры доедали мороженое на скамейке. Оба тут же заняли свои места в машине. Первые несколько миль ехали в тишине. Гренс не чувствовал ни малейшего желания общаться, и будущие полицейские уважали этот его выбор.

Мыслями комиссар оставался все в том же ухоженном доме, от которого стремительно удалялся в сторону столицы. Он приезжал туда, чтобы получить представление о том, как лучше наладить контакт с выросшей девочкой, заодно позаботиться о ее защите. Ни в одном из этих пунктов он не достиг цели, зато узнал о своей бывшей подопечной много нового.

А именно, что Зана Лилай стала Ханной Ульсон.

Что Ханна Ульсон с некоторых пор стала задавать приемным родителям много вопросов, на которые у них не было ответов.

Что, когда ей исполнилось четырнадцать лет, ее жизнь изменил один разбившийся насмерть мальчик. Точнее, всего лишь ускорил процесс поиска самой себя, словно шок взломал в мозге некую блокировку. В результате девочка сожгла фотографии. Попыталась стереть с лица земли Ханну, как сам Гренс когда-то Зану.

И что потом она исчезла, скрылась в неизвестном направлении и больше не объявлялась.

— Как ваши дела, комиссар?

Гренс не отрываясь смотрел на пустую дорогу. Разговорчивый стажер молчал почти час, но на большее его, по-видимому, не хватило.

— Ну, в том доме, я имел в виду…

— Давайте начнем с вас. Нашли что-нибудь?

— Нашли.

— Вот как.

— Кое-что насчет того инцидента с балконом. Кое-что касательно расследования исчезновения приемной дочери Ульсонов.

Лицо Лукаса светилось гордостью. Ему не терпелось рассказать обо всем и получить похвалу. И они ее услышали, не только Лукас, но и его сокурсница, — заслуженная награда от скупого на комплименты Гренса. Это была хорошая идея, оставить обоих стажеров в местном отделении полиции, где они получили доступ к информации, которой сам Гренс не располагал.

Во-первых, документы закрытого расследования падения мальчика с балкона. Свидетелей самого инцидента так и не нашлось, в этом пункте все согласовывалось с показаниями Ульсонов. Зато многие участники вечеринки утверждали, что накануне несчастного случая парень настойчиво добивался внимания четырнадцатилетней Ханны Ульсон. Он был ее бойфрендом. Приставания будущей жертвы несчастного случая несколько раз выливались в громкую перебранку. Гренс задался вопросом, намеренно ли замалчивали этот факт приемные родители, или же действительно не знали об этом.

Обнаружилось нечто не менее важное и в документах другого расследования, закрытого за недостаточностью информационного материала, а именно след пропавшей Ханны. Спустя пару дней после ухода из дома она устроилась официанткой в одном кафе в Мальмё, где продержалась пару месяцев, прежде чем исчезнуть и оттуда. Звонок приемным родителям из Албании был последний раз, когда она выходила на связь.

Именно эта новая информация снова и снова возвращала мысли Гренса к дому без фотографий, от которого он сейчас отдалялся со скоростью сто двадцать километров в час. Но потом зазвонил мобильник, и машина угрожающе запетляла на пустом шоссе, когда комиссар запустил руку в карман рубашки.

— Да?

— Это Хоффман.

Гренс прижал трубку к уху. Этот голос ни в коем случае не должен был просочиться в салон, даже если в нем не было никого, кроме стажеров, в жизни не слыхавших ни о каком Пите Хоффмане. Неофициальный напарник Гренса, в прошлом агент полиции, мог выйти на свет только в самом крайнем случае.

— Я перезвоню тебе через несколько минут.

Гренс остановился через полмили, свернув с шоссе на ту же площадку для отдыха, где останавливался утром. Вышел из кондиционированного салона на жару и зашагал к столикам со скамьями и мусорными корзинами, одновременно набирая номер Хоффмана.

— Это Гренс.

— Мне нужна твоя помощь в локализации теле- фона.

— Звонок с твоего телефона? Нужна локализация принявшего звонок мобильного?

— Нет. Ни тот, ни другой мобильник не мои. Речь идет о номере, на который был сделан звонок.

За одним из столиков только что расположилась семья. Термосы с кофе, тетрапаки с соком, бутерброды в алюминиевой фольге. Гренс кивнул в ответ на их приветствие и отвернулся в сторону елового леса.

— Это не так легко сделать даже в случае официального расследования, а уж в твоем…

— У тебя наверняка есть обходные пути.

Взгляд Гренса упал на огромный, гладкий камень. Так захотелось присесть на него, подставить солнцу лицо и на минуту забыть их всех, и живых, и убитых.

— Да, у меня есть обходные пути.

Гренс опустился на камень, поверхность которого и в самом деле оказалась на удивление гладкой. Как будто природа специально отполировала ее, чтобы людям было удобно сидеть.

Теперь оставалось сделать еще один звонок. Потому что за десятилетия работы в полиции Гренс действительно обзавелся неофициальными контактами не только в налоговой службе, но и в крупных телефонных компаниях.

— Мне нужна вся информация, какая только у тебя есть. Скинь номер на мой мобильник.

— Не сомневаюсь, что ты справишься, Гренс. Поэтому я и взялся за это… Лови.

Комиссар услышал звук, сигнализирующий поступление сообщения, одновременно с тем, как Хоффман, распрощавшись, дал отбой. Посидев на камне еще немного, Гренс набрал сотрудника телефонной компании и после недолгого торга запустил операцию по расшифровке номера, который должен был дать как Хоффману, так и ему самому новое направление поиска.

Они проехали еще пару миль, прежде чем разговорчивый Лукас не выдержал в очередной раз.

— Комиссар?

На этот раз молодой стажер не ограничился тем, что устроился на соседнем сиденье. Он повернулся к Гренсу, даже передвинулся, так, что сидел почти что между сиденьями, и уставился на инспектора.

— Да?

— Я тут подумал одну вещь.

— Неужели?

— Вы горите.

— Что?

Лицо Лукаса приблизилось почти вплотную.

— Мы уже разговаривали об этом на пути сюда, ну… о вашем возрасте и моем отце. В общем… раньше я и подумать не мог, что полицейский после стольких лет службы может так отдаваться своему делу. Вы буквально горите на работе, смотреть приятно. Я тоже так хотел бы… Но знаете… кое-что меня беспокоит. Вы понимаете, что сейчас, пока мы с вами здесь сидим и разговариваем… она может быть уже мертва? Вы готовы к этому, комиссар?

Гренс так и не ответил на этот вопрос, — не хотел да и не имел на это силы.

В глубине души он как никто другой понимал опасения молодого человека. Беспокойство приемной семьи было вполне оправданно и вошло в резонанс с его собственным. Прощальная реплика Гренса о том, что все будет хорошо, была не более чем неуклюжей попыткой хоть как-то утешить Ульсонов. Потому что чем больше комиссар углублялся в поиски девушки по имени Ханна Ульсон, тем больше прояснялась в его голове мысль о том, что Ханна Ульсон мертва.

Часть четвертая

Давно я не чувствовала ничего подобного.

Или даже никогда раньше, я почти уверена.

Даже в груди все стихло, — именно в той точке, где обычно пробуждается тревога. Это черное и твердое, что клевало и разрывало меня изнутри, — его больше нет.

Не представляю себе, куда двигаться дальше, после того как мы сейчас приземлимся. Хотя что за беда. Я вижу горы, окружающие аэропорт в Тиране, и такую теплую солнечную дымку, и облака. Пальмы выстроились в ряд — я спокойна, пока они меня защищают.

Тумас и Анетта сделали все, что могли. Они оберегали меня, совсем как эти горы, но так и не проникли в мое сердце — в то самое место, где есть только я и ничего другого. Меня мучит совесть. Наверное, я должна как-то дать о себе знать, если нет другого способа ее успо- коить.

Исчезнуть — там, куда я стремилась всю жизнь.

Я не понимаю языка, на котором здесь говорят, только отдельные слова, но это тоже не имеет никакого значения. Так говорили мои папа и мама, и Элиот, и Юлия. Речь убыстряется, как горный поток, и для меня она как музыка.

Салон такси прокурен, тканевая обивка пассажирского сиденья в нескольких местах прожжена сигаретами. Сначала я села в автобус рядом с коренастой пожилой женщиной, но так и не дождалась отправления. Я спросила шофера, который не говорил по-английски, тем не менее в конце концов меня понял. И он знаками, которые вычерчивал на салфетке, объяснил мне, что автобус отправляется по мере заполнения и ждать этого можно довольно долго.

Оставалось такси, хотя это и стоило намного дороже. Я откладывала, по мере возможности, когда работала в кафе на Мёленвонгсторгет в Мальмё. Там была маленькая зарплата, но хорошие чаевые, и я смогла бы кое-как здесь продержаться два или три месяца на свои сбережения.

В Албании не так много крупных железнодорожных станций. В самой Тиране и в городе к северу от нее под названием Шкодер. Десять шведских миль за три с половиной часа.

Зато дешево, всего пара сотен леков, и довольно комфортно по сравнению с тем, что я слышала о местных поездах. Тесновато, конечно, но какая, в конце концов, разница? Я еду домой, именно так это и ощущалось.

Ландшафт за окном — как на старой кинопленке.

С той только разницей, что совсем скоро я стану его частью, потому что он — реальность.

Поезд идет так медленно, что по дороге я успеваю посидеть в нескольких кафе на маленьких станциях, даже совершить небольшую прогулку в горы и пройтись по любовно возделанным полям. На платформах крестьяне продают огурцы, свеклу и гранаты, и я могу разглядеть, что лежит в их ящиках и корзинах и цифры на вырезанных из картона ценниках.

Мы только что отъехали от первой маленькой станции, где не было ничего, кроме вывески с названием поселка и деревянной скамейки под высокой пинией, и девушка напротив вот уже в который раз спросила, как меня зовут. Она явно хочет поупражняться в английском. Странно, что я вообще поняла ее, с таким произношением и словарным запасом. Сначала я ответила ей, что и всегда в таких случаях, — Ханна Ульсон. Но, когда она не расслышала, во второй раз назвала другое имя. Зана Лилай — я впервые произнесла его вслух. Так странно осознавать, что это я.

Уже не помню, когда в моей голове впервые появились эти картины. Или они всегда были там?

Первое время — разрозненные фрагменты, кусочки пазла, который сложился, когда я была совсем маленькой, вскоре после того, как у меня появились новый дом и новая семья. Остальные фрагменты проявлялись время от времени, нередко в такие минуты, когда я совсем не была к этому готова. Картинки множились, дополнялись. Обретали краски, даже звуки и запахи. И я начала их понимать.

Девушка напротив продолжает задавать вопросы. Она хочет общаться, но я не хочу.

Потому что все равно ничего не получится. Сейчас, когда за окном проплывают албанские ландшафты, — так непохожие на леса вокруг Сёдерчёпинга, — фрагменты в голове достигают невыносимой яркости. Как будто рвутся наружу. А может, наоборот, я сама скоро в них ворвусь, стану их частью? Так или иначе, теперь я отчетливо все помню.

Голоса и запахи вполне соответствуют тому, что я вижу, хотя это и происходит совсем в другом месте. В квартире — да, именно так… Папа задувает свечи на моем торте — пять штук, красно-синих. Потом вдруг берет меня за руку, резким, решительным движением. Он торопится, как будто знает, что должно произойти. Прячет меня в прихожей, в маленьком шкафчике, который висит высоко на стене. В общем, это обычный гардероб, с полотенцами, наволочками и тому подобными вещами, и папа успевает закрыть его, прежде чем они врываются в дверь.

Их пятеро — столько же, сколько свечей на моем торте. Я никогда не видела их раньше. Это от них папа меня спрятал. Но дверца осталась приоткрытой, поэтому я слышу, даже вижу, как один из мужчин включил телевизор на всю громкость. А Элиот залез под кровать.

Папа не может ответить на вопросы, которые задают ему мужчины, и тогда они говорят, что накажут его за это. Папа и мама пытаются им помешать, но мужчины все равно входят в комнату Элиота, вытаскивают его из-под кровати и стреляют ему в голову. Странные выстрелы, их почти не слышно. Потом они сидят с папой и мамой на кухне. Я почти не слышу, что говорит папа, зато хорошо разбираю слова мужчин. Они загадывают папе за- гадку.

— Представь себе, что сидишь в лодке, которая вот-вот должна утонуть. Вокруг бесконечное море, и рядом с тобой жена и дочь, та самая, которая прячется под кроватью в своей комнате, мы ее видели.

Тут папа вскакивает, бросается в комнату Юлии. Но мужчины хватают его, возвращают на кухню и силой усаживают на стул, потому что загадка еще не разгадана.

— О’кей, продолжаем. Итак, вы трое сидите в надувной лодке, которая потонет, если все вы в ней останетесь. Но, — в этом-то и состоит суть загадки, — если останутся только двое из вас, вы выживете. И именно тебе предстоит решить, кто из них двоих спасется, жена или дочь?

Мужчины ждут, что ответит папа. Показывают пистолет, которым застрелили Элиота, машут им перед папиным лицом. Наконец папа отвечает, — тихо-тихо, почти шепотом:

— Я выберу их обеих, спрыгну в море сам.

Мужчины качают головами и громко смеются.

— Нет — так нельзя… Ты должен выбрать кого-то из них. Ты останешься в лодке обязательно.

Они снова машут пистолетом, тычут дулом в лицо маме, почти бьют, потому что у мамы на лбу появляется струйка крови. И тогда папа отвечает, — беззвучно, так что я скорее угадываю его слова по движению губ:

— Тогда я выбираю дочь. Пусть лучше моя жена спрыгнет, чтобы наш ребенок…

— Ответ неверный.

Мужчина, который загадывал папе загадку, встает со стула и идет в комнату Юлии. Я не вижу, как он стреляет, потому что дверца шкафа приоткрыта в другую сторону. Но я слышу, как Юлия кричит, а потом все стихает. Мужчина возвращается на кухню и продолжает раз- говор.

— Ответ неверный. Ребенок — это ребенок. С такой красивой женой ты сможешь сделать еще нескольких.

— А куда ты едешь в Шкодере?

Это девушка напротив, которая хочет поупражняться в английском. Я улыбаюсь. Она милая, но я качаю го- ловой:

— Это личное.

— Ты выглядишь такой задумчивой.

— Любуюсь пейзажами за окном, они такие красивые.

Я отворачиваюсь к окну, показывая тем самым, что не желаю продолжать разговор.

Прошлое меня не отпускает. Одна картина сменяет другую. Они так и мелькают в голове, словно стремятся из нее вырваться.

И вот я вижу пятерых мужчин за кухонным столом и папу с ними. Они больше не играют в загадки. Теперь мужчины спрашивают папу, где он прячет что-то, я не могу понять, что именно. Папа опять молчит, и тогда они говорят ему, что Элиота больше нет, и Юлии больше нет, и, возможно, мамы тоже скоро не будет. Папа плачет.

— Золтан, — всхлипывает он. — Какого черта…

Я впервые вижу его таким. Папа уже собирается ответить, но тут мама бросается к нему через стол:

— Молчи!

И снова все происходит очень быстро. Так же быстро, как смерть моей сестры и брата, только на этот раз первой начинает мама. Она плюет в лицо мужчине, который говорит с папой. Слюна блестит на лбу, — там, где начинаются волосы, — и на щеке. Мужчина стреляет в маму — один раз прямо в лоб, другой чуть наискосок. И поворачивается к папе:

— Теперь вы с ней не сможете делать детей.

Он подхватывает папу под руки, волочет по полу.

— Но ты все еще можешь встретить другую женщину, подумай об этом.

Он выволакивает папу в прихожую, подтаскивает к входной двери и сажает на стул, который там стоит. На какую-то долю секунды мне кажется, что папа смотрит прямо на меня со своего стула. Так мы с ним разговариваем — без слов. А потом он обращается к мужчинам:

— В большой спальне во втором ящике стола лежит ноутбук… там…

С этого момента изображение достигает кристальной ясности.

Тот, кто застрелил маму, приносит папин ноутбук, просит папу включить его. Папа кликает, и все смотрят на монитор. Потом говорят «хорошо» и становятся вдоль стены, загораживая мне вид. Слов их я тоже почти не слышу. Только выстрел, а потом еще один. После этого они уходят, с ноутбуком. Тщательно прикрывают за собой дверь.

До сих пор моя история доходила только до этого места.

Я гляжу в окно поезда.

Мои воспоминания закончились, других картинок у меня нет.

Один только длинный, черный прочерк, — так я это вижу.

А потом я вдруг оказываюсь на лестнице Тумаса и Анетты.

На подъезде к станции Шкодер я опускаю окно, как и многие другие в вагоне, и высовываюсь наружу по грудь.

Пассажиры кричат, машут кому-то, с наслаждением вдыхая свежий воздух. Как видно, что-то не так с тормозами, потому что нас швыряет из стороны в сторону под страшный скрежет, до финального толчка, после которого все вокруг на несколько секунд замирает. На перроне тесно и жарко, люди толкаются и постоянно налетают друг на друга, но я ничего не замечаю. Я счастлива, потому что доехала.

Мне предстоит прогулка вдоль реки под названием Дрини, и еще одной, Буны. Они сливаются в мутно-голубом потоке, который течет по городу и дальше. Я плутаю по людным каменистым улочкам и останавливаюсь возле кафе с двумя столиками и четырьмя плетеными стульями. Покупаю чай в грязноватой чашке и двойной бургер на красном пластиковом блюдце. Улыбчивый толстяк за стойкой распевает во весь голос. Похоже на какую-то оперную арию, и ни ему самому, ни гостям нет никакого дела, что он явно не попадает в ноты.

Мое от меня не уйдет, поэтому я не тороплюсь. Выхожу на площадь с двумя ресторанами и продуктовой лавкой между ними. Далее — по Рруга Колё Идромено я должна выйти к Рруга Кардинал Микель Коликви и оттуда налево, сразу на Рруга Хюсей. Последняя такая узкая, что лакированные бока автомобилей царапают фасады домов и каменные заборы между ними. Это происходит каждый раз, стоит только водителю слишком сильно или быстро повернуть руль. В доме за желто-коричневой изгородью, прикрытой ветками дерева, названия которого я не знаю, но которое выглядит вполне по-средиземноморски, я арендую комнату на втором этаже. Здесь есть туалет и маленькая кухня с электрическим чайником и посудомоечной машиной на четыре тарелки и столько же чашек.

Завтра я отправляюсь на поиски себя самой.

За неделю я так никуда и не продвинулась.

Я осторожна, ни о чем не спрашиваю напрямую. Через слово извиняюсь, начинаю издалека. Лилай — эти пять букв давно уже угнездились у меня в голове, сразу после того, как я узнала о городе под названием Шкодер. Все это ощущалось как самая естественная вещь на свете. Пять букв жужжали вокруг меня, слово пчелки, и я отчетливо видела каждую, но не понимала, что это значит. Л-И-Л-А-Й — пока однажды утром по дороге в школу они вдруг не образовали фамилию — папину, мамину, Юлии, Элиота и мою собственную.

Я обращалась в полицию, управление реестром народонаселения и еще пару учреждений, не имеющих соответствий в Швеции или еще где бы то ни было. Местная бюрократическая машина — отдельное государство, со своим языком и своими правителями. Хочешь жить по-человечески — приспосабливайся.

Мои вопросы настораживают, в какие бы формы я их ни облекала. И дело даже не в том, что говорящая по-английски шестнадцатилетняя девушка подозрительна сама по себе. Так уж получается, что недостаток свободы всегда идет рука об руку с настороженностью.

В кафе и ресторанах мне также удалось добиться немногого. Но я приспособилась вовлекать людей в беседу, на первый взгляд непринужденную, в которой, тем не менее, с моей стороны просчитан каждый шаг. С женщинами тяжелее, чем с мужчинами. Молодая и одинокая, я, по их мнению, вообще не должна появляться на улице с наступлением сумерек.

Напрямую никто мне этого не говорит, но взгляды и реплики не оставляют ни малейшего сомнения. Поэтому я обращаюсь в основном к мужчинам. И если я хочу что-нибудь разузнать о моей семье и увидеть картину целиком, а не только разрозненные фрагменты, то должна потягивать за столиком в углу турецкий кофе, в котором слишком много сахара. А вечерами сидеть в ожидании кого-нибудь, кто, сняв с себя обручальное кольцо, захочет угостить меня бокалом «Ракии» или «Бирра корча» с льющейся через край белой пеной.

Ближе всех я сошлась с мужчиной немногим старше меня — двадцать, максимум двадцать два года. Он заговорил со мной в одном кафе, где, как и я, сидел с книгой. Спросил, что я читаю, и, когда я показала ему обложку купленного в аэропорту американского детектива, пересел за мой столик. Учебник философии на албанском языке — вот что читал он. Пролистав страницы, я узнала отдельные слова, но промолчала. Мне понравился его заразительный смех, и на следующий день мы встретились в том же кафе — случайно.

Так, по крайней мере, это выглядело со стороны. Когда молодой человек появился в зале все с той же книгой, я уже ждала его там. Мы выпили много кофе по-турецки, и он с готовностью согласился показать мне Шкодер, — просто взял меня за руку и повел по улочкам и улицам, через годы и столетия. Мне кажется, после этой экскурсии я стала лучше понимать и город, и его окрестности, и страну в целом. Похоже, новый знакомый мог бы помочь мне найти язык с местными бюрократами. Думаю, не посвятить ли мне его в свою тайну?

Об этом я поговорю с ним завтра, когда мы будем ужинать в ресторане. Его зовут Лорик, и я благодарна судьбе за знакомство с ним.

Я купила новую блузку и юбку, — довольно короткую, но вполне строгую. В двух переулках от моего отеля работает швея, которая кроит и подгоняет одежду в присутствии клиентов. Увидев себя в ростовом зеркале, которое висит в моей съемной комнате, я не смогла сдержать улыбки. Я красива. И Лорик, конечно, подумает то же самое, как только увидит меня такой. До сих пор я встречалась с ним в джинсах и футболке, но ужин с молодым человеком в ресторане — это вам не листать книжки в кафе.

Только вот на ногах у меня все те же старые кроссовки — единственное, что у меня есть. В следующий раз надо будет позаботиться и об обуви.

Я смотрю на часы — скоро выходить. Расчесываюсь и вдеваю в уши серьги, которые отыскала в магазинчике на площади, где продается все, чего душа пожелает. «Золото» — стояло на ценнике, — но это было что угодно, только не оно. Хотя какая разница? Серьги блестят и даже как будто делают меня взрослее. И вот в тот самый момент, когда я…

Тссс…

Я замерла у зеркала.

Прислушалась — снова эти осторожные шаги. Как раз под моей дверью.

Сама не знаю, почему я так отреагировала. Ведь мне нечего было бояться. Мне никто не угрожал, разве женщины в баре, которые считали, что я отбиваю у них клиентов. Да еще и бармен как-то раз заметил, что лучше бы мне сидеть дома, потому что далеко не все мужчины такие безобидные, как кажется на первый взгляд. Но в тот момент мое сердце затрепетало по какой-то другой причине. Просто потому, что до сих пор я считала, что никого, кроме меня, в доме нет. Хозяин уехал на месяц, а садовник возился в сарае с секаторами и граблями.

Шаги стихли, а потом послышался стук в дверь, с каждым ударом все более настойчивый.

— Hello?[6] — позвал женский голос с сильным албанским акцентом. — Hello — in there?[7]

Как ни была напугана, я не расслышала в нем ни агрессии, ни угрозы. Ничего, кроме приветливости и друже- любия.

— Miss, Iwould really[8]…

Я открыла. Женщине чуть за сорок, самое большее сорок пять. Глаза такие же добрые, как и голос. На щеках и лбу морщины глужбе, чем обычно у женщин ее возраста.

Она выглядела усталой — вот слова, которые лучше всего передают мое первое впечатление. Или все-таки скорее печальной? Это трудно было определить с первого взгляда, тем более что мы с ней совсем не знали друг друга.

Я молчала, ждала, когда она заговорит первой. Это ведь она ко мне постучалась.

— Miss, мне нужно с вами поговорить…

Английский. Или все-таки албанский?

— Я слышала, вы кого-то ищете.

Даже немецкий прорывался по поверхности этой языковой мешанины. Очевидно, женщина прилагала все усилия, чтобы я ее поняла.

— …что задаете вопросы.

В этих словах не было упрека, лишь голая констатация. При этом моя собеседница взяла очень серьезный тон, за которым явно чувствовалась тревога.

Я не отвечала, но и не закрывала дверь.

— Могу я войти?

Она кивнула внутрь моей неприбранной комнаты. Я поздно вернулась с прогулки и сразу побежала под душ, бросив вещи лежать на полу. Потом никак не могла найти массажную щетку для волос… Кого я точно не ждала, так это гостей.

Я приоткрыла дверь чуть больше, и она вошла. На мое предложение сесть на кровать, — стульев у меня в комнате не было, — женщина не отреагировала.

— Это не очень хорошо… что вы задаете вопросы.

Она стояла посреди комнаты и то и дело оглядывалась на окно, как будто высматривала кого-то на улице.

— Людей беспокоят ваши вопросы. В таких ситуациях люди тоже начинают спрашивать, именно так я про вас и узнала. И все поняла.

— Что вы поняли?

— Кто вы.

Только теперь она подвинула подушку на кровати и села рядом со мной. Взяла мою руку, и я была настолько ошарашена, что не отняла ее.

— Зана. Тебя зовут Зана Лилай.

— А, теперь я поняла. Вы знаете Лорика?

— Нет.

— О’кей, вы работаете в одном из тех учреждений, куда я обращалась.

— Нет.

— Но я представлялась только Лорику и в учреждениях… да еще той девушке в поезде, которая хотела поупражняться в английском. Больше я никому не называла здесь своего имени.

Женщина отпустила мою руку и провела пальцем по моей щеке.

— Это ты… несмотря на то, что прошло столько времени.

— Я вас не понимаю.

Теперь ее пальцы касались моего лица. И это не было неприятно, совсем напротив, и потому так странно.

— Теперь я узнаю тебя… этот рот, скулы… Ты выросла, моя девочка, но это все еще ты.

— Кто вы?

— Твоя тетя, младшая сестра папы.

— Тетя?

— Когда-то я держала тебя на руках. Ты клала голову мне на плечо и засыпала. Ты только родилась, когда мы встретились впервые, а года через два стали видеться все чаще. Я клала тебя в коляску, и вместе мы гуляли по улицами Шкодера. Когда тебе исполнилось три года, мы виделись в последний раз, или… я хочу сказать в последний раз перед этим.

Она поцеловала меня в лоб, и это тоже было приятно, даже как-то знакомо.

— Понимаю, о чем ты сейчас думаешь, девушка. Что я могу быть кем угодно. Но посмотри, как мы с тобой похожи.

Я кивнула, хотя и не вполне уверенно. Мне не меньше, чем ей хотелось, чтобы это было правдой.

Так хотелось, что сердце, которое только что порывалось выскочить из груди, теперь в ней танцевало. При том, что я понимала, насколько опасно возлагать на эту встречу слишком большие надежды. Единственной моей семьей все еще оставались Тумас и Анетта, которые вырастили меня, потому что другие родственники почему-то не слишком спешили объявляться.

— Вот смотри… Хочу, чтобы ты на это взглянула.

Женщина взяла сумочку, с которой пришла и которую, когда садилась, положила на ворох одежды возле кровати.

— Вот.

Из сумочки появилась выцветшая фотография. Она лежала там, свернутая рулоном, поэтому я разглядывала ее, придерживая с двух сторон указательным и большим пальцами.

— Узнаешь?

Ребенок двух лет улыбался в камеру, сидя в коляске. Он держал мороженое двумя руками и, похоже, успел перепачкать щеки и подбородок. Молодая женщина тоже глядела в камеру, прижавшись щекой к виску ребенка. Они любили друг друга, это было видно с первого взгляда.

— Да, ее, по крайней мере.

Я показала на женщину, которой, очевидно, была моя гостья, только лет на двадцать моложе.

Она кивнула:

— Да, это я. Но девочку ты тоже должна узнать.

Разумеется, я узнала и девочку.

Точнее — в девочке себя саму.

— Как вас зовут?

Я смотрела на женщину, которая, по-видимому, была моей тетей.

— Веса.

Это имя прошелестело сквозь меня, как ветерок. Тихое, щебечущее, оно заполнило собой все пространство ком- наты.

— Вас зовут Веса…

Фотография снова свернулась, и я ее распрямила, на этот раз большим и средним пальцами.

— И это снимали… здесь?

— В сотне метров отсюда, в центре. Тебе было два с половиной года, мне двадцать пять лет.

Она еще порылась в сумочке и выложила новые фотографии. Та же женщина и тот же ребенок — мне не о чем было спрашивать. А потом я увидела Элиота, Юлию и папу.

— Это мы в ресторане, — пояснила Веса. — Он все еще существует, возле моста через Дрини. Снимала твоя мама.

Этот клочок бумаги был для меня всем. Из пятерых человек на снимке в живых осталось только двое — она и я.

— Но сегодня вечером, Зана, ты не пойдешь ни на какой ужин.

Я вздрогнула. Только что за какую-нибудь пару минут я узнала больше, чем могла представить себе в самых дерзких мечтах. И все же мне не хотелось пропускать встречу с Лориком, который нравился мне не меньше, чем эта женщина.

— Извините, но на ужин я все-таки пойду, — возразила я. — А завтра, если хотите, буду рада снова с вами увидеться. Тогда у нас будет больше времени поговорить.

— Ты никуда не пойдешь.

— Не пойду?

— Пойми, это опасно.

Давно я так не смеялась. Тетя, о существовании которой я не подозревала еще полчаса назад, уже начала за меня беспокоиться. Тумас и Анетта, впрочем, делали это всегда, даже если не подавали виду.

— Вам не о чем волноваться. Мне уже шестнадцать лет, и я выросла в Швеции. У вас здесь, конечно, все по-другому, но я…

Тут я понизила голос до шепота, и не потому, что стыдилась. Просто я не знала, как к этому отнесется Веса. Возможно, она считала, что об этом не принято говорить вслух.

— …в общем, я давно уже не невинна. И у меня есть парень. Даже если он идиот, это идиот, с которым я могу ладить.

— Я не об этом. — Она снова взяла меня за руку.

Фотографии упали на пол, снова свернулись в рулоны.

— Тебе нельзя идти сегодня в ресторан.

— Извините, но вы не тот человек, который может мне это запретить.

Она не кричала, это было бы лишнее. Но я видела, как мои слова растрогали Весу.

— Ты просто никуда не пойдешь, и все.

Ее приветливые глаза, они меня не отпускали. Их взгляд обволакивал, как теплые объятия.

— Ты поняла, что я сказала? Сегодня вечером ты поедешь ко мне, и там я объясню тебе все.

— Но… у меня даже нет его телефона. Если я не приду, что подумает Лорик?

— Он поймет.

— Как он сможет…

— Послушай меня, девушка. Он поймет, если ты не придешь.

Она снова обняла меня. На этот раз не взглядом, а по-настоящему. И это не было похоже ни на что другое. Ничего подобного я не помнила, по крайней мере.

Дом моей тети стоит на реке Буна, в месте ее впадения в Адриатическое море, неподалеку от маленького города под названием Велипойе, где проживает не больше тысячи человек. В свете полной луны вода в реке кажется зеленой, и мне хочется прыгнуть с тетиного моста и переплыть на другой берег. Там — Черногория, это так близко. Я кричу тем, кто сидит вокруг костра по ту сторону реки, и они мне отвечают. Разделяющая нас граница невидима.

Тетя живет одна. На фотографиях, которые стоят на книжных полках и дощатом столике в прихожей, я вижу ее бывшего мужа, но я так и не поняла с тетиных слов, вдова она или разведена. Я стесняюсь ее об этом расспрашивать, для этого мы недостаточно знакомы. Думаю, тетя сама обо всем расскажет, после того как задаст мне интересующие ее вопросы, в том числе и те, ответа на которые у меня нет.

У тети хороший дом, слишком просторный для одного человека. Река и окрестный берег дышат таким покоем, что беспрестанные метания в моей голове ненадолго стихают. Но все начинается по новой, когда тетя достает из огромного шифоньера фотоальбом. Внезапно мне в голову приходит мысль, что любая попытка вычеркнуть себя обречена на неудачу. Напрасно я жгла фотографии в бочке за домом Тумаса и Анетты, их хранится гораздо больше в маленьком городке в северной Албании.

Но что это за девочка, под изображением которой чернильной ручкой выведено: «Зана»?

О чем она думает?

Я понимаю, что это я, сходство очевидно. Не знаю только, как к ней приблизиться. Столько теперь всего между нами.

Больше всех мне понравился снимок, который был увеличен и потому занимал всю страницу целиком.

Мама и папа, еще до появления на свет Элиота и Юлии. Такие юные, почти как я сейчас. Держатся друг за друга, любят друг друга, доверяют друг другу. Ни он, ни она, конечно, не догадываются, что несколько лет спустя будут мертвые лежать в квартире на Далагатан в Стокгольме, вместе со своими старшими детьми.

И мне так хочется заговорить с ними, предупредить. Потому что на фотографии они живые.

— Ты не можешь здесь оставаться, Зана, понимаешь меня?

— Здесь, у тебя, ты имеешь в виду?

— В Албании, в Шкодере.

— Но я только что приехала.

— И должна уехать.

— То есть… я дома. Именно так я это чувствую, тетя…

Я впервые назвала ее так.

— Ты задаешь людям вопросы, а это опасно… Очень опасно.

— В чем опасность, объясни наконец.

— Об этом могут узнать не те люди. И они не захотят рисковать.

— Рисковать? Чем? Я не понимаю.

— Твой папа был очень успешный человек.

Это похоже на начало истории.

Кухня у тети большая, потолки высокие. Над нашими головами нависают деревянные перекрытия. Газовая плита рядом со старинным очагом. Чуть поодаль лестница на второй этаж, где раньше были господские комнаты. И в этот момент со мной что-то происходит. На какое-то мгновение я забываю, где нахожусь. Мелкая дрожь волной поднимается по спине, — вверх, к щекам, которые уже пылают — от гордости. Тетя только сейчас заговорила об отце, и первое, что я услышала, — что он был очень успешным человеком.

— Папа? — переспрашиваю я. — Чем он занимался?

— Торговал оружием во время гражданской войны.

Кровь в щеках запульсировала — от еще большей гордости.

— Войны?

Тетя кивает:

— Ты родилась в самом ее начале, в девяносто седьмом году… Тогда твой папа много заработал. Оружие доставляли в Косово контрабандой, по реке и через горы. Но когда все закончилось и наступил мир, папе пришлось искать новые рынки. Так он оказался в Швеции.

Тетя показывает новые снимки. На них моя семья в день отъезда.

— Я думала, что больше никогда тебя не увижу. Сама не знаю почему, просто так чувствовала… Это вы в аэропорту…

Фотография помята, как будто ее выбросили, а потом передумали и снова подобрали. Здесь вся семья — единственный снимок, где мы вместе.

И теперь наши лица, — мамы, папы, Элиота, Юлии и мое собственное, — не кажутся такими чужими. Да, это мы, какими были тогда.

— Есть еще одна фотография, которую я хотела тебе показать.

В самом конце альбома. Это портрет, совсем маленький, как на паспорт. И он старше других снимков. Это видно не только по состоянию бумаги, но и по прическе мужчины и его костюму.

— Твой дедушка, отец твоего папы и мой. Ты никогда его не видела, потому что он долго сидел в тюрьме. За то, что занимался тем же, что и твой папа, — провозил оружие по реке.

Должно быть, по мне видно, что я ничего не понимаю.

— Дедушка нарушал закон, — объясняет тетя, — потому что это было нелегальное оружие. Он занимался контрабандой, как и твой папа, который на этом разбогател.

Щеки все еще пылают, и прохладная дрожь снова пробегает по спине. Гордость? Но теперь я не знаю, что с ней делать.

— Мы выросли в этом доме, я и твой папа, Мирза. Он уже в детстве решил, что будет как отец, то есть твой дедушка. Я выбрала другую дорогу и оказалась права.

Она сказала это без тени озлобленности или гордости, — никаких там «я же говорила». Я, во всяком случае, не услышала в словах тети ничего, кроме печали, — того, что сейчас было написано и на ее лице.

— И ты должна немедленно уехать, чтобы с тобой не случилось того же, что и с твоим отцом.

— Теперь я знаю, что папу убили. Застрелили из пистолета, я это помню. Думаю, это была расплата за что-то. Но я все еще не понимаю, почему не могу остаться здесь, рядом с тобой. Там, где только и чувствую себя по-настоящему дома.

— Потому что все сходится. Потому что здесь есть люди, которые, как и я, не догадывались о том, что ты выжила. А теперь они узнали об этом. Только, в отличие от меня, не слишком этому рады.

Тут тетя опять взяла меня за руку, как в моей съемной комнате пару часов тому назад. Или она так и не отпускала меня все это время?

— Уезжай. Через четыре часа из Тираны улетает самолет в Швецию. Я отвезу тебя. Ночью у нас больше шансов проскочить незамеченными.

— Что, прямо сейчас?

— Сейчас.

Мы продвигаемся в направлении аэропорта. Тетя выбирает окольные, проселочные дороги. За окнами медленно проплывают маленькие деревушки, скалистые склоны гор. Какие-то животные, расположившиеся на ночлег, разбегаются при нашем появлении. Темнота обволакивает нас, как теплые объятия. Прячет, заботится о нас.

Тетя нервничает, как ни старается держаться. Это хорошо видно, при том что мы с ней слишком мало знакомы, чтобы понимать друг друга с полуслова. Весь вечер она показывала мне фотографии и уговаривала уехать. А когда выводила машину из гаража, страх — самый убедительный довод — сам собой проступил на ее лице.

Пробираться окольными путями займет на час больше времени, но я не опоздаю в любом случае. Мы встречаем не так много автомобилей, что вполне понятно. Кому охота пробираться ощупью по неосвещенной дороге? Тем сильнее тетин страх, когда у подножья горы на нашем пути возникает машина, которая не тормозит и не съезжает на обочину, но становится поперек дороги, блокируя нам путь. «Мигалка» на крыше слепит глаза.

Мы останавливаемся, но сидим как сидели. Я воздерживаюсь от ненужных вопросов, смотрю прямо перед собой.

Вот открывается дверца, и я скорее слышу, как из машины кто-то выходит. Это мужчина, и он движется в нашу сторону. Я не вижу его лица, бьющий в глаза свет позволяет различить только силуэт. Он довольно высок и одет во что-то похожее на плащ, полы которого развеваются под ветром. В правой руке держит какой-то предмет. Мужчина подходит к нашей машине с той стороны, где сидит моя тетя.

Он стучит в окно водительского сиденья. Глядя все так же перед собой, я замечаю краем глаза сигарету в уголке его рта и вьющуюся струйку дыма. Тетя не торопится открывать, и мужчина стучит сильнее. Наконец я поворачиваю голову и чувствую, как меня переполняет безудержная радость. Страха как не бывало, и мне хочется обнять тетю и шепнуть ей на ушко, что бояться нечего. Я знаю этого человека, это Лорик!

— Это он, тетя.

Но тетя не отвечает, все так же смотрит перед собой.

Должно быть, она меня не поняла.

— Слышишь? Это тот парень, который пригласил меня на ужин. Лорик! Открой окно, давай же… Как… это… у тебя делается… Он не дождался меня сегодня вечером и вот решил…

— Сиди тихо, — выдавливает сквозь зубы тетя. — Молчи. Смотри прямо перед собой.

— Но послушай…

— Прямо, я сказала.

Лорик снова стучит, заглядывает в машину. Смотрит на меня. Почему я должна сидеть как истукан?

— Не поворачивайся.

— Тетя, я…

— Что я сказала?

Я снова устремляю взгляд вперед, подставляя глаза слепящим лучам.

Тетя опускает стекло водительского сиденья.

Они обмениваются несколькими фразами. Я ничего не понимаю, но тон дискуссии меня пугает. Голос Лорика неузнаваем, тетя говорит как обычно. Потом поворачивается ко мне:

— Он хочет видеть твой паспорт.

— Что?

— Твой паспорт. Дай сюда…

Только тут я замечаю, что тетю трясет, в буквальном смысле. Она больше не напугана, страх перешел в нечто другое — панический ужас. Кому-то этот оборот покажется слишком высокопарным, но мне не до риторики. Я достаю паспорт, который тетя передает Лорику.

— Ханна Ульсон?

Снова этот режущий голос, как только что у моей тети.

— Да.

Я говорю с ним по-английски, как в кафе. Английский Лорика не намного хуже моего.

— Но мне ты называла другое имя и другую фамилию.

— У меня два имени и две фамилии, Лорик. Обе мои.

— А твои вопросы про Лилаев?

— Что?

— Нам они не нравятся.

— Нам? Не понимаю, какое я имею отношение…

И в этот момент понимаю, что он держит в руке. Пистолет, и дуло направлено на меня.

— Почему ты про них спрашивала? Почему сама назвала себя Лилай?

Мне хочется спрятаться за тетю, которую трясет. Которая молчит, будто проглотила язык. Впервые в жизни я жалею, что я не Ханна Ульсон, как написано в паспорте.

— Отвечай.

Я не очень хорошо разбираюсь в оружии. Все, что я об этом знаю, почерпнуто из гангстерских фильмов…

— Потому что я…

Но этот щелчок означает, что Лорик снял пистолет с предохранителя.

— …потому что Мирза Лилай мой отец.

Странно, но я успеваю разглядеть процесс во всех подробностях. Как его палец отпускает курок. Как во взгляде, который только что был мягким, появляется сталь.

Я даже слышу звук выстрела.

Часть пятая

Асфальт в Стокгольме был, конечно, не горячее, чем в Сёдерчёпинге, — жара будто одеялом накрыла всю Швецию с первых дней июня. Но тротуар у южного входа в отделение полиции буквально исходил паром. Эверт Гренс даже присел на корточки, — как тяжело ему это ни было, — и приложил ладонь к краю дороги. Там что-то пульсировало, как будто на глубине полыхало безудержное пламя, затрудняя дыхание, накаляя поверхность земли так, что на ней невозможно было стоять.

Комиссар повернулся к стажерам:

— Прежде чем отпустить по домам, я хотел бы попросить вас еще об одной вещи.

В голове крутилась одна-единственная мысль, от которой Гренс никак не мог избавиться. Девушки по имени Ханна Ульсон больше не существовало — ни в действительности, ни даже на фотографиях. Конечно, она понимала, что делает, когда сжигала снимки и рвала их на мелкие кусочки. Не могла не понимать, что исчезнет бесследно. Может, даже погибнет.

— Я хочу, чтобы вы оба помогли мне разобраться с тем, что было сделано после того, как приемные родители заявили в полицию о ее исчезновении. Точнее, с тем, чего сделано не было.

— Что вы имеете в виду, комиссар?

— Я имею в виду списки объявленных в розыск и пропавших без вести. Проштудируйте их внимательно — каждое заявление, каждый полицейский округ, по всей Швеции. Тех, кто пропал пару дней назад, и тех, кого давно перестали искать. Потом мы просмотрим материалы всех расследований, где фигурируют неопознанные женские тела, и здесь зону розыска надо распространить на Осло, Копенгаген и Хельсинки. Потому что пропавшие без вести люди иногда объявляются в самых неожиданных местах.

— Но что, если…

Лукас. Стажер, который говорит, когда не следует и не подумав.

Но, судя по озабоченному лицу, не на этот раз.

— Что, если тело все-таки найдут. Запустится обычный маховик — стоматологическая экспертиза, отпечатки пальцев, ДНК… в общем, я говорю об объеме работы… Сколько, по-вашему, может отыскаться тел, которые будут представлять для нас интерес, и стоит ли подключать к этому кого-нибудь, кроме нас? И потом, если она все-таки…

— Именно этого я от вас и жду. Чтобы вы подтвердили, что ее здесь нет.

Лукас смотрел на Амелию, та, в свою очередь, на Эверта Гренса. Лица стажеров выражали недоумение.

— Что ее здесь нет? — переспросил Лукас. — Что вы хотите этим сказать, комиссар?

— Мы должны как-то мотивировать обращение в Интерпол, чтобы продолжить поиски в Албании. С их помощью мы пройдемся по материалам нераскрытых преступлений с неопознанными женскими телами в архивах тамошней полиции.

Лица стажеров зарделись. Еще бы, участвовать в расследовании, к которому хотят подключить Интерпол! Для них все еще было романтикой то, что комиссар предпенсионного возраста воспринимал как повседневную рабочую рутину. Когда, гордые собой, Лукас и Амелия поднялись по лестнице к главному входу в отделение полиции, Эверт Гренс направился в кафе на Санкт-Эриксгатан, где за чашкой кофе и двойной порцией торта «Принцесса» обсудил ситуацию с криминалистом Нильсом Кранцем. После чего отправился в длительную прогулку по пустынным улицам Кунгсхольмена, во время которой позвонил Свену, напомнив о том, как важно не прекращать наблюдения за Марианной Хермансон. Гренс не стал говорить коллеге, что в случае, если Хермансон выдержит проверку, ее место в списке подозреваемых займет сам Свен, а Эверт Гренс подумает, кому поручить слежку уже за ним.

Пару часов спустя комиссар открыл дверь своего подъезда в доме на Свеавеген, поднялся по лестнице пешком, запыхавшись, и остановился напротив своей двери. На этот раз Хоффман не стал взламывать квартиру, а терпеливо ждал хозяина, сидя под дверью.

— Добрый вечер.

— Добрый вечер, комиссар.

— Пора тебе обзавестись собственным ключом.

— Я не думаю оставаться у тебя так долго.

— У меня никогда не было второго, Хоффман, просто не возникало такой необходимости. Но вчера вечером я заглянул в «Ремонт обуви» на Одеплан — и вот, пожалуйста. Видно, нечего сейчас делать сапожникам, кроме как точить ключи да менять батарейки в часах.

Эверт Гренс протянул гостю блестящий новенький ключ, и Хоффман тут же его опробовал. Все получилось. Отперев дверь, Хоффман опустил ключ в нагрудный карман бухгалтерской рубашки и вот уже во второй раз переступил порог бесконечной квартиры.

Сумку он поставил рядом с диваном, на котором лежали вышитые бисером подушки и который в ближайшие несколько ночей должен был заменить ему кровать. Потом сменил рубашку и дорогие брюки на футболку и джинсы. Только Пит успел переодеться, как зазвонил телефон. Тот самый, который, вопреки своему неписаному правилу, на этот раз Пит взял с собой. Не принимая вызова, Хоффман понес мобильник на кухню, где хозяин квартиры возился с упаковкой апельсинового сока.

— Я хочу, чтобы ты это слышал, Гренс. Это поможет тебе составить свое мнение о ситуации. Очень может быть, что я что-то понимаю неправильно.

Хоффман принял вызов и прибавил звук, чтобы слышал не только он сам, но и комиссар.

— Да?

— Я тебя обыскался.

Снова этот измененный голос, с теми же интонациями, тем же ритмом и дыханием.

В этот момент Хоффман в очередной раз сделал то, чему так хорошо научился за годы агентской работы. А именно, взял под контроль эмоции и усмирил бушевавшую в нем ярость — до поры.

— Прошу прощения, — ответил он. — Я неважно себя чувствовал и решил, что будет лучше не отвечать.

— А оружие?

До сих пор Хоффман говорил шепотом, чтобы не выдать свой новый голос. Но в этом месте ему захотелось кричать: «Я же знаю, что ты наблюдал за мной, дьявол!»

Он сдержался, проглотил возмущение и продолжил делать то, что был должен.

— Я храню его в надежном месте.

— Молодец. Пора действовать.

Хоффман скосил глаза на Гренса, и тот кивнул в знак того, что все понимает.

— Еще не время, — возразил Пит в трубку.

— Это я решаю, когда время, а когда нет, — возмутился механический голос. — Потому что, как тебе известно, у меня скопилось достаточно документов, каждый из которых твой смертный приговор.

— Мне нужно время, еще три дня.

— Три дня?

— Чтобы сделать то, чего вы от меня ждете. Ты нанял меня, пусть и против моей воли, как компетентного специалиста, так доверяй мне. Я знаю, что мне нужно, а нужно мне всего лишь три дня. Если, конечно, хочешь, чтобы у меня получилось.

Нависла долгая пауза, но даже и теперь трудно было представить себе обстановку, в которой находился говоривший. Ни тебе машин на заднем плане, ни самолетов, ни щебечущих птиц. Не говоря о звуках, выдававших присутствие рядом других людей.

— Хорошо, три дня, — согласился наконец искаженный голос. — Но потом мы передаем документы.

Снова тишина, на этот раз совсем другая — напряженная, словно готовая разразиться электрическим разрядом.

— Ты хорошо говорил, Хоффман, — похвалил напарника Гренс. — Я бы не смог держать себя так, принимая в расчет, что стоит на кону.

— Именно это меня и держало.

— А голос! Ты же превратился в робота!

— Разве сам ты никогда не бывал в такой ситуации, комиссар? Или не сидел в комнате для допросов напротив убийцы, который говорит, как нормальный человек? Чтобы делать то, что мы с тобой делаем, надо уметь отключаться. Эмоции — вредный балласт.

— Не надо быть инспектором полиции, чтобы это понимать.

Пит Хоффман бросил взгляд в глубь самой одинокой квартиры из всех, какие когда-либо посещал.

В этот момент они поняли друг друга, впервые и по-настоящему. Оба согласились с тем, что самый отвратительный и опасный враг живет внутри нас и называется одиночеством.

Во время телефонного разговора Гренс держал в руке упаковку сока, которую теперь поставил на стол рядом с половинкой батона, куском сыра, пачкой сливочного масла. Пока шипела и фыркала кофейная машина, комиссар принес из прихожей грифельную доску и мешочек с магнитами и мелками. Хоффман с удивлением наблюдал за напарником.

— Чем это ты занимаешься, Гренс?

— Объясню, но только после того, как объяснишь, чем занимаешься ты.

Эверт Гренс кивнул на свернутую вчетверо салфетку, которую Пит Хоффман достал из кобуры и развернул на столе. Что-то вроде кроссворда — длинные ряды клеточек, заполненные буквами. Некоторые из которых были перечеркнуты, как это делают с решенными головоломками или выполненными пунктами некоего плана.

Выжить — двенадцать букв.

Ф-О-Н-Е-Т-О-Г-Р-А-М — М-А

Выжить — семь букв.

П-Е-Р-Е-Е-З-Д

Выжить — четыре буквы:

Л-И-Ц-О

Выжить — девять букв:

Д-Е-Т-О-Н-А-Т-О-Р

Выжить — восемь букв:

Г-Л-У-Ш-И-Л-К-А

До этого места слова были перечеркнуты, но оставалось еще два пункта.

Выжить — одиннадцать букв:

Л-О-К-А-Л-И-З-А-Ц-И-Я

Выжить — девять букв:

К-Р-И-П-Т-О-К-О-Д

— Чем я занимаюсь? — переспросил Хоффман. — Стараюсь выжить, как здесь написано. Заодно защитить свою семью.

— Защитить семью, которая рискует навсегда остаться незащищенной? В этом, по крайней мере, голос прав.

Гренс снова сложил салфетку и протянул ее Хоффману.

— Ты хорошо составляешь планы, но они не помогут, если документы так и останутся там, где они сейчас. Знают ли об этом Хюго, Расмус и Луиза? Что, если ты облажаешься, и они будут обречены жить под этой угрозой?

— Если мы облажаемся, Гренс, — поправил Хоффман. — Потому что на этот раз мы оба помогаем друг другу. Ни в одну из наших предыдущих встреч такого не было. Так ведь, Гренс?

Этот вопрос был задан не для того, чтобы на него отвечать. Оба они знали, что Гренс, не имевший собственной семьи, которую нужно было бы защищать и ради которой можно было бы жить, сделает все возможное и невозможное для двух мальчиков, иногда навещавших его на рабочем месте и даже называвших дедушкой. Что еще год тому назад Гренс лежал на полу, под нацеленным ему в лицо дулом пистолета, готовый умереть за то, чтобы один из этих мальчиков остался в живых.

— Нашел в участке, — комиссар кивнул на доску и мелки. — Лежало вместе с другим хламом. Думаю, нам эти вещи нужнее.

Гренс подвинул в сторону половинку батона, водрузил доску на стол и прислонил ее к стене.

— Придется устроить на кухне небольшой филиал отделения полиции, — пояснил он. — Сотрудников пока только двое, ты да я. Что остается делать, если расследование невозможно проводить в настоящем отделении. Во-первых, потому что оно так и кишит настоящими полицейскими. И во‑вторых — один из них продался и превратился в мину замедленного действия.

Гренс отодвинул и свою чашку с кофе, предварительно хорошо из нее глотнув. Но места для мешочка с магнитами и мелками все-таки не хватало, и тогда пришлось переложить половинку батона на свободный стул.

— Сегодня я пил кофе в компании криминалиста. Одного из тех, кого я могу попросить об особом одолжении, чтобы в другой раз отплатить тем же. Скажем так, он тоже будет немного помогать нашему неофициальному филиалу.

Гренс вытащил из кармана пиджака, висевшего на спинке стула, какие-то бумаги, одну из них закрепил при помощи магнита в центре доски и подписал мелком: «Отпечатки пальцев».

— Файл из компьютера судебного инженера, — Гренс кивнул на бумажку. — Красные круги отмечают детали, достаточно отчетливые для идентификации. Нужно как минимум восемь или девять, а лучше двенадцать совпадающих деталей, чтобы с уверенностью говорить об идентичности другим отпечаткам, которые имеются в наших базах. Вот все, что мы нашли, видишь? Четыре красных круга на письме с угрозами, которое они тебе послали, и только два на ручной гранате из твоего почтового ящика.

Пита Хоффмана это совсем не удивило. Серьезные мафиози, тем более готовящиеся провернуть операцию на миллиард евро, редко пишут письма и посылают гранаты потенциальным жертвам без перчаток.

— Теперь это.

Еще один листок появился на доске, справа от первого. «Оружие», — подписал под ним Гренс. Листок был весь исписан, и настолько убористо, что Хоффман ничего не смог разобрать со своего места.

— Кранц выгядел весьма удивленным, когда я вытащил из хоккейной сумки твое чудо-оружие и положил перед ним на лабораторный стол. Помимо прочего, ему еще ни разу не попадались автоматы этой марки, а он имел дело с ними всеми. В его базах нет и намека ни на такой автомат, ни на боеприпасы.

«Печатная машинка» — так подписал Гренс следующий листкок.

— Кранц сопоставил тексты с конвертов и письмо, которое прилагалось к гранате. С вероятностью 100 процентов все это отпечатано на одной машинке. Довольно старая модель, «Facit Т 2». Две буквы пропечатываются недостаточно четко, поэтому, если эта машина попадет к нам в руки, мы сразу ее узнаем.

Приглядевшись внимательнее, Пит Хоффман увидел, что речь идет о буквах «Х» и «Р». «Хюго» и «Расмус» — разве не удивительное совпадение?

Три следующих листка комиссар прикрепил в ряд под тремя первыми. Из них следовало, во‑первых, что курьерская служба, представитель которой позвонил в дверь дома Хоффманов, никогда не отправляла курьера по этому адресу.

Во-вторых, что так и не удалось установить, откуда звонил обладатель искаженного голоса. Хотя над этим и работал нанятый Гренсом суперхакер, вдвое моложе самого комиссара, — признанный мастер своего дела, иногда творивший настоящие чудеса.

Наконец, стажеры, занимавшиеся неидентифицированными телами, так и не нашли убедительных соответствий ни в самой Швеции, ни в других Скандинавских странах. А албанская полиция после соответствующего запроса через Интерпол предоставила для дальнейшей работы ни больше ни меньше восемнадцать трупов безымянных молодых женщин, обнаруженных за последние пять лет.

— Албанская, ты сказал? — удивился Хоффман.

— Да.

— Но… с какой стати…

— Это связано с другим моим расследованием, которое было начато очень давно и совсем недавно возобновлено. Но и оно может привести нас к организации, которая тебе угрожает.

— И ты говоришь мне это только сейчас! Гренс, неужели ты не понимаешь…

— Ты не полицейский, Хоффман. Во всяком случае, пока. Как только станешь им, узнаешь больше. И, может, даже съездишь туда, в Албанию.

Пит Хоффман посмотрел на комиссара, о котором узнал так много нового за последние годы, а теперь вот даже переехал к нему жить. Он давно научился истолковывать выражение его лица и на этот раз не заметил на нем ни малейшего намека на то, что комиссар шутит.

— Албания, — повторил Хоффман.

— Именно.

— «Ты не полицейский, пока», — повторил за Гренсом Пит. — А что это значит?

— Именно то, что я сказал, Хоффман. Ты поедешь в Албанию завтра утром, потому что сегодня вечером, я надеюсь, они успеют сделать для этого все необходимое. А именно выправить тебе полный комплект документов штатного сотрудника полиции стокгольмского округа Сити. Все это временно, конечно, но об этом никто не должен знать. Ты будешь тем, кем будешь. Ты — мой агент, а я — твой.

— И в Албанию я еду потому…

— Потому что у меня есть это.

Гренс взял последнюю бумагу из своей небольшой кипы, но не стал прикреплять ее к доске, а протянул Хоффману.

— Ты просил меня установить место, куда был сделан звонок. Локализовать, используя мои связи, того, кому звонили по номеру, который тебе удалось раздобыть. Так вот чем еще хорош криминалист Кранц, так это тем, что не задает лишних вопросов. Ну, вроде того, кому принадлежит телефон и кто звонил. Потому что, как мне кажется, ответов на эти вопросы я у тебя не получу. Они, похоже, требуют отдельного полицейского расследования.

Пит Хоффман молчал, потому что Гренс был прав. Обладатель телефона, равно как и его напарник, лежали, изувеченные, на полу офиса охранной фирмы по Биргерярлсгатан. И комиссар, сам ведущий неофициальное расследование в стенах созданного им самим полицейского филиала, ничего не желал об этом знать. Телефонный разговор, о котором шла речь, спровоцировала ручная граната, оставленная Хоффманом на раковине в туалетной комнате. Именно она и заставила сотрудников офиса на Биргерярлсгатан побеспокоить босса, местонахождение которого Гренсу удалось определить при помощи знакомого сотрудника телефонной компании. Албания, город Шкодер. И даже еще точнее, — улица Рруга Команит и номер дома. Гренс показал Хоффману снимок белой виллы, которая выглядела роскошной рядом с соседними домишками на узкой улице и имела на черепичной крыше целый лес антенн.

— Видишь эту башенку справа на втором этаже? Именно в ней и находился тот, кому звонили.

— Такая точность?

— Именно.

— А город, Гренс, этот самый… Шкодер, название которого я не могу даже выговорить… Он каким-то образом связан и с другим твоим расследованием, о котором ты не хочешь мне рассказать?

Эверт Гренс улыбнулся. Не слишком широко, но достаточно для того, чтобы выглядеть довольным.

— Пока не хочу, — уточнил он. — Это официальное расследование, которое я веду от имени настоящего полицейского отделения и которое не имеет к тебе никакого отношения. При этом да, — как полицейский, я все еще не верю в случайные совпадения. Потому что бумага, которую ты держишь в руках, показывает, даже доказывает, что между двумя этими расследованиями существует связь.

Все как в детективном фильме.

Пит Хоффман смотрел на прислоненную к стене доску на кухонном столе. Этапы полицейского расследования, пока далеко не все. Шесть прикрепленных магнитами документов должны были дополниться новыми и кроме них, — разноцветными стрелочками и подписями. Очевидно, комиссар привык к такому раскладу на совещаниях и уже не мог иначе.

Седьмой должна была стать распечатка документа из телефонной компании, занимавшейся локализацией номера, добытого из мобильника одного из сотрудников охранного агентства, но в этот момент уединение Хоффмана и Гренса нарушил звонок в дверь, который повторился еще и еще раз.

— Ты кого-то ждешь, Гренс?

Звонки продолжались, все более нетерпеливые.

— Я давно уже никого не жду, — ответил комиссар. — Я сам выбрал себе такую жизнь, и вот теперь у меня гости, второй вечер подряд. Я становлюсь популярным.

Комиссар направился к двери — на звук, гулко отдававшийся от стен в просторных комнатах.

— Да? — крикнул он в запертую дверь. — В чем дело?

— Это я, Марианна.

Гренс невольно поежился.

— Ты никогда не навещала меня раньше.

— Значит, не было повода. Открой и не заставляй меня стоять на лестничной площадке. Или мне побеспокоить твоих соседей?

Гренс отпер, но встал у Марианны Хермансон на пути, когда та попыталась войти в прихожую.

— Ты так и не ответила на мой вопрос.

— Я хочу задать тебе тот же вопрос, Эверт.

— Я…

— Впервые за десять лет я позвонила в твою дверь, и ты меня не впустишь?

Хермансон еще раз попыталась протиснуться между дверной рамой и Гренсом.

— Что ты от меня скрываешь, Эверт?

Не так давно Гренс попросил Свена Сундквиста присмотреть, даже проследить за ней. Не будучи уверен в Марианне Хермансон, как и во всех остальных коллегах, один из которых, очевидно, переметнулся на сторону врага.

— Скрываю? Нет… или да, но…

В этот момент пришло решение. Комиссар взял Хермансон под руку и через прихожую повел на кухню, где сидел человек, которого она никогда раньше не видела.

— Вот тот, кого я от тебя действительно скрывал. Потому что был вынужден делать это.

Мужчине было лет сорок пять, с учетом того, как плохо он выглядел. Трудно оценить возраст человека, до такой степени себя запустившего.

— У нас здесь свое расследование, как видишь. И оно касается, даже пересекается с тем, которое мы с тобой и Свен начали несколько дней назад в отделении полиции и с которым, я надеюсь, связана причина твоего появления в моей квартире.

Марианна смотрела на доску, на которой, похоже, были представлены установленные в ходе расследования факты. Очевидно, здесь проходило что-то вроде неофициального следственного совещания. Марианна переводила взгляд то на Гренса, то на его напарника.

— Что все это значит, Эверт?

— Я все объясню, но только после того, как ты объяснишь, зачем пришла.

— Частное расследование? И этот человек… которого ты от меня скрывал?

— Я решил, что…

— Мы с тобой коллеги, Эверт. И делаем общее дело.

— Ты все поймешь, но после того как расскажешь сама… Ты первая.

— А твой… знакомый, он что, тоже будет слушать?

— Он тоже будет слушать.

Она посмотрела на мужчину за кухонным столом Эверта Гренса и попыталась уяснить для себя, до какой степени шеф утратил рассудок. После чего повернулась к комиссару:

— Душко Заравич.

— Что Душко Заравич?

— Я не разделяю твоих предположений. Человек, ввязавшийся в нечто, связанное с тем, что на этой доске, или с нашим официальным расследованием, не будет вести себя так, как Душко Заравич. Потому что ни ты, Эверт, и ни один из троих твоих недавно застреленных приятелей не стал бы пировать на свадьбе в день расправы, не позаботившись даже о дополнительной охране.

Тут она снова покосилась на незнакомца. Но он никак не отреагировал на эти слова, и Хермансон спросила себя, что бы это могло значить.

— Мы звонили в его дверь — двенадцать человек. Но есть одна проблема. Вломиться на гангстерскую свадьбу в Бреденге значит наделать много шума. Поэтому тот, кому предстоит произвести арест, должен явиться туда во всеоружии.

— У тебя есть мой приказ.

— Твой да, но не Вильсона, нашего с тобой общего начальника. И знаешь почему? Потому что я, — та, кому предстоит провести эту операцию, — так и не смогла объяснить ему то, чего не понимаю сама.

— Ты арестуешь Заравича на основании моего приказа, этого вполне достаточно. Перед Вильсоном я отвечу сам. И еще я хочу знать, как ведет себя Заравич? Он что, и в самом деле без охраны?

— Именно. Но я…

— Так арестуй его. Или же…

Но в этот момент снова вернулось то самое чувство, которое Гренс решил игнорировать, после того как показал Хермансон доску с материалами секретного расследования и Хоффмана в его новом обличье. Неприятное, неясное ощущение, что у коллеги, которой он еще недавно доверял как самому себе, возможно, на этот раз совсем другие планы.

— …или же ты не хочешь этого делать?

— Прости, не поняла.

— У тебя проблемы с выполнением моего приказа, о которых ты не хочешь мне говорить?

— Послушай меня, Эверт. Проблема только в том, что ты что-то от меня скрываешь, и я не понимаю почему.

Это был не ответ.

— В таком случае я сделаю это сам.

— Ты не сможешь это сделать, Эверт, только не на этот раз. Потому что Вильсон сказал «нет». Боюсь, переубедить его тебе будет куда труднее, чем меня.

— Отлично. Это как раз то, что я намерен сделать — переубедить. Мы едем в отделение, все трое. Немед- ленно.

— В Крунуберг? — Марианна недоверчиво покосилась на незнакомца. — С твоим напарником по кухонному расследованию?

— Ты не оставляешь мне выбора, Хермансон. В машине я все объясню. Я и мой напарник, который уже был нашим с тобой напарником во многих других расследованиях. Его мы высадим по дороге, а сами доедем до отделения. И если Вильсон, который тоже пока не знает, кто на самом деле этот наш общий напарник, будет и дальше упорствовать, я задам ему тот же вопрос, что и тебе: существуют ли проблемы с арестом Заравича, о которых вы не хотите мне говорить?

На лестнице полицейского отделения они расстались. Пит Хоффман скрылся в метро, а Гренс и Марианна Хермансон отперли дверь электронными ключ-картами и зашагали по длинному коридору. Гренс никак не мог понять, что больше всего возмутило его подчиненную, — то, что она не смогла разглядеть Пита Хоффмана в облике обрюзгшего господина, или преступная организация, перешедшая последнюю черту, поставив на кон жизни ни в чем не повинных детей. Или это все-таки была обида на шефа, так долго водившего ее за нос и открывшегося только после того, как она не оставила ему выбора. Скорее всего, и то, и другое, и третье вместе.

Ситуация не стала менее напряженной, когда Гренс, уже в лифте, поднял вопрос о Вильсоне, за которым велел следить. Ведь Хермансон до сих пор ни разу не отчиталась по этому заданию.

Она долго молчала, стараясь не показывать своей злобы. Потом фыркнула и повторила, что по-прежнему отказывается шпионить за их общим начальником и предпочитает вместо этого сосредоточиться на захвате гангстера, — задании, которое, по крайней мере, входит в круг ее профессиональных обязанностей.

Эрик Вильсон уже ждал их за столом в своем просторном кабинете. Ему было достаточно одного взгляда, чтобы понять, что два его лучших следователя в чем-то не поладили друг с другом. Вильсон не стал тратить время на бесполезные дискуссии.

— Я беру сторону Марианны, — заявил он. — Никаких арестов.

— Прости, я, кажется, не расслышал.

— Ты все расслышал верно, Эверт.

— Все равно не могу в это поверить. Ты не мог бы выражаться яснее, Эрик?

— Для задержания Заравича нет никаких формальных оснований. Так тебе понятней?

Тут Гренс, который только что собирался сесть, внезапно переменил свое решение, проследовал в другой конец комнаты и как бы невзначай остановился возле сейфа, слегка на него опершись.

— Зачем нам снова играть в эту игру, если мы оба знаем, чем она закончится?

Гренс повернулся к сейфу, постучал пальцами по запертой дверце, так что можно было расслышать, как застучали стопорные поршни.

— Даже не представляешь себе, насколько мне неудобно снова напоминать о секретных кодах, по какой-то неизвестной причине гуляющих за стенами этого кабинета. И о полицейских агентах, с которыми мы, оказывается, никогда не работали. Что, если…

— Ты серьезно, Эверт? Сколько раз ты еще намерен использовать этот трюк?

— Ровно столько, сколько потребуется. А если мы с тобой все-таки договоримся, я хотел бы, чтобы взамен на мое молчание ты, во‑первых, дал добро на задержание, которое мы с Хермансон планируем сегодня провести, и, во‑вторых, выписал мне ордер на обыск.

— Только после того, как узнаю, на каких основаниях ты собираешься провести то и другое.

— У меня нет для этого никаких оснований, но тебе ведь не впервой улаживать такие дела с прокурором.

— На этот раз все не так просто.

— А когда оно было просто, Вильсон? Когда мы засылали своих агентов в банды? Или когда неизвестные лица взламывали сейф с секретными документами в кабинете начальника отдела?

Эрик Вильсон всплеснул руками, признавая себя побежденным, — по крайней мере, на этот раз.

Гренс прошептал «отлично, теперь у меня есть эти семьдесят два часа», одновременно выпроваживая Марианну из кабинета. Хермансон отправилась на гангстерскую свадьбу в Бреденг, а он, заперев за ней дверь, остался один на один с шефом.

— А теперь мы перейдем к другому расследованию.

— Какому еще расследованию? — удивился Вильсон.

— Внутреннему. О взломе сейфа. Кто из нас продался, подставив под угрозу жизнь нашего агента и его семьи?

Начальник отдела, уже паковавший документы, которые хотел взять домой, замер на месте. Но не вздохнул, что было совсем не в его стиле.

— Ты предпочитаешь действовать за моей спиной, Эверт. А я за твоей.

— Вот как?

— Я пригласил профессионалов, и они обследовали здесь все, что можно, включая секретную комнату в архиве, — Вильсон кивнул на запертую дверь. — Нигде никаких следов взлома. Ни отпечатков пальцев, ничего другого. Меня не взламывали, Эверт.

— Как же так?

— В том-то вся и штука. Чтобы сюда проникнуть, нужен электронный ключ. Зеленый жетон с персональным кодом, который считывается специальным устройством в замке. В этот момент происходит идентификация входящего — в центральном компьютере, который управляет здесь всем. Плюс система видеонаблюдения, мимо которой мышь не проскочит. Любая попытка проникновения в этот кабинет и в архив фиксируется. И за последние полгода никто не открывал этот сейф, кроме меня, и никто, кроме архивариуса, не входил в секретную комнату.

С этими словами начальник отдела криминальных расследований положил в портфель последнюю кипу бумаг, демонстрируя тем самым свое нежелание и дальше обсуждать эту тему.

— И что теперь?

— Понятия не имею, Эверт.

— И ты так спокойно говоришь об этом? Паулу разоблачили, ты знаешь, что теперь грозит ему и его семье?

— Тебе известно, Эверт, что меня это беспокоит не меньше, чем тебя.

Эрик Вильсон поднялся с портфелем в руке и оглянулся на Гренса в надежде, что тот сделает то же самое. Напрасно. Упрямый комиссар не желал покидать своего места и даже поерзал на стуле для посетителей, демонстративно нащупывая более удобную позицию.

— В том-то и дело, что мне ничего не известно. И это беспокоит меня. Никто, кроме тебя, не открывал этот сейф — вот что мне известно. И еще, что ты даже не попытался дать более-менее правдоподобного объяснения тому, как это все могло произойти. И это, Вильсон, делает меня чертовски подозрительным. А тебя — чертовски подозреваемым.

Общая площадь квартиры верные двести квадратных метров.

Эверт Гренс так и не смог ответить на вопрос Пита Хоффмана, потому что сам никогда не задумывался об этом. Когда они с Анни переехали в дом на Свеавеген, чтобы создать семью его мечты, цены были совсем другие. Все эти объявления в рекламных буклетах маклерских компаний, предложения для миллионеров — все это было не для Гренса. Он совершенно не ощущал своей принадлежности к миру избранных. При этом формально мог считать себя богачом, не скопив и пары тысяч крон на банковской карте. Так уж получилось, что он остался жить в прежней обстановке и после того, как все остальное изменилось.

Места сколько угодно, тем не менее они предпочитали тесниться вокруг кухонного стола, занятого большой белой доской. Просто потому, что это обоим казалось удобным. Потому, что за этим самым столом они впервые встретились и поняли, что их расследования как-то связаны между собой. Потому что, когда два человека становятся агентами друг друга, ничто не укрепляет этот союз так, как выпитая за одним столом пара чашек кофе.

Именно этим они и занимались, когда в 22.02 у Хоффмана зазвонил мобильник. Комиссар макал свежую булочку с корицей в горячий напиток, совсем как это делал дедушка Хоффмана в свое время. И взял вибрирующий на столе телефон после двух сигналов.

— Да.

— Готово, Эверт. Душко Заравич арестован.

— Он оказал вам сопротивление?

— Нет.

Гренс кивнул Хоффману, который, в свою очередь, кивнул в ответ, в знак того, что все понял.

— Спасибо, Марианна, за хорошую работу. Он в Крунуберге?

— На пути к камере.

— Отлично.

— Не знаю, зачем тебе нужны эти семьдесят два часа, но отсчет пошел.

Часть шестая

22.18. (Осталось 2 дня, 23 часа и 44 минуты)

К ночи стало прохладно. Дети спали — Луиза и даже мальчики, — и Зофия решилась наконец подышать свежим воздухом на балконе, несмотря на строгий запрет Пита. Просто постоять, поглазеть на освещенные окна домов в округе. Там живут люди, каждый своей жизнью, и даже не подозревают о существовании друг друга.

Ей не хотелось думать. Просто быть. Как много лет назад, когда она влюбилась в мужчину, который жил двойной жизнью. Как в Южной Америке, где они скрывались три года или когда Пит отбывал свой последний срок.

Просто быть — единственный, по мнению Пита, способ выжить в тюремной камере. Никогда не думать ни о времени, ни о собственных ошибках. Просто быть — с чашкой кофе, утренней газетой или кастрюлей, которую надо вымыть. И так до конца, пока не отбудешь наказание. То, которое тебе назначило правительство или к которому приговорили семью действия супруга.

— Зофия, это я.

Мобильник завибрировал, без звонка, и Зофия немедленно ответила единственному человеку, который мог до нее дозвониться.

— Мы не должны звонить друг другу, только в крайних случаях. Ты сам это говорил. Что-нибудь случилось, Пит, если ты…

— Я уеду из Швеции на пару дней, и это кое-что меняет. Некоторое время я не смогу наблюдать за вами, как сейчас. Поэтому прошу тебя быть еще осторожнее. Никто не должен видеть ни тебя, ни Расмуса, ни Хюго. Пока никто не знает о вашем местонахождении, с вами ничего не случится. Обещай, что объяснишь это маль- чикам.

Зофия огляделась и вдохнула полной грудью, прежде чем уйти в комнату.

— Я обещаю.

— И последнее, прежде чем я положу трубку, Зо. Молоток, ацетон и кастрюлю найдешь в кухне под мойкой. Ты знаешь, что со всем этим делать. В туалете, за пластиковой панелью на стене, новый телефон и новая сим-карта. Используешь только в случае крайней необходимости. Если поймешь, что угроза переросла в нечто большее.

— Что ты имеешь в виду?

— Что и в этом случае у вас есть запасной выход.

— Запасной выход?

— Я предпринял дополнительные меры безопасности.

Мобильник в руке Зофии стих, и она снова осталась одна.

Нужно было и дальше вести себя, как решила. Просто быть.

Немедленно закрыть двери на кухню и в спальню. Возле мойки достать из мобильника сим-карту и разрезать на мелкие кусочки. Потом плеснуть ацетона на дно кастрюли и опустить кусочки туда. И, пока они будут медленно растворяться, разбить мобильник молотком, предварительно обернув полотенцем.

Новый телефон оказался там, где говорил Пит, — за вентиляционным окошком в стене туалетной комнаты. Зофия едва успела проверить, работает ли он, как вдруг появился Хюго и сел рядом с ней на диван.

— Я тебя разбудила, мой мальчик?

— Я не спал. И все слышал.

— Что ты слышал?

— Все.

— Что ты слышал, Хюго?

— Как папа звонил.

— Почему ты думаешь, что это был именно папа, если…

— Хватит, мама. Ты разбила телефон. Здесь пахнет ацетоном. Папа тоже так делал, и я знаю, почему. Чтобы никто не мог нас найти.

Зофия обняла сына, прижала к себе:

— Иди и ложись, дорогой.

Хюго не двинулся с места:

— Я должен быть готов, мама.

Он повернулся, заглянул ей в глаза:

— Как папа — в любой момент быть готовым. Я знаю, что мы в опасности.

Хюго сидел на диване, держал мать за руку. Потому что она так хотела, это было приятно. Но, когда она в очередной раз попросила его вернуться в кровать, он подчинился. У Хюго ведь тоже был свой план. Он хотел дождаться, пока мама уйдет. Притвориться спящим. Для этого Хюго придумал хитрый трюк: как только веки начинали смыкаться, он больно щипал себя за бедро. Это можно было сделать незаметно для мамы, потому что рука Хюго лежала возле бедра.

Он сразу понял, когда она уснула. Во сне мама дышала по-другому. Хюго встал и осторожно пошел к двери. Он должен был сделать это, потому что слышал не только то, как мама доставала кастрюлю и стучала молотком по телефону, но и кое-что из их с папой разго- вора.

А именно, как мама переспросила про запасной выход. Папа ни за что не затронул бы этой темы, не будь она важна. И поэтому Хюго должен разузнать все про этот запасной выход. Мальчик прошмыгнул в шкафчик под мойкой на кухне, где хранились молоток и кастрюля и много другого хлама. Закрыл дверцу и включил фонарик на мобильнике. Он ведь обманул папу, иногда нужно и такое. «Хюго, — сказал папа, — мы ничего не возьмем из дома, кроме одежды, о’кей?» — и вытащил телефон из кармана старшего сына. «Вот эту штуку ты точно должен оставить здесь». Когда папа положил телефон в выдвижной ящик в буфете, Хюго сказал, что ему нужно в туалет. Заперся, дождался, пока папа уйдет, спустил воду, чтобы заглушить звук выдвигаемого ящика, и снова забрал телефон.

Поэтому теперь Хюго мог посветить себе фонариком.

Под мойкой было ужасно грязно. Остатки еды, комки пыли и отвратительные пятна плесени. Снизу ко дну мойки был приклеен скотчем какой-то предмет. Хюго посмотрел — пистолет, настоящий. Польский, каких у папы много. Может, это и имелось в виду под «запасным вы- ходом»?

Мальчик отклеил «игрушку», взвесил на ладони. Прицелился в стенку шкафчика и снова приклеил пистолет к дну мойки. Нет, папа не мог рассчитывать на то, что мама будет стрелять в людей.

Хюго выключил фонарик, вылез из кухонного шкафчика и углубился дальше в темноту квартиры. Осмотрел два гардероба в прихожей — пусто. Ничего, кроме запаха чужих людей. Третий гардероб в спальне был просторнее остальных. Хюго прошмыгнул мимо спящей мамы, Расмуса и Луизы, закрылся внутри и посветил фонариком. Пусто, как и везде. Правда, здесь были еще и полки, которые невозможно было осмотреть снизу. Хюго вскарабкался сначала на одну, потом на другую, как по лестнице. А когда опять спрыгнул вниз, дно гардероба под ним будто закачалось. Хюго попробовал еще раз — вне сомнения, дно двигалось. Он опустился на колени, посветил фонариком направо, налево — вот оно.

За дверной коробкой торчало что-то черное, вроде набалдашника или круглой дверной ручки. Хюго потрогал — такие обычно ставят на дверцах кухонных шкафов. Мальчик уже понял, что под ним люк, который он не может открыть, потому что сидит на нем. Нужно выйти из гардероба, но Хюго боялся разбудить маму. Или Луизу, которая разбудит маму.

Потому что в этом случае все раскроется.

Тайна «запасного выхода», о котором говорил папа.

22.41. (Осталось 2 дня, 23 часа и 19 минут)

Так хотелось позвонить ей снова, — единственному человеку, с которым Пит чувствовал себя более-менее спокойно. Она была мягкой и жесткой одновременно, податливой и требовательной, и главное — это она дала ему понять, что любви надо еще научиться. Но Пит переборол себя, как ни болело в груди.

Каждый контакт — это след. А им нельзя оставлять следов, во всяком случае непреднамеренных. Вместо этого Пит уничтожил телефон, — тем же способом, как это сделала, — на что он надеялся, во всяком случае, — и Зофия.

Сначала тот единственный, в котором только и можно было услышать ее голос. Потом и другой, с отвратительным, искаженным голосом. Поэтому Эверту Гренсу, вышедшему на кухню за очередной чашкой кофе, — трудно сказать, какой по счету, — пришлось переступить через пустую банку из-под ацетона, пару любимых кастрюль, рифленый молоточек для мяса и кухонные полотенца со свежими дырками. Кроме того, по полу были разбросаны мельчайшие кусочки пластика.

— Это то, о чем я подумал?

— Полагаю, что так.

— Большая куча. Тот телефон ты тоже разбил? Единственную связующую нить между тобой и шантажистом?

— Я решил, что пришло время это сделать.

— Ты отдаешь себе отчет, что произойдет, когда он в следующий раз попытается с тобой связаться? Ад и громы небесные…

— Они не знают, где находится моя семья. И где нахожусь я.

— Пока не знают, Хоффман. Пока…

— Они не узнают этого никогда, если у нас все получится.

Гренс отыскал в кладовке мешок для мусора, подержал, пока Хоффман ссыпал туда осколки.

— Поскольку это был больше, чем просто телефон, полагаю, ты сменил номер. Мне он нужен, если, конечно, мы все еще напарники.

— Я меняю их по два раза на дню. Шесть номеров — ты получишь их все.

Эверт Гренс поставил на стол две чашки с кофе — для себя и для гостя.

— Сядь.

— Опять совещание, комиссар?

— Можно сказать и так. Следственное совещание в самом маленьком полицейском коллективе.

Гренс улыбнулся и выложил напротив места Хоффмана два конверта.

— Поздравляю с успешной сдачей экзамена.

— Что такое, Гренс?

— Открой.

Пит Хоффман приоткрыл конверт указательным пальцем и вытащил из него черный кожаный чехол. Внутри, в левом отделении, оказалось новенькое удостоверение с надписью «Полиция» красными буквами и ниже, более мелким шрифтом, — «Полицейское управление. Стокгольм» под фотографией Хоффмана в его новом облике, с персональным номером, которого Хоффман раньше никогда не видел, и именем, которого он еще не носил. Справа, в пластиковом футляре, лежал латунный полицейский значок — «Стокгольм — 4514» и золотая ко- рона.

— Вернер Ларсон? — переспросил Пит.

— Не хуже, во всяком случае, чем любое из твоих прежних имен.

— Немного странно, Гренс, тебе не кажется? Все эти годы я был агентом полиции совершенно неофициально, хотя и вел вполне официальные расследования. А теперь, будучи всего лишь твоим «кухонным» напарником, получил это и стал настоящим полицейским.

— Да, потому что теперь тебе нужен полицейский значок. И еще кое-что…

В следующем конверте оказался билет на самолет и рекомендательное письмо на английском языке на имя вполне конкретного получателя, некоего Гезима Латифи. Из письма Пит узнал, что Вернер Ларсон получил образование в полицейской школе и за годы работы в управлении полиции Швеции показал себя образцовым специалистом.

— Латифи?

— Он работает в полиции города, куда был сделан интересовавший тебя звонок. Шкодер, в Албании, туда ты и поедешь.

— И этот Латифи занимается…

— Я искал человека, которому мы можем довериться. Связался с немецким коллегой, у которого большая сеть контактов и чутье на людей куда лучше моего. Он указал мне на Латифи как на одного из немногих тамошних полицейских, которого невозможно подкупить, — первое достоинство, когда речь идет об албанских коллегах. Кроме того, он просто приятный человек, мы почти час разговаривали по телефону. Уверен, что Латифи тебе поможет.

— Что именно я должен буду сделать?

— Главное — отыскать двух человек. Во-первых, преступника, поискам которого посвящено наше неофициальное расследование и который угрожает тебе и твоей семье, чтобы заполучить свою долю на шведском рынке нелегального оружия. И еще одного мафиози, санкционировавшего убийство трех «торпед», — расследование, которым мы занимаемся официально, в нашем полицейском отделении. Я почти уверен, что это один и тот же человек, который соединяет оба наших расследования с комнаткой в доме с белым фасадом. Я хочу знать, кто он, с кем работает в Швеции. И кто убивает людей от его имени на вверенном мне участке.

Пит Хоффман сложил кожаный чехольчик с его содержимым, положил на дно наплечной кобуры и поднялся, готовый отправляться в путь.

— Подожди, — остановил его Гренс. — Это только половина задания.

— О’кей, а вторая половина?

— Ты должен найти молодую женщину, которую, когда она объявлялась в последний раз, звали Ханна Ульсон, а теперь могут звать как угодно, если она вообще жива.

— Кто она?

— Та, за которую я очень переживаю.

— Из твоего другого расследования, о котором ты не хочешь говорить?

— Да. Главное для тебя — найти убийцу, именно так ты должен расставить приоритеты. Но, кроме того, буду благодарен, если на месте ты посмотришь материалы полицейских расследований с неопознанными женскими трупами и сопоставишь с информацией, которую найдешь здесь, — с этими словами Гренс выложил на стол третий конверт.

— Обрати особое внимание на приметы внешности, которые остаются неизменными — рост, цвет глаз, размер обуви, зубы, шрам после удаления аппендикса и тому подобное.

Тут Хоффман поднялся, но Гренс снова его остановил.

— И еще одно.

— Что?

— Зофия, дети. Я хочу знать, где ты их прячешь.

— Зачем?

— Я могу их защитить, пока ты будешь в отъезде.

Хоффман давно взял за правило рассчитывать только на себя. Оставаться одиночкой, — пока обстоятельства не вынудили его довериться комиссару Эверту Гренсу.

Только не в этом вопросе.

— Нет.

— Нет?

— Я знаю, что между нами не должно быть недомолвок, Гренс. Но это оставь мне.

— Мы должны доверять друг другу, Хоффман, при всей нашей подозрительности.

— Во всем, кроме этого.

— Только при таком условии наше кратковременное сотрудничество будет успешным.

— Сожалею, но только после того, как узнаешь, кто из ваших продался.

Его взгляд ясно давал понять, что Хоффман не намерен и дальше спорить на эту тему. Опытный следователь, Гренс знал, как это бывает, когда заданный вопрос уводит гораздо дальше, чем ответ, на который рассчитываешь. И пока комиссар допивал последнюю за этот вечер чашку кофе, Пит Хоффман успел сбежать по лестнице и остановить на улице свободное такси. Через двенадцать минут он был в западном Сёдермальме, в ателье, где его уже ждала знакомая гримерша, — с улыбкой, в которой можно было утонуть.

— Спасибо, что смогли обернуться так быстро.

— Это же срочно, как всегда.

— Как всегда.

Она уже выкатила ростовое зеркало на середину комнаты. На этот раз встреча с самим собой не стала для Хоффмана таким потрясением, как несколько дней назад. Он начинал привыкать к этому обрюзгшему бухгалтеру.

— Куда едете, Пит? Меня больше волнуют погодные условия — температура, влажность и тому подобное.

— Жара, как и здесь. Хотя, я думаю, для тех мест это нормально.

— И мы оставляем все как есть? Отечные веки, кривой нос с большими ноздрями, обвисшие щеки, подбородок и живот?

— Да, все как есть.

Устраиваясь в кресле, Пит подумал о том, как ему хотелось бы избежать всего этого — липкой массы, которую сейчас размажут по лицу, и гипсовых полосок, которые так долго затвердевают. При помощи слепков, оставшихся с его прошлого посещения, гримерша успела подготовить детали новой маски. Части прежнего лица отлипли под воздействием смывающего средства, после чего мастер наклеила новые. Проверила веки — они держались так же прочно, как щеки и подбородок.

— Так вы проходите еще некоторое время. Ваш живот стал еще чуть больше, поэтому в пакете две новые рубашки. И еще баночка клея на всякий случай. Проверяйте все как можно чаще. Этого не должно случиться, но на жаре, тем более если будете активно двигаться…

Следующая поездка в такси завершилась на бензозаправке близ Хаммарбю. Именно там Хоффман попросил водителя его высадить, в полутора километрах от дома. Это расстояние он преодолевал осторожно, то и дело озираясь на предмет возможной слежки. И вот он стоял здесь, на другой стороне улицы, в двадцати пяти метрах от тех, чьими жизнями дорожил больше, чем своей собственной. И снова чувствовал подступавшую к сердцу ярость, — совсем как в тот вечер, когда обнаружил младшего сына играющим с ручной гранатой, — ярость, от которой его начинало трясти.

Именно она и заставила Пита достать телефон. Он должен был позвонить, но не Зофии, до которой мог бы добежать в два прыжка. Возможно, это и приглушило бы тоску на некоторое время, но потом сделало бы ее еще более невыносимой. Нет, лучше поговорить с тем, кто может их видеть.

— Так поздно, босс? Что-нибудь случилось?

— Я уезжаю на несколько дней… так, небольшая поездка. Хотел удостовериться, что у наших новых клиентов все в норме. Я имею в виду маму с тремя детьми.

Хоффман отступил на пару шагов в сторону, чтобы не попасться в глазок камеры. Энди не должен был его видеть, пусть даже в этом облике.

— Свет не горит. Спят, наверное.

— О… да… а в остальном ничего нового? Я просто подумал… ты ведь наверняка их видел. Как они выглядят? Один из мальчиков как будто вел себя беспокойно, ты говорил?

— Потом как будто успокоился. Я видел его только мельком, мальчики предпочитают держаться подальше от окон. А мама… вы не говорили с ней по поводу телефона?

— Телефона?

— Она приняла еще один вызов, я видел через окно. Какого черта, босс… как мы можем что-то гарантировать, если они не следуют нашим инструкциям? Я имею в виду…

— Это моя оплошность, Энди. Приношу свои извинения. Я забыл, но обязательно поговорю с ней. Думаю, поймет. Она производит впечатление неглупой женщины.

— И вы все еще не знаете, почему они здесь? Что с ними случилось?

— Не более того, что это как-то связано с ее мужем.

Завершив разговор, Пит Хоффман еще долго разглядывал окна и стену дома, разделявшую их с Зофией.

Скоро, совсем скоро…

05.01. (Осталось 2 дня, 17 часов и 1 минута)

Ошарашить, сбить с толку — испытанное средство мастеров допроса. Но проснуться в тюремной камере не вполне протрезвевшим, после шумного свадебного торжества, быть разбуженным с похмелья раздраженным приветствием полицейского Эверта Гренса, брошенным в четырехугольное окошко, — что может быть более неожиданным? Добавьте к этому охранников и замок, чей металлический скрежет словно распиливает мозг на две половины, а стопорные поршни острым мечом вонзаются в череп, напрочь парализуя любую мысль в самом зародыше. А потом еще этот полицейский врывается, грохоча стальной дверью, вместе с женщиной, организовавшей весь этот бедлам. После этого можно понять Душко Заравича, встретившего комиссара и его коллегу лежа на койке спиной к двери.

— Ты и я, — начал комиссар, — мы виделись семнадцать лет назад, когда я допрашивал тебя по делу об убийстве целой семьи. Понимаешь, о чем я, дьявол? И то, что я допрашивал твоих приятелей — Дейяна, Бранко и Эрмира, ты, конечно, тоже помнишь. А потом еще вашего работодателя, которого был вынужден отпустить по истечении семидесяти двух часов, чтобы он потом буквально у меня на глазах покинул страну, — поверь, такое не забывается. И тогда, Заравич, как ты тоже, конечно, помнишь, я поклялся вам и себе, что в жизни больше не пойду ни на что подобное. Я имею в виду, чтобы, поймав убийцу, отпустить его. И поэтому, если ты…

— Ты высказался?

Заравич оставался все в том же положении, спиной к полицейским. Гренс наклонился к его уху, зашипел:

— Я выскажусь только после того, как смогу задавать тебе вопросы, глядя в глаза.

Нависла пауза. В тесной камере не было ничего, кроме раковины, вмурованного в стену стола, табуретки и койки.

Несколько минут напряженного ожидания, и Заравич демонстративно медленно перевернулся на дру- гой бок.

— Говори, зачем пришел, и сматывайся.

— Смотаюсь, не беспокойся. Если, конечно, того захочу. В отличие от тебя, я могу входить и выходить отсюда, когда мне вздумается. Но сначала мы побеседуем немного. Ты, кажется, не слишком взволнован смертью своих коллег, которых перестреляли одного за другим?

— Взволнован? С какой стати?

— Уж больно быстро все произошло. Два мертвеца за одно утро, третий на следующее.

— От пуль же, не от старости. Так почему это должно меня заботить? Вот ты, комиссар, или кто ты там, сколько тебе лет?

— Трое убиты в течение суток. Между тем как четвертый как ни в чем не бывало пирует на свадьбе в белом смокинге и даже не думает об осторожности, после того как его приятели так неожиданно покинули этот мир.

— Послушай, ты! Человеку нашей профессии не дело трястись от страха.

— Да тебе, похоже, и в самом деле нечего бояться. Это ведь ты их всех перестрелял.

Душко Заравич рассмеялся. Без тени иронии или пренебрежения — от души.

— Так вот почему вы все это затеяли, чертовы копы. Ты думаешь, что это я бегаю по городу и срываю плохое настроение на своих несчастных братьях?

Эверт Гренс встретил взгляд, который мог означать что угодно.

То, что он, комиссар Гренс, сидит в тюремной камере убийцы, который подкупил одного из его коллег-полицейских и получил доступ к секретным документам.

Что тот, кто растянулся на койке, следующий в списке жертв, и поэтому должен быть благодарен полиции за то, что он здесь.

Что он не имеет никакого отношения ко всему этому, ни в качестве жертвы, ни в качестве убийцы.

Что, несмотря на это, некоторое время он все-таки может пробыть и здесь.

— Мы полагаем, что некая преступная организация хочет закрепиться на нелегальном рынке оружия в Швеции и что ты устранил их возможных конкурентов. И тот, кто дал тебе это задание, находится в Албании.

— Ты серьезно? Что ты такое несешь?

— Я несу, что уже тогда, семнадцать лет назад, ты был замешан всерьез. Может, даже лично участвовал в той бойне по заданию того, кто любит называть себя Королем Золтаном. И что на сегодняшний день имеются десятки тысяч единиц оружия, общей стоимостью на миллиард евро, при помощи которого сам Король Золтан или кто-то помельче, вроде тебя, намеревается расстрелять десятки или даже сотни людей.

Тут Заравич снова расхохотался от души:

— Послушай, чертов коп, ты не хуже меня знаешь, что это такой же подлог, как и этот ваш арест. Но даже если это и правда, с какой стати мне перед тобой каяться? Посмотри на мои руки, коп. Видишь, что у меня есть? Ногти. А знаешь, сколько потребуется времени, чтобы они как следует отросли? Я расправлялся и не с такими следователями, как ты.

С этими словами Душко Заравич снова отвернулся. В белом смокинге — спиной к Гренсу, лицом в стену камеры. Комиссар кивнул Хермансон, поджидавшей у двери. Для первого раза было достаточно.

Они дошли до ближайшей к выходу камеры, где, как всегда, кипела жизнь, — с Интернетом, вентиляторами, которые крутились на полную мощность, и громкоголосыми охранниками, — когда Хермансон наконец заговорила:

— Ты хорошо играл.

— Играл?

— Это прозвучало так, словно ты и в самом деле в чем-то его подозреваешь. Между тем как твоя единственная цель — на некоторое время его изолировать, только и всего.

— Но он и в самом деле может быть замешан. И если это так, я посажу его по-настоящему, как только найдем продавшегося полицейского.

Он испытующе посмотрел на нее:

— Кстати, насчет продавшегося полицейского… у тебя с этим по-прежнему нет проблем?

Но Хермансон не ответила и на этот раз.

— Потому что мы возьмем сразу и коррумпированного коллегу, и того, кто убивал двумя выстрелами в голову. Я уже послал человека в Албанию на поиски того, кто всем этим заправляет.

— Человека?

— Да. Он, как и я, посчитал, что лучше разобраться с этим на месте.

— Это его я видела на твоей кухне?

— Похоже на то.

В лифте и Гренс, и Хермансон не знали, куда глаза девать. Создалась та самая неуютная обстановка, когда любое сказанное слово кажется лишним. И даже более того, ведь Эверт Гренс во второй раз обвинил одного из своих коллег в измене. По пути к следующему лифту нужно было миновать в общей сложности пять пунктов контроля, на каждом из которых требовалась карта-пропуск. Между вторым и третьим Гренс не выдержал:

— Я… я хочу перед тобой извиниться.

Хермансон вытащила свою карточку, и они пошли дальше.

— Я ни в чем тебя не виню, Хермансон. Но вся эта безумная история со взломом сейфа в кабинете Вильсона… и твой отказ следить за ним, и… Теперь все изменилось. Ты арестовала Заравича, и я в тебе больше не сомневаюсь.

Она резко остановилась.

— Нет, Эверт. Ты с самого начала не должен был во мне сомневаться. Еще один такой случай — и я подаю прошение о переводе. Ты понимаешь меня?

Она смотрела на него, сквозь него. Так, как это умела она одна.

— Да, Хермансон. Я понимаю.

Четвертая дверь, пятая дверь, последний лифт — на этот раз на этаж отдела криминальных расследований. Но в последний момент вместо того, чтобы выйти, Гренс нажал на красную кнопку «стоп-кран», а потом на другую, со стрелочкой вниз.

— Есть еще кое-что…

Так или иначе, это к лучшему, что они наконец взломали лед. Хермансон была единственной, кто говорил с ним о таких вещах. Одна она, глядя комиссару в глаза, могла сказать, что он понятия не имеет, где проходит граница личного пространства, которую никто не вправе переступать, и что этим он, Гренс, похож на тех, чьи злодеяния он расследует, и все это страшно ее пугает. Сказать, повернуться и уйти, чтобы потом вернуться продолжать с ним работать как ни в чем не бывало. Именно поэтому Гренс и решил поговорить с Хермансон о том, что его сейчас так волновало.

— Понимаешь… у меня был один коллега, которого я очень любил… Наставник, ментор, вроде того… и вот, когда он должен был выйти на пенсию… Он изменился, понимаешь? В голове словно разверзлась черная бездна — пустота. Там не было ничего, именно потому, что у него не было ничего другого. И вот недели за две до ухода он позвонил в участок из дома и вызвал патруль… А потом застрелился — сунул дуло в рот. Знал, как это бывает, и поэтому постарался причинить коллегам как можно меньше хлопот.

Лифт остановился. И теперь Марианна Хермансон нажала кнопку со стрелочкой в противоположном направлении.

— Застрелился?

— Да.

— Потому что не выдержал?

— Он ничего не знал, кроме работы. Ничего не имел за стенами этого полицейского здания. Разве квартиру, в которой жил один.

Лифт снова остановился, и Хермансон нажала кнопку со стрелкой вниз, а потом опять вверх.

— И как звали этого твоего ментора?

— Звали?

— Да.

— Его звали…

— Ладно, Эверт. Можешь не отвечать.

В следующий раз, когда лифт остановился, они вышли и пошли по коридору отдела криминальных расследований. Кабинет Хермансон находился ближе к лифту. Перед тем, как она вошла, Гренс положил ей на плечо руку, чего никогда не делал раньше.

— Я не старик, просто много прожил. Понимаешь?

Они постояли некоторое время. Хермансон кивнула, и следующая остановка Гренса была на середине коридора, возле кофейной машины. Две чашки черного.

— Эверт?

Кабинет Свена был совсем рядом, дверь приоткрыта. Свен кивнул коллеге из-за письменного стола.

— Входи.

— Сейчас, я только…

— Входи, Эверт.

Гренс опустился на стул для посетителей. Свен закрыл дверь в коридор и занял место напротив шефа. Показал на чашки с кофе:

— Могу я взять одну?

— Ты же любишь с молоком.

Но Свен уже взял чашку и сделал глоток.

— Ты просил меня проследить за Хермансон.

— Теперь это не нужно.

— Тем не менее ты просил… И я следил за ней, какой гнусностью мне все это ни казалось… Послушай, Эверт, может, ты поручишь кому-нибудь проследить и за мной? Или уже поручил?

— Я же сказал…

— И, похоже, ты прав, Эверт.

Комиссару захотелось заткнуть уши. Ему хватило откровений в лифте, после которых он едва успел прийти в себя и снова собраться с мыслями.

— Вчера мы с Марианной обедали вместе, — здесь, в этом здании. И все было вроде как обычно и в то же время совсем по-другому… Такое чувство, знаешь, как будто все хорошо, но что-то не так.

Свен слегка перегнулся через стол. Было видно, как нелегко давалось ему говорить.

— Потом мы расстались. Марианна торопилась якобы на какую-то встречу в прокуратуре. И я пошел за ней. У меня это неплохо получается — следить, тем не менее несколько раз я был близок к тому, что она меня заметит. Она вела себя очень осторожно. Постоянно оглядывалась, двигалась окольными путями, меняла направления. Беспокоилась, одним словом.

Тут Свен понизил голос, как будто опасался, что Марианна, от которой их отделяло несколько кабинетов, может его услышать.

— Она держалась Рослагсгатан, — все время, до парка Ванадислинден, что довольно далеко от прокуратуры. Там она остановилась перед обычным на первый взгляд пятиэтажным зданием. Хорошенько огляделась, прежде чем набрать код на замке и войти. Я ждал ее в кафе напротив, оттуда все прекрасно было видно. Она вышла спустя полтора часа. Позже, когда мы встретились в коридоре и я спросил, как все прошло, первым делом снова почувствовал, что с ней что-то не так. И она солгала. Стала рассказывать про то, что прокурор переменил точку зрения. Но ты со мной согласишься, Эверт, что та Марианна Хермансон, которую мы знали, никогда не лгала. Я проверил — владельцы квартиры, куда она заходила, не фигурируют ни в одном из наших расследований.

Эверт Гренс откинулся на спинку стула. Свен Сундквист не имел привычки драматизировать события, никогда не преувеличивал и не давал воли эмоциям. Если здравый смысл имел лицо, то это было лицо Свена Сундквиста, каким видел его сейчас Гренс. Тем не менее комиссару хотелось возмутиться, потому что это была бы самая разумная реакция на то, что он только что услышал.

— У Хермансон может быть тысяча причин не докладывать тебе, с кем она проводит свое свободное время и где предпочитает прогуливаться после обеда.

— Все верно. Но я продолжил расследование и заглянул в наши журналы. И что ты думаешь? Большинства встреч, которые якобы проводила Марианна, в действительности не было. Не мне тебе объяснять, какое значение имеют эти встречи для наших расследований. Многие из тех, кого якобы посещала Марианна за стенами этого здания, утверждают, что в глаза ее не видели.

Лицо Свена отражало переполнявшие его неприятные чувства.

— Поскольку всем этим фактам напрашивается одно-единственное возможное объяснение, и ты, Эверт, разделяешь мои подозрения, рекомендую продолжать за ней наблюдать. И будь осторожен с информацией, которой собираешься делиться с Хермансон. Я не настолько глуп, чтобы не понимать, что у тебя есть еще один напарник, имя которого ты пока держишь в тайне, и, если Хермансон действительно не та, за кого себя выдает, от нашей с тобой неосмотрительности может пострадать много че- ловек.

12.12 (Осталось 2 дня, 9 часов и 50 минут)

Пит Хоффман вошел в небольшой, но гораздо более современный аэропорт, чем ожидал. Просторные стеклянные секции и зеркальный пол, взволнованные пассажиры перед электронными табло. Аэропорт имени Матери Терезы в Тиране. Машину он забронировал заранее, поэтому спустя полчаса ехал на север по свежезаасфальтированной дороге. Ее не существовало в прошлый его приезд, много лет тому назад и совершенно по другому поводу. На какой-то момент Пит почувствовал даже что-то вроде ностальгии, — едва ощутимый укол в груди, отбросивший его в прошлое. Тоску по той жизни, по одиночеству, когда весь мир замыкался на нем самом, а события и поступки не делились на «правильные» и «неправильные» и не имели последствий. Автобус отправлялся не то из Тираны, не то из Белграда, и Пит купил зараз десять автоматов. Пять сотен за штуку, плюс-минус мелочь, да столько же шоферу, чтобы согласился поставить сумку рядом с остальными в багажное отделение. Пару раз их останавливали, и шофер, конечно, понятия не имел, чей это багаж. Прибыльное дело и почти никакого риска. Транспорт по этому маршруту ходил два раза в неделю. Сбоев не случалось.

Сейчас все по-другому. Пит вздохнул. Не только он сам, но и жизнь контрабандистов изменилась. Пит Хоффман давно вышел из игры и отвечал отказом на разовые, пусть и сверхприбыльные, предложения. В сущности, принцип оставался прежним — любое незаконное оружие когда-то было законным. Изменились шведские покупатели. Теперь каждый полукриминальный подросток из пригорода хотел иметь собственный «ствол». Поэтому, чтобы держать цены на уровне около двадцати тысяч, поставщикам приходилось буквально сидеть на ящиках с товаром, иногда даже выбирать, кому стоит продавать, а кому нет. К тому же хорошо организованные группировки, вроде «Ангелов ада» или «Бандитос», никогда не заключали сделок в открытую, а действовали через нанятых закупщиков, заодно проверяющих качество товара.

Курьерские компании с двумя автомобилями, двумя сотрудниками и офисами в Варшаве и Софии, где складывалось то, что подлежало транспортировке в Швецию. Извне все это выглядело как обычная фирма, и водители автобусов, вроде того, которого использовал Пит, никогда не подвергались риску. Курьер доставлял товар из пункта А в пункт Б и не спешил. Его задачей были прием и доставка, не более того. С таможенной декларацией, составленной за пределами Швеции, в какой-нибудь из стран Евросоюза, где можно купить любую подпись и никто не будет перепроверять.

Пит Хоффман въехал в город под названием Леже и снизил скорость. Остановился на бензозаправке ради чашки кофе и бутерброда за желтым пластиковым столом под палящим солнцем. Половина пути позади. Ландшафт суховат, но вполне дружелюбен. Аккуратные холмы с разбросанными тут и там белыми домиками. Безоблачное синее небо и ветер, свидетельствующий о близости моря.

Хоффман прибыл сюда, потому что некто пытается внедриться на шведский рынок нелегального оружия. И руководство операцией, по всей видимости, осуществляется отсюда, из региона, который знает об оружии все. В нескольких милях отсюда, по ту сторону северо-восточной границы, девятьсот тысяч единиц нелегальных сербских «стволов» ждут новых владельцев. То же можно сказать и о семистах тысячах боснийских единиц на соседнем участке границы. Но здесь, как и в Косово, Черногории и Македонии, спрятано гораздо больше, — оружие, которое по окончании Балканской войны солдаты забрали домой, чтобы переправить на базы европейского черного рынка.

Пит допил слишком сладкий кофе, купил две бутылки тепловатой воды и продолжил путь по SH1. Скоро показались горы, и высохший ландшафт за окнами сменился более зеленым и пышным.

21.34 (Осталось 2 дня и 28 минут)

Питу уже доводилось бывать в Улцине — маленьком прибрежном городе в Черногории, в каком-нибудь получасе езды отсюда. Это тогда он узнал, что значит «улциньская казнь» — выстрел в правую половину лба, другой — в левый висок. Но этот город, Шкодер, нравился Питу больше. Моря здесь не было, зато дороги в лучшем состоянии и в ресторанах лучше еда. И люди как будто веселее и не такие пуганые.

Пит забронировал номер в скромном отеле на окраине города, который выглядел, как многоквартирный дом в южном пригороде Стокгольма. Сам Хоффман вырос примерно в таком же. Прогулялся в сторону центра, выпил кофе, перекусил. Дождался сумерек, которые оказались здесь темнее, чем он ожидал, поскольку освещения на улицах было меньше.

Он вел взятый напрокат автомобиль. Рруга Каманти пересекала Рруга Дашо Шкрели. Узкие дороги, все еще асфальтированные, но трава по обочинам образует что-то вроде дополнительной полосы движения. Вокруг домов с участками — высокие каменные заборы или металлические ограды. Большинство вилл двухэтажные. Телефонные провода и линии электропередач как защитная сеть на фоне неба.

Дом, за которым он наблюдал, был выкрашен в белый цвет и имел на крыше не меньше дюжины антенн. Совсем как на фото комиссара Гренса. Все совпадало, включая комнату в похожей на башню пристройке справа. Это туда звонили сотрудники охранной фирмы с Биргерярлсгатан. Согласно реестру недвижимости, доступ к которому Хоффман получил благодаря одному албанскому полицейскому, двухэтажная вилла принадлежала какой-то женщине средних лет.

Подставной владелец — обычное дело. Официально такие люди или организации не имели ничего. В нескольких комнатах горел свет, на первом этаже под «башней», похоже, располагалась кухня. Хоффман заметил двух вооруженных охранников, каждый из которых отвечал за свой этаж. Но больше как будто никого не было. Он решил подождать. Около двух-трех ночи можно было даже позволить себе вздремнуть.

07.06 (Остался 1 день и 56 минут)

Отделение полиции в Шкодере выглядело как и большинство зданий в центре — плоская крыша, невзрачный фасад, кондиционеры под окнами, похожие на огромные прямоугольные ульи. На деревянных стульях вдоль стен приемной сидело несколько человек. Престарелый мужчина, который пришел сообщить о ночном взломе квартиры, мужчина помоложе с документами на два угнанных автомобиля и семья с заявлением на загранпаспорт — «Это наш первый. Едем в Испанию».

Шведский полицейский Вернер Ларсон, занявший место в углу, терпеливо дожидался своей очереди.

Гезим Латифи оказался высоким, заметно выше Хоффмана, широкоплечим мужчиной с мягким взглядом. Он был миловиден, на манер киноактера или героя ролика, рекламирующего профессию полицейского. Несмотря на жару, Латифи сидел в матерчатой кепке, низко навинутой на лоб.

— Мистер Ларсон?

Хоффман кивнул. Рекламный полицейский приветствовал его крепким рукопожатием.

— Следуйте за мной.

В Стокгольме такой акцент называют «югославским английским». Или это скорее албанский вариант? Так или иначе, это был английский полицейского, а не мафиози.

Каморка — так одним словом можно было описать его кабинет. Голые стены, простая мебель — комната без лица. Хоффман выложил рекомендательное письмо и новое полицейское удостоверение на такой же безликий стол. Латифи пробежал глазами текст об исключительных достоинствах полицейского Вернера Ларсона. Захватив двумя пальцами, достал из кожаного чехольчика удостоверение и внимательно сверил фотографию с лицом гостя.

— О’кей. Чем могу служить, коллега Ларсон?

Семья Пита Хоффмана пряталась от смерти в тысячах миль отсюда. Времени было в обрез, Пит ощущал его давление почти физически. Тем не менее он не мог не улыбнуться. Его встречали как полицейского и привечали как полицейского. Неплохая карьера для того, кто столько лет считался одним из опаснейших преступников Швеции.

Балканскому акценту Латифи он противопоставил свою версию английского, которую, вероятно, можно было бы считать «стокгольмской». Первым делом Пит предупредил, что комиссар Гренс не считает расследование, о котором пойдет речь, обычным, поэтому и методы выбраны соответствующие. Есть список из восемнадцати неопознанных женских тел, каждое из которых ему, Вернеру Ларсону, поручено сличить с особыми приметами пропавшей гражданки Швеции. Документ только что передан специальным мессенджером, поскольку использование обычных электронных коммуникаций может привести к утечке информации.

— Ханна Ульсон? — переспросил Латифи.

— Так ее звали на момент исчезновения.

— Кто она?

— Имя — вот все, что я о ней знаю. Но мой шеф… скажем так, я был бы признателен вам за возможность заглянуть в материалы еще нескольких расследований. Собственно, мое основное задание связано с другим человеком. А именно, с выходцем из вашего региона, который за последние несколько дней в Стокгольме лишил жизни как минимум трех человек. Комиссар Гренс говорил с вами по телефону и упомянул среди прочего, что человек, которого он много лет назад арестовал по подозрению в убийстве целой семьи, имеет отношение и к этим смертям. Семнадцать лет назад комиссар был вынужден отпустить его за недостатком улик, после чего подозреваемый немедленно покинул Швецию. Есть сведения, что он вернулся на родину, то есть сюда. И теперь снова стал актуален в качестве вероятного заказчика тройного убийства, о чем свидетельствуют данные локализации телефонного звонка.

По стенам безликой комнаты висели такие же безликие полки с набитыми бумагами папками. Латифи достал одну, открыл с легким хлопком и выложил на стол все документы, кроме одного.

— Об этом человеке говорил ваш начальник?

Хоффман взял в руки черно-белую фотографию очень молодого мужчины, которому впоследствии было суждено стать одним из главарей стокгольмского преступного мира. Король Золтан. Смешное имя, которое странным образом ему шло. Пит вернул фотографию на место.

— Да, о нем.

— В таком случае мне действительно есть что вам сообщить.

— И что же?

Албанский полицейский замялся, словно подыскивал подходящие английские слова. Он не то чтобы волновался, просто явно не привык использовать этот язык в профессиональных целях.

— Я просматривал разные списки преступлений и время от времени натыкался на него, но… в общем, это было давно. Когда-то он буквально кочевал из одной исправительной колонии для малолетних преступников в другую, но потом все закончилось. Последнее дело — октябрь 2001-го. Пропал в одночасье. В реестре полицейской разведки его имя мелькало, — то в связи с контрабандой оружия, то вооруженного нападения на человека, то ограбления — в общей сложности порядка двадцати случаев. Похоже, он контролировал наш участок так называемого балканского маршрута — нелегальной трассы по переправке оружия. Из стран Северной Европы в фокусе внимания поставщиков те, где спрос на «стволы» наибольший. К примеру, Швеция, откуда прибыли вы.

Пит Хоффман разглядывал снимок паспортного формата. Король Золтан — тогда молодой человек, со временем ставший зрелым мужчиной. Судя по всему, в этом отделении должны храниться и другие его снимки.

— Подозрения, допросы — дальше этого у нас так и не пошло. Точнее, у моих коллег, потому что в то время я работал в Тиране.

— Не пошло? Но почему?

— Вам так прямо и сказать? В этом кабинете?

— Да.

— Прибыль коррумпированных полицейских тем выше, чем больше прибыль контрабандистов.

— Вы о своих коллегах?

Латифи пожал плечами:

— О многих из них. Такие уж у нас порядки.

— А вы?

Латифи улыбнулся:

— Ваш шеф не стал бы звонить в Германию, если бы я был одним из них. И вы не сидели бы сейчас здесь.

Один из тех, кого невозможно подкупить. «Почему?» — спрашивал себя Хоффман. Почему бы не вести себя так, как большинство коллег? Зачем себя ограничивать? Что заставляет человека противостоять системе, которая этого не прощает?

— Я вижу, вы хотите меня о чем-то спросить.

Хоффман кивнул:

— Да, хорошо бы взглянуть на более… актуальные, скажем так, его снимки.

— Я понял. Что ж, у меня найдется парочка и таких.

Латифи выложил новую пачку документов. Перевернул верхний — фотографии с места преступления.

— Этой около пяти лет. Тогда Золтан поднялся на самый верх криминальной пищевой цепочки и был близок к тому, чтобы завладеть всеми нелегальными маршрутами на территории Албании. Король — ни больше ни меньше, это был его звездный час.

Питу Хоффману потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что же он такое видит перед собой. Оборвавшийся след. Похожие снимки показывал комиссар Гренс за столом на своей кухне. Мертвый человек на полу, в голове два пулевых отверстия — во лбу и левом виске.

08.14 (Остался 1 день, 13 часов и 48 минут)

Эверт Гренс сидел на заднем пассажирском сиденье, которое за последние годы стало его законным местом. Марианна Хермансон за рулем, — потому что вела гораздо лучше его. Свен Сундквист тоже на пассажирском сиденье, потому что хорошо читал карту. Комиссар полиции предпенсионного возраста похож на футболиста, перешагнувшего тридцатилетний рубеж. Сначала тебя переводят в полузащитники из форвардов. И далее с течением времени ты все дальше отходишь назад, где востребованы не столько спортивные качества, сколько твои опыт и выдержка — то, что в конечном итоге заставит противника сдаться.

Дом Душко Заравича стоял по Вальхаллавеген, ближе к площади Карлаплан. Основания для обыска были столь же шаткими, что и для задержания. При этом, как бывает в таких случаях, одна ложь поддерживала другую, делая более правдоподобной.

На лестничной площадке первого этажа ждал дежурный слесарь с ящиком для инструментов. В этот момент мобильник Гренса зазвонил, и на дисплее высветился новый номер Хоффмана. Первый рапорт с места выполнения задания.

— Говорить можешь?

— Секунду…

Гренс поднялся на этаж выше, понизил голос:

— Слушаю тебя.

— Ты расследуешь последствия того, что произошло здесь, Гренс.

— То есть?

— След семнадцатилетней давности и в самом деле ведет сюда. Тогда твой герой стал ведущим оружейным контрабандистом здесь, в Шкодере. Но пять лет тому назад он был застрелен тем же образом, что и три последние жертвы в Стокгольме.

— Это же… черт знает что…

— Именно. Не все оказалось так просто, как ты думал, Гренс. Особенно для комиссара, который стремится посадить этого человека.

— Улцинь?

— Да, тот же modus operandi.

Свен тоже поднялся на один этаж. Выждал паузу в разговоре и сообщил, что слесарь управился и можно войти в квартиру.

— Секунду, Свен, — кивнул комиссар коллеге.

— И что сейчас?

— Мы были в том доме, и я тоже. Ничего не изменилось, кроме имени короля, который сидит все в той же похожей на башню пристройке и оттуда всем заправляет. Так это у них работает испокон веку. Король умер — да здравствует король. Но мне нужна твоя помощь, Гренс.

— Я слушаю.

— Латифи… ты уверен, что я могу на него положиться?

— Абсолютно уверен.

— Эти парни не отличаются вежливостью. Я один, Гренс. Собственно, где доказательства, что Латифи нет в платежной ведомости местных контрабандистов? Что бы там ни говорил твой друг из Германии…

— Доверие, Хоффман… Это то, чего нам с тобой так не хватает.

— Я должен убедиться, что он надежен.

— Слушай меня. Латифи — серьезный парень. В любом случае держи рот на замке. Сам не знаю, почему я так в нем уверен, но я уверен.

Завершив разговор, Эверт Гренс оценил высокое качество связи. Он слышал малейшее изменение интонации в голосе Хоффмана.

Впервые комиссар обратил на это внимание в Западной Африке, куда его завело одно из расследований последних лет. Расширение мобильной сети имело одно неожиданное последствие. Когда богатые страны были полностью оснащены, операторы повернулись к беднейшим странам. Поэтому именно там в первую очередь внедрялось самое современное оборудование. Что и продемонстрировал лишний раз звонок с лестничной площадки в Швеции в одну из беднейших стран Европы. И в этом отношении Албания как место засылки агента оказалась правильным выбором.

Дверь в квартиру Душко Заравича стояла открытой. Слесарь с ящиком для инструментов удалился к месту проведения другого обыска, а Марианна и Свен дожидались шефа.

— Важный разговор?

Свен посмотрел на Гренса так, как в тот вечер, когда уговаривал его войти в кабинет. Убедившись, что никто больше не слышит, и опасаясь своей ближайшей напарницы и коллеги.

Странное, неприятное чувство.

Если Хермансон не та, за кого себя выдает, наша неосмотрительность может сильно навредить многим людям.

— Да, Свен, важный.

Оба избегали смотреть на Марианну. Так уж оно получилось на тот момент.

— Надень перчатки. Мы ищем что угодно, что могло бы дать прокурору основание подолжить содержание Заравича под стражей. Он становится все интереснее.

— «Что угодно» это что?

— Лучше всего оружие. Даже если оно бумажное.

— Бумажное?

— К примеру, папки из сейфа Вильсона. Засекреченные документы, связанные с неофициальными полицейскими агентами. Для самого агента это пострашней ручной гранаты.

Пять комнат, высокие потолки, мебель из стекла и стали, шикарная хрустальная люстра — роскошь в стиле интерьерных каталогов.

И все в безупречном порядке. Как будто уборщица только что зачехлила пылесос и протерла последнюю паркетную шашку.

Они открывали шкафы, выдвигали ящики, рылись на гардеробных полках. Заглядывали за полотна Цорна[9], сворачивали персидские ковры. Простукивали стены, светили в стыки между паркетными шашками, заглядывали в сливные колодцы и вентиляционные люки.

Наконец Свен дернул Гренса за рукав:

— Идем-ка…

Теплый ветерок — вот первое, что ощутил комиссар, переступив порог кухни. Дуло из открытого окна рядом с холодильником.

— Здесь кто-то был, Эверт. И, похоже, совсем недавно.

— Недавно?

— Гляди.

Свен показал рукой в голубой латексной перчатке.

— Окна с двойными рамами. Их не нужно ни выбивать, ни вырезать, если боишься наделать слишком много шума. Достаточно аккуратно удалить мастику, убрать штифты за рамой и вытащить стекло целиком при помощи больших всасывающих пробок. Потом влезть. Убрать улики, которые могут обнаружить копы при обыске, и вылезти обратно. Поставить стекло на место и снова заклеить с внешней стороны.

Свен провел пальцем вдоль деревянной рамы.

— Синтетическая мастика, и все еще влажная. Обычно она сохнет двое суток. Примерно столько, сколько Заравич сидит в Крунуберге. Тот, кто здесь побывал, готовил помещение к нашему приходу.

Тут оба услышали, как Марианна демонтирует раковину в туалете.

— Коррумпированный полицейский, Свен.

— Он или она продолжает передавать секретную информацию преступникам.

— Не говори так, Свен. И не думай об этом.

— В этом нет никакой необходимости.

Свен снова показал пальцем на раму, а потом на мельчайшие красные пятна на раме и подоконнике.

— Уже застыла, но ты видишь, что это?

— Кровь.

— Здесь нечему удивляться. Легко порезаться, когда балансируешь с оконным стеклом в руках. Свежая мастика и свежая кровь. Это же ДНК, Гренс! И если это тот, кого мы ищем, он наверняка есть в наших базах. А если он полицейский, то тоже есть там. Мы ведь сдаем пробы биоматериала, чтобы узнать собственные следы на месте преступления. Понимаешь, о чем я, Эверт? То, что нас опередили, не беда. Совсем напротив, это лучшее, что могло случиться.

10.01 (Остался 1 день, 12 часов и 1 минута)

На этот раз Питу Хоффману не пришлось ждать в приемной полицейского участка. Латифи встретил его на входе и, широкой спиной к остальным посетителям, через служебную дверь провел еще в одну тесную каморку, такую же безликую, как и остальные помещения.

— Спасибо, что согласились встретиться.

— Мы же коллеги, должны помогать друг другу.

Черный кожух с украшенным гербом удостоверением все еще лежал в кармане куртки. Он все еще полицейский, на бумаге, по крайней мере.

— Кофе?

На столе стояли две чашки. Очень маленькие, с очень черным содержимым.

— По-турецки, я предпочитаю такой.

Латифи одним глотком осушил свою чашку:

— Говорите. Я вижу, что вам нужна помощь.

Тут неожиданно для себя Хоффман засомневался. Это продолжалось не так долго, но достаточно для того, чтобы Латифи заметил.

— …если, конечно, вы все еще хотите, чтобы вам помогал, — добавил он.

— Я хочу. Но то, что я делаю, слишком ответственно. Честно говоря, не знаю, могу ли доверять вам.

— Вы будете кофе?

Латифи кивнул на оставшуюся чашку. Хоффман махнул рукой, что должно было означать «нет, спасибо», и пару секунд спустя пустая вторая чашка опустилась на стол рядом с первой.

— Мой начальник, Эверт Гренс, с которым вы говорили по телефону, полагает, что вам можно доверять. Между тем как сам он не доверяет никому.

— Да, это видно.

— Так переубедите меня.

Латифи пожал плечами:

— Это ведь вам нужна помощь, не мне.

Некоторое время коллеги молча смотрели друг на друга. А потом Хоффман встал и направился к закрытой двери.

Он обернулся, чтобы проститься, когда Латифи наконец снял свою кепку. На верхней части лба не было живого места — один огромный шрам.

— Нож?

— Скорее что-то вроде штыка. Потом была еще пуля, которая снесла оставшееся.

— А глаза?

— Я вижу только одним.

Пит Хоффман снова сел на стул для посетителей.

— И ты, конечно, будешь молчать?

— Конечно.

— Даже если я спрошу тебя, за что?

— Именно так.

Гренс, конечно, знал, за что. Именно на этом и основывалось его доверие. Потому что того, что увидел Хоффман, было для этого более чем достаточно.

— Спасибо.

— Ты ведь приехал к нам, хотя мог бы списаться по электронной почте. Значит, это не совсем обычное расследование, и оно много для тебя значит. Лично для тебя, я правильно понял?

— Возможно.

— Так чем я могу тебе помочь?

— Знаешь белую виллу, примерно там, где пересекаются Рруга Команит и Рруга Дашо Шкрели? Туда завело нас наше расследование. А именно на второй этаж, в похожую на башню пристройку. Комиссар Гренс полагает, что в ней и сидел Золтан, когда ему звонили из Стокгольма. Теперь мы знаем, что это был не Золтан, а кто-то другой. Осталось выяснить кто.

Латифи приветливо улыбнулся. Со шрамом он нравился Хоффману гораздо больше, так как меньше походил на полицейского из рекламы.

— Мой шеф не одобрит этой твоей работы, что бы ты ни делал. И это здорово, коллега Ларсон!

10. 42 (Остался 1 день, 11 часов и 20 минут)

— Ну, теперь ты скажешь мне все…

Не успел Эрик Вильсон в расстроенных чувствах закончить совещание с руководителями профсоюза, как подоспели сотрудники отдела по найму персонала, пререканиям с которыми не было конца. Впереди ожидалась еще одна встреча, которой он хотел бы избежать, с бухгалтерией. Но до нее оставалось десять минут, и Вильсон рассчитывал провести их в тишине, когда его планы нарушил Эверт Гренс.

— Слышишь, Вильсон? Даже не думай, что я уйду отсюда, прежде чем получу ответы на то, что меня интере- сует.

Вильсон вздохнул. Никогда еще он так не тосковал по бухгалтерии, как в этот момент вторжения взбешенного комиссара. Гренс был хуже всех бюджетных дефицитов, вместе взятых.

— И тебе добрый день, Эверт.

— Сегодня утром я пытался провести обыск, разрешение на который ты выписал мне скрепя сердце и о котором знали очень немногие! Черт подери, Вильсон, кто-то побывал там до меня и уничтожил все улики.

— Мы уже говорили об этом, и я не намерен поднимать этот вопрос вторично.

— У нас утечка, Вильсон! Или ты сам протекаешь, или кто-то очень тебе близкий, кому ты слишком доверяешь. С кем ты встречаешься, Вильсон? В кого ты влюбился настолько, что ослеп?

— О’кей, мы пройдем через это еще раз. Но послушай меня внимательно, Гренс. Тебя совершенно не касается, с кем я встречаюсь или не встречаюсь. Эта проблема существует только в твоей голове. Ищи утечку где-нибудь в другом месте. Что, если это кто-то из близких тебе людей? Кого ты любишь настолько, что не замечаешь очевидного?

— Ты прекрасно понимаешь, что я хочу сказать. Тебя подставили, Вильсон. Другого объяснения этому у меня нет. Сейф в твоем кабинете. И ордер на обыск вышел отсюда же.

— Сядь.

— Только после того, как ты мне все объяснишь.

— Сядь, Эверт.

Эверт Гренс нехотя опустился на стул для посетителей.

Он принадлежал к тому типу комиссаров полиции, которые распаляются и остывают одинаково быстро.

— Я еще раз обследовал свой кабинет и архивную комнату в подвале. Никому ни о чем не сказав, вызвал другую экспертную группу и получил другой результат.

Гренс честно пытался усидеть спокойно. Ничего не получалось.

— И что?

Вильсон перегнулся через стол и постучал по тяжелой стальной конструкции.

— Чтобы открыть сейф такого типа, нужен пин-код, который в нашем случае даже не записан на бумаге. Кроме него, нужна запрограммированная ключ-карта, примерно такая же, как и для двери. Взломщик, по крайней мере, пытался добыть и то и другое и оставил кое-какие предметы, предназначенные именно для этой цели. Новая экспертная группа их обнаружила.

— Что за предметы?

— Во-первых, две микроскопические веб-камеры, спрятанные в щелях в стене. Одна здесь, в моем кабинете. Другая в подвале, над столом архивариуса. Первая направлена на сейф. Когда я набираю код из восьми цифр, они отображаются на электронном дисплее, чтобы я мог проконтролировать, что все делаю верно. По замыслу взломщика, в этот момент дисплей снимается на камеру. И человек, которого мы ищем, может увидеть код при помощи компьютера или мобильного телефона, принимающего отснятый на камеру ма- териал.

В комнате стало тихо.

— В тот самый момент, Эверт, когда я нахожусь здесь и делаю свою работу!

Возмущение Вильсона передалось его подчиненному.

— Нашу работу, Эрик! Нашу общую работу!

Но по мере того как Гренс успокаивался, Вильсон, напротив, распалялся все больше. Как будто только сейчас понял, в какой попал переплет. Его, Эрика Вильсона, шефа крупнейшего в Швеции следственного отдела, обвели вокруг пальца. Сделали жертвой преступного заговора, и где! В том самом месте, где преступления должны раскры- ваться.

— Но это не все. Эксперты обнаружили две антенны. Одну здесь, в коридоре, и еще одну возле входа в архив. Они не больше веб-камер, и заметить их так же непросто. Эти микроантенны ловят волны определенной частоты на расстоянии до десяти метров и посылают дальше, на сканер карт и программатор. В результате тому, кто установил эти антенны, достаточно вставить в программатор пустую карту и кликнуть на «enter», чтобы его карта заполнилась той же информацией, которая есть на моей.

Когда такой в целом невозмутимый человек, как Вильсон, горячился, это выглядело куда более впечатляюще, чем в случае Эверта Гренса, который делал это по нескольку раз на дню.

— То есть у нас был двойной замок, понимаешь? Пин-код, который существовал только в моей голове, и волны определенной частоты, которые испускала только моя карта. И некто у меня под носом, в моем и твоем отделе, смонтировал это чертово оборудование, мимо которого я ходил каждый день. И все для того, чтобы помешать нашей с тобой работе! Произошло непоправимое, то, чего никогда еще не случалось.

Эверт Гренс видел, что сейчас самое главное успокоить шефа.

— Я прекрасно тебя понимаю…

Он взял Вильсона за плечи и слегка надавил, словно пытаясь затолкнуть обратно ищущий выхода гнев.

— …понимаю, каково приходится, когда на подозрении самые близкие люди. Вообще, сколько человек вхожи в твой кабинет? Двадцать? Десять? Пять?

Лицо и шея Вильсона пошли красными пятнами. Создалось впечатление, что он хотел ответить, но не получалось. Все слова ушли в красные пятна.

Поэтому Гренс продолжил:

— Я просил Хермансон проследить за тобой, Вильсон. Потому что ты замалчивал самое главное, как мне казалось. Но Хермансон не подчинилась, и я не понял, почему. И поэтому попросил Свена проследить за ней. Он поначалу тоже отказался. Такие уж мы, что не хотим, ну никак не желаем видеть то, на что не следует закрывать глаза. Но потом Свен передумал и стал наблюдать за Хермансон. И результат не обрадовал ни его, ни меня, — уж можешь мне поверить. Потому что Марианна Хермансон показала себя с неожиданной стороны. Она лгала. Не ходила на встречи, которые отмечала в журнале. Ходила туда, где ей как будто совсем нечего было делать. Смотри сюда, Вильсон. Очень может быть, что Марианна Хермансон и есть тот человек, которого мы с тобой ищем. И я хотел бы, чтобы ею занялся ты, потому что я слишком ей близок.

16.33 (Остался 1 день, 5 часов и 29 минут)

— Вон там, смотри. Черная «Ауди» перед большими воротами. Видишь? Он протянул руку, повернул голову… Теперь он набирает код. Лицо такое, как будто…

— Я его знаю.

Пит Хоффман и Гезим Латифи сидели на крыше обшарпанного складского помещения и наблюдали за двухэтажной белой виллой, охраняемой все теми же двумя мужчинами, которых Пит заметил во время своей первой разведки. Тот, кого они ждали, появился спустя без малого пять часов. Телеобъектив в руках Латифи был куда более современным, чем оборудование, которое попадалось Питу на глаза в полицейском участке. Похоже, этот прибор принадлежал лично Латифи и давал безупречно четкую картинку. У водителя был холодный взгляд, как у хищной птицы. Высокий лоб, бледная кожа, бакенбарды с проседью. Ворота открылись и закрылись. Он въехал во двор и пропал из зоны видимости. Но вскоре зажегся свет на первом этаже в холле, а потом на лестнице и на- верху.

— Я подозревал, что это он, но не мог утверждать этого наверняка.

— Кто он, Латифи?

— Тот, кого ты ищешь.

Латифи повертел колесико на боку камеры, и лицо на снимке увеличилось, заполнив весь экран.

— Косовский албанец, из Приштны. Последние несколько лет ошивался в окрестностях Шкодера.

На вид мужчине было около пятидесяти. Латифи наводил курсор увеличителя на разные участки изображения, что позволило разглядеть сначала тончайшие золотые серьги в форме обручей, а потом родимое пятно на шее, — из тех, с какими рекомендуют провериться у онко- лога.

— Хамид Кана. Во многом похож на твоего Короля, за исключением разве того, что пока жив. Он из тех, чье имя не меньше дюжины раз встретишь в списках подозреваемых, и при этом ни одного обвинения. Из тех, кого отпускают за недостаточностью улик.

Теперь свет зажегся и в «башне», в окне замелькала фигура в костюме. Села, предположительно за письменный стол, развернув что-то похожее на монитор.

— Этот дом, как и весь квартал к северу отсюда, при коммунистах принадлежал партийным инструкторам. Они и жили, и работали на этих виллах. Партийный инструктор — что-то вроде албанского варианта русского политрука. Партийный функционер, наделенный большой властью.

Латифи достал из сумки потертую карту, развернул на плоской, нагретой солнцем крыше и пальцем очертил прямоугольник на месте двухэтажного дома.

— Вот где он сидит. И мы примерно знаем, как это выглядит изнутри.

Латифи улыбнулся.

— Государственная бюрократия имеет свои плюсы. Все должно быть расчерчено и одобрено, чтобы потом можно было проконтролировать. В результате я отыскал в архиве карту и это…

В свернутой карте оказалось несколько разрозненных листков. План дома, за которым они наблюдали.

— В «башне», по закону жанра, должен быть кабинет партийного инструктора. Здесь ты можешь рассмотреть его во всех подробностях, Ларсон.

Есть люди, которым всегда все ясно без всяких объяснений.

— Это на случай, если ты когда-нибудь захочешь его навестить.

Латифи развернул чертежи и протянул Хоффману.

— Потому что если ты приехал сюда ради того, чтобы узнать, кто принимает звонки из Стокгольма, чтобы руководить контрабандой оружия, то больше искать тебе не- чего.

Оба разглядывали изображение на дисплее камеры.

Мужчина с птичьими глазами, золотыми обручами в ушах и нездоровым на вид родимым пятном.

— Ты уверен?

— Абсолютно уверен, Ларсон. Убежден. Во всяком случае, он крупная фигура. Даже если не руководитель всей операции. И не кто иной, как я вписал всю собранную о нем информацию в реестры подозреваемых. И не кто иной, как мой непосредственный шеф каждый раз преуменьшал или вовсе подтирал улики, чтобы не довести дело до задержания или суда. То же самое он проделывал и в отношении Короля Золтана, — один из многих моих коллег на довольстве у оружейных контрабан- дистов.

— Черт подери, Латифи, не понимаю, как тебе удается держаться?

Албанский полицейский пожал широкими плечами:

— Мне тоже надо кормить семью.

Латифи снова улыбнулся, и Хоффману показалось, что улыбка так и не сходила с его лица с тех пор, как они остановили машину возле складского помещения и взломали две двери, чтобы взобраться на крышу.

— А иногда бывает и так, Ларсон, что некто появляется бог знает откуда и просит тебя понаблюдать за двухэтажной белой виллой. А ты, в свою очередь, получаешь возможность лишний раз побороться с системой. И тебе легче идти на работу, если знаешь, что твой шеф скоро лишится своей главной кормушки.

21. 03 (Остался 1 день и 59 минут)

— Гренс?

— Да, это я.

— Это Хоффман. Ты один?

— Говори.

— Я только что послал фотографию на твой телефон.

— Открой, мы посмотрим ее вместе. Я поставлю звук на динамики…

— Узнаешь?

— Нет.

— Уверен?

— Эти птичьи глаза, родимое пятно — я вспомнил бы, если б когда-нибудь его видел.

— Хамид Кана, это тебе о чем-нибудь говорит?

— Впервые слышу.

— Это ему звонили охранники с Биргерярлсгатан. Он сидел в комнате на втором этаже белой виллы. Предположительно этот человек сменил Короля Золтана на его посту. Или же близок к тому, кто сменил.

— Точно?

— Ты сам, Гренс, уговаривал меня доверять Латифи. Если мы все еще держимся этого правила, то да, это точно.

— Времени две минуты десятого.

— Вижу.

— В нашем распоряжении сутки, Хоффман, чтобы найти того, с кем этот человек работает в Швеции. Того, кто совершил три убийства за последнюю неделю, и того, кто угрожает твоей семье. Через сутки нам придется отпустить Заравича, а он в любой момент может добраться до бумаг, где написано, кто посадил его на шесть лет, лишив возможности проститься с умирающим сыном. И тогда, Хоффман, против тебя, Зофии и детей ополчится весь криминальный Стокгольм. В таких случаях, поверь, они держатся вместе. Мой обыск прошел не так, как было задумано, и мне нечего предъявить прокурору, чтобы уговорить его задержать Заравича в Крунуберге еще на несколько дней.

— Я делаю, что могу.

— Давай ты будешь делать только то, что нужно, хорошо? Меня не интересует, каким образом, но ты должен узнать имя этого человека.

В Шкодере поздний вечер.

Пит Хоффман озирается в пустом баре.

Часы на стене будто отсчитывают последние секунды до взрыва.

Салфетка, которую он обычно хранит на дне кобуры, развернутая, лежит на столе, между бутылками с местным пивом и мобильником, в котором только что отзвучал раздраженный голос комиссара Гренса. Пит трогает пальцем край салфетки с длинными цепочками заполненных буквами клеточек. Это кроссворд, или нет, — план, которому он следует, вычеркивая выполненные пункты. Остались две цепочки, два пункта, которые нужно будет выполнить. Два незачеркнутых слова.

Выжить — одиннадцать букв:

Л-О-К-А-Л-И-З-А-Ц-И-Я

Выжить — девять букв:

К-Р-И-П-Т-О-К-О-Д

Пит склоняется над салфеткой с карандашом в руке, чтобы вычеркнуть первое слово. Но медлит и оставляет все как есть.

Сначала он должен заставить говорить человека с птичьими глазами. Пит готов зайти далеко, комиссар Гренс это почувствовал, поэтому и предупредил. Но мертвец не откроет ему никакого криптокода.

Питу нужно проникнуть в дом, охраняемый двумя вооруженными мужчинами. В маленькую комнатку в «башне». Очень может быть, что этот человек подвергался пыткам и раньше, но за эти несколько часов Пит должен его сло- мить.

Потому что именно этот мужчина дергает за нитки, управляющие действиями шведских марионеток.

Потому что часы тикают.

07.09. (Осталось 14 часов и 53 минуты)

Сыр, джем, ванильный йогурт, крекеры, апельсиновый сок. И себе — чашка кофе.

Они рано проснулись. И не потому, что так было нужно, напротив. Всем было бы проще провести это время во сне. Но в половине шестого Луиза заплакала и разбудила Расмуса и Хюго. Сейчас все они сидели на диване, еще несколько дней назад принадлежавшем другим людям, перед накрытым к завтраку уродливым стеклянным столиком. На телеэкране, который мальчики обычно использовали для своих игр, люди только тем и занимались, что стреляли друг в друга. Зофия прикрыла глаза и на какое-то короткое время оказалась совсем в другом месте. Дома, самым обычным утром, перед самым обычным завтраком. Звон ложек о стекло, хруст крекеров, когда все одновременно жуют.

Открыв глаза, Зофия не нашла в себе силы озирать чужую квартиру, видеть за окном квартал, по которому никогда не ходила.

И только новости по телевизору были все те же. По одной программе ведущий комментировал кадры далеко не мирной демонстрации перед саммитом в Париже. Американский президент обещал снизить налоги. Миротворческое подразделение ООН было обстреляно во время перевозки продовольствия в Западную Африку.

И шведские сюжеты, казалось, повторяли новости недельной и двухнедельной давности. Штурм отделения полиции в Мальмё. В Нурсборге застрелен молодой человек двадцати лет. Два школьника получили тяжелые ножевые ранения в Бергшё.

Зофия повернулась к Луизе поправить салфетку под подбородком и сунуть в рот остатки молочной каши и пюрированного банана, когда Расмус вдруг закричал, не то смущенно, не то удивленно:

— Мама! Смотри!

Поначалу Зофия не поняла, в чем дело, и как ни в чем не бывало продолжала вытирать Луизе подбородок и щеки. И только после того, как Расмус во второй раз закричал «смотри!», повернулась к телеэкрану.

Кадры из жизни в последние годы все более неузнаваемой Швеции сменились другой картинкой, так же мало походившей на тот мир, в котором Зофия рассчитывала жить после того, как Пит в последний раз вышел из заключения.

Война — вот как это выглядело. Так бывает, когда ракета по чьему-то недосмотру взрывается не на поле сражения, а в жилом квартале. Дом, которому был посвящен этот репортаж, стоял в одном из стокгольмских пригородов и был уничтожен, сметен с лица земли мощным взрывом, разрушительные последствия которого сказались и на соседних строениях. «Бомба, — равнодушно констатировал журналист, — была приведена в действие меньше часа назад. Часть жителей окрестных домов уже эвакуи- рована».

Холод — вот что почувствовала Зофия.

Небывалый, неправдоподобный холод, грозивший превратить ее в цельную глыбу льда.

— Это наш дом, мама, и его больше нет. Ты видишь?

Расмус словно не знал, как к этому относиться. Должен ли он заплакать от страха или обрадоваться, что их дом, целый квартал, показали по телевизору? Но увидел, как отреагировали мама и Хюго, — его старший брат, который так много всего знал, — и тоже замолчал. Они не хотели ничего об этом слышать. Видеть было более чем достаточно.

Но скоро сюжет закончился, и руины на экране сменились интерьерами риксдага, где политики обсуждали бюджет на осень.

Жизнь вернулась в привычное русло.

— Садитесь за стол и ешьте, — велела детям Зофия. — А мне нужно в ванную.

Он лежал все там же, за вентиляционной крышкой в углу, над вешалкой для полотенец. Зофия взяла мобильник, запрограммированный на один-единственный номер, и нажала кнопку.

— Пит, это я.

Она понятия не имела, где он находился, но голос прозвучал так отчетливо, будто Пит стоял рядом.

— Я просил тебя звонить только в самом крайнем случае.

— Это и есть крайний случай.

— Зо!

— Мы завтракали перед телевизором, я и дети. В новостях показали взорванный дом… наш дом, Пит…

— Что…

— Кто-то уничтожил наш дом.

Пит не отвечал. Возможно, виной тому было качество связи. Все-таки Албания — не ближний свет.

— Что происходит, Пит?

— Я все еще не могу говорить с тобой об этом.

— Пит, ты не слышишь меня. Наш дом взорвали, его больше нет. Ничего больше нет!

Голос сорвался.

— Ты сейчас же объяснишь мне, что происходит, или я немедленно звоню в полицию. Решайся, Пит.

Он медлил, и на этот раз дело было явно не в плохой связи.

— Ты не станешь звонить в полицию.

— Говори…

— Чем больше ты об этом знаешь, Зо, тем хуже и для тебя, и для детей. Мы уже говорили об этом. Повторюсь, так и быть… Видишь ли, такие, как я… я имею в виду, люди, с которыми я работал раньше, спинным мозгом чувствуют, когда человек знает больше, чем ему положено. И если ты, или Хюго, или Расмус окажетесь в ситуации…

— Пит, о чем ты?

Она слышала его дыхание. И беспокойство, — оттого, что не может проконтролировать ситуацию на месте.

— Кто-то из полицейских продался.

— Кто-то…

— Да, одного из них завербовала мафия. Так они получили доступ к моим документам. Записи секретных встреч с моим куратором из полиции, информация, которую я передавал как агент, — теперь все это в их руках. И этими бумагами они пытаются меня шантажировать. Хотят принудить делать то, чего я делать не собираюсь. Именно так в школьном рюкзаке Расмуса и оказалась ручная граната. Именно поэтому я замаскировался и спрятал вас в надежном месте. Но когда я оборвал все контакты с шантажистами, они взорвали наш дом.

После того как Пит дал отбой, она долго еще сидела с телефоном в руке, а потом медленно опустилась на пол и заплакала. Иногда это единственное, что остается тому, кто лишен возможности двигаться, будь то вперед или назад, даже если оставаться на месте невыносимо.

Зофия открыла дверь. Дети ждали в прихожей.

Расмус стоял впереди, слезы на его лице так напоминали ее собственные.

Хюго за его спиной, с Луизой на руках.

— Мама, я… я хочу к тебе.

Расмус обнял мать и, похоже, не собирался отпускать.

— Тогда идем со мной, нужно переодеть Луизу.

Расмус быстро проскочил в ванную, как будто боялся, что мама передумает. Но Зофия смотрела на старшего, своего умницу Хюго, который молча передал ей младшую сестренку. Она поцеловала мальчика в лоб и оставила стоять за дверью, не задумываясь о том, что он будет делать дальше. А Хюго не собирался стоять в чужой прихожей, когда его родной дом лежал в руинах. Он осторожно прикрыл дверь ванной, — до щелчка, — и Зофия ничего не заметила. Это был его шанс разузнать все про пол в том гардеробе. Тот, который двигается, если на него прыгнуть, и имеет круглую черную рукоятку в углу за дверной коробкой. Если Хюго на этот раз повезет, он откроет люк, оставаясь снаружи гардероба, чтобы не блокировать его своим весом.

От ванной до гардероба в спальне девять быстрых шагов.

Но идти шагом невозможно, Хюго бежит.

Открывает гардероб, садится на корточки, хватается за черную рукоятку, и пол… поднимается, как крышка.

Под полом открывается черная пещера. Хюго забирается в гардероб и пытается нащупать ее стенки — безрезультатно, под пальцами пустота. Тогда он цепляется ногами за нижнюю полку, держится руками за край пещеры и свешивается вниз верхней частью корпуса. Простукивает пол с той стороны — звук гулкий, как будто внутри между двумя тонкими перекрытиями — полость.

Дыра в полу гардероба ведет в подземелье, теперь Хюго точно это знает.

И это то, что папа назвал «запасным выходом».

07.25 (Осталось 14 часов и 37 минут)

Он должен двигаться дальше.

Вперед и только вперед, чтобы не дать чувствам возможности пробудиться.

Потому что для Пита снова настал миг искушения, когда в голове рождались опасные мысли. Это было единственное, о чем Пит запретил себе думать, и в то же время ни о чем другом он думать не мог.

Зо сказала, что их дом взорван. Их лишили единственного убежища, семейного гнезда. Если это и в самом деле так, тому существует одно-единственное объяснение. Те, кто ему угрожает, заявили тем самым, что готовы сделать следующий шаг, уже в отношении людей, а не дома из дерева и камня.

Но, как и в прошлый и позапрошлый раз, Пит должен был отгородиться от всего этого, отвернуться, чтобы ни в коем случае не соскользнуть в ту оставленную им реальность.

Времени оставалось не так много, и оно шло.

Потому что должно было идти.

— Плохие новости, коллега Ларсон?

Кафе, которое выбрал Латифи, открывалось рано, но посетители собирались только ближе к полудню. А в этот ранний час здесь никого не было, кроме владельца заведения за стойкой, занятого, по его словам, приготовлением лучшей в мире пахлавы, а именно кипячением воды с сахаром.

— Можно сказать и так, — ответил Пит на вопрос албанского коллеги.

— В таком случае я могу немного скрасить ситуацию, потому что у меня хорошая новость.

С этими словами Латифи положил конверт рядом с чашкой Хоффмана.

— Только не открывай сейчас. Дождись, когда останешься один. То, что я передал тебе на крыше, были бумаги из общего архива, а эти чертежи из его секретного отделения. Тамошние сотрудники кое-чем мне обязаны, вот я и воспользовался этим.

Пит Хоффман понял, о чем говорил албанский коллега. Что он подвергает себя неимоверному риску, помогая человеку, которого он совсем не знает, из страны, в которой он никогда не был.

— Ты уже имеешь представление о расположении комнат, охране, камерах наблюдения. На этих чертежах обозначены входы и выходы, о существовании которых, возможно, знают не все обитатели дома.

— То есть? — не понял Хоффман.

— В каждом таком доме партийного функционера обязательно предусмотрен подземный ход, через который можно проникнуть вовнутрь. Можно сказать, это часть той культуры. К примеру, современные нувориши не устраивают у себя ничего подобного.

Хоффман не знал, что на это ответить. Просто поблагодарить на словах казалось недостаточным, тем не менее он не нашел ничего лучше, как буркнуть себе под нос:

— Спасибо.

Латифи смущенно кивнул. Было видно, что он не привык принимать знаки благодарности.

— Кроме того, я узнал кое-что о человеке с птичьими глазами.

На конверт легла фотография.

— Хамид Кана, можно сказать, живет на два дома. Большую часть времени он проводит на вилле, за которой мы с тобой наблюдали, но регулярно навещает еще один дом, в горах. Вот его хозяйка.

С фотографии паспортного формата смотрела женщина средних лет. Лицо с тонкими чертами обрамлено длинными темными волосами. Чуть заметные морщинки, косметики как будто нет вообще. Ровные белые зубы обнажены в натянутой улыбке. Женщина производила впечатление беззаботной. Хотя кто выставляет свои заботы напоказ перед камерой?

— Любовница?

— Они не расписаны. Но если мужчина навещает свою ровесницу по нескольку раз на неделе и остается у нее ночевать, что здесь еще можно подумать?

Хоффман кивнул — любовница. Хотя какое это имело значение? Но Латифи только что сообщил, что Птичьи Глаза регулярно покидает виллу, иногда даже на всю ночь, и это было то, что стоило намотать на ус. Причем в дом, охраняемый двумя вооруженными мужчинами, можно было проникнуть через тайный ход, что избавляло от необходимости калечить или даже убивать людей.

— Хотите по кусочку к кофе?

Мужчина приблизился незаметно, с блюдцем, на котором лежали два желтоватых прямоугольника.

— Еще теплая, но, думаю, вы оцените вкус.

Полицейские взяли каждый по одному кусочку, отчасти из вежливости, отчасти из-за действительно аппетитного запаха. И хозяин заведения удалился, убежденный, что только что предложил гостям лучшую в мире пахлаву.

— Вот так, коллега Ларсон.

Латифи вытер липкие от сахара пальцы салфеткой.

— Теперь у тебя есть вся необходимая информация, так?

— Если в этом конверте то, о чем ты говорил, то да, можно сказать и так.

— Я все еще не представляю себе, с чего тебе лучше начать. Может, так оно и к лучшему. В любом случае я всегда в твоем распоряжении.

— Ты и вправду готов рисковать ради этого?

— Не могу упустить случая нагадить своему шефу.

В кафе по-прежнему никого не было, кроме них. Пит Хоффман поднялся, взял конверт со стола, сложил и опустил в карман брюк.

Теперь у него было все необходимое для работы. Оставалось как следует все продумать, и — вперед.

К тайному ходу. К криптокоду. К шведским напарникам, розыском которых займется Гренс.

08. 36. (Осталось 13 часов и 26 минут)

На бетонном фундаменте слой строительной пыли. Половина кирпичной стены, пара торчащих из руин стальных шкафов. Все остальное — черная пыль, в том конце, куда не достала водяная струя пожарного шланга.

Прибывший на место комиссар Эверт Гренс уже задавал этот вопрос руководителю группы спасателей. Теперь он повторяет его еще раз:

— Человеческие останки?

— Ничего такого, комиссар.

Гренс отходит немного в сторону, к оцепленной поселковой улице. Но и оттуда зрелище катастрофы выглядит не менее жестоким.

Сильный взрыв всегда сопровождается ударной волной. Поэтому гамак, в котором Зофия так любила сидеть с Луизой на руках, отброшенный, лежит возле штакетника. Детские качели позади дома как ветром сдуло. А изгородь, через которую мальчики лазили на соседский участок, разнесло на куски.

Он оборвал связь с шантажистами — и вот их ответ.

Оставалось надеяться, что семья Хоффмана прячется в действительно надежном месте.

Солнце нагревало и без того горячие руины. Дыхание клубилось у рта облачком черной пыли. Хермансон с криминалистами в латексных перчатках рылась в развалинах. Стажеры опрашивали не пожелавших или не успевших эвакуироваться соседей.

Усталый Свен, — слишком часто за последние дни приходилось подниматься с постели на рассвете, — направлялся к комиссару.

— Нам нужно поговорить, Эверт. С глазу на глаз.

— Хорошо, говори.

— Для начала, это ведь был дом Хоффмана, так?

— Да.

— Рискну предположить, что все это как-то связано с событиями последних дней. Я имею в виду убийства, пропажу документов из сейфа Вильсона и твою просьбу проследить за Хермансон. Я прав? Только давай начистоту, Эверт.

— Да, ты прав.

— И твой таинственный напарник, имя которого ты от нас скрываешь, Хоффман?

— Да, это так.

— И эта бомба в мирном пригороде…

— Предупреждение.

— И это все, что ты можешь об этом сказать?

— Пока все.

Но у Свена Сундквиста было еще одно дело. Результат анализа крови, обнаруженной на кухонном подоконнике в квартире Душко Заравича.

— Ни единого совпадения.

Свен поднес Гренсу мобильник и увеличил текст в файле из Национального центра судебной экспертизы.

— Видишь? Этот образец не имеет никакого отношения ни к одному из преступников или подозреваемых, с которыми мы когда-либо имели дело. То же касается и наших с тобой коллег.

Эверт Гренс вглядывался в буквы, которые оставались слишком маленькими, как бы ни увеличивал их Свен. Но новость и в самом деле была хорошей. Лучшей можно было бы считать разве что стопроцентное совпадение. Она означала, что ни один из их коллег не замешан в этом преступлении. Разумеется, это не опровергало существование полицейского, переметнувшегося на сторону противника. Но улики накануне обыска в квартире Заравича уничтожил не полицейский.

Свен Сундквист сказал все, что хотел, и снова направился к дому, которого больше не существовало. Гренс составил ему компанию.

— Свен?

— Да?

— Передай, пожалуйста, стажерам и Хермансон, что после работы они едут ко мне домой.

— К тебе, Эверт?

— Потому что совещание мы можем провести только там.

09.58 (Осталось 12 часов 4 минуты)

Пять человек — слишком много, если верить металлической табличке на лифте. Но стажеры и Хермансон втроем весили не больше одного зрелого мужчины, а Свен Сундквист явно не страдал избыточным весом. Поэтому главным виновником перегрузки можно было считать только самого Гренса.

«Эверт и Анни Гренс» гласила надпись над почтовой щелью, — и это после стольких лет… Гости погрустнели, но воздержались от вопросов и комментариев. В конце концов, комиссар вправе писать на своей двери то, что хочет.

— Прежде чем вы войдете…

Гренс отпер дверь, но приоткрыл ее лишь наполовину и несколько секунд продолжал держать дверную ручку.

— Марианна заходила ко мне пару дней назад, поэтому больше знает о том, что нам сейчас предстоит. Ты тоже был у меня, Свен, но тот вечер не слишком удался, думаю, здесь ты со мной согласен. Что касается Лукаса и Амелии, им такая возможность выпала уже во время стажировки, и мне самому это не менее удивительно, чем им. Но ведь и расследование у нас не совсем обычное.

Гренс оглянулся на гостей.

— В общем, независимо от того, сколько вы меня знаете, несколько дней или целую вечность, вы должны уяснить себе следующее. Переступая порог этой квартиры, вы входите в мир тишины, в альтернативную вселенную комиссара полиции. Готовы ли вы к этому?

Все дружно закивали.

— Отлично, тогда добро пожаловать. Идите прямо и до конца. Потом поверните направо, там будет кухня.

Пока Гренс носил стулья из гостиной, четверо его гостей стояли вокруг кухонного стола и доски с прикрепленными документами, стрелочками и подписями. Похоже, здесь действительно проводили следственное совещание.

— Вы, я вижу, хорошо продвинулись после того, как я здесь побывала. — Марианна Хермансон подняла глаза на доску и разглядывала картинки.

Свен Сундквист встал рядом с коллегой.

— Эверт… черт… что это значит? Протоколы криминалистической экспертизы, которых я не видел в глаза… Если вы и продвинулись, как только что сказала Хермансон, то явно без моего участия.

Комиссар попросил всех сесть, включил кофемашину и достал пять чашек и блюдце со свежими печеньями «Мария». Потом разлил кофе и повернулся к стажерам.

— Вы слышали голос Хермансон? Она пыталась это скрыть, но получилось плохо. А Свен? А ведь он никогда не ругается. Это возмущение. Я давно знаю и Свена, и Марианну, поэтому можете мне поверить. Так чем же они так возмущены? Тем, что ни разу в жизни не имели дела ни с чем подобным, хотя и работают в полиции более двадцати и десяти лет соответственно. Скажу больше. Я, полицейский с более чем сорокалетним стажем, разделяю их чувства. Поэтому то, что я сейчас делаю, продиктовано не опытом. Просто мне кажется, что это сработает. А потому, Лукас и Амелия, призываю вас прекратить возмущаться и заняться расследованием преступления. Звучит разумно, не так ли?

Гренс не смотрел ни на Свена, ни на Марианну. В этом не было никакой необходимости. Они не могли не возмущаться тем, что оказались не у дел, хотя прекрасно понимали причину. Оба оказались на подозрении у шефа.

— Именно поэтому, Лукас и Амелия, у меня нет другого выхода, кроме как работать здесь. И я пригласил вас к себе, потому что нуждаюсь в вашей помощи. Кухню, где вы находитесь, можно считать филиалом полицейского участка, причем более надежным, чем его основная часть.

Гренс показал на красный крест в центре доски, соединенный четырьмя зелеными штрихами с фотографиями «торпед» из контрабандной мафии. На трех снимках были мертвецы с простреленными в двух местах головами. На четвертой — Заравич, досиживающий в Крунуберге последние сутки.

— Так же, как и вы, я никому не верю. Именно поэтому мы и затеяли это наше расследование. Кто-то из наших коллег решил, что ему будет интереснее или выгоднее работать с неизвестным, обозначенным на этой схеме красным крестом. Его предательство уже стоило жизни этим троим, — Гренс показал на снимки. — И по этой же причине…

Комиссар открыл упаковку с печеньями и предложил коллегам угощаться. Никто не отреагировал, и тогда он сам взял себе пару штук.

— …по этой же причине и Заравич оказался в камере, не имея на то более-менее убедительных законных оснований. И я был вынужден прибегнуть к помощи нашего старого неофициального сотрудника, который сейчас пытается разобраться с ситуацией на месте.

— На месте?

Свен был раздражен не на шутку. Его подозревали в предательстве! В полицейском коллективе, где на доверии держится все, нет и не может быть ничего хуже. Свену Сундквисту как никому другому было известно, что доверие завоевывается долго, а рушится в один момент.

— Ты сказал «на месте», Эверт? Объясни, что это значит.

— Что выводы, которые вы для себя уже сделали, верны. Все видели текст на чудом уцелевшем почтовом ящике перед взорванным домом: «Здесь живет семья Кослов-Хоффман». В среде, с которой мы имеем дело, этот человек чувствует себя как рыба в воде. Пит Хоффман отправлен мной в командировку в город Шкодер в Северной Албании, потому что руководство контрабандными операциями, как нам кажется, осуществляется оттуда.

— Руководство? Кого конкретно ты имеешь в виду?

— Этого я пока не знаю. Я думал на одного человека, с которым имел дело раньше и который был связан с этими людьми, — Гренс еще раз ткнул в фотографии трех убитых мужчин. — Но он был застрелен таким же образом. Сейчас Хоффману при помощи местных полицейских удалось установить новое имя. Но является ли он руководителем или всего лишь одним из приближенных к нему, пока не ясно.

Тут Гренс впервые оглянулся на Марианну и Свена. Они сидели здесь, потому что он их позвал. Потому что нуждался в их помощи. Настроение стажеров оказалось вполне предсказуемым. Оба сияли от гордости быть приглашенными на секретное совещание. Но успех операции в большей степени зависел от того, как поведет себя старая гвардия. И это было то, что до сих пор оставалось Гренсу неясным и во многом зависело от Хоффмана.

В то же время, как руководитель группы, Гренс должен был знать наверняка, что, несмотря на перенесенное оскорбление, Свен и Марианна без остатка посвятят себя новому расследованию, пока даже не получившему статуса официального.

Гренс переводил пристальный, испытующий взгляд то на нее, то на него, пока наконец оба не кивнули.

Соглашение было достигнуто.

— Спасибо. Теперь я могу…

Комиссар огляделся в поисках мобильника, на котором были часы.

— Ты что-то ищешь, Эверт?

— Телефон.

Гости тоже начали озираться, но, так ничего и не найдя, предложили шефу свои мобильники.

— Хорошо, Свен. Который час, можешь мне сказать?

Свен перевернул свой телефон вверх дисплеем:

— Четверть одиннадцатого.

— Спасибо. Стало быть, я могу удерживать Заравича в заключении меньше двенадцати часов. Именно столько нам отводится на предотвращение следующего убийства, Заравича или Хоффмана.

— Хоффмана?

— У меня нет возможности рассказывать эту историю во всех подробностях, но вся семья Хоффмана в смертельной опасности.

— Но если ты не можешь нам толком ничего объяснить, то как мы…

— Двенадцать часов, Свен. За это время мы должны найти продавшегося полицейского. Пит Хоффман будет работать со своего конца, мы со своего. Договорились?

12.03 (Осталось 9 часов 59 минут)

Дом, в который проник Хоффман, располагался чуть наискосок от белой виллы с антеннами, на противоположной стороне улицы, и тоже был построен, если верить Латифи, для партийных инструкторов. Сейчас им, как и другими подобными домами, владел нувориш-мафиози, по счастью не обзаведшийся вооруженной охраной.

Поэтому, убедившись, после нескольких часов наблюдений из машины, что хозяина нет дома, Пит выбил окно на боковой стороне и по лестнице, обозначенной на имеющемся у него плане, спустился в подвал. В дальнем его конце находилась котельная. Здесь было жарко, и масляные испарения в воздухе затрудняли дыхание, чего Пит почти не замечал.

Он сосредоточился на кирпичной стене за большим котлом, смотрел на нее, гладил ладонью, прошупывая каждый стык. Это и был, — согласно секретным документам, раздобытым Латифи, — ключ. Пит прощупал правую половину, от пола до потолка, и приблизился к середине, когда мобильник зазвонил.

Только четверо человек знали этот номер. Зофия — которую он строго предупредил, чтобы звонила только в случае крайней необходимости. Гренс — который, согласно их договоренности, не должен был звонить первый, а дожидаться, пока Хоффман объявится сам. Латифи — который собирался выйти на связь не раньше, чем двухэтажная вилла опустеет, а до этого было еще ждать и ждать. И Энди, наблюдавший на мониторах в тесной «однушке» за жизнью клиентов охранного бюро. Но и ему Хоффман недвусмысленно объяснил, что отныне его интересует только одна семья — та, что под пристальными взглядами семи камер скрывалась на первом этаже многоквартирного дома в Гамла Сикле.

Его собственная семья.

— Один из детей только что пропал.

— Что ты сказал?

— Камера 6, направленная на входную дверь. Один из детей, старший мальчик, как я полагаю, вышел на лестницу и не вернулся.

— Куда он направился, Энди?

— Этого я не знаю, но из подъезда, похоже, не выходил. Судя по видео с внешней камеры.

— Мой мальчик…

Последнюю фразу Хоффман произнес шепотом, поэтому Энди ее не расслышал.

— Что вы сказали, босс?

— Я сказал, что это нужно разузнать.

— Но что мне делать? Ехать туда? В таком случае я брошу всех остальных. Звонить Карлосу, который, наверное, отсыпается перед ночным дежурством? Это то, о чем я предупреждал, босс, если семья разме- щена…

— Оставайся на месте, достаточно того, что ты сообщил. Я все улажу.

Пол отъехал, и глазам Хюго открылся тайный ход. Мальчик как раз успел вернуть фанерное дно на место и закрыть гардероб, когда из туалета вышли Расмус и мама с Луизой. Теперь оставалось ждать, пока мама займется чем-нибудь еще.

И он дождался — сейчас или никогда.

Улучив момент, Хюго повернул замок и вышел на лестницу. Ему нужно было в подвал, где только и можно было со всем этим разобраться. С запасным выходом.

— Зофия?

— Но…

— Где ты?

— На кухне, скоро обед. Я… что-нибудь случилось, Пит?

— Хюго. Ты его видела?

— Он играет в компьютерную игру.

— Уверена?

— Только что сидел на диване. И я слышала звуки.

— Сходи посмотри.

— Подожди, я сейчас.

— Ты уже там?

— Сейчас…

— Зофия, я…

— Пит…

— Да?

— Его здесь нет.

Здесь и в самом деле пахло подвалом. И фонарик на мобильнике плохо освещал дорогу. Но Хюго подошел совсем близко… Вот здесь…

За массивной дверью с металлическими колесами, которые он должен был повернуть, чтобы войти. Если Хюго туда проникнет, окажется прямо под гардеробом. Хюго взялся за колесо, поднатужился — и тяжелая дверь поддалась. То, что открылось за ней, больше походило на бомбоубежище. Хюго и раньше приходилось бывать в бомбоубежище, у Вилли и Йари, которые учились с ним в одном классе, хотя жили далеко, в Фасте. Но здесь оказалось еще темнее. И никаких окон.

Луч фонарика заскользил по потолку, пока Хюго не разглядел свежую краску, — яркий белый круг, выделявшийся на более тусклом фоне. И теперь, если придвинуть оказавшуюся в углу железную стремянку, Хюго мог бы коснуться рукой обратной стороны того, что сверху было дном гардероба. Мальчик постучал по свежевыкрашенному белому кругу — пустота. Совсем как тогда, в гардеробе.

— Зофия, слушай меня. Хюго не сидит на диване перед телевизором, потому что он вышел. И тебе придется последовать за ним, хотя ни ты, ни он не должны покидать пределов квартиры. Найди его.

— Откуда ты знаешь, что он вышел?

— Знаю. Иди за ним.

— Ты следишь за нами?

— Не я.

— А кто?

— Ступай за ним, Зофия.

— Уже иду.

— Наблюдатель его не видит.

— Я уже у входной двери, Пит. Вот… ты прав.

— Что?

— Она не заперта.

— Он не мог уйти далеко, и если ты…

— Хюго? Ты… откуда?

— Что там происходит, Зофия?

— Он стоял в подъезде.

— Спроси, где он был.

— Хюго, тебе нельзя выходить, и ты об этом знаешь.

— Где он был!

— Где ты был?

— Говорит, что хотел подышать свежим воздухом, а потом передумал.

— Воздухом?

— Так он сказал.

— Запри дверь и поговори с ним серьезно. Обещай мне, Зофия…

Пит Хоффман три раза набирал Энди, чтобы сообщить, что все в порядке, — безуспешно. Это совсем не походило на его самого ответственного охранника. Или Энди не слышал сигнала, потому что был на пути к дому в Гамла Сикле? В таком случае он скоро узнает, что семья, за которую босс так беспокоится, его собственная. Знает Энди об этом или нет, само по себе не имело никакого значения. Но Хоффман чувствовал себя неуютно, оттого что вовремя не посвятил Энди в эту свою тайну. Это было равносильно обману.

Пальцы ощупывали стену. Она заканчивалась, а Пит все еще не находил того, что искал. Возможно, именно поэтому до него наконец стал доходить удушающий запах машинного масла, и спина взмокла от жары.

Нужный кирпич обнаружился в самом низу слева. Именно там кладочные швы были особенно шероховатыми и даже бугристыми. Пит с силой нажал на кирпич — и вся стена пришла в движение. Изнутри выплыла угловатая дверца.

Дома крупных политиков соединялись подземными туннелями, и это подтверждал чертеж Латифи. История умалчивала, делалось ли это на случай бегства, для тайных совещаний или же просто по привычке любой диктатуры окружать себя стеной секретности. Сам Пит тоже использовал нечто подобное в доме, которого, если верить Зофии, больше не существовало. Кирпичная кладка редко бывает идеально ровной, поэтому легко обманывает ненаметанный глаз.

Пит включил фонарик и пошел по туннелю, предварительно нажав на тот же кирпич, чтобы закрыть за собой секретную дверь. Семьдесят пять метров пригнувшись, с рюкзаком, в котором лежали необходимые инструменты. Впереди, если верить чертежам Латифи, ждала еще одна стена «с сюрпризом».

12.52 (Осталось 9 часов 10 минут)

Солнце отражалось от пола, отполированного ногами множества посетителей, когда Эверт Гренс вошел в крунубергскую тюрьму. Душко Заравич сидел в четвертой камере справа и был так же молчалив, как и на первом допросе. Упрямо глядел в пол, пока комиссар пытался уяснить его роль в контрабанде оружия, оставлял без комментариев прозрачные намеки на албанские связи. А когда Гренс заговорил об убитых коллегах задержанного, открытым текстом послал его к черту.

Оба они были профессионалы, оба знали свое дело.

Гренс хватался за малейший предлог, который мог бы продлить содержание под стражей. Но Заравич успел себе уяснить, что чем меньше он будет говорить, тем больше у него шансов быстрее выйти на волю.

Лифт вверх — еще один коридор — лифт вниз.

Эрик Вильсон, как и обещал, ждал в своем кабинете. И, как и обещал, не изменил своего мнения.

— Я не буду звонить прокурору и обсуждать с ним это задержание. В прошлый раз, Эверт, я поддался на твой шантаж, но теперь даже не надейся.

— В таком случае сегодня вечером его придется выпустить.

— Я дал тебе шанс, Эверт, ты им не воспользовался.

— Он выйдет, и тебе прекрасно известно, что это значит. Бумаги, которые выкрали из твоего сейфа, Вильсон. Ты лучше меня знаешь, что в них и что станет с Хоффманом, если Заравич об этом узнает.

— Но мы не можем держать за решеткой того, кто даже не подозревается в совершении преступления.

Гренс поднял глаза на шефа. Аргументы были исчерпаны.

Вильсон играл по правилам, при этом не открывал всех своих карт.

— И потом, Эверт. Я еще могу понять, почему это так важно для Пита Хоффмана. Но почему это так волнует тебя? Оба мы знаем, чем обязаны Хоффману. Но что он такого сделал для тебя лично, что ты о нем так печешься?

Этот вопрос шефа застал комиссара врасплох. Он не был готов на него ответить, пока по коридорам отделения полиции бродил неразоблаченный полицейский-оборотень. Гренс поднялся, чтобы идти, но Вильсон его оста- новил:

— Это, наверное, твое, Эверт?

И показал на мобильник на своем столе — один в один потерянный мобильник Гренса.

— Я искал тебя утром. Взрыв, дом Хоффмана, — я хотел знать об этом больше. И, когда я набрал твой номер, зазвонил телефон в коридоре. Твой телефон, Эверт. Он лежал на копировальном аппарате. Подозреваю, утро выдалось жарким.

Этот мобильник искала вся его маленькая следственная группа на кухне в квартире на Свеавеген.

— На копировальном аппарате?

— Да. Возьми его. Это расследование… Эверт, ты всегда должен быть на связи. Положи его в карман и не вынимай без необходимости.

Гренс поблагодарил шефа и на этот раз сделал так, как тот велел. Мобильник проскользнул во внутренний карман, и комиссар вышел из кабинета, — к кофейному автомату, за двумя чашками черного.

В его распоряжении было три дня, от которых ничего не осталось.

Время стремительно приближалось к роковой точке.

13.29 (Осталось 8 часов и 33 минуты)

Сто четыре шага, — между стеной, которая служит входом в туннель, и стеной-выходом. Здесь, согласно чертежам Латифи, вмурован еще один ключ. Но на этот раз придется подождать, пока Латифи не сообщит, что Птичьи Глаза покинул виллу.

14. 14 (Осталось 7 часов 48 минут)

Сил ждать не осталось. По ту сторону стены есть телефон, или компьютер, или сейф с информацией, которая поведет Пита дальше, к обладателю искаженного голоса и шантажистам. Все это так близко, но Латифи не звонит, а время идет. Между тем Пит должен убедиться, что ключ работает. Он нажал на кирпич, который на этот раз располагался наверху посредине, и услышал знакомый металлический щелчок. Часть стены отъехала вверх, открывая дверь с неровными краями. Пит уже чувствовал запах масла и слышал стук капель. За этой дверью, как и за первой, была котельная. Теперь уже в подвале двухэтажной белой виллы с антеннами.

14.50 (Осталось 7 часов 12 минут)

Пит отдыхал на бетонном полу, под лабиринтом труб разного диаметра, которые пересекали подвальное помещение во всех направлениях, соединяясь современными тепловыми насосами и не такими современными масляными котлами. Иногда до него доносились голоса, но Пит знал, что это иллюзия. Дверь была заперта, а сама котельная, если верить чертежам Латифи, находилась в дальнем конце подвала. Легко вообразить себе чужую жизнь, когда твоя собственная так похожа на продукт воображения. Потому что еще несколько дней назад Пит накрывал стол и звал через окно мальчиков пить чай с печеньем в клетку. А теперь дома больше нет, мальчики с мамой и младшей сестренкой затаились в укрытии, а сам он, замаскированный и вооруженный, лежит на полу в подвале дома в Северной Албании.

15.15 (Осталось 6 часов 47 минут)

Он вздрогнул, когда поступило сообщение. Мобильник завибрировал на ладони — пора. Латифи, наблюдавший за домом с крыши складского помещения, написал, что Хамид Кана только что отъехал от виллы с телохранителями. И это означало очередную поездку в горы с ночевкой. Оставались два охранника, которые находились во дворе, и мужчина, убиравшийся в комнатах на втором этаже. Пит Хоффман встал и по лестнице поднялся на первый этаж, когда поступило еще одно сообщение от Ла- тифи.

Охранники стояли, повернувшись к забору, между тем как уборщик возился в спальне. Хоффман пересек кухню и гостиную и вышел к лестнице на второй этаж, откуда он не только слышал пылесос, но и видел спины охранников.

Хоффман поспешил к похожей на башню пристройке. Подергал дверь — заперто.

Пришлось начать с соседней комнаты, похожей на спальню, тщательно заперев за собой дверь. Потолок был гипсовый, поэтому Пит без труда проделал в нем отверстие, которое расширил, встав на стул.

Пит вылез на чердак, меньший, чем он рассчитывал, но достаточно просторный, чтобы в нем можно было передвигаться на корточках. Убедившись, что находится над комнатой в «башне», просверлил новую дыру, для начала спустил рюкзак, потом и сам бесшумно соскользнул на плетеный ковер ручной работы.

15.45 (Осталось 6 часов 17 минут)

Первым делом Пит Хоффман прошмыгнул к окну. Внимание охранников по-прежнему было сосредоточено на окружающей двор чугунной ограде. Они ожидали нападения снаружи, не изнутри.

Пит оглядел комнату. Того, что он искал, нигде не было.

Между тем документ, раскрывающий имена шведских сотрудников албанского контрабандиста, хранился где-то здесь, в рабочем кабинете Каны.

Мобильник, обнаруженный в одном из взломанных ящиков письменного стола, тоже ничего не дал, поскольку информация была закодирована. То же касалось и ноута, за которым работал человек с птичьими глазами, когда Пит и Латифи наблюдали за ним с крыши складского помещения.

Здесь был нужен криптокод, которого Хоффман не знал. И он был где-то здесь, в этом Пит не сомневался. Ни один здравомыслящий человек, регулярно меняющий RSA-коды, не станет полагаться на свою память, когда речь идет о двадцатизначной последовательности букв, цифр и разных других знаков. Такие шифры непременно записываются.

С криптокодом Пит смог бы прочитать компьютерные файлы, и это повело бы его дальше. В качестве агента полиции Пит внедрялся в самые разные преступные организации и сделал для себя один вывод. Чем бы ни торговали его «подопечные», — оружием, людьми или наркотиками, — обязательно вели бухгалтерские книги. И вовсе не ради того, чтобы при случае было чем похвастать. И не потому, что недооценивали риска, связанного с лишними уликами. Таким образом они всего лишь стремились обезопасить себя от ненужных внутренних разборок. Записи в книгах могли убедить недовольных подельников в справедливости дележа добычи.

Пит еще раз внимательно оглядел комнату — ничего, как и в первый раз.

— Латифи?

Он набрал албанского полицейского, который мог видеть время от времени мелькающую в окнах фигуру напарника.

— Да?

Хоффман уже догадывался, как могло все обстоять на самом деле.

— План дома при тебе?

— Да.

— Комната в «башне», каковы ее размеры?

— Одну минуту.

Хоффман услышал шелест бумаг и то, как Латифи открывал очечник.

— Шесть тридцать пять сотых метра в длину, пять и две десятых в ширину.

— Погоди-ка…

Пит выбрал стену на противоположной от окна стороне, на вид меньшую, и прошелся, ставя пятку одной ноги непосредственно перед носком другой, от стены до стены. Длина стопы, при размере обуви 43,5, двадцать восемь сантиметров. Пит повторил маршрут и получил вполне правдоподобный результат.

— Так я и знал.

— Что, Ларсон?

— Эта комната меньше, чем на чертежах, и более квадратная. Я оцениваю ее размеры как пять и пять на пять и два.

— То есть стена на метр и двадцать сантиметров короче?

— Да, и я догадываюсь о причине.

Встроенные шкафы с полками из темного дуба занимали большую часть стены. Если открывающиеся кирпичные стены встречались в практике Хоффмана лишь несколько раз, то потайные комнаты были куда более распространенным явлением. Обычно профессионалу не составляло труда их обнаружить, но только не сейчас. Хитроумная конструкция — как ни вглядывался Пит в углы и стыки поверхностей и полок, не мог обнаружить ни малейшего намека на ключ.

Он простукивал, прислушивался, хватался то за одну, то за другую полку. Нажимал на выпуклости деревянной резьбы, трогал украшения на подвесках. Пока наконец, чисто случайно, не прислонился к стеклянной дверце одного из освещенных шкафов с длинным рядом фарфоровых фигурок на полке. И услышал металлический щелчок — совсем как у кирпичной стены в подвале. Стеклянная дверца отъехала вместе с его рукой и, прежде чем Пит успел что-либо понять, потянула за собой всю стену.

Его глазам открылась потайная комната — метр в глубину, вдвое больше в ширину.

С одним-единственным предметом мебели — сейфом.

Здесь. Криптокод должен был храниться внутри тяжелой стальной конструкции.

16.01 (Осталось 6 часов 1 минута)

Питу и раньше приходилось взрывать сейфы, в последний раз в Северной Африке. Но в этом случае обычный взрыв не годился. Его услышали бы во всем квартале, и вторжение Хоффмана было бы раскрыто раньше времени. На звук прибежали бы охранники, и полицейский, наблюдавший за действиями Хоффмана с крыши складского помещения, конечно, не захотел бы выступать на стороне убийцы. А ведь Хоффман рассчитывал действовать в паре с Латифи, никак не против него.

Кроме того, взрыв мог повредить содержимое сейфа, секретный криптокод.

Его нужно было открыть как-то иначе. Но это был медленный способ, который Хоффман до сих пор отвергал, как стоящий слишком много драгоценного времени.

Пит достал из рюкзака небольшую дрель, пентиловую трубку, патрон с взрывчаткой, пластиковую трубку и плотно свернутый шланг для воды. Потом пробурил в сейфе отверстие, — внешний слой стали, средний бетона и внутренний стали, — и вставил в него тонкую трубку, соединенную со шлангом, предварительно заклеив скотчем все щели на дверце.

Вода — вот что теперь было нужно. В следующем сообщении Латифи описал соседнюю комнату, в которой сейчас пылесосили, и уборщик заметил присутствие Хоффмана не раньше, чем когда две крепкие руки, обхватив сзади, поволокли его в туалетную комнату, где привязали к одной из труб подальше от двери. Пит подсоединил шланг к крану над раковиной, запустив тем самым долгий процесс заполнения сейфа водой. Первые несколько литров пролились на пол. Теперь оставалось ждать, регулярно проверяя местонахождение охранников, все так же ожидавших нападения извне.

17. 43 (Осталось 4 часа 19 минут)

Влить в сейф несколько сотен литров воды через восемнадцатимиллиметровую дырочку все равно что опорожнить ванну через соломинку, через какие потягивают в «Макдоналдсе» коктейли.

Процесс занял еще больше времени, чем предполагалось.

Пит посмотрел на часы. Еще минут пятнадцать, и сейф наполнится, после чего можно будет вставить пентиловую трубку и поджечь.

В этот момент телефон в его руке снова завибрировал.

На дисплее высветился незнакомый номер, не принадлежащий ни Зофии, ни Гренсу, ни Латифи, ни Энди.

СМС отсылало к голосовому сообщению. Хоффман кликнул на ссылку — и оказался свидетелем диалога двух незнакомых мужских голосов.

— Почему так долго не отвечал?

— Кто ты такой?

— И тебя не удивляет этот мобильник под матрасом в камере?

— С какой стати?

Один был все тот же искаженный голос, который ему угрожал, Хоффман узнал его сразу. В отличие от второго, который как будто слышал впервые.

— Тебя ждет еще один сюрприз. Обрати внимание на табуретку, которая вмурована в пол возле кровати. Обычно это круглое сиденье не откручивается, но тебе стоит попробовать. А потом загляни в полую трубку.

Второй мужчина, которому звонили, говорил как будто с легким иностранным акцентом.

— Скажи только, кто ты есть и чего хочешь, и оставь меня в покое.

На этот раз второй голос показался Питу знакомым. Постепенно картина начала проясняться. Мужчина сидел в камере — кем он мог быть? И почему этот разговор должен был слышать Пит Хоффман?

— Слушай сюда. Сам потом будешь меня благодарить. Кроме того, когда мы закончим, у тебя останется мобильник, который ты можешь использовать, как тебе вздумается. Мобильник в Крунуберге! Твои собратья по несчастью многое отдали бы за такой подарок.

Камера? В Крунуберге?

В этот момент Пит понял, кому принадлежал этот голос.

Душко Заравичу.

— Не понимаю, о чем ты.

— Ты отвинтил сиденье?

— Нет.

— Так сделай это. И расскажешь мне потом, что получилось.

В трубке что-то загрохотало. Потом задышал Заравич, и послышался царапающий бумажный хруст.

— Ну, нашел?

— Если ты говоришь о кипе бумаг, то да.

— Отлично. Но давай сначала о тебе. Как так получилось, что ты оказался за решеткой без всякой на то причины?

— Не в первый раз.

— А почему? Не догадываешься?

— Потому что эти идиоты думают, что я убил собственных друзей. Или что я буду следующей жертвой.

— Возможно, они действительно так думают. Так звучит официальное объяснение, но главная причина в другом, понимаешь? Причина в том, что один трусливый говнюк, вместо того чтобы делать то, что должен, стал работать на Гренса и по его заданию отбыл в Албанию. У копов пропали кое-какие документы, и этот говнюк страшно боится, что они попадут в твои руки.

— Я все еще тебя не понимаю.

Наконец все прояснилось. Искаженный голос говорил не только о нем, пусть даже не называя его имени. Он говорил для него.

Сейчас было бы разумней сосредоточиться на сейфе, который почти наполнился водой, но Пит продолжал слушать диалог. Он должен был понять, что происходит.

— Заравич, ты еще здесь?

— Я здесь.

— Возьми первый лист, красная цифра «один» в правом углу. Пятая строка сверху, там есть одно имя. Видишь? Паула. Это кодовое имя одного очень пронырливого полицейского агента. В следующей строчке инициалы «Э.В.» Это значит «Эрик Вильсон», тогда ведущий следователь отдела уголовных преступлений, ныне его шеф. То, что ты держишь в руках, рапорт о его неофициальной и незаконной работе с полицейскими агентами-осведоми- телями.

— Вот как?

— А теперь немного ниже. Строки от восемнадцатой до двадцать третьей, я подчеркнул. Там ты должен увидеть еще одно имя, свое собственное. Потому что именно на основании неофициальных показаний агента Паулы Душко Заравич был приговорен к длительному тюремному заключению за вымогательство и нанесение тяжких телесных повреждений. Они не отпустили тебя даже на похороны сына, помнишь, Душко? И ты долго пытался выяснить, кто же все-таки тебя выдал. Теперь у тебя есть такая возможность. Посмотри следующую бумагу. Там копия листка, который копы хранили в сейфе в конверте с сургучной печатью. На нем написано настоящее имя Паулы. Видишь?

— Нет.

— Ах да… Конечно же, ты его не видишь, потому что я сам перечеркнул и закрасил его.

— Какого черта?

— Но ты его получишь, обещаю. Через несколько часов, когда выйдешь на свободу, я дам его тебе вместе с адресом, по которому прячется его семья. Если только трусливый говнюк не одумается и не займется тем, чем должен. У него ведь тоже дети.

На этом разговор оборвался, а Пит Хоффман уяснил для себя главное: что Душко Заравич действительно получит последний документ.

Но прочее оставалось за гранью его разумения.

Каким образом мобильник и секретные бумаги могли попасть в тюремную камеру? Откуда обладатель искаженного голоса узнал, что Пит в Албании?

И еще, — то, что удивило Хоффмана больше всего остального, — каким образом номер его телефона, который был только у четверых самых надежных и близких ему людей, мог попасть не в те руки?

17. 59 (Осталось 4 часа 3 минуты)

Еще пара литров, и сейф наполнится.

Пит вставил пентиловую трубку, приладил патрон.

Легкий щелчок — вот и весь взрыв. Содержимое осталось целым.

И все-таки Пит переборщил со взрывчаткой, потому что дверца сейфа отлетела и ударилась о стену с металлическим грохотом.

Пит замер на месте, насторожился. Его интересовала реакция охранников, которые могли сбежаться на звук.

Но ни голосов, ни топота ног Пит не слышал.

После десяти минут напряженного ожидания он наконец решился обследовать содержимое шкафа.

Купюры на верхних полках пропитались водой, но их можно было высушить. В любом случае Хоффмана они не интересовали. Он опустился на колени в воду, заглянул на нижнюю полку и сразу нашел, что нужно. Под шкатулкой для украшений и какими-то золотыми болванками лежала маленькая записная книжка в черном переплете. Ее внутренность тоже могла пострадать, если не от воды, то от ударной волны или резкого скачка давления. Даже под обложкой записи могли расплыться, если только были сделаны не той ручкой.

18.12 (Осталось 3 часа 50 минут)

Пит быстро пролистал записную книжку и вскрикнул от радости.

Они были здесь — выписанные в столбик, один под другим.

Хамид Кана использовал не тушь и не чернильное перо, а обыкновенную шариковую ручку, благодаря чему записи не пострадали от воды.

Начиная с первой строчки RSA-коды были перечеркнуты, и только в самом низу, напротив вчерашней даты, шел актуальный на сегодняшний день двадцатизначный ряд букв, цифр и прочих знаков.

Это был код, при помощи которого Пит мог дешифровать содержимое ноутбука и выяснить наконец, кто с его помощью хотел внедриться на шведский рынок нелегального оружия. Если немедленно оповестить Гренса, у того останется достаточно времени для принятия соответствующих мер.

Пит Хоффман не смеялся от счастья, для этого он был слишком измучен. Тело обмякло, когда, оставив наконец сейф в покое, он закрыл вход в потайную комнату. Потом упаковал ноутбук и мобильник Каны в рюкзак и собирался уже лезть в пропиленную в потолке дыру, когда его собственный мобильник завибри- ровал.

На дисплее Пит увидел все тот же неопознанный номер. Но на этот раз в сообщении была не ссылка на диалог, а фотография. Хоффман не сразу понял, что на ней было, поэтому увеличил изображение, о чем немедленно пожалел.

Потому что на снимке было то, чего он не желал бы ни понимать, ни видеть.

Там был Энди.

Мертвый Энди.

Он сидел на своем рабочем месте, уронив вперед голову, в которой можно было четко различить два отверстия — одно во лбу, другое в левом виске.

На заднем плане была знакомая «однушка» с мигающими мониторами.

Увеличив изображение еще немного, Хоффман увидел то, на что он тем более предпочел бы закрыть глаза. На одном из мониторов, который был выбран в качестве центра композиции, как и тело Энди, из окна квартиры на первом этаже выглядывали два знакомых лица.

Зофии и Хюго.

18.23 (Осталось 3 часа 39 минут)

Время шло, а Пит Хоффман все стоял на залитом водой полу комнаты в «башне» и глядел в телефон. Он знал, что они позвонят.

— Добрый вечер, Хоффман. Ты посчитал себя вправе нарушить наше соглашение, и вот расплата.

Снова этот искаженный голос.

— Мы тут переслали тебе кое-что. Сначала ссылку на телефонный разговор, потом фото. Так было нужно, чтобы прояснить наши с тобой отношения.

Пита затрясло.

Ситуация складывалась слишком абсурдная, далеко за пределами его понимания. Мертвый Энди смотрел на него умоляющими, потухшими глазами. Зофия и Хюго выглядывали из окна, не подозревая о том, что больше ничем не защищены.

До сих пор Пит не знал, что ужас может стать причиной почти физической боли.

— Итак, нам известно, где прячется твоя семья, — снова заговорил голос в трубке. — Тем не менее ты уехал в Албанию и теперь не сможешь выполнить данное тебе поручение в отведенный срок.

Они были в курсе его местонахождения, хотя про Албанию не знал никто, кроме него и комиссара.

У них был его новый, секретный номер.

Хоффман видел всему этому одно-единственное возможное объяснение. «Утечка» не просто в Крунубергском отделении полиции, она в отделе уголовных расследований.

Комиссар был прав все это время. Коррумпированный полицейский действует совсем рядом, в непосредственном окружении Гренса.

— Мы не любим расправляться с семьями, — продолжал голос. — «Торпеды» — другое дело, не говоря о каком-нибудь Пите Хоффмане, который сам выбрал свою судьбу. Но женщина? Трое маленьких детей? Они-то ничего не выбирали. Поэтому я хочу предложить тебе новую сделку. Что, если мы ненадолго отложим их смерть? Дело в том, что ты мог бы быть полезен нам там, в Албании. У тебя в запасе три с половиной часа, и, если ты успеешь, мы повременим расстреливать твою семью.

Этот электронный голос не имел ни пола, ни возраста. Возможно, поэтому до сих пор Пит не воспринимал его как человеческий и считал абсурдным вступать с ним в диалог. Но в этот момент он словно увидел стоящую за голосом личность, — нечто большее, чем условный торговец оружием.

— Значит, так. Ты подался в Албанию, чтобы отыскать бывшего работодателя Заравича. Тот оказался мертв, и тогда ты приступил к поиску его преемника. Вот все, что нам известно, и мы хотим, чтобы ты продолжал двигаться в этом направлении. Итак, ты найдешь его и убьешь. Пришлешь нам доказательство — фотографию или что-нибудь в этом роде, и мы повременим передавать Заравичу последнюю бумагу. С твоим именем, как ты уже дога- дался.

Новое задание? Когда до окончания отведенного срока осталось чуть больше трех часов?

Голос, в котором впервые наметились человеческие нотки, на какое-то мгновение утратил свою запрограммированную убежденность и непроницаемость, и это было как наметившаяся в каменной стене крохотная трещинка. Хоффман понимал, в чем здесь дело. Они не только узнали, что комиссар Гренс при помощи Пита Хоффмана подбирается к другому концу цепочки, с которого начинается любая операция. Они не могли не отдавать себе отчета в том, что случится, если албанский лидер заговорит. Имена шведских подельников станут известны полиции, и все будет кончено.

Поэтому они решили пожертвовать Каной, ведь мертвый, он будет молчать. Они не предполагают, что Пит уже получил доступ ко всей этой информации, вместе с криптокодом и ноутбуком, который лежит у него в рюкзаке.

— Оплошаешь, Хоффман, — к вечеру останешься один-одинешенек. Как управишься, возвращайся, и мы продолжим наш разговор, а жена и дети получат лишь небольшую отсрочку. Потому что мы с тобой все еще далеки от взаимопонимания.

Теперь Пит слышал все тот же монотонный, механический голос. Иллюзии человечности как не бывало.

— И еще, Хоффман. Не вздумай втягивать в это полицию. Один паршивый коп возле дома, где прячется твоя семья, — и все взлетит на воздух, несмотря ни на какие соглашения. У нас это хорошо получается, как ты знаешь.

18.29 (Осталось 3 часа 33 минуты)

— Ты можешь говорить?

— Говори.

— Ты был прав, Гренс.

— О чем ты?

— Оборотень где-то рядом с тобой.

— Я тоже так думал, но теперь понял, что ошибся. Те, кому я всегда доверял, здесь ни при чем.

— Ты сам видел, как я уничтожил свой телефон. Оборвал все контакты. Ты еще предупредил меня тогда. Только ты, Латифи, Зофия и Энди знали мой новый номер. Энди — охранник в моем агентстве, и он был убит час или около того тому назад. Но он ничего им не сказал, в этом я уверен. Зофия единственная, кому я доверяю, и Латифи, как тебе известно, не из болтливых. Честно говоря, Гренс, не думаю, что это ты. Скорее кто-нибудь из твоего ближайшего окружения.

— Что ты сказал? Убит с час или около того тому назад? Что это значит, Хоффман?

— Мне некогда говорить об этом, Гренс. Я вышлю тебе адрес, когда закончим разговор. Позаботься о нем.

— Если ты…

— Они убили моего сотрудника, Гренс. И позвонили на мой новый номер, чтобы сообщить мне об этом! Кому-то стало известно, что я здесь. Вообще, скольких ты посвятил в наше с тобой сотрудничество? Женщина из полиции, которая видела меня на твоей кухне, кто еще? Сколько их, Гренс?

— Успокойся.

— Время истекает, а мы… Я не могу быть спокойным, пока информацию, которой я с тобой делюсь, перехватывает купленный полицейский и передает тем, кто ждет приказа возле дома, где прячутся мои жена и дети. Они пронесли мобильник и документы в камеру Заравича! И теперь ему известно, что он отсидел шесть лет благодаря некоему агенту полиции. Если вы выпустите его сегодня вечером, он узнает имя. Мое имя, Гренс!

18. 34 (Осталось 3 часа 28 минут)

Сначала раздались тяжелые шаги. Потом голос.

Уйе.

Это было одно из немногих албанских слов, которые успел выучить Пит. По дороге из аэропорта к Шкодеру он останавливался на бензозаправке. Две бутылки тепловатой жидкости. С тех пор он постоянно покупал нечто подобное, без чего невозможно было выжить летом в городе со средиземноморским климатом.

Уйе — вода.

Теперь это слово раздавалось под дверью.

Пит бросился к окну. Охранников во дворе не было.

Должно быть, они услышали стук, когда дверца сейфа ударилась о стену.

Внимание Хоффмана отвлекли два телефонных разговора, между тем как привлеченные звуком охранники успели добежать до второго этажа. Первым делом они увидели воду, которая залила пол и просачивалась из щели под дверью.

Сейчас они взломают замок.

Пит Хоффман огляделся — четыре стены превратились в смертельную ловушку.

18.36 (Осталось 3 часа 26 минут)

Вышколенные.

Это слово пронеслось в голове Пита, когда вооруженные охранники вломились в комнату в «башне» и четкими, выверенными движениями прошмыгнули к стене.

Вышколенные — они допустили одну ошибку.

Осматривая изолированное помещение, стены и окно в котором оставались нетронутыми, они ни разу не взглянули вверх.

С поднятыми пистолетами, они приблизились к шкафам вдоль дальней стены, недоумевая, откуда под полками, уставленными посудой и безделушками, могло взяться столько воды, и застыли именно в той позиции, в какой ожидал увидеть их Пит. Теперь ему, лежавшему на животе над пропиленной в потолке дырой, оставалось хорошенько прицелиться и спустить курок.

18.43 (Осталось 3 часа 19 минут)

— Свен? Хермансон? Поставьте чашки и следуйте за мной.

После недолгих поисков Гренс обнаружил их в небольшой комнате для отдыха в конце коридора, с чашками кофе за разбросанными по столу бумагами, кипы которых громоздились на холодильнике и посудомоечной машине. В другой раз Гренс опустился бы на стул с облегчением, оттого что не нужно идти домой и можно провести остаток вечера в компании коллег за работой.

— Быстро, я сказал!

Но на этот раз Гренс даже не замедлил шага, а продолжал идти по коридору, уверенный, что подчиненным будет достаточно его голоса. Вскоре он и в самом деле услышал за спиной знакомые шаги, уверенные и упругие — Марианны и более плавные и быстрые Свена. Если манера переставлять ноги хоть что-то говорит о человеке, Гренс хотел бы знать, как звучат со стороны его собственные.

— В чем дело, Эверт?

— Вопрос жизни и смерти.

Когда Гренс нажал кнопку лифта, Марианна и Свен уже стояли по обе его стороны.

— Разве у нас не всегда так?

— Да, но на этот раз счет идет на часы или даже минуты.

— О чем ты?

— Об информации, которая просочилась в камеру Заравича.

Два лифта, три коридора — и комиссар на восьмом этаже Крунуберга, нетерпеливо переминается с ноги на ногу, пока охранник гремит ключами, отыскивая нужный.

Душко Заравич лежит на койке, уже не во фраке, а в обычной одежде заключенного, и не выглядит особенно удивленным, когда трое полицейских вламываются в его камеру площадью восемь квадратных метров.

— Рановато вроде… какого черта?

— Встать.

— По моим подсчетам, я должен сидеть здесь до десяти часов. Хотя ничего не имею против того, чтобы отправиться домой прямо сейчас. Ты ведь тоже, наверное, планируешь испить пивка сегодня вечером, комиссар?

— Встать, я сказал. Чтобы мы могли обыскать здесь все.

Заравич заухмылялся, между тем как Гренс, Марианна и Свен принялись переворачивать вверх дном то немногое, что можно было перевернуть в камере.

— Ты что-то потерял, комиссар?

— Раздевайся.

— Ммм… Тогда пусть они выйдут… ты и я, комиссар…

— Рубашку, брюки, трусы, носки, тапки… Скидывай с себя все, чтобы я мог посмотреть, и складывай в кучу на полу.

Лукавая ухмылка сменилась грязноватым смешком, когда Заравич обнажил свое бледное тело. Он бросал одежду на пол, подмигивая Хермансон.

— Ну что, такой я вам больше нравлюсь, да? Что скажешь, девушка? Или ты, молчаливый незнакомец? Или престарелый комиссар, что, если ты…

— А ну, становись раком и раздвигай ляжки.

Заравич не впервые оказался за решеткой, поэтому молча пожал плечами и сделал то, о чем его просили.

— Так?

— Можешь одеваться.

— Ты разочарован, комиссар? Похоже, ты все-таки что-то искал. Потому что, если здесь и был какой-нибудь телефон или, к примеру, кипа бумаг, — ну, то, что обычно бывает у людей в камере, — то с полчаса назад я сходил в туалет и потом смыл все вместе со всем этим. С мобильником и бумагами, я имею в виду.

Ни слова не говоря, Гренс отодвинул стоявших у него на пути Марианну и Свена, хлопнул дверью и помчался по коридору в сторону туалета. Он вытащил латексные перчатки, которые всегда носил в кармане рубахи, и, морщась от боли в ноге, лег на живот возле унитаза. Но, сколько ни шарил в трубе, где только мог достать, рука хватала только воду. Мобильник улетучился. А вместе с ним и возможность локализации разговора.

На мгновение комиссар ослеп от ярости, которой ухмыляющийся дьявол ни в коем случае не должен был видеть.

Он крикнул Марианну и Свена, с силой толкнул дверь камеры снаружи, избегая лишний раз глядеть на голого Заравича, и побежал к охраннику.

— У вас есть свободная камера?

— Что?

— Камера… которая на этот момент не занята?

Молодой охранник как будто сомневался, что расслышал правильно.

— Свободная камера, вы сказали?

— Да.

— И зачем она вам?

— Так есть или нет?

Третья дверь на противоположной от Заравича стороне, где еще несколько часов назад сидел суицидальный героинист, после которого еще не успели прибраться. Но Гренс не замечал ни грязи, ни вони, когда, пригласив в камеру Марианну и Свена, плотно закрыл дверь.

— Так кто из вас?

Свен и Марианна переглянулись и посмотрели на шефа.

— Что, Эверт?

— Кто, черт возьми! У нас с Хоффманом опять утечка! И это может быть только кто-то из вас! Кто?

Они поняли. «Оборотень» кто-то из своих, кто все время рядом с Гренсом. Других объяснений здесь не нужно.

Эверт Гренс имел привычку срывать гнев на предметах мебели. Все лучше, чем бить людей. Сверкающая стальная койка из отдела судмедэкспертизы в Сольне звенела, как колокольчик, — печально, как только и могла звенеть койка, на которой резали мертвецов ради информации для следствия. А шаткий ночной столик Гренса в его кабинете всегда глухо стучал, мягко врезаясь в диван с вельветовой обивкой.

Здесь же не было ни столов, ни коек, поэтому Гренс стукнул кулаком в стену. И этот удар не имел никаких последствий, если не считать крови, проступившей на костяшках пальцев и оставившей на белой бетонной стене розоватый след.

— Эверт, дорогой, успокойся.

— Успокоиться, Хермансон? Я работал здесь больше сорока лет! Скоро пенсия, и до сих пор меня ни разу — ни разу! — не водили за нос мои же коллеги.

Гренс никому не доверял, в этом они с Хоффманом были похожи. Они даже как-то говорили о том, что жизнь научила их выбирать время от времени, кому можно довериться. Но еще один урок, которого Хоффман еще не получил, а Гренс уже усвоил, состоял в том, что даже тот, кого ты выбрал, может в конце концов предать.

— Отвечайте!

И это было то, что случилось с комиссаром.

— Кто из вас?

Марианна Хермансон было попятилась, но теперь подошла и встала рядом с Гренсом. Просто она ужасно не любила, когда ее запугивают.

— Еще раз предупреждаю тебя, Эверт, чем могут обернуться твои сомнения относительно меня. Я уже говорила, что это равносильно тому, что меня потерять. Ты или веришь мне, или нет. Но ты меня не слушал! Ты продолжал сыпать обвинениями не только в мой адрес, но и Свена, и Вильсона. И вот теперь снова взялся за свое. Понимаю, что это особое расследование — слишком много личного и буря эмоций. Я даже рада, что ты наконец хоть что-то почувствовал. Но Эверт, теперь ты теряешь даже не меня, ты теряешь самого себя.

— Ты искажаешь картину, Марианна.

— Что?

Гренс больше не кричал.

Холодный тон резал по живому, но руки не тряслись, и взгляд налился ледяным спокойствием.

— Я попросил проследить за тобой. Ты лгала, отмечала в журнале встречи, которых не проводила. Посещала места, где тебя не должно было быть.

— Что ты сказал, Эверт? Ты попросил проследить за мной? Но кто…

Марианна проглотила конец фразы, заметив движение Свена.

Его лицо приняло смущенное выражение.

Стыд — Хермансон сразу его узнала.

— Ты?..

Свен опустил глаза в пол.

— Ты, Свен? Так это ты…

— Да. Эверт попросил меня.

В камере сразу стало тесно, — от бушевавших страстей.

Ярость Марианны схлестнулась с яростью Гренса.

— Эверт?

— Да?

— Это наше с тобой последнее расследование.

— Прости, не понял.

— После десяти лет совместной работы ты все еще не научился мне доверять.

— Люди идут на что угодно, когда их к тому принуждают, Хермансон. Взять того же Хоффмана… Тебе кто-нибудь угрожал? Если это так, я все пойму, и мы попробуем решить эту проблему вместе. При условии, конечно, что ты…

— Эверт, да, это я.

— Что?

— Ты прав, это была я.

Тут Свен оторвал взгляд от пола, а Гренс еще раз стукнул кулаком в стену.

— Ты, Марианна?

— Да, и это у меня роман с Вильсоном.

В камере нависла тишина.

Мертвая.

Несмотря на то, что все трое тяжело дышали.

— Я не понял… ты и Вильсон?

— Да.

— И это ты и он…

— Да.

В этой камере, как и в остальных, возле койки стояла вмурованная в пол табуретка. Возле нее Гренс и опустился на пол. Сник.

— Так… так вот что стояло за твоей ложью, фальшивыми записями в журнале и странными прогулками?

— Да.

Теперь уже не только кулак и костяшки пальцев, Гренс был готов всем своим телом броситься на стену, но его удержали.

Уфф… — именно так это ощущалось.

— Ну, я бы сказал… это просто замечательно, Хермансон! Что ты кого-то наконец себе нашла, я имею в виду. Рад за тебя и за Вильсона. С другой стороны, Марианна, он же твой непосредственный начальник. Как же так? И вы работаете в одном и том же отделении. Теперь один из вас должен уйти, таковы правила. Или вы об этом не знали?

— Думаешь, это между нами не обсуждалось?

Вмурованная в пол табуретка была жесткой и холодной. Кроме того, комиссар не мог как следует к ней прислониться, поэтому вскоре спина стала болеть. Но Гренс все еще не находил в себе силы подняться. Он попросил Марианну и Свена выйти из камеры и подождать его возле вахты и остался наедине со своими мыслями.

Так что там говорила Хермансон? Что это их последнее совместное расследование. А ведь она, в отличие от самого Гренса, никогда не бросала слов на ветер.

У комиссара никого не было, кроме этих двоих, лучших его напарников и лучших друзей. И он уже знал, как оно ощущается, время. Скоро истечет отведенный срок, и он уже ничего не сможет сделать для Хоффмана. Отчаяние, безысходность — вот чем грозило комиссару расставание с Хермансон. И он ненавидел себя за эту чертову сентиментальность с тех самых пор, как из его жизни исчезла Анни.

19.15 (Осталось 2 часа 47 минут)

Вот здесь, в самом верху средней части…

Знакомый металлический щелчок — и стена поползла вверх.

Пит Хоффман вышел из пропахшей маслом котельной в подвале белой виллы в плесневелый воздух туннеля длиной семьдесят пять метров. Перед уходом из «башни» он снова открыл потайную комнату за книжным шкафом, чтобы затащить туда тела двух охранников. Пусть лежат, пока запах тления не въестся намертво в потолок и стены.

Потом спустился в подвал, все еще опасаясь, что грохот от удара дверцы сейфа о стену привлечет кого-нибудь еще. И только где-то посредине туннеля пришло осознание того, что он почти ушел из этого места, и страх окончательно отпустил.

Теперь его мысли занимал другой человек, о котором Хоффман до сих пор думал, что видел его в первый и последний раз. Потому что, когда Латифи сообщил об отъезде Хамида Каны с телохранителями, Пит посчитал, что ему нет никакого дела до того, где главарь контрабандистов будет находиться в дальнейшем. В этом Пит был убежден, когда наполнял водой сейф и доставал из него дешифратор. Их с Каной пути никогда не должны были пересечься. Но теперь Пит думал иначе.

Шведский филиал организации, опасаясь разоблачения, приговорил своего албанского шефа к смерти. Ради этого они даже отсрочили казнь его, Хоффмана, семьи. Благо, теперь у них был не только адрес Каны, но и потенциальный исполнитель приговора.

Секретный туннель закончился. Пит подошел к выходу, который пару часов назад был входом. Нажал на кирпич снизу слева — и вмурованная дверь появилась, словно по мановению волшебной палочки. Согласно последнему сообщению Латифи, хозяева этого дома все еще были в отъезде. Хоффман пересек подвал и по лестнице поднялся на кухню и в прихожую с выбитым окном. Посмотрел на часы — времени на определение местонахождения Хамида Каны не было.

19.33 (Осталось 2 часа 29 минут)

Латифи должен был слышать выстрелы. Убийство албанских граждан, пусть даже и на службе мафии, — как добросовестный полицейский, он не мог закрыть на это глаза. Но Латифи молчал, воздерживался от вопросов на эту тему, когда Пит, усаживаясь в машину, объявлял, что информация, ради которой он сюда приехал, теперь у него в руках. Словно, как напарник Хоффмана, чувствовал себя связанным каким-то негласным соглашением. Он мог себе позволить это, пока албанская полиция ни о чем не знала.

— Теперь куда? В аэропорт?

Для Латифи ответ был очевиден. Хоффман же выглядел подавленным, несмотря на успех операции.

— Ты ведь управился, похоже…

Но шведский напарник будто все еще кого-то преследовал.

— Осталось еще кое-что.

— Что?

— Один вопрос, который я должен задать Кане.

— Но ты, кажется, сказал, что получил всю информацию, ради которой приехал?

— Это другой вопрос. Ответа на него нет в ноутбуке.

— И… о чем он?

— Не могу сказать. Это между мной и Каной.

Латифи медлил, косился на Хоффмана, словно пытался разглядеть его насквозь.

— То есть то, что ты только что сказал, означает, что в аэропорт ты не поедешь?

— То, что я сказал, означает, что я хотел бы получить от тебя адрес дома, где Кана предположительно находится.

Латифи потянулся большим телом, провел рукой по угловатому лицу. Он сомневался, оценивал, взвешивал свои ощущения и очевидные последствия действий.

— Адреса ты от меня не получишь.

— Латифи, какого черта…

— Но я могу тебя туда отвезти.

Хоффман кивнул, поблагодарил. И, конечно, разглядел скрытые намерения умного полицейского. Сопровождать, быть на месте, чтобы при случае предупредить, хотя бы минимизировать, возможные жертвы.

Албанец завел мотор и развернул машину в направлении из города.

— Хамид Кана один из самых жестоких мафиози, с какими я только имел дело. А ведь они, что ни говори, мой хлеб. При этом, как я уже говорил, мне ни разу не удавалось упечь его за решетку. То есть арестовать его я могу в любой момент, но давно убедился в бессмысленности этой затеи. Все равно Кана выйдет на свободу раньше, чем я успею взяться за него всерьез.

Было еще светло, но намечались первые признаки приближения сумерек, когда машина выехала из города и по большому шоссе взяла курс на восток.

— Я не только знаю, что Кана зарабатывает на жизнь продажей излишков албанского оружия, я могу доказать это. И в нормальной стране моих доказательств с избытком хватило бы и на задержание, и на обвинительный приговор, но только не в нашей. Кроме того, мне известно, что женщина, у которой Кана сейчас гостит и к которой мы едем, по документам числится владелицей дома, где ты только что был.

— Та самая женщина?

— Она.

— Любовница и прикрытие одновременно?

— Любовница, да, но вряд ли прикрытие. Уверен, что бизнес у них общий. Веса Лилай, сорока семи лет. Чиста как стеклышко, в наших базах на ней нет даже штрафов за неправильную парковку. Но это только на первый взгляд. Она связана с мафией на другом, более глубоком плане. Брат Весы Лилай в свое время подмял под себя албанскую часть «балканского маршрута» — того самого, по которому оружие до сих пор поставляется в Северную Европу. Но потом его убили — обыкновенные гангстерские разборки, если моя информация верна. И дело было в Швеции, да… там, откуда ты приехал, Ларсон. Погиб не только он сам, но и жена, и дети. Так мне сообщили, по крайней мере. С тех пор прошло… да, лет двадцать, наверное… Убийство целой семьи, в Швеции, — как полицейский, ты должен был слышать об этом.

— Как его звали, брата?

— Мирза. Мирза Лилай.

Но Пит Хоффман ничего не слышал ни о Мирзе, ни о Весе Лилай. Наверное, потому, что не был полицейским. Он задался вопросом, слышал ли что-нибудь об этом Гренс. Об убийстве, о котором только что рассказал Латифи. Пит решил, что обязательно расспросит об этом комиссара, когда все закончится.

— Нет, к сожалению, двадцать лет тому назад я еще не служил в полиции.

— Мирза Лилай, — и это уже проверенная информация, были в Шкодере и до меня честные полицейские — признанный лидер контрабандистов вплоть до самой смерти. Потом его сменил Король Золтан, которого тоже убили. Но если первый пал жертвой обыкновенной гангстерской войны, — мы до сих пор склонны так думать, хотя тому нет прямых доказательств, — то после второго наступило двоевластие. Если, конечно, моя информация верна, а она редко бывает ложной. Хамид Кана и Веса Лилай. Он, насколько я могу судить, больше занимается экспортом. Она — импортом.

Сумерки сгустились. Медленно, но верно ночь вытесняла день. Световые кегли фар ощупывали дорогу, которая становилась все более узкой, ухабистой и извилистой.

— В бардачке атлас карманного формата. Если откроешь его, Ларсон, на седьмой странице найдешь особняк, куда мы едем. Я обвел его кружком.

Порывшись в бардачке, Хоффман и в самом деле обнаружил потертый атлас масштаба 1:50 000, который Латифи, похоже, использовал с первого дня службы в полиции. Это был его личный гид по криминальной Албании. Каждая страница была испещрена разноцветными стрелками, которые показывали на дома и улицы, и комментариями, которые невозможно было прочитать.

Обведенная кружком вилла на седьмой странице находилась на отшибе, в самом конце горной дороги. Ближайшие соседи Весы Лилай, если верить атласу, проживали двумя километрами ближе.

И Хоффман должен был проникнуть туда один.

Он покосился на албанского полицейского. Заводить дискуссию о том, что последние километры он хотел бы проехать без него, было бесполезно. Может, оставить Латифи в машине, просто вырубить на время и самому сесть за руль? Тоже не вариант. Албанец производил впечатление порядочного человека, да и борьба, пусть даже и успешная, стоила бы Хоффману времени, которого у него не было.

— Можешь остановить там?

Теперь, когда в руках у Хоффмана была карта, стоило попробовать другой вариант.

— На бензозаправке, я имел в виду.

— Сейчас?

— Мне нужно в туалет.

Латифи, не замедляясь, недоверчиво покосился на Хоффмана.

— Ты ведь так спешил?

— Мне не нравится облегчаться в туннеле или искать туалет в доме, который я возьму штурмом. Предпочитаю другие варианты.

Когда проехали бензозаправку, Латифи снова испытующе посмотрел на пассажира. Через пару сотен метров он притормозил, развернулся и поехал обратно. Припарковался между двумя другими машинами, с обзором на стеклянную стену кафетерия.

— Я куплю себе кофе. Тебе взять, Ларсон?

По периметру площадки шли освещенные залы со столиками, наполовину заполненные гостями, и игровой салон, где не было ни одного свободного места. Место встреч, вынесенное на безлюдную равнину, возможно, единственное, где компания друзей могла провести этот вечер буднего дня.

Много людей — много машин. Последнее было на руку Хоффману.

— Хорошо, возьми и мне. Спасибо.

Хоффман улыбнулся Латифи. Просто потому, что так легче было вынести собственную ложь.

— Охотно выпью, но только после того, как отолью.

Это было то, чего Хоффман не собирался делать, — ни пить кофе, ни возвращаться.

Он посмотрел на металлические щиты, на которых стрелками разъяснялось, что туалеты можно найти в конце здания. Открыл дверь на мужскую половину. В нос ударил запах мочи. Справа был желоб, который очень давно не чистился. Слева три кабинки с грязными унитазами.

Убедившись, что он здесь один, Пит начал действовать.

Для начала отсоединил накладной живот. Потом покрутил пальцы на правой руке, пока ваккумная капсула не ослабла и протезы не соскользнули. Выковырял съемные складки над глазами, оторвал кривой нос с увеличенными ноздрями и чуть больший кусочек силикона, соединявший обвисшие щеки с таким же подбородком.

Сорвал усы, взъерошил аккуратно причесанные волосы, расстегнул рубашку и ножом обрезал обе штанины чуть повыше колена.

Все, кроме протезов, выбросил в мусорную корзину.

Этот мужчина в шортах и футболке был значительно моложе и спортивнее того, который вошел в туалет несколько минут назад, хотя и не так хорошо одет. Он вошел в кафетерий с противоположной фасаду стороны и сел за свободный столик.

Отсюда можно было видеть Латифи в машине с пластиковой чашкой кофе, напрасно дожидавшегося шведского коллегу. Пит Хоффман накрыл ладонью лежавшую на столе зажигалку, подвинул ее к себе, резко поднялся и направился все к той же задней двери. За кафетерием была автомастерская, совмещающая функции мойки и обслуживающая одну машину зараз. Хоффман прошмыгнул к верстаку, оглядел аккуратный ряд инструментов на вбитых в стенку крюках. Выбрал отвертку, гаечный ключ и кусочек листового металла, не толще бритвенного лезвия.

Потом, обойдя территорию бензозаправки по широкой дуге, обнаружил за деревьями еще одну парковку — для тех, кто решил остановиться здесь на более долгий срок, чем посещение туалета.

Операция по угону автомобиля перенесла Пита в прошлое, в его первый приезд в эту страну, потому что в Албании простой народ до сих пор ездил на «Мерседесах» старых моделей. Убитые, с более чем двадцатью тысячами миль пробега, они не были оснащены современной техникой, которая могла бы усложнить вору задачу. Пит огляделся, чтобы убедиться, что за ним не следят, лег спиной на теплый гравий и, отталкиваясь ногами, подлез под одну из четырех подходящих для его цели машин. Перерезал кабель, подсоединенный к сигнальному рожку, вылез, воткнул отвертку в замок на крышке бака и поворачивал ее до тех пор, пока не сбил давление настолько, что все дверцы разблокировались.

Сел на водительское сиденье, щелкнул зажигалкой и поднес к огню кусочек листового железа. Нагрев до нужной степени, сунул краешек в замок зажигания. Повертел — высунул. С каждым разом железо все глубже входило в замок. Пит достал свою связку ключей, выбрал пару на глаз. Эти машины не имели пластиковых штифтов, поэтому к ним подходили многие ключи.

Пит включил фары, чтобы не вызывать подозрений. Перед тем как повернуть на проселочную дорогу, мельком увидел Латифи, все так же сидевшего в машине с кофе, который начинал остывать.

20. 36 (Остался 1 час 26 минут)

Последние лучи солнца еще просачивались между горами на фоне черного неба. Еще немного — и весь ландшафт станет таким же беспросветным и пустынным. Пит Хоффман вел подержанный «Мерседес» так быстро, насколько мог решиться. Карта существовала только в его памяти, и он сосредоточился, чтобы не пропустить нужный поворот, потому что времени плутать не оставалось. Итак, седьмая развилка справа. После нее третья слева, пока еще асфальт. Последние полмили пришлось петлять по гравию, да еще в полной темноте.

Пит проезжал особняк ближайшего соседа Хамида Каны, и как только включил фары, зазвонил мобильник. Латифи.

Хоффман не ответил. Звонок повторился, он проигнорировал его вторично. Потом гневное СМС.

Где ты, черт тебя дери!

Метров за двести до цели Пит выключил мотор и пошел пешком. Медленно прогуливался вдоль забора, убежденный, что внешнего наблюдения нет. Если городской особняк был защищен спиралью колючей проволоки, то здесь Пита встречала изящная чугунная ограда с белыми колоннами и пышной растительностью.

Он перелез через нее и спрыгнул во двор.

Земля была сухая. Пит шел наугад, без фонарика, нога несколько раз застревала в трещинах. Спотыкался о корни высохших на солнце кустарников. Оборачиваясь, видел огни в темной долине — большие хутора с виноградниками и плантациями олив.

Проверил время — оставалось около часа.

До смерти Зофии, Хюго, Расмуса, Луизы.

Или Хамида Каны, с которым Пит ни разу не встречался, не разговаривал. Албанского оружейного контрабандиста, приговоренного его же подельниками.

21.08. (Осталось 54 минуты)

Пит пробирался шаг за шагом, пригнувшись. На последних метрах между гаражом и площадкой с тремя большими автомобилями и журчащим фонтаном рванул вперед. Залег в рощице из пяти молодых апельсиновых деревьев в пятидесяти метрах от фронтона, с обзором на освещенную изнутри гостиную.

Там было четыре человека. Не больше, теперь Пит в этом не сомневался. Хамида Кану с бокалом в руке и в рубахе с закатанными рукавами он узнал сразу. Его пиджак висел на спинке стула. Напротив сидела женщина, тоже с бокалом. Та самая, которая, согласно имеющейся у Латифи информации, владела и этим домом, и двухэтажной белой виллой и вместе с Каной управляла нелегальной торговлей. Веса Лилай. Красивое имя для красивой женщины средних лет, которая сейчас смеялась, жестикулировала и, похоже, была счастлива, может, даже влюб- лена.

Кроме этих двоих в прихожей стояли, опершись на шкафы, два охранника, в рубашках и костюмах. Слишком элегантные для людей этой профессии, особенно на Балканах.

Пит Хоффман ждал, сам не знал чего.

Каких-нибудь изменений. Того, что кто-то выйдет в туалет или отправится за новой порцией вина, бросив Кану одного в просторной комнате. Или удалятся охранники, оставив его незащищенным.

Двадцать минут — ровно столько он мог за ними наблюдать.

Потом нужно было действовать, невзирая на риск.

21.31. (Осталась 31 минута)

Время шло, ничего не менялось.

Пит должен был принять решение.

Стрелять прямо отсюда — почему бы и нет? Кана представлял собой идеальную мишень. Но, принимая в расчет охранников, в отличие от Пита прекрасно ориентировавшихся в доме и на прилегающей территории, имело смысл приблизиться, может, даже войти в дом, чтобы получилось наверняка.

Пит медленно переставил ногу. Окутанный темнотой, достиг небольшого штакетника по обе стороны до входа, когда в глаза ударил яркий свет. Сам того не подозревая, Пит миновал сенсорный датчик, и фонари у крыльца и на дорожке включились все разом. Кана и Лилай поставили бокалы и разом оглянулись в сторону двора.

Далее все произошло быстро.

Через окно в прихожей Пит открыл огонь по охранникам, которые не были готовы к нападению и, безоружные, побежали к выходу.

Следующая пуля, пробив окно в гостиной, угодила Кане в грудь. Веса Лилай тоже упала, и Пит Хоффман вбежал в дом.

21.40 (Осталось 22 минуты)

Велев женщине на полу лежать тихо, Пит Хоффман сфотографировал убитого мужчину рядом с ней. Это был один из тех неправдоподобных моментов, о которых комиссар Гренс говорил, что нужно отойти на шаг, чтобы поверить в их реальность. Пит сделал много снимков. Подносил мобильник к мертвым глазам, задирал рубашку на простреленной груди и щелкал прямо в черное пулевое отверстие. Последний кадр — струйка темной, еще не успевшей застыть крови. Пит отправил снимки на номер, с которого звонил обладатель искаженного го- лоса.

Проверил часы — успел.

Заравич должен был освободиться с минуты на минуту, все еще не зная о том, где прячется семья Пита.

Ноги налились свинцом, руки повисли вдоль тела. Хоффман обессилел, его мучила жажда. Он выдержал эту гонку со временем и теперь хотел одного — лечь на пол между мертвецом и рыдающей женщиной. Свернуться калачиком. Уснуть и проснуться в постели рядом с Зофией, в доме, которого больше не существовало.

Вот завибрировал мобильник — сообщение о том, что фотографии доставлены.

Или нет, другое.

Сообщение с красным восклицательным знаком означало, что ничего не может быть доставлено.

Черт, черт…

Нет связи. Нет сигнала.

Пит обежал спальню, кабинет, кухню, холл, комнату для гостей — ничего. Кроме «вай-фая», для которого нужен пароль.

Он вернулся к женщине, которая вела себя в точности так, как ей приказали.

— Пароль! Пароль к твоей Сети!

Она посмотрела на него и ничего не ответила.

— Говори! Я знаю, что ты понимаешь по-английски.

Веса Лилай продолжала молчать. Пит выстрелил ей в голень — наименее опасное ранение.

— Говори!

Она покачала головой. Следующая пуля пришлась в левую руку.

— …стреляй. От меня ты ничего не услышишь.

И посмотрела на Пита так, что тот понял — надо искать другой выход.

Он еще раз пробежал все комнаты. Опустошил гардероб, переворошил ящики письменного стола. Открыл в прихожей похожий на кладовку шкаф и — вот он. Роутер, на самой верхней полке. Пароли часто пишут на дне подставки — фабричный код прописными и строчными буквами, вперемежку с цифрами и другими знаками.

Пит поднял прямоугольный черный аппарат, перевернул.

Он был там.

Zfqbgs3dwv

Отыскал локальную сеть, ввел пароль.

Ждал.

Ждал.

И — получилось!

Ура!

Связь была восстановлена, и снимки мертвеца еще раз отправились по нужному адресу.

Далее предстояло самое трудное — дождаться сигнала.

Пит считал секунды, потом принялся бродить по дому. Переворачивал поленья в камине. Провел рукой по дивану, цвет которого напоминал о креслах в доме его бабушки с дедушкой по материнской линии. Пригнувшись, прошел под люстрой и остановился возле книжного шкафа, где стояло лишь несколько книг, зато множество фотографий в золоченых рамках. Пит взял ту, которая оказалась ближе. Владелица виллы, Веса Лилай.

Пит узнал ее сразу, хотя на снимке она была ребенком. Нарядная, позировала перед камерой в студии. На следующей фотографии она с диадемой в волосах сидела в дорогом ресторане, быть может, в компании старшего брата и родителей, с бокалом в поднятой руке.

Сейчас эта женщина лежала на полу, с простреленной рукой и ногой, и обнимала труп любимого человека.

Пит Хоффман поставил на место фотографии из прошлого, которое лучше всего смотрится в золоченых рамках, еще раз прошелся по комнатам и собирался выйти во двор, чтобы еще раз отправить свои снимки, когда наконец услышал слабое жужжание.

Поспешил к мобильнику на столе. Схватил, не решаясь нажать на значок «Сообщения».

Успел ли он отправить фотографии мертвеца?

Успели ли они поступить на мобильник в Стокгольме?

И что, если он все-таки опоздал…

21.56 (Осталось шесть минут)

И тут он впервые зарыдал.

Не так, как женщина на полу, потерявшая любимого человека.

Это были жалкие всхлипы. Как и те, которые перешли в ярость в тот момент, когда, взвесив игрушку Расмуса на ладони, Пит понял, что держит вот-вот готовую взорваться гранату. Те самые всхлипы, которые вылились в страх, когда Хюго узнал отца в его новом облике и обнял — слишком крепко. После таких объятий в горле застревает комок, который потом проскальзывает куда-то в желудок.

Но на этот раз эти всхлипывания означали облегчение. Картинки наконец были доставлены по адресу. Пит выполнил задание и предоставил тому доказательства, а значит, Зофия и дети еще некоторое время пробудут в безопасности.

Часть седьмая

Пит побежал по сухой земле, перелез через ограду и сел в угнанный автомобиль. Назад — в ночной Шкодер, а утром в аэропорт и домой. Много километров спустя, в начале долины, где дома стояли теснее, а людей, возвращавшихся домой, чтобы лечь в постель, стало больше, темноту прорезал свет фар. Навстречу Питу мчал автомобиль. Оба водителя притормозили, чтобы не задеть друг друга на узкой дороге, и на какой-то короткий миг обменялись взглядами через опущенные стекла. Хоффман и Латифи. Не дождавшись шведского коллегу из туалета, албанский полицейский понял, что тот решил его обмануть и продолжить путь в одиночестве. Теперь Латифи спешил в особняк в самом конце дороги, чтобы предупредить очередное убийство. Еще совсем немного — и он увидит, что опоздал.

Пит Хоффман увеличил скорость, не чувствуя, как машину шатает из стороны в сторону на ухабистой дороге, как она проваливается в ямы и проскальзывает на узких крутых поворотах. Он летел как на крыльях, потому что управился и был свободен. Но ему захотелось услышать слова, подтверждающие со стороны это его ощущение, и Пит впервые набрал номер, с которого ему звонил искаженный голос.

— Да?

— Вы мне так и не ответили.

— Не ответил? На что?

— Я посылал вам снимки, доказательства того, что выполнил ваше поручение.

— Снимки получили, но поздно.

Пита пробрал ледяной холод. Словно гигантская сосулька вошла в голову и достигла сердца.

— Снимки были отправлены в двадцать один пятьдесят шесть, с запасом в шесть минут. В моем телефоне сохранилось подтверждение.

Конец фразы провалился в паузу — короткую, готовую разрядиться взрывом.

Хоффман ждал, пока сосулька входила все глубже. Наконец искаженный голос вернулся в трубку:

— На мой мобильник они поступили в двадцать два часа семь минут — с пятиминутным опозданием. И это значит, что Заравич, которого только что освободили после трехдневного ареста, не только успел встретиться со своим адвокатом, но и получить адрес, по которому прячется твоя семья. Ты уже понял, куда он спешит, пока мы с тобой здесь разговариваем.

— Поезжай туда! Немедленно!

Пит Хоффман кричал в микрофон.

— Заравич уже едет к ним!

Эверт Гренс понял не сразу:

— Ты можешь говорить тише? Этот телефон… я не уверен…

— Атласвеген, 41. Сикла. Первый этаж с левой стороны. Там Зофия и мальчики и… Гренс, поторопись!

Когда Гренс бегал в последний раз? Несколько лет тому назад, когда парень, научившийся доверять ему, был найден мертвым в общежитии для беженцев. И теперь, как тогда, комиссар с простреленным бедром несся вперед, позабыв о старой ране, и даже не прихрамы- вал.

На этот раз он не просто пытался, он бежал по-настоящему.

Свен Сундквист и Марианна Хермансон держались на шаг впереди — по коридорам, вниз по лестнице, к машине, припаркованной на Кунгсхольмсгатан.

Еще один долгий день взаперти в чужой квартире.

И все потому, что они должны прятаться. Потому что папа, который исчез, и пистолеты под мойкой, и мама, растворившая сим-карту в ацетоне на дне кастрюли, — все это означает опасность. Но никакой опасности не ощущается. Хюго сидит на углу кухонного стола перед окном, за которым ничего не происходит.

За полчаса он насчитал четыре машины на парковке, девять человек, возвращавшихся домой, и двух собак, помочившихся у одного и того же фонаря. И все-таки это было больше, чем вчера, когда за такое же время было только семь человек и одна собака.

Четыре машины и девять человек.

Если не считать тех, кто сидит в том большом черном автомобиле.

Том самом, который остановился на другой стороне улицы. Из него так никто и не вышел. А ведь там их по крайней мере двое, если никого нет на заднем сиденье.

— Что ты делаешь?

Мама. Он и не заметил, как она подошла. Она вообще хорошо умеет подкрадываться. И так приятно гладит по голове.

— Ничего. Просто смотрю.

— Пора спать, Хюго.

— Зачем? Завтра ведь все равно будет нечего делать.

— Затем, что… нужно соблюдать распорядок дня. Только так и можно сделать все это хоть немного похожим на нормальную жизнь.

Но Хюго продолжает сидеть. Если те двое выйдут из черной машины, на сегодняшний день людей будет одиннадцать.

Рекорд.

— Там ведь кто-то сидит, правда, мама? В том черном «БМВ», видишь?

— Где?

— Там.

Хюго показывает. Мама смотрит на него.

— Мне кажется, они такие же, как твой папа… из охранного агентства, я имею в виду. Папа поручил им присматривать за нами время от времени, чтобы быть уверенным, что у нас все хорошо.

Мама гладит Хюго по щеке. Какие же у нее ласковые руки!

— Еще пять минут, Хюго, а потом ты идешь чистить зубы. Договорились?

— Договорились.

Там, под деревьями, где дорога поворачивает.

Какая удача!

Еще одна собака, вчера ее не было. Итого три собаки.

И десять человек, если с тетей, которая держит собаку на поводке. Эта тетя похожа на бабушку, какой ее помнит Хюго.

Потом все снова стихает. Ничего, кроме птицы или кошки, которую, наверное, тоже можно было бы посчитать.

И в этот момент Хюго замечает нечто странное. Те двое, про которых мама сказала, что их прислал папа, сидят в шапках. В такую-то жару? Наконец они выходят из машины. Не успевает Хюго обрадоваться, — потому что с этими двумя у него уже даже не десять, а двенадцать человек — новый рекорд! — как они надвигают шапки на лица. И в таком виде — в черных масках — идут прямиком к их подъезду.

Прямо на него.

— Мама! Мама!

Хюго закричал изо всех сил, но мама двигалась медленно, она не понимала.

— Быстрее, мама!

Наконец она подошла, и Хюго не потребовалось ничего объяснять. Потому что мама увидела то, о чем он уже знал, и поняла то, что Хюго успел понять раньше нее. Двое мужчин в черных масках направлялись в их квартиру. И это не были охранники из папиного бюро. Эти люди несли смерть.

— Прочь от окна!

Мама больно схватила Хюго за руку, она никогда не делала ничего подобного. Но Хюго понял мать и следом за ней побежал к Расмусу, который в кровати играл в компьютерный футбол с пультом дистанционного управления на животе, и к Луизе, как будто в недобрых предчувствиях беспокойно вздыхающей во сне.

— Нужно запереть внутреннюю защитную дверь!

— Оставайся здесь, Хюго. У нас нет на это времени.

— Мы должны запереть ее, мама.

— Оставайся здесь, я сказала! Здесь, возле меня! И будем молчать.

До первого этажа всего какая-нибудь половина лестничного пролета. Семь шагов, Хюго считал. Именно поэтому отсюда было слышно всех, кто приходил и уходил. Хюго не понимал, как те, кто жил здесь до них, это выдерживали. Но теперь это было кстати. Входная дверь открылась и захлопнулась. Две пары ног уверенно зашагали к двери, а потом все стихло.

Мама потащила Хюго за собой в большую кровать. Она хотела, чтобы все лежали рядом. Даже Расмус почувствовал, что все серьезно, замер и даже не задавал вопросов. Хюго не мог припомнить, когда еще младший брат был таким неподвижным и молчаливым одновре- менно.

Потом снаружи забарабанили в дверь и стали ломать ее на части. Оставалась минута, может, меньше. Но Хюго знал кое-что, чего не знали ни мама, ни тем более люди в масках.

— Здесь есть запасной выход.

— Лежи, Хюго… Здесь, у меня под рукой.

— Тайный ход, говорю. Тот, о котором тебе говорил папа. Быстрей, мама.

Хюго поднялся и открыл гардероб, в паре шагов от кровати.

— Послушай, Хюго, я…

— Смотри сюда, мама.

Хюго опустился на колени рядом с открытым гардеробом и обшаривал рукой дно в поисках маленькой рукоятки, которая должна была торчать за дверной рамой. И он нашел ее, именно там, где рассчитывал.

— Здесь дно, как люк, мама.

Хюго потянул за рукоятку. Дно задвигалось и потянулось вслед за его рукой вверх. Хюго поднял его так, чтобы мама ее видела — большую круглую дыру.

И она стала входом в подвал и бомбоубежище, когда Хюго, перегнувшись через край, убрал гипсокартон.

В прихожей что-то загрохотало.

Еще один, больший кусок отлетел от двери.

Еще немного — и черные маски проникнут в квар- тиру.

— Я прыгну, мама, здесь невысоко. Ты подашь мне Расмуса, а потом…

— Прыгай, Хюго, прыгай.

Мама выглядела огорченной, когда говорила это, но уже не сомневалась.

Хюго полез в дыру. Ухватился за деревянные планки — основу крыши подвала. Повис и, насколько это получилось, выпрямил руки. Разжал пальцы — приземление получилось идеальным. Хюго посмотрел вверх на Расмуса, который был младше, меньше, но плотнее. Полноватый Расмус приземлился ничуть не хуже, Хюго почти не пришлось его поддерживать.

— Слушай, мама. Здесь есть железная стремянка. Я подтащу ее, влезу и приму Луизу. Наклонись сюда, мама. Давай…

Ее маленький мальчик. Такой взрослый, умный.

Зофия склонилась над дырой в полу, опустила в нее Луизу. Вытянулась каждой жилкой и, когда Хюго дотянулся до ноги девочки, разжала пальцы.

Луиза, похоже, так и не поняла, что ее передали с рук на руки. Хюго балансировал на стремянке, ни на секунду не теряя контроля над младшей сестрой.

— Теперь ты, мама.

Но в тот момент раздался грохот, как от выстрела, и дверь в прихожей упала. Зофия только и успела вернуть на место кусок картона, закрыть гардероб и обернуться. Они стояли перед ней.

— Мы слышали детские голоса.

Они отрезали ей путь, встали между неприбранной кроватью и закрытым гардеробом. Оба были крупнее Пита, напористые и в то же время сдержанные, с пистолетами неизвестной ей марки. Черные маски делали их глаза холодными и пронзительными, как у лесных хищ- ников.

— Голоса мальчиков. Ваших мальчиков.

Этот момент Зофия часто себе представляла. И не потому, что хотела испытать боль или отчаяние — и то и другое не раз выпадало на долю ее мужа. Похоже, тем самым она себя готовила. Как будто с самого начала знала, что жизнь, которую она себе выбрала, в конечном итоге приведет ее в эту точку.

— Когда-то давно я был знаком с твоим мужем и случайно узнал, что у вас даже не один, а два сына. Я имею в виду тех, которые только что говорили.

Но теперь, когда все наконец случилось и ее фантазии стали реальностью, Зофия совсем не чувствовала того, что ожидала. Ее даже не трясло. Дыхание не участилось. Похоже, она совсем их не боялась.

— Молчишь? Это не проблема. Мы найдем детей, вытащим из-под кровати, заглянем за полки. А потом сделаем, что должны. Только вот за лишние усилия придется заплатить.

Потому что страх всегда связан с блужданиями, сомнениями. А она не сомневалась. Зофия знала, что ей делать, и уже делала это. Спасать детей была ее единственная задача. Каждой мыслью, каждой напряженной мышцей обнимала она Хюго, Расмуса, Луизу. Поэтому и не рухнула на пол, не имея сил устоять на ногах, не закричала, когда что-то давящее в груди искало выхода наружу. Не плакала и не умоляла, не желая уступать дьяволам в масках ничего из того, что принадлежало только ей.

И пока она держалась за все это, никакого страха не было и не могло быть.

— Только на этот раз дело не только в усилиях, фру Хоффман. Здесь личное, у меня ведь тоже был сын, который умер, так и не простившись со мной. И это заслуга вашего мужа.

Тот, который говорил, стоял перед Зофией с пистолетом наготове и не спускал с нее глаз хищника. Остальные рыскали из комнаты в комнату. Открывали шкафы, переворачивали мебель. Зофию попросили посторониться, надо было открыть гардероб. Она не двинулась с места.

Тогда тот, который говорил, ударил Зофию пистолетом. Металл оставил след на ее лбу. Как ни крепись, устоять на ногах было невозможно. И Зофия упала навзничь, освободив проход мужчинам в масках. Они открыли гардероб — пусто.

— Я знаю, что твои мальчики здесь.

Голос звучал сдержанно, но это было лживое спокойствие.

— Так где ты их прячешь?

Струйка крови на щеке изменила направление, когда Зофия тряхнула головой, и разделались на три ручейка, которые потекли на шею и грудь. Несколько капель упало на пол.

— У тебя последняя попытка, потом я стреляю.

Мужчина снял пистолет с предохранителя, сверкнул глазами из-под маски.

Он еще не понял, что Зофия давно все решила. И что она не станет закрывать глаза, когда он спустит курок.

Луиза спала на руках у Расмуса. Мерно дышала.

Расмус хотел похвалиться, что сумел ее успокоить. Ведь старший брат так часто не замечал хорошего. Но Хюго все еще стоял на верху стремянки, чтобы лучше слышать, что говорят по ту сторону потолка.

Там, похоже, никто не кричал и не ругался. Не повышал голоса, не угрожал. Но то, что они говорили, звучало страшно.

Ваши мальчики.

Твои мальчики.

Хюго хорошо представлял себе маму. Это лицо, при виде которого можно сойти с ума — как будто она на что-то решилась.

Где ты их прячешь?

Теперь в голосе мужчины звучала злоба. Трудно было определить, что произошло потом. Как будто сильный удар, и сломалась кость. И что-то с глухим стуком упало на пол. Хюго не видел, но точно знал, что, и ему стало страшно.

У тебя последняя попытка, потом я стреляю.

Этот странный, низкий голос. Хюго сразу почувствовал боль в животе и груди.

Он уже понял, что это серьезно, по-настоящему. Они не просто угрожают маме, они ее убьют. И он закричал в крышу, в то самое место, где была дыра:

— Мы здесь, внизу!

Так громко, как только смог.

— Не убивайте нашу маму!

Сразу все стихло. Они его услышали и не стали ее убивать.

Но потом тишину разорвал первый выстрел. На втором Хюго потерял равновесие и упал со стремянки. Закричал, и его поддержала Луиза, которая только сейчас проснулась.

Зофия сдержала данное себе слово. Она защитила детей. И не стала закрывать глаза, когда прогремел выстрел. В этот момент ей почудился голос Хюго. Как будто он кричал, чтобы дать знать, где они прячутся.

Или это смерть так подшутила над ней?

Зофия не сразу поняла, что стрелял не мужчина с глазами лесного хищника. Потому что сразу после выстрела он упал. А следом за ним и другой мужчина в маске, который рухнул прямо на своего товарища.

Это не с Зофией, а с ними шутила смерть.

Кровь все еще текла из рассеченного лба, когда Зофия попыталась приподнять верхнюю часть корпуса. Она была не единственным живым человеком в этой комнате. Кто-то склонился над ней, дышал в лицо.

Женщина. Молодая. С пистолетом, который держала так уверенно, будто пользовалась им с детства. Такие пистолеты носят шведские полицейские.

— Где ваши дети?

Голос женщины звучал так же уверенно и при этом был теплый, участливый. Как будто не она только что застрелила двух человек.

— В гардеробе. Вы из полиции?

Молодая женщина заглянула в гардероб. Потом посмотрела на Зофию и снова в гардероб.

— Да, я из полиции. Но здесь… понятное дело, вы в шоке… В общем, в гардеробе никого нет. Но я слышала, как где-то плакал маленький ребенок. Постарайтесь вспомнить, где вы видели их в последний раз?

— Поднимите дно в гардеробе. Они внизу, в подвале.

Молодая женщина опустилась на колени и принялась ощупывать дно. А Зофия сидела на полу спальни, не в силах встать на ноги.

— Как вас зовут?

— Поднять дно, вы сказали?

— С кем вы работаете?

Женщина повернулась, наполовину сунув голову в гардероб, и Зофия разглядела, что она красива — мягкие черты лица, блестящие темные волосы, умные глаза. И при этом так молода.

— Простите, я только хотела убедиться, что у ваших детей все хорошо. Меня зовут Амелия, и я прохожу стажировку в группе Эверта Гренса. Мой непосредственный руководитель Марианна Хермансон. А теперь скажите, это дно должно подниматься, да? Вы в этом уверены?

— Я только что видела это собственными глазами. Мой сын поднял его за что-то, что было справа.

Стажер Амелия переместилась в правый угол и там нашла, что искала. Потянула за рукоятку и заглянула в подвал, на дне которого увидела всех троих.

— Эй… У нас все хорошо, опасности больше нет. Я полицейский и помогаю вашей маме. Скажите, как к вам можно попасть? Есть другие способы, кроме этого лаза?

Ей ответил мальчик лет девяти-десяти:

— Меня зовут Хюго. Нужно выйти на лестницу и спуститься в подвал. Потом до самого конца, где будет металлическая дверь с двумя колесами. Их нужно повернуть. Здесь я, мой младший брат Расмус и сестра Луиза. И еще я хотел спросить… как чувствует себя наша мама?

— Я чувствую себя прекрасно, мой мальчик!

Зофия услышала вопрос Хюго и поспешила ответить. Это было так приятно, словно она вслед за своим голосом переместилась в подвал, к детям.

— Отлично, — сказала Амелия. — Тогда я иду к вам, а мама подождет наверху.

Амелия подмигнула Хюго, и он подмигнул в ответ. Она вышла на лестницу, как он сказал, но не стала спускаться в подвал. У Амелии было еще одно дело, связанное с двумя автомобилями.

В ее собственном, — дверца так и осталась не заперта, поскольку счет шел на секунды, — лежала папка. Амелия взяла ее и направилась к черному «БМВ» на другой стороне улицы. Открыла его ключом, который вытащила из кармана Заравича, пока Зофия лежала без чувств, и положила папку на пассажирское сиденье. На пути к дому и на лестнице в подвал думала о том, сколько еще потребуется времени, чтобы Эверт Гренс, Свен Сундквист и Марианна Хермансон прибыли сюда с «мигалками» и полицейскими сиренами. И какую версию событий им предложить, если правду нельзя рассказывать ни в коем случае.

Часть восьмая

Правда в том, что я должна была умереть.

Умереть по-настоящему, поскольку на этот раз нет гардероба, в котором можно было бы спрятаться. Я даже слышала выстрелы.

Мы ехали в аэропорт ночью, по узкой, ухабистой дороге. Но потом в глаза ударил свет, появился незнакомый автомобиль, и я увидела черный мужской силуэт.

Почему ты называешь себя Лилай?

Лорик целился в меня через боковое стекло и говорил не своим голосом.

Почему — отвечай!

Я попыталась спрятаться и впервые пожалела о том, что я не Ханна Ульсон.

Потому что я…

Тетю трясло от страха. За меня, потому что Лорик целился в меня, и он бы действительно меня убил.

… мой отец.

Потом произошло то же, что и здесь.

Пуля попала не в Зофию Хоффман, а в Заравича, который рухнул на пол спальни. И это не меня тогда застрелили, а Лорика, который перевесился в окно верхней частью корпуса и смотрел на меня удивленными гла- зами.

После этого тетю Весу затрясло еще больше.

Она выстрелила через дверцу автомобиля. Она, которая в жизни никого не убила и терпеть не могла оружие, в тот вечер взяла с собой пистолет, оставшийся от старшего брата. И догадалась развернуть его влево, не вынимая из кармана жакета, и послать пулю чуть под углом, пока Лорик кричал на меня.

Я не сразу поняла это, но именно тогда все началось по-настоящему.

Спустив курок, тетя произвела стартовый выстрел. Все чувства и мысли, фрагменты памяти, которые никак не хотели складываться в нечто целое, наконец сложи- лись.

Он стал одним из главных выстрелов моей жизни, одним из моментов, которые до сих пор день ото дня я проживала одна. Маленькая девочка, которой снились кошмары, со временем стала подозревать, что за ними стоит реальная жизнь. И что были папа с мамой, и старший брат, и старшая сестра, и выстрел, после которого все они исчезли.

При этом я выжила. Вот какие чудеса творит любовь! Тумас и Анетта заботились обо мне, защищали.

Но со временем даже этого стало недостаточно.

С того самого дня, когда он упал с балкона.

Я на это не рассчитывала. Мне было четырнадцать лет, а парень зашел слишком далеко. Сама не знаю, откуда во мне взялось столько ярости и силы. Так стоит ли удивляться тому, что я так и не смогла объяснить полиции того, чего не понимала сама?

Раньше такого не было, но я всегда оборонялась. Возможно, даже слишком активно. Никому не дозволяла обидеть себя безнаказанно, и мои знакомые, одноклассники это знали.

При этом для меня так и осталось неясным, как это получается, что в человеке просыпается внезапная злоба.

До сих пор помню, как он лежал на земле, а тремя этажами выше как ни в чем не бывало продолжалась вечеринка. Только что был человек, со своими мыслями и желаниями, — и вот его нет. Первое время в памяти всплывали лишь отдельные фрагменты, но теперь я начинала понимать, почему старшая сестра вдруг перестала плакать. И что произошло после того, как мама плюнула мужчине в лицо. И что все это связано с моими вопросами, образами, снами. С албанскими словами, которые вошли в мою жизнь неизвестно откуда.

От автомобиля Заравича она направилась к дому, где выбрала лестницу справа, ведущую в подвал. До сих пор все совпадало, примерно здесь этажом выше стоял гардероб с люком вместо дна. И была металлическая дверь с двумя колесами, которые нужно покрутить, чтобы войти, — все, как и говорил мальчик Хюго. Открыв дверь, она оказалась в небольшом помещении. Что-то вроде прихожей, за которой открывалась основная часть бомбоубежища. И там они сидели, все трое. Хюго, старший, держал на руках маленькую девочку. Расмус прикорнул рядом со старшим братом.

Мы вместе — против всего мира.

— Привет! Рада повидаться, на этот раз не через дырку.

— Привет!

Оба мальчика ответили одновременно.

— А вы в этом уверены?

— В чем?

— Что с нашей мамой все хорошо, несмотря на то, что кто-то стрелял?

— Клянусь — с ней все хорошо.

Она успела — какое счастье. Все живы — оба брата и сестра.

— И она ждет вас.

Младший брат покосился на потолок:

— Это ты спасла ее?

— Не знаю, могу ли я…

— Значит, стреляли не они, а ты?

Она кивнула. Почти незаметно, но этого оказалось достаточно.

— Ты спасла не только нашу маму.

Мальчик поднялся, подошел к ней и взмахнул руками. Его объятия были крепкими и долгими.

— Меня зовут Расмус. Один раз нас уже спас полицейский. Его звали Эверт, ты знаешь его?

Этот вопрос я задавала себе всю жизнь. Выстрел тети Весы и потухший взгляд Лорика стали началом ответа.

Но появились новые вопросы.

С какой стати, тетя, ты выбрала именно эту дорогу? Куда ты так торопилась, чего боялась? И почему он хотел меня убить?

Нам помогли вытащить тело Лорика из машины и столкнуть в канаву. У нас не оставалось времени забрасывать его землей или ветками. Вернуться в дом тети мы уже не могли. Вообще, дорога в Шкодер отныне была для нас закрыта. Как и в аэропорт. Оставалось петлять по горным тропкам, пока само собой не пришло решение. Мы едем в Приштну, в Косово, к человеку, который хорошо знал моего папу.

Тетя Веса как будто успокоилась и даже исполнилась надежды.

Она обещала ответить на все мои вопросы прежде, чем мы будем на месте.

Мы пробирались сквозь ночь с выключенными фарами.

Твой папа, сказала тетя, торговал оружием во время войны в Косово. Он был из тех, кто нашел смысл жизни в этом затяжном, кровавом конфликте, — в отличие от нас всех, так ненавидящих войну. Война сделала его важной фигурой, позволила создать собственную криминальную структуру. Но когда она закончилась, он потерял все — и доходы, и бизнес.

Пока рассказывала, тетя, не отрываясь, смотрела вперед. Конечно, эта петляющая, узкая дорога, края которой терялись во мраке, требовала особой осторожности. Но дело было не только в этом. Возможно, тете было легче освободиться от всего того, что накопилось внутри, не встречаясь со мной глазами. Прошлое занимало так много места, и до сих пор тетя не думала делиться им с кем-либо. В свою очередь, мне нравилось, что она не видит моего лица, за выражение которого я тогда не могла поручиться.

— И вот в его жизни началась черная полоса, — продолжала тетя. — Насилие стало для него заработком, когда возможности контрабанды в этом плане исчерпались. Но семья оставалась в стороне от всего этого, пока… Я хорошо помню тот день, когда твой отец нашел золотое яйцо. Именно так он и выразился, ничего не пояснив. Сказал только, что он один знает о его существовании и полностью контролирует.

В общем, где-то на северном берегу Шкодерского озера есть затерянная в горах пещера, где хранится новое, до сих пор никому не известное оружие. Десятки тысяч «стволов». Это современные автоматы, равных которым нет. Какая-то из враждующих сторон, я так и не поняла, кто именно, якобы заказала все это, и оружие было изготовлено и доставлено — как раз к концу войны. Оно так и осталось невостребованным, и заказчики не пожелали за него платить.

Тетя притормозила. Два прикорнувших на дороге диких кролика сорвались с места при нашем приближении и заметались в свете фар. На какое-то короткое время нам показалось странным все время смотреть на дорогу, и мы с тетей повернулись друг к другу. В этот момент я почувствовала в ней родного человека. Ведь тетя рассказывала мне о любимом брате, а я с нетерпением ждала продолжения истории родного отца.

— Мирза, — сказала она, когда кролики скрылись в направлении погруженных в темноту лугов и мы смогли наконец набрать скорость, — он был невменяем. Положение в криминальном мире что-то вроде наркотика. В то время в Стокгольме жил один бандит, с которым они вместе выросли в Шкодере, Король Золтан, — он контролировал все контрабандные маршруты по всем возможным направлениям. И папе пришла идея заключить с ним союз, чтобы в нужный момент провезти невостребованное оружие из шкодерской пещеры в Швецию. Как я ни умоляла, ни предупреждала его — все без толку. Он подался в Швецию, вместе со всей семьей. В те дни я поняла, что значит быть по-настоящему одинокой. Я до сих пор по нему тоскую.

Тетя остановила машину и вышла в темноту. Перепрыгнула через канаву и пошла дальше вниз по пологому склону. Там протекала речушка, я слышала журчание воды. Тетя опустилась на колени и умылась. Должно быть, она очень устала. Или же ей так тяжело дались воспоминания о прошлом. Так или иначе, вернувшись, она продолжила рассказ.

— В Швеции твой папа стал работать на Короля Золтана и фактически взял под контроль транспортировку небольших партий оружия по Балканскому маршруту. Пять-десять «стволов» зараз, покупка по сотне долларов штука, продажа по тысяче. Не такие большие деньги, но на достойную жизнь хватало. И вот он настал, подходящий момент. Сложилась идеальная ситуация для транспортировки «золотого яйца» сразу в несколько стран. Но напарники повздорили. Золтан требовал, чтобы твой папа предоставил ему полную информацию касательно предстоящей операции и указал точные координаты пещеры. Он хотел, чтобы это было сделано до подписания договора с покупателями. Чтобы он смог поехать и проверить партию на месте.

Мирза отказывался, ограничиваясь демонстрацией отдельных экземпляров. Он хотел подстраховаться на случай обмана, ведь координаты пещеры были его единственным козырем. Так в вашем доме оказался Король Золтан и его люди, которые застрелили твоих родителей и брата с сестрой. Они ушли из квартиры с ноутбуком, пока ты пряталась в гардеробе. И полагали, что получили то, что хотели, но ошибались.

Потому что перед смертью твой папа направил их по ложному следу. Правильные координаты и описание маршрута до сих пор хранятся совсем в другом месте.

Тут тетя Веса повернулась ко мне и посмотрела на меня так, словно сидела рядом со мной в гардеробе и утешала меня.

— И вот, Зана, одиннадцать лет спустя в Шкодере появилась ты и начала задавать вопросы о семье Лилай. И конечно, первым делом об этом прослышали те, кому не следовало этого делать. Осталась еще одна дочь — живой свидетель, которого нужно уничтожить.

Все получилось иначе, убила я.

Именно поэтому мы с тобой и сидим здесь, в моей машине, и петляем горными дорогами по темноте.

На выходе из подвала она вела мальчиков за руки. Расмус с одной стороны, Хюго с другой, все еще с сестренкой, которую категорически отказался передать на руки женщине из полиции.

— Тебя зовут Амелия? — спросил он.

— Да.

— И ты действительно работаешь в полиции?

— Почти. Я учусь, полицейским стану только осенью.

— И как ты смогла… откуда ты узнала, что мы…

— Ты задаешь слишком много вопросов, Расмус.

— Да, но я хочу…

— Сначала ты должен увидеть маму. Потом можешь спрашивать, а я буду отвечать.

Зофия Хоффман встретила их в прихожей и не нашла в себе сил обнять. Кровь со лба, правда, вытерла, чтобы не пугать детей. Это был радостный момент для случайного свидетеля со стороны и тяжелый для того, кто знал правду.

Наконец Зофия подняла глаза на женщину-полицейского:

— Спасибо.

Мы всю ночь провели в пути и только наутро выехали на улицы Приштны. Тетя Веса дозвонилась до папиного напарника по бизнесу и рассчитывала временно укрыться в его доме. Приятный человек, примерно одних лет с папой, если папа до сих пор был бы жив. С маленькими, острыми, как у птицы, глазами, тонкими золотыми обручами в ушах и большим родимым пятном на шее. Он много говорил о нас и показывал фотографию, где держал меня маленькую на коленях, и еще одну, где они с папой стояли на фоне грузовика с товаром, положив руки на плечи друг другу.

Это случайное убежище у случайного знакомого определило мое будущее. Я изменилась. Или нет, скорее поняла, в присутствии папиной сестры и друга, кто я есть на самом деле. И что бессмысленно или даже совершенно невозможно бежать от того, к чему всю жизнь стремился стать ближе. Есть страх, который становится силой, когда ощущаешь поддержку. В общем, мы определились. Я доверилась этим людям, и мы решили вернуть то, что когда-то принадлежало нам. Довершить то, что не успел сделать папа, опираясь на его и Хамида старые связи. Мы наняли киллеров в Швеции, и они расстреляли подельников Золтана. Улциньская казнь — так же была уничтожена и моя семья. Короля Золтана мы приберегли напоследок, и это я послала ему в голову две пули. Третий случай, когда выстрел изменил мою жизнь.

Мы должны вернуть себе Балканский маршрут. Завершить начатое папой, использовать сверхсовременные пулеметы с секретного склада, чтобы утвердиться и на других рынках оружия.

Для этой цели мы и разделились. Хамид и тетя Веса оставались на месте, в Шкодере, руководить операцией. А я, со всем тем, что узнала нового о взрывчатых веществах и боеприпасах, отправилась в Швецию разгадывать загадку с оружейным складом. Быть ученицей Хамида означало еще больше приблизиться к папе, хотя на тот момент я этого и не осознавала. Я подала завление на изменение имени. Некогда Зана Лилай, Ханна Ульсон, я стала Амелией Шмидт и поступила в полицейскую школу.

Я просто не видела другого пути. Только так и можно было заполучить документы расследования смерти моих родителей и адрес квартиры с прямоугольным тайником в полу, о содержимом которого я имела довольно слабое представление. Кроме того, я надеялась найти имена людей, которые были арестованы по этому делу, но так и не попали за решетку. И потом, что может быть лучшим прикрытием для оружейного контрабандиста, чем полицейская форма!

Она попросила Зофию и обоих мальчиков взять Луизу на диван в гостиной и устроилась у окна ждать комиссара Гренса. На верстаке лежали бутылки с водой и булки в полиэтиленовом пакете. Еще пара минут — и квартира наполнится жизнью, а пока… Она прошла в комнату, где лежали убитые, и сделала то, что было принято в Албании среди профессиональных киллеров, — принялась пинать трупы, с каждым разом сильнее. Еще, еще и еще…

Пинала и пинала, хотя и знала, что те ничего не чувствуют.

При Хамиде и тете Весе интенсивность Балканского маршрута только увеличилась. Еще больше оружия потекло из нашего региона в Северную Европу, прежде всего в Швецию, где потребность в нем росла быстрей, чем где бы то ни было. Между тем как обучение в полицейской школе вылилось в долгое ожидание пятого семестра — стажировки, обещавшей доступ ко всему тому, ради чего я сюда приехала. Проникнуть изнутри, подойти с другой стороны, найти ключ к оружейному складу и нанести ответный удар всем тем, кто разрушил мою жизнь.

Первый взлом в полицейском участке оказался самым несложным.

Уже при обзорной экскурсии, которую Марианна Хермансон устроила для своих подопечных из полицейской школы, она показала нам архив — темный подвал с бесконечными шкафами и полками, на которых хранились материалы расследований. Она же дала нам код — вы будете заглядывать сюда время от времени, это ведь часть нашей работы, — и возможность рыться в документах. Мы возвращались сюда несколько раз и работали.

Давнишние следы, в реальной жизни давно затертые, хранились в этих папках из коричневого картона. Первый визит я нанесла уже на следующее утро. Одна, в этом абсурдном окружении убийц и жертв преступлений, я отыскала то, что мне было нужно в одном из дальних шкафов.

Расследование по Далагатан, 74. Вводная часть.

Всего одна страница. И отсылка на секретное отделение архива, куда были помещены материалы допросов подозреваемых и протоколы с места преступления. Но на тот момент для меня был важен адрес. Я взломала замок, как меня учили, и вошла в прихожую, вернувшую меня в далекое прошлое. Другая мебель и чужие запахи, — но я узнала эти комнаты. Разрыдалась, не выдержала. И сумела взять себя в руки. Я ведь пришла сюда не ради ностальгии. И этим дьяволам больше не загнать меня в гардероб!

Я вспомнила, что маленький прямоугольный тайник находится под полом в комнате Юлии. Это проявилось в памяти само собой, должно быть, папа нам его показывал.

Именно там и нашла флешку с файлами об оружейном складе стоимостью миллиард крон. Точные координаты, схема проезда и фотографии множества грузовиков с чудо-автоматами.

Проникнуть в секретный отдел архива оказалось сложнее.

Как-то вечером при помощи спрятанной в стенной щели крохотной видеокамеры мне удалось записать на телефон длинный цифровой код, который набирал на двери архивариус. Такого же размера антенна скопировала частоту кода ключ-карты. На следующую ночь я проникла в отдел, взяла документы и унесла читать в кабинет, который оборудовала для нас Марианна Хермансон.

Это был чистый абсурд. Заключения криминалистов и судмедэкспертов не просто приблизили меня к убитым родителям, брату и сестре, но словно воскресили их в моей памяти. А вот себя в маленькой Зане Лилай я так и не узнала. На этих фотографиях была совсем другая девочка. Той же ночью я поняла, что кабинет полицейского, вынесшего меня на руках из прошлой жизни, располагается в какой-нибудь паре дверей по коридору. Эверт Гренс, я-то думала, он давно вышел на пенсию.

Мне захотелось ближе познакомиться с человеком, благодаря которому у меня появилась новая семья.

Я вернулась в архив, нашла папки с его именем и погрузилась в жизнь комиссара полиции. Так я узнала о существовании Пита Хоффмана и множестве странных расследований, которые тот проводил вместе с Гренсом. И поняла, что напала на след нужного мне человека.

Именно поэтому мне и понадобился третий взлом. Я применила уже испытанный метод — разместила мини-веб-камеру и антенну, как в архиве. И получила восьмизначный код сейфа Эрика Вильсона и электронную информацию с его ключ-карты.

В сейфе я нашла все необходимое.

Персональные данные неофициального агента, записи бесед с полицейским куратором, рапорты, кодовое имя.

Дошла до того места, где Хоффман, на свой страх и риск, планировал расправу над криминальной бандой из мотоклуба. Для меня этого было достаточно.

Меня звали Амелией, а до того Ханной, но именно в тот момент я снова стала Заной Лилай — целиком и полностью.

Она пнула труп, потом другой, еще и еще… вернулась к Хоффманам и села на диван между мальчиками. Они выглядели лучше, чем можно было ожидать после такого потрясения. Вот что значит поддержка мамы и друг друга.

Она не слышала, как сигналил мобильник, пока младший, Расмус, не толкнул ее в бедро и не показал на карман куртки. Тогда она ответила — Гренс. На грани срыва, судя по голосу.

— Я только хотел сказать, что мы сейчас будем на месте, а вы… Амелия?

— Да.

— То есть ты уже там?

— Да, но…

— Все под контролем.

— Но… не уверен, что понял…

— Я все объясню. Когда вас ждать? Где вы?

Итак, я выполнила два из трех заданий. Я раздобыла полицейскую форму — лучшее прикрытие для оружейного контрабандиста. И нашла флешку с координатами секретного склада.

Оставалась месть — забрать жизнь у тех, кто забрал ее у меня. В материалах расследования, которое Гренс вел семнадцать лет тому назад, список подозреваемых состоял из пяти имен, четверо действовали по инициативе пятого. Короля Золтана, с которым я, Хамид и тетя Веса намеревались расправиться в Шкодере. Пятеро мужчин, арестованных Гренсом, но в тот раз избежавших нака- зания.

Но ты можешь встретить другую женщину, подумай об этом.

Голоса, лица…

Я нашла их всех, полицейского списка вполне хватило, — и расправилась с каждым поочередно. Дейян Пейович. Бранко Стоянович. Эрмир Шала.

Тем же способом, каким расправлялись они сами.

Ничего особенного не произошло. Я ожидала бурной радости, чувства восстановленной справедливости, по крайней мере. При этом я всего лишь сделала то, на что имела полное право.

Оставался Душко Заравич.

Это тогда Хермансон командировала меня ехать с Гренсом в Сёдерчёпинг. К Тумасу и Анетте, в дом, который я покинула под именем Ханны Ульсон. Разумеется, у меня был план, как избежать встречи с приемными родителями, но мне так и не пришлось им воспользоваться. Мы встретились с женщиной, которая когда-то дала мне новое имя, но дальше Гренс отправился к Тумасу и Анетте один, поручив нам с Лукасом собирать информацию в местном полицейском участке.

Хермансон задержала Заравича, и это было то, на что я не рассчитывала. Без моего ведома они изолировали его на целых три дня. И когда комиссар решил провести обыск с целью найти улики, которые позволили бы ему продлить арест, я была вынуждена выкрасть из квартиры Заравича ноутбук, пару пистолетов, на которые не имелось лицензии, и кое-что из одежды. Я почти смеялась, когда Гренс и Вильсон на повышенных тонах обсуждали проблему утечки информации в отделении. И испытала немалое облегчение, когда образцам крови с подоконника не нашлось ни одного соответствия в полицейских базах. Еще бы, кто будет брать пробы у стажеров!

Нас было пятеро, осталась я одна.

Их было пятеро, остался Заравич.

Мне предстояло нарушить эту зеркальную симметрию.

— Амелия?

— Да?

— Ты говорила, что приедет дядя Эверт?

— Да.

— Когда?

— Приложи ухо к окошку на балконной двери, Расмус, и услышишь сирены. Совсем скоро.

— Так?

— Да, щеку и ухо.

— Но я ничего не слышу.

— Скоро, Расмус. Будут полицейские машины, сначала одна, потом другая.

— Точно?

— Точно. Скоро все снова будет хорошо, Расмус. Обещаю.

Итак, три дня. Я ждала, пока выпустят Заравича, и изучала протоколы вскрытия. Так я узнала, какое должно быть расстояние между пулевыми отверстиями во лбу и виске, и Заравич был застрелен по всем правилам.

Дальнейшее заставило меня несколько подкорректировать мои планы.

Я взорвала дом Хоффмана, чтобы внушить уважение к себе и заставить отнестись к делу серьезнее. Тогда Гренс пригласил нас к себе на неофициальное совещание, потому что кто-то из коллег якобы продался. Комиссар рассказал и о своем тайном напарнике, Пите Хоффмане, которого командировал в северную Албанию. Мы поняли, что следующим шагом будет установление связи с теми людьми, которые расстреляли троих мужчин в Швеции.

Чертов Хоффман, он занимался не тем, чем нужно. Совсем наоборот. Он выполнял задания Гренса и собирался вывести нас на чистую воду. Это он не оставил мне выбора. Хамид был хорошим человеком и любил меня, но ему недоставало силы. Под тем нажимом, на который был способен Хоффман, он выдал бы и меня, и тетю Весу.

И тогда я выкрала мобильник Гренса с новым номером Хоффмана.

Я подкупила нового охранника в Крунуберге за большие деньги, и подложила в камеру Заравича телефон и бумаги. А потом застрелила сотрудника Хоффмана на фоне монитора с кадрами Хюго и Зофии, чтобы он осознал серьезность моих намерений. Что оставалось делать? Я должна была подвигнуть его на выполнение моего поручения.

— Теперь я их слышу.

— Сейчас они будут.

— Сирена! К нам едет дядя Эверт.

— Я же говорила, Расмус.

Она взъерошила ему волосы. Так может радоваться только ребенок. Потом посмотрела на его старшего брата Хюго, озабоченно наблюдающего за мамой. Вот мужчина, на которого можно положиться. Луиза беззаботно болтала ножками между ними, ничего не подозревая о разыгравшейся в этом доме драме.

Они вместе, как и полагается братьям и сестрам.

Все сошлось. С того самого мгновения, когда тетя Веса убила ради меня. Она позвонила и сообщила, что Хамида застрелили, но убийца пощадил ее. Тогда я не осознавала, что вся эта операция стала для меня способом вернуться домой, к любимой тете, кроме которой у меня никого не было. В тот момент я не выдержала, сломалась. Меня словно отбросило на много лет назад, к тем нескольким дням и ночам, которые я провела с мертвецами. Пока не приехала полиция и не забрала меня в мир живых. И сделал это тот, кто сейчас пытался спасти детей Хоффмана. Он же спас и меня, вторично. Потому что я лучше кого бы то ни было знала о детях, которым приходится расплачиваться за игры взрослых.

Заравич получил доступ к бумагам, и в этом плане уже ничего нельзя было изменить. Но у меня оставалось время помешать его мести. Заодно и довершить свою.

Итак, я снова сажусь ждать приезда Гренса.

Заодно Хермансон и Сундквиста.

Рядом с Зофией и ее детьми.

И все хорошо, если не считать страшной усталости.

Часть девятая

Вот и сирены.

Пульсирующий отсвет «мигалки».

Теперь вся вселенная только этот озлобленный звук и навязчивый, слепящий свет. Но вот автомобили останавливаются у дома, и все стихает. Эверт Гренс, Марианна Хермансон и Свен Сундквист бегут к подъезду. В квартире на первом этаже — привычная картина. В одной комнате смерть и хаос, в другой жизнь постепенно возвращается в русло обыденности. Двое мертвецов и семья, потрясенная, но не пострадавшая физически. И героиня-стажер, похоже, ничего еще толком не осознавшая.

Гренсу редко выпадало прибыть на место преступления по таким свежим следам. Обычно его работа состояла в поиске недостающих фрагментов пазла, сборе доказательств. Возможно, поэтому комиссар бродил по дому как неприкаянный, будто забыв о том, что все кончилось хорошо. Он не знал, как истолковать то, что видит, потому что преступление не состоялось и угроза жизни потенциальных жертв была предотвращена.

При этом комиссар сразу оценил идею с тайным ходом, когда Хюго показал ему гардероб. В этом был весь Хоффман — одиночка, привыкший рассчитывать только на себя. И мотив Душко Заравича был понятен Гренсу. Именно поэтому комиссар и упек его за решетку на три дня. И почему Хермансон выглядела такой гордой посреди всей этой суматохи, тоже объяснять было не нужно.

— Амелия настоящая героиня, — хвасталась она своей подопечной. — Стажер, Эверт, который понял преступника глубже, чем мы. И вовремя оказался в нужном месте. Так быстро сориентировалась, не промахнулась, и в результате — четыре спасенных жизни.

Гренс выразил свою признательность молодой женщине долгим и крепким рукопожатием. Он даже думать не хотел о том, что случилось бы, если бы она опоздала. Если бы Зофия, Хюго, Расмус… и тут комиссару снова стало не по себе. Даже не от нежелания поверить в то, что он видел своими глазами. Скорее, вернулось чувство оставленности, связанное обычно с воспоминаниями об Анни. Так бывает, когда нечто утраченное в жизни западает глубоко в душу и остается там.

— Спасибо. Это… выше всяких похвал. У меня и в самом деле нет слов…

Амелия кивнула, почти застенчиво. Комиссар про- должал:

— Но как… как ты об этом узнала? Как так получилось, что ты… успела?

Гренс посмотрел в ее умные глаза и почувствовал, что ей неловко. Ему это понравилось. Амелия не ждала ни утешения, ни похвал и, похоже, совсем не желала быть в центре всеобщего внимания.

— Я… не могу сказать, как так получилось. В полицейской школе нам говорили об интуиции, шестом чувстве. Нас учили не особенно на него полагаться, потому что оно часто бывает ошибочным. Тем не менее, думаю, это оно и есть… шестое чувство. Стоило только увидеть Заравича в тот момент, когда его выпустили… моя машина была припаркована на Бергсгатан, и я сразу последовала за ним. Ему потребовалось около минуты, чтобы взломать дверь, но я шла по его пятам.

В кармане Гренса завибрировал мобильник. На дисплее высветился последний номер Пита Хоффмана. Комиссар извинился, вышел на балкон и прикрыл за собой дверь. Снаружи дуло, и довольно сильно, чего Гренс до сих пор не замечал.

— Да?

— Что происходит, Гренс? Я звоню Зофии, она не отвечает. Тебе — ты тоже молчишь, что…

— У нас все хорошо.

Тишина посреди разговора может быть разной. Эта была самой глубокой и продолжительной из всех на памяти Гренса.

— И… что это значит?

— Что твоя жена и дети в безопасности. Сидят на диване, пьют воду и едят кексы в компании моих коллег. Что Душко Заравич и его подельник мертвы и лежат в комнате рядом.

— Но как это случилось, Гренс? Они мертвы, ты говоришь? Ведь вы не успевали, были так далеко… Кто стрелял? Зофия? Так это она…

— Одна очень мужественная девушка-стажер. Лучшие полицейские никогда не слушают начальство. А эта девушка… в общем, если бы не она, все бы кончилось плачевно.

— И агент Паула не вернулся бы туда, откуда вышел.

Гренс обернулся. За его спиной стояла Хермансон, которая незаметно пробралась на балкон.

— Что ты сказала?

— Прости, Эверт. Не хотела мешать, но Паула… я имею в виду те секретные документы, касающиеся Хоффмана. Все оригиналы нашлись в машине Заравича.

Она протянула комиссару папку.

— Вот, прибери. Думаю, этим мы займемся отдельно. Не стоит присовокуплять это к остальным материалам по делу.

Эверт Гренс не любил, когда его перебивают, но на этот раз тепло улыбнулся Хермансон, прежде чем вернуться к телефонному разговору.

— Ты слышала, Хермансон?

— Да, я все слышала.

— Для меня неразгаданными остаются две загадки. Первая — кто расправился с тремя известными «торпедами» в Стокгольме. И вторая — кто тот полицейский, который передавал информацию оружейным контрабандистам. Это не имеет никакого отношения ни к тебе, ни к твоей семье. Для вас все закончилось.

— Уверен?

— Заравич мертв, и оригиналы документов вернулись в руки полиции. Или ты мне больше не доверяешь?

— Я стараюсь доверять тебе, Гренс, клянусь. Но я хотел бы задержаться здесь еще на некоторое время, остались кое-какие дела.

— Что за дела?

— Тебе о них лучше не знать.

— Ну, если ты так считаешь…

— Можешь присмотреть за Зофией и детьми в мое отсутствие?

— Я присмотрю за ними. Как-никак ты стараешься мне доверять.

Гренс повернулся, чтобы идти, но Хермансон преградила ему путь. И плотно прикрыла дверь.

— Есть еще кое-что, о чем надо поговорить.

Судя по ее серьезному лицу, речь шла о чем-то важном. Гренс хорошо знал Марианну Хермансон.

— Звучит тревожно.

Комиссар попробовал улыбнуться. Вышло не слишком убедительно.

— Я приняла решение, Эверт.

Она замолчала.

— Думала сказать тебе об этом позже, но… все это слишком похоже на завершающий аккорд в расследовании. Такое чувство, что сделанного вполне достаточно.

Она вдохнула, действительно глубоко. И выдохнула.

— Я подаю заявление на перевод.

— Что?

— Хочу перейти из округа Сити в какое-нибудь другое отделение.

Пустота, оставленность, жжение в груди при мыслях об Анни или о детях Хоффмана, — теперь все это вернулось с новой силой. Даже отозвалось болью, как раз в том месте, где кости грудной клетки должны защищать сердце.

— Это из-за меня? Я ведь никогда не сомневался в тебе, Марианна, ты знаешь.

— Я знаю, это не из-за тебя.

— Больше десяти лет! А ведь я боролся за тебя, пробивал твою кандидатуру… Отодвинул всех их, кто был с бо́льшим опытом, потому что мне была важна ты, Марианна…

Такое огромное, крепкое тело. И внутри — такой маленький, жалкий комиссар полиции.

— …ты не сделаешь этого, Марианна. Слышишь?

Гренс обнял ее, чего никогда не делал раньше. Все боялся, что его неправильно поймут. Теперь это не имело никакого значения.

— Ты ведь всегда была мне как… я не привык разбрасываться такими признаниями, но… я видел в тебе свою неродившуюся дочь… В том смысле, что она должна была бы стать такой же… что…

— Я знаю, Эверт. Тебе не нужно говорить мне все это. Но кто-то из нас должен уйти, или Эрик, или я. Дело даже не в том, что он шеф или я женщина… я выбрала себя, потому что он появился в участке первым. Эрик работал в полиции задолго до меня. Только поэтому… Ну, еще и потому, что я его люблю.

Она улыбнулась. Удачно, в отличие от Гренса.

— Марианна, не уходи, слышишь? Мне осталось каких-нибудь полгода, и я хотел бы провести их рядом с тобой.

Ее улыбка стала шире.

— Тебе осталось больше, Эверт.

— Именно сегодня мне исполняется шестьдесят четыре с половиной. Еще шесть месяцев, и потом…

— Я изучила этот важный для тебя вопрос, Эверт. Хотела позже поговорить с тобой на эту тему, но сейчас, похоже, самое время. Эверт, ты можешь работать до шестидесяти семи. Никто не может принудить тебя уйти раньше. Таков закон. Есть полицейские, которые работали до шестидесяти девяти и даже семидесяти лет. Верхняя граница не фиксирована. Твои знания, опыт… Это не имеет возраста, в отличие от тебя самого.

Гренс посмотрел на молодую коллегу. Нависла тишина, такая же глубокая, как в последнем разговоре с Хоффманом.

Никто в жизни не делал Гренсу лучшего подарка. Падение в черную дыру откладывалось на несколько лет. Но даже это было ничто в сравнении с тем фактом, что один из самых близких Гренсу людей только что сообщил, что хочет его покинуть.

— Я буду молчать, Марианна, слышишь? Я хорошо это умею. Никто не узнает о ваших с Вильсоном отношениях. Останься, прошу тебя.

Она положила ладонь на его щеку, и Гренс даже не вздрогнул от неожиданности.

— Будешь ты молчать или нет, не имеет никакого значения. Это наше с Эриком решение, мы не можем прятаться от коллег всю жизнь. Собственно, заявление я подала уже вчера. И теперь хочу привести свою угрозу в исполнение. Мы с тобой больше не увидимся, Эверт.

Они стояли на балконе, не обращая внимания на ветер.

Оба молчали, потому что все было сказано.

Когда Гезим Латифи вошел в здание полицейского участка в Шкодере, в коридоре, напротив кабинета, его ждал незнакомый мужчина. Возраст чуть за сорок, пронзительные голубые глаза, слегка угловатое лицо, натренированный торс, футболка и брюки с длинными карманами по бокам.

На одной руке у незнакомца недоставало двух пальцев. Этот дефект сразу бросился Латифи в глаза, когда мужчина при виде него поднялся и легко, по-спортивному зашагал навстречу.

— Латифи?

— Да, это я.

— Нам нужно поговорить.

Опять английский. Не многовато ли гостей из-за рубежа за последние несколько дней?

— О чем?

— О том, что произошло вчера.

Латифи растерянно посмотрел на посетителя.

— Вчера?

— После того как ты остановил машину на бензозаправке.

Еще несколько секунд в полной растерянности, а потом лицо стало красным от гнева.

— Так это… ты?

— Да.

— Ты — Ларсон?

— Только выгляжу совсем не так, и зовут меня иначе, и вообще, я не полицейский, если начать с самого начала. Но в Албании я действительно по заданию шведской полиции.

Гезим Латифи еще раз вгляделся в гостя. Настолько внимательно, что забылся и сам не заметил, как снял форменную кепку, обнажив огромный шрам на лбу.

— Входи.

Он кивнул Хоффману на стул для посетителей — единственный предмет мебели, кроме письменного стола, на который хватило места в этой каморке.

— Я, как ты понимаешь, с ног сбился в поисках того, кто убил Хамида Кану выстрелом в грудь и ранил Весу Лилай.

Пит Хоффман опустился на стул и поискал места вытянуть ноги. Не нашел.

— Ты не знаешь всей правды.

— Я был на твоей стороне, Ларсон. Но не санкционировал убийство.

— А я, похоже, утаил от тебя самую суть дела. Тем не менее ты знаешь достаточно, чтобы понять, зачем я здесь.

— Что бы ты там ни говорил, я упеку тебя за решетку как убийцу. И сделаю это прямо сейчас. Вызову подкрепление, и ты прямым ходом отправишься в камеру.

Латифи потянулся за старинным бакелитовым телефоном, поднял трубку и начал набирать внутренний номер на круглом циферблате.

— Нет.

Хоффман положил ладонь на телефон.

— Ты не станешь меня арестовывать.

Гезим Латифи достал из стола пистолет. Прицелился Питу Хоффману в голову.

— Будь добр, положи руки на стол, чтобы я мог надеть на тебя наручники.

Хоффман не отреагировал.

— Если бы я захотел исчезнуть бесследно, сделал бы это. Тебе известно, как хорошо у меня это получается. Но я вернулся сюда, добровольно. И, в отличие от тебя, безоружен.

Латифи не спускал глаз с посетителя. Пистолет опустился, теперь он целился в грудь Хоффмана.

— И если ты меня арестуешь, Латифи, никогда не узнаешь, зачем я вернулся. И многое потеряешь, поверь.

Дуло снова смотрело в лоб Хоффману.

Потом опустилось.

Лоб — грудь — лоб — грудь.

Албанский полицейский принимал решение.

— И что будет, если я на время отложу твой арест? Что ты хочешь мне предложить?

— Небольшую экскурсию.

— Это то, чем мы занимались вчера. Ничего хорошего, как ты помнишь, не вышло.

— А если мы используем это…

У Пита Хоффмана был рюкзак, из которого он вытащил ноутбук и поднял его, закрывшись от пистолетного дула.

— Прошу.

— И что мне с этим делать?

— Я взял его из белой виллы, пока ты сторожил меня на крыше складского помещения. Это ноут Хамида Каны, и его можно разблокировать при помощи двадцатизначного кода. Никто не в состоянии запомнить такую последовательность знаков, поэтому он ее записал. Код от ноута хранился в сейфе в потайной комнате, и чтобы его раздобыть, мне пришлось пролить там много воды. Бумажка намокла, как ты видишь.

Хоффман протянул полицейскому свернутый листок.

— Но код сохранился. Нам повезло, он был записан обыкновенной шариковой ручкой. Используй его, и ты прочитаешь все сам. Этим я хочу расплатиться за твою помощь, Латифи. Ты узнаешь не только о том, что произошло вчера, но и многое другое. К примеру, о поставленной на широкую ногу оружейной контрабанде. Имена соучастников, здесь, в Шкодере, Тиране и Приштне. Ну и по всему Балканскому маршруту. Мой работодатель будет благодарен за сведения, касающиеся Швеции. Остальное без остатка принадлежит тебе.

Латифи оставался неподвижен. Ни малейшего намека на то, что он может переменить решение.

— Хорошо, если все действительно так. Только в отношении тебя это ничего не меняет. Ты убийца и должен быть арестован.

Хоффман развернул монитор в сторону Латифи, положил на стол бумажку.

— Успокойся, Латифи. Сделаешь, как я говорю, — убедишься, что все правда. Это моя благодарность тебе. А потом мы сядем в твою полицейскую машину и поедем к озеру. Там, возле дома на берегу, есть мост, а возле него причал с моторной лодкой. Ты возьмешь с собой пистолет, я буду как есть, без оружия. А потом решишь, стоит ли меня арестовывать.

Эверт Гренс уже не помнил, сколько простоял на балконе. Во всяком случае, ноги затекли сильней, чем обычно. А когда вернулся, Свен успел впустить в квартиру команды обеих патрульных машин. Марианна наставляла криминалистов. Амелия все так же беседовала на диване с Зофией и детьми. Гренс подошел, прислушался. Так приятно наблюдать за коллегами, у которых все в по- рядке.

— Эверт!

Это Расмус заметил приближение комиссара и хлопнул ладошкой по дивану:

— Садись.

— Похоже, у вас тут и без меня тесно.

— Для тебя всегда найдется место. Я подвинусь к Хюго, а Хюго подвинется к маме, а мама… просто сядь, и все. Сюда.

Трудно проигнорировать приглашение восьмилетнего мальчика, да еще такое уверенное. Комиссар опустился между сыновьями Хоффмана — выбор не только самый естественный, но и удобный.

— Когда-то ты спас нас, Эверт.

Уверенный голос нашел подтверждение в не менее уверенном взгляде.

— А теперь это сделала Амелия.

Некоторое время они сидели молча. Наверное, потому, что все, как и Гренс, обдумывали слова Расмуса. Что вообще происходит, когда один человек спасает другого? Как это меняет людей и их отношения?

Наконец комиссар прокашлялся и повернулся к Зофии:

— Я тут подумал немного… Вам больше нельзя здесь жить. Эта квартира — место преступления. Как и ваш прежний дом.

А потом повернулся к Хюго и Расмусу:

— В общем… если вы хотите, конечно… могу предложить вам поселиться у меня в квартире. Поживете там, пока все не образуется.

— У тебя, Эверт?

Теперь инициативу в разговоре перехватил Хюго. Ему, как старшему брату, это подходило больше.

— А тебе ко мне не хочется?

— Ну… было бы здорово, вот только… хватит ли нам всем места?

Гренс улыбнулся еще шире:

— Да, Хюго. Места хватит всем, это я обещаю.

Довольные, Зофия и мальчики отправились паковать вещи, которые могли им понадобиться на новом месте. Гренс и Амелия остались одни. Первое время оба чувствовали себя неловко, ведь они совсем не знали друг друга. Но просто подняться и уйти тем более было невозможно. Гренс, как старший, первым нарушил тягостное молчание:

— Я… еще раз хочу поблагодарить тебя, Амелия, за то, что ты сделала. Из тебя выйдет просто фантастический полицейский.

Смущенная, девушка опустила глаза:

— Спасибо.

И снова эта неловкая тишина. Чего Гренс действительно не умел делать, так это поддерживать светскую беседу.

— Ты что-то говорила об интуиции…

— Да.

— Якобы действовала по велению шестого чувства?

— Да, так мне кажется.

— Но, может, все-таки было что-то еще? Я ведь знаю, как это бывает обычно… Может, ты что-то заметила, чего не углядели мы? По-своему сопоставила информацию? Я, конечно, немолод, но все еще готов учиться.

Сразу стало легче — они заговорили о работе.

— Так расскажи мне! Я весь внимание.

Но Амелия тоже не отличалась словоохотливостью:

— Боюсь, другого объяснения у меня нет. О прошлом Заравича я узнала во время нашего совещания. Хоффман тоже был частью криминального мира, и его семье угрожали… это все. И вот я оказалась там, в нужное время в нужном месте. Думаю, мне повезло…

— Здесь не одно только везение, Амелия. Ты повела себя профессионально. Сохранила самообладание в критической ситуации, стреляла. Ты не только оказалась в нужном месте в нужное время, но и приняла правильное решение, причем очень непростое. Немногие молодые полицейские смогли бы так…

Они снова замолчали, — пожилой комиссар, без пяти минут пенсионер, и девушка-стажер, его молодая смена. Тишина натянулась, как струна, когда вбежал Расмус и объявил, что они готовы к переезду. Гренс поручил Марианне и Свену проверить, не забыла ли Зофия упаковать что-нибудь из необходимого, после чего они покинули квартиру с двумя мертвецами на полу спальни и вышли к припаркованному автомобилю, вместе с мальчиками и их младшей сестрой на руках у мамы.

Когда двадцать минут спустя машина остановилась возле особняка постройки начала девятисотых, всю семью Хоффманов клонило в сон. Комиссар даже раздумывал, стоит ли их будить. Уж очень не хотелось прерывать это дружное, мерное дыхание, с храпом и посвистываниями. Но делать было нечего, пришлось растормошить маму и детей, одного за другим. А когда вошли в квартиру, дети, забыв про усталость и сон, разбежались по комнатам, которых и в самом деле оказалось много. Тут же дал о себе знать голод, и всем стало ясно, что печенье в клетку, — рецепт, изобретенный Эвертом Гренсом в тот вечер, когда ему пришлось поработать няней, — то, что нужно на сон грядущий. Отыскались необходимые ингредиенты и вафельница, в которой нужно было выпекать печенье, чтобы оно получилось в клетку. Может, именно поэтому мальчикам сразу удалось уснуть, каждому на своем диване. Уверенность и чувство заботы, воплощением которого стало печенье в клетку, сделали возможным полноценный ночной отдых.

— То есть… это у тебя прятался Пит? В этой квартире?

Снаружи давно стемнело. Зофия и Гренс сидели за кухонным столом с бокалами вина, слишком сладкого для столь позднего времени суток, но это было единственное, что нашлось из алкоголя. Зофия и сама не поняла, почему ей вдруг подумалось, что ее муж искал спасения именно в этой квартире. У комиссара полиции, бывшего одно время его главным врагом.

— Именно так. И очень скучал по тебе и детям.

— А это?

Зофия повернулась к белой доске с материалами расследования, пришпиленными магнитами.

— Расследование еще не закончено, насколько я понимаю?

— Для меня нет. Но для вас все закончилось, обещаю.

Зофия растерянно смотрела на рапорты криминалиста Нильса Кранца, на стрелки и линии, которые прочертил Гренс маркером. Пыталась истолковать фотографии с перечеркнутыми лицами.

— Она не сомневалась ни секунды.

— Кто?

— Девушка из полиции, которая нас спасла. Она напомнила мне Пита. На моей памяти он один расстреливал людей с такой решительностью, с таким самообладанием.

Зофия Хоффман была умной и понимающей женщиной, поэтому молчание в компании с ней давалось без всякого напряжения, даже при таких вынужденных обстоятельствах. Потому что если Пит стал первым гостем-мужчиной в квартире Гренса за долгие годы, то последней женщиной, которая сидела за этим столом до Зофии, была Анни. С Лаурой — единственным увлечением комиссара за последние тридцать лет — они встречались у нее дома. Скоро, совсем скоро комиссар снова наберется решимости и начнет с кем-нибудь встречаться. С его-то опытом не так-то просто кому-нибудь довериться.

— Мне так нравится гостить у тебя, Эверт. Спасибо — от меня, Пита и детей. Но сейчас, наверное, пора спать.

— Я положил простыни и полотенца на кровати в комнате для гостей.

— Наконец-то… уснуть — и ни о чем не думать.

— Завтра утром я отправлюсь в Крунуберг, но вы можете спать, сколько хотите. Охрану, — на лестнице и снаружи, на Свеавеген, — я обеспечу.

Зофия обняла его, и это выглядело как самая естественная вещь на свете. Гренс налил себе стакан ледяной воды и вышел на балкон с видом на летний Стокгольм. Все равно не уснуть, когда в голове мечется столько неуспокоенных мыслей. Сколько ночей простоял он так, опершись на перила, вслушиваясь в свист ветра над крышами?

Но покой не приходил, и мысли жужжали, как пчелы. Как ни пытался комиссар приобщиться к ночному покою.

Шестое чувство — так она это объяснила. Но одной интуиции здесь недостаточно, это Гренс готов повторить еще и еще раз. Именно это и не давало ему уснуть. Молодые полицейские так себя не ведут, даже те, которые стреляют лучше других и могут продемонстрировать исключительное самообладание.

Что-то было не так с этой Амелией Шмидт.

На часах было почти два ночи, но это не имело никакого значения. Гренс отыскал мобильник и выбрал номер, по которому в последний раз звонил в самом начале расследования. Неофициальный агент из налогового ведомства, в свою очередь, не раз прибегавший к услугам Гренса. Судя по голосу, звонок вырвал его из глубокого сна.

— Да… алло!

— Это я, и мне нужна твоя помощь.

— Не сейчас.

— Именно сейчас.

— Я даю отбой.

— Если ты это сделаешь, можешь мне больше не звонить. Ты знаешь, что в следующий раз тебе может потребоваться моя помощь.

И мужчина, которого Гренс никогда не называл по имени, — таково было их негласное соглашение, — согласился выслушать комиссара. Только попросил немного подождать, после чего в трубке стало слышно, как он поднялся с кровати и тяжело прошелся по комнате.

— Так в чем дело?

Мужчина выдвинул стул и, судя по звукам, включил компьютер.

— Нужно, чтобы ты проверил одно имя.

— Да?

— Амелия Шмидт. «Ш» через «SCH», на конце «DT».

Пальцы забегали по клавиатуре, которая застучала, как старая печатная машинка. Спустя несколько секунд голос вернулся в трубку:

— Всего одно совпадение — на всю страну. Стокгольм. Двадцатать два года.

— Это она.

— И чего ты хочешь?

— Сам толком не знаю. Проверь ее, ты знаешь, что может меня заинтересовать.

— Дай мне несколько минут.

Гренс вернулся к теплому ветру над крышами и столице, отдыхающей после дневных трудов. Бывали ночи, когда ему больше всего на свете хотелось сигануть вниз. Просто перекинуть ногу через перила и грохнуться об асфальт. Когда его покинула Анни, например. Вообще, когда случалось то, чего он больше всего боялся. Тогда Гренс еще не осознал, что то, чего человек больше всего боится, никогда не повторяется. И это единственное дает возможность смириться с действительностью, какой бы она ни была, подняться и идти дальше. Вернуться к прежней жизни, даже если она никогда больше не станет прежней. Иногда небольшие изменения — самый верный способ выжить.

— Думаю, я нашел то, что тебе нужно.

Теперь голос агента из налогового ведомства звучал слишком бодро для человека, которого посреди ночи подняли с постели.

— Я тут посмотрел ее историю…

— И?

— Смена фамилии и имени, три года назад.

— Вот как?

— Ханна Ульсон.

— Что ты сказал?

— Ханна Ульсон, так ее звали раньше. Тот же идентификационный номер, но имя и фамилия другие. Не знал, что это так просто сделать, я думал…

— И если посмотреть по идентификационному номеру?

Эверт Гренс почувствовал, что мерзнет. Несмотря на жаркую летнюю ночь.

— Ну…

Опять застучали клавиши. Похоже, агент из налоговой хорошо успел поработать с печатными машинками.

— …ничего. Выхожу на ту же Ханну Ульсон. У нее нет истории.

— Есть, но только в бумажном виде.

— Здесь ничего нет, и когда я…

— Это то самое имя, с которым ты помогал мне в прошлый раз. Зана Лилай, это она стала Ханной Ульсон.

А потом Амелией Шмидт.

Последнюю фразу Гренс произнес про себя, поэтому агент из налогового ведомства ее не услышал.

Как раз перед тем, как подать документы в полицейскую школу, — мысленно добавил комиссар Гренс.

Берега Шкодерского озера как глянцевые фотографии из рекламной туристической брошюры. Пышная растительность, высокие скалы, море, у горизонта сливающееся с небом, — это все равно как попасть в сказку.

Простая моторная лодка пыхтела и отплевывалась, пересекая под крики чаек границу с Черногорией. Если верить координатам из компьютера Хамида Каны, которые теперь были и в мобильнике Хоффмана, они почти достигли цели. За время поездки Латифи успел задать массу вопросов, ответов на которые не получил. Еще немного — и он увидит все своими глазами.

Пит Хоффман выключил мотор, и лодка вошла в небольшую бухту в прибрежных скалах. Он выпрыгнул на берег с веревкой в руке, к ближайшему дереву с нависавшими над камнями ветвями, похожими на протянутые руки. Пришвартовал лодку к узловатому стволу и предложил Латифи, который все еще держался на расстоянии с пистолетом наготове, следовать за ним в горы, через поросшие кустарником почти непроходимые склоны.

Здесь не водились даже дикие животные. Одних координат было недостаточно, поэтому Пит пользовался описанием пути, которое нашел в том же файле в компьютере Каны.

Семьдесят четыре шага на север от похожего на голову камня возле дерева с двумя вершинами. Потом тридцать шагов на юго-запад от дерева к скалам. Пятьдесят на юг от скал вдоль подножья горы, до остроконечного камня. Там вход.

Они оказались перед потрескавшейся каменной стеной, сплошь покрытой неровностями, трещинами и острыми выступами. Тот, кто не знал главной тайны этого места, не мог бы ничего заподозрить, но Пит при ближайшем рассмотрении различил контуры двери.

Поищи рукой и нащупай в траве две выпуклости, каждая размером с апельсин. Поверни по часовой стрелке.

Два выступа на камне оказались не тем, за что их можно было принять на первый взгляд. Когда Пит Хоффман обхватил их ладонями и одновременно повернул, вся стена пришла в движение, и выдвинувшаяся из неровностей дверь отъехала в сторону.

— Входи, Латифи.

— Нет.

— Там вторая половина моей платы за твои услуги. Думаю, ты останешься доволен.

— Я не участвую в том, чего не понимаю.

Они смотрели друг на друга, оба молчаливые, как и окружающая их природа. Даже несмолкающие крики птиц как будто не нарушали этого покоя.

— Иди ты первый, Ларсон… или как там тебя теперь звать.

Подозрительный взгляд глаза в глаза — а потом Латифи указал на вход, и Пит Хоффман медленно ступил в темноту.

Шаги эхом отозвались от стен пещеры. Пит включил карманный фонарик. За спиной вход загородил силуэт Латифи.

— Это же черт знает что, Ларсон… Неужели это то, о чем я подумал?

— Да.

Стоя бок о бок, они пытались растолковать открывшуюся глазам картину.

— То есть я, конечно, слышал о чем-то подобном… все, кто живет здесь, так или иначе об этом слышали, но… мне и в голову не могло прийти, что это существует на самом деле…

Ящики громоздились один на другой — целые горы контейнеров и ящиков.

С оружием, которого не существовало.

Пересчитывать их не имело смысла.

Десятки тысяч единиц самого совершенного из автоматов — ключ ко всем оружейным рынкам. Склад, ставший причиной смерти целой семьи и еще нескольких смертей много лет спустя.

Эверт Гренс покинул балкон с видом, которым любовался всю свою жизнь.

Он давно уже никуда не стремился. Привык, смирился с местом, которое считал своим, и научился им довольствоваться.

Автомобиль стоял у подъезда на Свеавеген. Гренс кивнул коллегам в форме у входа и сел на водительское место. За годы службы он хорошо изучил этот город, но Йердет до сих пор оставался белым пятном. Так уж вышло, что тамошние жители преступали закон реже, чем остальные, при всей кажущейся несправедливости этой си- туации.

По пути сделал еще один звонок. Еще один человек был вырван из ночного сна. Даже в таких мелочах жизнь бывает несправедлива.

— Нильс? Это Гренс.

Нильс Кранц, криминалист, вел себя, как и любой другой коллега, разбуженный комиссаром посреди ночи. Первые несколько секунд не мог собраться с мыслями. Ему потребовалось время, чтобы взять мобильник, повернуть его нужной стороной, успокоить дыхание. И пока Кранц все это делал, Гренс успел подумать о том, что они почти ровесники.

Комиссар спросил себя, известно ли Кранцу о возможной отсрочке пенсии? Нужна ли она ему вообще? Или же коллега считает дни, которые тянутся так долго? Все-таки странно, что, проработав бок о бок так много лет, они почти не знают друг друга.

— Да… Чего ты хочешь?

— Пробы крови со стекла из квартиры Заравича.

— И?

— Хочу, чтобы ты проверил еще по нескольким спискам.

Кранц запыхтел, как будто уронил мобильник, а потом отыскал его на полу и поднял.

— Я проверил везде, где только можно. Прошелся по четырем нашим базам, задействовал старые связи… Посмотрел в иностранных базах, хотя ты об этом и не просил, Эверт. Все без толку.

— Я хотел попросить тебя заглянуть еще кое-куда.

— Больше некуда.

— Базы полицейской школы. Сверь с пробами крови, которые брали у студентов, включая анализы ДНК.

— Но это учебные, не официальные базы.

— Тем не менее они существуют. Сверь пробы, Нильс. Особенно у студентов третьего курса. И я прошу тебя сделать это прямо сейчас.

В трубке послышался глубокий вздох.

— Но в этом случае мне придется разбудить еще кое-кого.

— Отлично. Поймешь заодно, каково это.

Во время разговора Эверт Гренс успел повернуть со Свеавеген на Йердет. Всего несколько километров по безлюдному ночному городу — и вот он у цели. В окнах квартиры свет, несмотря на поздний час. Она не спит.

Они долго молчали. Просто стояли друг рядом с другом в освещенной пещере и дышали сухим воздухом, в котором витал узнаваемый запах оружия. Оба знали, что всего этого в действительности не существует, потому что то, что лишь на короткое время стало реальностью, должно вернуться в небытие.

— Шпион.

Голос Пита Хоффмана прозвучал так близко, что Латифи был вынужден отступить назад, чтобы его расслы- шать.

— …вот тот, кем я был.

— Шпион?

— Да.

Латифи покачался на подошвах ботинок, с пятки на носок, не спуская глаз с ящиков, которые громоздились пирамидами. Подумал, потом кивнул:

— Понимаю.

— Много лет я был остро отточенным инструментом шведской полиции, проникавшим в самое сердце организованных преступных группировок. Я сдавал их, был виновником множества задержаний и облав, а они продолжали видеть во мне лучшего друга. Но этот склад, Латифи, самое главное из всего, что я сделал. И я передаю все это тебе. Потому что знаю, ты проследишь за тем, чтобы это оружие было уничтожено. Чтобы никто не умер и не пострадал от всего того, что мы с тобой сейчас видим. И это придает смысл всему тому аду, в котором я прожил последние несколько недель.

Латифи все еще раскачивался, теперь уже не так за- метно.

— И теперь ты ждешь, что я скажу тебе «спасибо» и отпущу на все четыре стороны?

— Примерно так.

— Несмотря на то, что ты убил как минимум трех человек? Я знаю коллег, которые закрыли бы глаза на три жизни, получив десятки тысяч «стволов» в свой послужной список, но я не из таких. Вне зависимости от всего остального, я все еще вижу перед собой убийцу.

— Можешь считать, что я обменял эти жизни на другие. Иногда середины не бывает — я или они. И в таких случаях я выбираю себя. Ты нет?

Огромная пещера казалась отдельной, замкнутой на себе реальностью. Звуки возникали словно ниоткуда, эхом отскакивали от стен. Свет бил в глаза. Даже давление воздуха ощущалось не так, как обычно. И было странно стоять здесь плечом к плечу, пытаясь заглянуть в будущее друг друга.

Как будто все остальное уже не имело никакого значения.

— Так сделай же что-нибудь, Латифи.

Как будто их действия все еще что-то значили.

— Арестуй меня или отпусти.

«Амелия Шмидт» — табличка написана от руки, приклеена скотчем. Похоже, она снимает квартиру через третьи руки. Звонок обыкновенный, разве что неожиданно резкий, монотонно повторяющийся «плинг-плонг». Эверт Гренс огляделся на лестничной площадке, нажал кнопку еще раз, а потом еще и еще… Наконец под неуверенными шагами заскрипели деревянные половицы. Щелкнула, повернувшись, ручка замка.

— Комиссар?

Она смотрела на него из-за приоткрытой двери. Гренс видел только один глаз и половину рта.

— Да, это я. Заметил свет в твоих окнах.

— Свет?

— Я приехал, потому что нам нужно поговорить.

Она не ответила. Никак не отреагировала на его слова.

— Ты поняла, что я сказал, Амелия?

— Дайте мне пять минут, я должна одеться.

Она исчезла, оставив комиссара стоять перед закрытой дверью. На лестничной площадке, где каждый звук, будь то кашель или шарканье подошвой по полу, усиливался и становился значимым. Когда мобильник во внутреннем кармане просигналил получение СМС, это прозвучало как сигнал тревоги. Гренс достал телефон и открыл сообщение от Нильса Кранца.

Одно совпадение в базах полицейской школы.

Амелия Шмидт.

Проходит стажировку в твоем отделе.

Где-то в глубине души Гренс до последнего надеялся на ошибку. Представлял себе, как позвонит в дверь еще раз, прокричит в почтовую щель, что разговор можно отложить до завтра, и пожелает ей спокойной ночи. Сообщение от Кранца лишило его этой последней надежды. Гренс оставил его без ответа. Вместо этого набрал новое СМС:

Сандхамнсгатан, 25 –

Немедленно высылайте подкрепление и ждите моего сигнала.

И отправил его на номера Хермансон и Сундквиста.

Он успел сделать это до того, как замок снова щелкнул, и в проеме приоткрытой двери появилось лицо Амелии. Некоторое время они молча разглядывали друг друга, совсем как на диване в квартире Хоффманов. И на этот раз это вызвало у обоих чувство неловкости.

— Я могу войти?

Она не отреагировала.

— Амелия, я должен поговорить с тобой. И мне будет крайне неудобно делать это, стоя на лестничной пло- щадке.

Еще несколько минут неуверенности и сомнений, и она будто решилась. Все еще не глядя на комиссара, распахнула дверь настежь.

Гренс вошел в квартиру, где жила молодая девушка. Краски здесь были светлее, и мебель не так подавляла, как в его роскошных апартаментах. Попросту говоря, здесь легче дышалось. В одном из углов стоял компьютер, подсоединенный к трем мониторам. Это отсюда она наблюдала за домом Пита Хоффмана, его охранным бюро и квартирой, где был застрелен его сотрудник?

— Похоже, ты и в самом деле не спала, Амелия.

— Не могла уснуть.

Гренс увидел кресло с дюжиной разноцветных подушек. Ноги, как всегда, болели, и Амелия жестом пригласила его сесть.

— Ты застрелила двух человек, Амелия. Спасла в два раза больше. Понятно, почему после такого дня ты не можешь расслабиться, не говоря о том, чтобы уснуть.

— Так вот зачем вы приехали ко мне посреди ночи — моральная поддержка? В таком случае, комиссар, можете с чистой совестью возвращаться обратно. Пару часов назад мне уже звонил психотерапевт, и я отказалась от его услуг.

С самого начала знакомства эта девушка представлялась Гренсу современной версией Анни. Или чем-то вроде Хермансон, только помоложе. Те тоже выделялись среди остальных умом и дерзостью. И сейчас Гренс только утвердился в этом своем впечатлении.

— Нет, я здесь не поэтому. Уверен, что ты догадываешься о настоящей причине моего визита.

Теперь Гренс видел перед собой не ее, а другую, намного моложе.

— Может, и ты присядешь, Амелия?

Ту, с грязными пятнами на платье, и торт с пятью свечами.

— Сядь напротив меня, будь добра.

Она затрясла головой.

— Лучше постою тут.

— Тебе нечего бояться, я безоружен. Просто хочу кое о чем с тобой договориться.

— Договориться?

— Мы поедем с тобой в Крунуберг, только я и ты. И не нужно ни подкрепления, ни группы захвата… мы ведь доверяем друг другу, правда?

Она прятала пистолет за спиной, засунула его за пояс. Именно поэтому и просила его пять минут подождать у двери.

— Мы никуда не поедем.

— Я знаю, что ты не станешь стрелять в меня. Мы ведь кое-что значим друг для друга.

Она услышала его. На какое-то мгновение во взгляде блеснуло понимание. Как обещание, возможность, а потом она словно стряхнула с себя эти слова.

— Я не хочу стрелять в вас, но сделаю это, если вы меня вынудите.

— Ты не дала умереть Хоффманам и в меня не станешь стрелять по той же причине. Потому что, несмотря ни на что, все-таки чувствуешь разницу между тем, что правильно и неправильно,

Она рассмеялась, — без издевки, нервно и пусто.

— Нет никакой разницы, комиссар, ни правильного, ни неправильного. Все это кончилось семнадцать лет назад в известной вам квартире.

Эверт Гренс поднял глаза на молодую женщину. Она посмотрела на него, и это впервые ни у кого не вызвало чувства неловкости.

— Иногда я отпускал преступников, Амелия… Да, случалось и такое. Потому что справедливость человеческая и юридическая, с моей точки зрения, совершенно разные вещи. И я подумывал поступить с тобой так же, но не могу. Потому что те были жертвами и в критических обстоятельствах принимали неверные решения либо вообще не осознавали своих действий. Ты — другое. Ты сделала выбор. Тщательно взвесив все «за» и «против», ты встала на сторону преступников. Распоряжалась чужими жизнями. Поэтому я не могу дать тебе уйти. Но если ты выложишь на стол пистолет и поедешь со мной в отделение, я сделаю все, чтобы твои преступные действия рассматривались в единственно возможном свете. А именно в свете того, что произошло много лет тому назад, накануне нашей с тобой первой встречи.

Она остановилась в прихожей, прислонилась к дверному косяку у порога гостиной и прислушалась. Мерное, детское дыхание. Они спали.

Убежище. Она долго бродила по этой огромной квартире, после того как Гренс уехал посреди ночи, не сказав, куда и зачем. Его личное дело, она и не особенно расспрашивала. Просто потому, что знала из опыта жизни с Питом, что это бесполезно.

Постояв на балконе, поняла, почему комиссар так любит это место. Вид ночного города как-то по-особенному успокаивал. Посидела в кожаном кресле в библиотеке. Полюбовалась двуми фотографиями на стене. Он и она — молодые лица, новая полицейская форма. Должно быть, это Эверт и Анни. Зофии не спалось, но это не имело никакого значения. Главное, что дети теперь в безопасности. Когда она прошла на кухню и набрала воды в чайник, зазвонил телефон, и в трубке раздался единственный голос, который она хотела слышать.

— Здравствуй, моя любимая жена.

— Здравствуй, любимый муж.

На этом разговор можно быть завершить, но в этот момент у обоих к горлу подступили слезы. Сначала разрыдался он, потом она. Совсем негромко, — тихие, спокойные слезы на двоих.

Они живы и в безопасности.

— Завтра увидимся, Зофия.

— Завтра?

— Я сделал все, что хотел. При помощи одного умного полицейского, какие бывают даже здесь. Предложил ему кое-что в обмен за свою свободу, и мы поклялись друг другу никогда больше не встречаться. Иногда это проще, чем кажется.

Они больше не рыдали.

Покой — так можно было назвать это состояние, когда тело словно наполняется тишиной.

— У меня нет детей.

— Почему?

— Так сложилось.

Эверт Гренс сидел в кресле, под дулом направленного на него пистолета. И единственной пришедшей ему на ум темой разговора в такой ситуации были его так и не рожденные сыновья и дочери. То единственное имело значение.

— Но был один ребенок, о котором я думал много лет, который сопровождал меня по жизни и чья судьба всегда меня интересовала.

Они снова посмотрели друг на друга. Теперь Гренс совсем не был уверен в том, что она не выстрелит. Эти глаза, одержимые и в то же время смирившиеся¸ каким бы невозможным ни казалось это сочетание, смотрели буквально сквозь него. Никогда прежде Гренс не испытывал ничего подобного, хотя, казалось бы, чего только ни повидал на своем веку.

— … маленькая девочка, которая прыгала на одной ноге из комнаты в комнату. А когда я взял ее на руки, прислонилась к моему плечу.

Все та же острота во взгляде, твердость в руке. Она слышала его, возможно, слушала. Может, даже поняла, но не дала словам проникнуть слишком глубоко. Разве на пару мгновений утратила над собой контроль.

— А я никак не могла вспомнить папу, как ни старалась. Но тебя, комиссар Гренс, я запомнила. Не имя даже, а то, как ты нес меня, обнимал… это осталось со мной навсегда. Иногда я спрашивала себя, было ли это на самом деле или привиделось мне во сне? Что, если я принимала сон за действительность?

До сих пор она стояла спиной к маленькой кухне, а теперь быстро развернулась и подбежала к окну. Потом оглянулась на Гренса.

— Они прибыли… группа захвата.

— Это ничего не значит. То, что я тебе предлагал, остается в силе. Если хочешь, мы поедем в Крунуберг одни, только ты и я. И никто не пострадает. Тебя приговорят к минимальному сроку. Доверься мне, как доверилась тогда. Ты все еще молода, Амелия, и после освобождения впереди у тебя будет долгая жизнь. А это навсегда останется в прошлом.

— Ты знаешь, что никакая я не Амелия. И что это никогда не останется в прошлом тоже.

Амелия, которая была Ханной, а еще раньше Заной… Гренсу казалось, что он видит всех трех одновременно. Маленькую девочку, которой пришлось начать жизнь с нуля. И ту, которая проявила столько изобретательности и терпения. Подала документы в полицейскую школу. Навела где нужно справки о своем прошлом. Используя статус будущего полицейского, расправилась со своими врагами. И использовала любую доступную информацию, чтобы оставаться на шаг впереди всех, — будь то из мобильника Гренса или современного оборудования, спрятанного в коридоре отдела криминальных расследо- ваний.

— Семьдесят два часа, комиссар, вот все твое время. Ровно столько было тебе его отведено, чтобы найти достаточно улик для предъявления обвинения. И ровно столько, если верить протоколам судмедэкспертов, я жила со своей мертвой семьей.

Несколько дней и ночей.

Гренс даже не пытался себе представить, как повлияло это испытание на маленького ребенка.

— Амелия, я… может, ты хочешь, чтобы я называл тебя Заной? Я могу…

— Ты оказался прав, комиссар. Мужчина, которого ты тогда арестовал, был и в самом деле главным убийцей. И после смерти отца перенял его бизнес. Он уехал домой, в Албанию. В город Шкодер, что на границе с Черногорией, но об этом ты уже, наверное, знаешь. И я отыскала его там и допросила, лучше, чем это до меня сделал ты. Я ведь не была связана никакими законами. До сих пор помню каждое его слово. «Послушай, девочка. Ты должна знать, если собираешься этим заниматься. Сначала расстреливают детей. Потом говорят тому, ради кого все это затевалось, что он может завести другую семью. И только после этого, вне зависимости от того, что он на это скажет, расстреливают и его тоже». Помню, как он смотрел на меня, когда я приставила пистолет к его голове. Как сверкали глаза, когда он учил меня. «И запомни, стреляют не сверху вниз, а снизу вверх. Как это сделали мы с твоими родными». Он знал, что умрет, поэтому и устроил весь этот спектакль. Он будто бы еще раз отнял их всех у меня, понимаешь, комиссар?

Она снова покосилась на окно, продолжая держать Гренса на мушке. Чуть раздвинула шторы. Снаружи начинало рассветать. Гренс попытался поймать ее взгляд, нащупать контакт. Человека убить труднее, если смотришь ему в глаза.

— Если бы я довершил тогда это дело. Нашел бы нужные доказательства… мы с тобой не встретились бы сегодня в этой квартире. И ты не угрожала бы мне заряженным оружием и не искала бы убийц своей семьи.

— Он хотел, чтобы я его застрелила. Быстро. С той же целью мама когда-то плюнула ему в лицо. Потому что уже знала то, что он мне только что объяснил. Что в любом случае умрет, будет застрелена.

— Зана, я…

— Ты прав. Тогда тебе не удалось схватить его по-настоящему. Но я не добралась бы до него, если бы ты его тогда не арестовал.

Она прислонилась к окну, сняла пистолет с предохранителя. Гренс заметил это — медленное, выверенное движение.

В этот момент он все понял.

Она планировала самоубийство.

Прямо сейчас.

— Нет!

Он бросился вперед, чтобы встать между ее спиной и окном, но снова увидел направленное на него дуло и ее палец, вот-вот готовый спустить курок.

— Сиди, если хочешь жить.

Она была настроена решительно.

— Я знаю, что ты затеваешь, Зана.

— Отлично. Тогда я хочу тебя попросить застрелить меня по всем правилам. Две пули. Тебе известно расстояние между отверстиями на лбу и виске. Хочу, чтобы это выглядело, как у моих родителей и брата с сестрой.

— Я знаю, что ты хочешь спровоцировать выстрел. Милая моя…

— Если попытаешься меня остановить, я застрелю сначала тебя, а потом себя.

— Я не могу допустить твоей смерти.

— Тогда тебе стоило задуматься об этом раньше, когда ты помешал мне использовать Хоффмана, чтобы вернуть нашей семье нелегальные рынки оружия. Или когда пытался помешать расправе над Заравичем — единственным, кто оставался в живых из убийц моих родителей, брата и сестры. Я выжила одна, Гренс! Понимаешь, что это значит? И сейчас я всего лишь довершу то, что не удалось им. Потому что не намерена сидеть за решеткой, тем более в какой-нибудь чертовой богадельне для психов.

Она медленно подняла пистолет и выстрелила.

Мимо, поверх его головы.

И Эверт Гренс это видел, в отличие от группы захвата. Он рванулся к ней, но они сделали то, что были должны. Выстрелили в преступницу в окне, которая подняла руку на полицейского.

Она упала вперед, в его объятия.

Эверт Гренс поднял безжизненное тело, погладил еще теплую щеку.

Сейчас он вынесет ее наружу, еще раз.

И снова почувствует ее голову на своем плече.

Примечания

1

Растение очиток, или заячья капуста, по-шведски называется kärleksört — «трава любви».

2

Убежище (англ.).

3

Манеру действовать (лат.).

4

Имеется в виду «дюнамекс Б» — пластичное взрывчатое вещество шведского производства.

5

Торпеда — исполнитель приговора мафии.

6

Здесь: Эй (англ.).

7

Эй, кто-нибудь здесь есть? (англ.)

8

Мисс, я и в самом деле хотела… (англ.)

9

Андерс Цорн (1860–1920) — шведский художник.

Content

Андерс Рослунд
Именинница

Красивая дверь

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Часть четвертая

Часть пятая

Часть шестая

Часть седьмая

Часть восьмая

Часть девятая

Примечания