Натан Ингландер

Кадиш.com

Роман

Часть первая

I

Зеркала занавешены, входная дверь приоткрыта, воротник разорван, а на лице — легкая щетина: Ларри стоит, облокотившись на гранитную столешницу модного кухонного островка в доме своей сестры. Говорит:

— На меня все пристально смотрят. Все ваши друзья.

— Люди есть люди, — говорит ему Дина. — Приходят, говорят добрые слова, чувствуют неловкость и смотрят пристально.

А всего-то несколько часов минуло после похорон, и Ларри, честно, сам себя ненавидит за то, что вообще поднял эту тему. Раньше он искренне верил, что ничто не может усугубить его боль от потери отца. Но это вот, тихий бормочущий поток сопереживающих, — для Ларри дополнительная мука.

Какие взгляды на него бросают — вот что ему не по душе. Ладно бы обычный сочувственный кивок, естественный жест. Ларри уверен: тут не обходится без задней мысли, без осуждения. Как он вообще доживет до конца недели, запертый в доме сестры, в кругу знакомых сестры, если всякий раз, стоит кому-то из посетителей глянуть в его сторону, он чувствует, что ему ставят оценку?

Вот отчего он то и дело тянется рукой к макушке — проверить ермолку: она, при всей ее эмоциональной весомости, торчит так, словно он надел на голову колпак от колеса. Оказаться же без ермолки на шиве по родному отцу — все равно что выйти к этим людям нагишом.

Потихоньку отлучившись с сестрой на кухню — наконец-то улучив минутку наедине, — Ларри, шипя, изливает все свои жалобы.

— Скажи им, — говорит он, — чтоб перестали смотреть в мою сторону.

— Когда они приходят выразить соболезнования? Ты хочешь, чтобы они не смотрели на… — Дина делает паузу. — Мы кто? Соболезнуемые? Горюющие?

— Мы — повод для стенаний.

— Скорбящие! — говорит она. — Ты хочешь, чтобы они не подавали виду, что за нас переживают?

— Я хочу, чтобы они не судили меня только за то, что я ушел из их дурацкого мира.

Дина — впервые после того как они предали отца земле — смеется.

— Как это на тебя похоже, — говорит сестра. — Все обращать в негатив, осложнять то, проще чего и не бывает. Эта ожесточенность перед лицом чистого добросердечия тебе даром не пройдет.

— Даром не пройдет? Ушам своим не верю! Ты серьезно говоришь такие слова — сегодня?

— Да, серьезно. Сам знаешь, младший братец. Ларри, я тебя люблю, но если ты вздумаешь даже сегодня — да, сегодня — закатить истерику, как это у тебя водится…

— Как это у меня водится?!

— Ларри, не ори. Люди услышат.

— Да пошли они, эти люди…

— О, как мило.

— Я серьезно, — говорит Ларри, а сам думает, что слово «истерика» тут, пожалуй, отчасти уместно.

— Тогда валяй дальше. Ругай последними словами всех этих ужасных людей, которые будут на всех нас готовить, вместо меня отвозить моих и соседских детей в школу и позаботятся, чтобы мы скорбели не в одиночку. Да, изругай всех добрых людей, которые омыли тело нашего отца, и приготовили саван, и положили ему черепки на глаза, а теперь приходят в наш дом, чтобы собрать миньян.

— Дина, оставь меня в покое. Это и мой траур, и у тебя я, по идее, должен был бы чувствовать себя как дома — так, как чувствуют тут себя они.

— А кто спорит? Но и ты должен понять, Ларри: им это непривычно. Непривычно то, чем ты занимаешься. — Дина набирает в грудь воздух, заново выстраивая логическую последовательность своих рассуждений. — Мемфисские евреи — они ведь консервативнее даже тех, среди которых мы выросли. В Бруклине даже враги новизны — по-своему новаторы. А здесь, если уж ты вздумал бунтовать, на тебя иногда могут посмотреть пристально.

Теперь уже Ларри смотрит пристально. Стоит перед своей старшей сестрой, таращится, как он это умеет, — непонимающе. Недоумевает: чего в нем такого бунтарского?

— Скажи, что ты просто не знаешь, — говорит она. — Нет, правда, скажи, что ты не нарочно. Что ты и вправду все перезабыл.

— Правда-правда: я не знаю. Кля… — Ларри уже готов поклясться, а ортодоксальным евреям клясться воспрещается. Не столько из уважения к сестре, сколько доказывая свою безвинность (дескать, что бы про него ни думали, он не такой уж чудик и не совершает поступков, которые хоть кому-то покажутся зазорными), Ларри исправляет еще не сказанную фразу — завершает, скомкав. — Честное слово, — говорит он.

— Что, правда без моей подсказки ничего не знаешь?

— Не знаю, — говорит он.

Дина театрально закатывает глаза: она всю жизнь так делала, едва Ларри достаточно подрос, чтобы понимать, какой смысл она в это вкладывает, да и пока не понимал — делала наверняка. Принимается объяснять — а сама уверена, что Ларри сам все знает и нарочно поступает наперекор.

— Ты выходишь во двор. Читаешь книжку, — говорит она с истинно сестринской яростью. — Сидишь, словно так и надо, на обыкновенном стуле.

Услышав это, Ларри распрямляется, отталкивается от островка обеими руками, снова замыкается в своей обиде.

Дает себе минутную паузу, чтоб к щекам прилила кровь, багровеет, как будто он, подобно хамелеону, способен по желанию менять окраску.

— Это не причина обходиться со мной как с ненормальным, — говорит он. — Какие-то дурацкие правила.

Но прямо в то мгновение, когда Ларри произносит эти слова, он — взбунтовавшийся младший брат, паршивая овца и… что уж там, отступник — понимает: для Дины это не просто какие-то «правила».

То, что он выходит из дома на воздух. Прочитывает страничку книги, чтобы развеяться. И, самое ужасное, пренебрегает специальными сиденьями для шивы — низкими стульчиками, деревянными сундуками, софой без подушек. Вообще ни в какие ворота. Древняя поза: осиротевшие родственники сидят, согнувшись в три погибели, с пепельными лицами, почти на уровне земли, — символизирует для Дины верх скорби.

— Траур становится трауром не благодаря дурацкому стулу, — говорит Ларри, идя ва-банк.

Хотя и знает, что для сестры — да, именно благодаря стулу.

Вот он, Ларри, в доме Дины: лежит, еле втиснувшись на узкую кровать племянника, в узкой комнате племянника, замерзая под тонким полиэстеровым одеялом в арктическом холоде, нагоняемом кондиционером.

В первую ночь траура Ларри не спится: вся его просветленность, достигнутая на сеансах дзадзэна[1], не помогает дистанцироваться от шока, который вызывают у него собственные мысли.

Ему хочется крикнуть: «Папа!» Ему хочется крикнуть: «Мамочка!» И эта добавившаяся к скорби регрессия пугает его. Взрослый мужчина, фрустрированный своей фрустрацией, подавляющий свою боль.

Если бы Ларри сам не начал впадать в детство, Дина так и так отправила бы его туда одним пинком: устроила его в норке одиннадцатилетнего мальчишки, хотя могла бы постелить тридцатилетнему брату в кабинете — комнате, более достойной его статуса дядюшки.

Но именно в кабинете отец впервые почувствовал себя дурно, когда приехал навестить их на Песах. Именно в кабинете отец выздоравливал в промежутках между многочисленными поездками в больницу, вплоть до последней, роковой госпитализации. В сознании Дины эта комната заперта на все замки.

Потому-то Ларри и досталась узкая койка, на которой он теперь поворачивается лицом к сияющему аквариуму племянника.

Водянистый свет аквариума озаряет стену напротив, окатывая волной Ларри. Рыбки мелькают на фоне полки с гигантскими кубками: Ларри в пору занятий спортом подобных наград не получал.

И теперь ему хочется не докричаться до родителей, а накричать на сестру, сердясь… на что именно, он даже выразить не может. Может, на свет аквариума — включенный, слепящий, не дающий спать человеку, измочаленному бессонницей? Или на то, что в их семье, и до того маленькой, старшая сестра не смогла уберечь отца от смерти? Или на то, что, когда Ларри был в нежном возрасте своего племянника, Дина, хоть и была старше и мудрее, не смогла удержать их малахольную мать от побега в округ Марин с новым муженьком — этим посмешищем, этим повернутым на нью-эйдж Деннисом: молодожены удрали сразу после свадьбы, состоявшейся в тот же день, в который их дорогой отец взял в руки гет[2].

С процедуры своего развода в раввинском суде мать прямиком — в буквальном смысле — отправилась под хупу в парке Проспект[3], где Ларри был вынужден держать одну из стоек хупы, когда Деннис разбивал бокал, топча его своей ножищей в практичной сандалии «Биркеншток».

При этом воспоминании Ларри качает головой, прижимает к лицу подушку так крепко, что перед глазами вспыхивают звезды, и догадывается: возможно, он сердит на Дину только потому, что она олицетворяет все, что осталось от единственной семьи, какая у него была.

Теперь их всего двое, одни-одинешеньки.

Вот только Дина не одинока. У нее есть муж, и трое детей, и сотни религиозных соплеменников, которые всю неделю будут ходить сюда косяками. Это же евреи южных штатов, Мемфиса, Грейсленда[4] — они никогда не отступятся и никогда не отвяжутся.

Переутомление и переживания, непрекращающийся анализ своего горя — все это сильнее Ларри: он капитулирует и слезает с кровати. Рывком, чуть ли не сломав, выдергивает вилку аквариума из розетки и испускает вздох облегчения, когда комнату наводняет целительный мрак.

Заползая обратно под детское одеяло, сам себя укутывая, Ларри дрейфует в этой сладостной темноте в сторону дремоты.

Но забыться не может — его преследуют мысли о смерти и сырой земле, о камешках, барабанящих по гробу, и о бестелесной душе, официально отделенной от тела, — о тени своего отца, которая блуждает на свободе. Когда тело самого Ларри покоится на этой узкой, как гроб, койке, вытянув ноги, до удушья переполненное суевериями, становится ясно, что он, когда отца хоронили, откопал свое прежнее, верующее «я».

Зажмурившись, он вновь и вновь пытается уплыть в дрему. Но невольно прислушивается: как там рыбки в аквариуме — беспокоится за их самочувствие.

Ларри все больше тревожится, что, выдернув вилку, полностью вырубил агрегат и вот-вот задушит рыбок, или антиутопит, или — как это называется, когда не даешь существам, дышащим под водой, жить их обычной жизнью? Он, естественно, не может расслышать, как они плавают, а потому пытается различить шум фильтра для воды, вычленить его в непривычном электрическом гуле всего дома. Но звуки тонут в монотонном вое неутомимого компрессора: он установлен где-то неподалеку и гонит к вентиляционной решетке над койкой морозный воздух.

Так что Ларри снова открывает глаза, потягивается и, напрягая зрение в темноте, надеется разглядеть пузырьки, поднимающиеся, словно столб дыма, над дурацким аквариумным насосом.

И — прекрасно зная, как это нелогично — цепенеет от ужаса при мысли, что наутро семейство займется чередой новых похорон, и все по его вине: вот ведь услужил добрый дядюшка, идиот. Он воображает, как все члены семьи в траурных одеяниях набьются в ванную, чтобы застыть в ожидании уже не у могилы, а над одним из величественных, с бесшумным бачком, богатейских унитазов, которых в этом доме уйма. Племянник будет руководить церемонией, а две племянницы — держать гроб, то есть тяжеленный, наполненный рыбками дуршлаг, и дети будут смотреть, как их убиенные питомицы кувырком отправляются к своему создателю — после того как накануне смотрели, как отправился к создателю их дед.

Всякий раз, когда Ларри уже готов погрузиться в сон, рыбки волокут его обратно, и наконец он вытаскивает себя из постели, чтобы снова воткнуть треклятую вилку в розетку.

Теперь, при свете, Ларри капитулирует перед нескончаемостью этой ночи — лежит, тоскуя по отцу, горячо любя отца: тот, белобородый, в очках, благочестивый, был единственным человеком из прежней жизни Ларри, единственным в их закрытой общине, кто разглядел его истинную натуру, любил Ларри именно за то, кто он есть, ценил того, кем Ларри стал.

— Знай, — сказал отец на больничной койке, — что у тебя в этом мире и в Мире Грядущем все будет хорошо.

— Думаешь, будет? — спросил Ларри (и подумал: о если бы!..).

— Ты знаешь, что я думаю?

— Я у тебя спрашиваю, — сказал Ларри.

— Вот что я думаю: Мир Грядущий — это длинный стол, за которым сидят все, по обе стороны, мужчины и женщины…

— И домашние животные?

— Никаких домашних животных, — сказал отец.

— Совсем никаких?

— Ну ладно, — сказал отец. — Под столом — собаки и кошки. Но птиц нет. С птицами — нет, не могу себе представить.

— Резонно, — сказал Ларри.

— Этот длинный стол, с опрятной белоснежной скатертью, ломится не от еды и напитков, а от свитков Торы: каждому дан свой, чтобы читать поодиночке или изучать с напарником.

— Это я могу вообразить.

— А знаешь, чем люди заняты за этим столом?

— И чем же?

— Там целую вечность учишься, ничем другим не занимаешься. Никаких помех. Нет ни дня, ни ночи, ни выходных, ни праздников, ни ямей хаг, ни хол[5]. Ведь это жизнь после жизни. Время не дробится — все уделено одной цели.

— Конечно, — сказал Ларри.

— Вот почему для душ, которые там собрались, одно и то же место служит и раем, и адом.

Тут отец принялся жадно хватать ртом воздух — сам стал похож на рыбу.

— Вот как все устроено, — сказал отец. — Если у тебя хорошая голова и хорошее сердце, если ты любишь изучать Тору и интересуешься знаниями, для тебя вечная учеба — рай.

Он посмотрел на сына, и Ларри кивнул.

— А если все, чего тебе хочется, — терять время на наришкайт[6] и накапливать вещи, тешиться своими алчными мыслями, хотя денег больше не существует, и тешиться своими грязными мыслями, хотя твой швонц[7] зарыт далеко внизу, тогда для тебя тот же стол — мука мученическая. Тогда, сидя там со своей плохой головой, ты понимаешь: ты в аду.

Ларри, стоя рядом с отцом, призадумался над услышанным.

Отчасти он нашел это смешным и уже подумывал отпустить одну из своих коронных шуток.

Но, будучи, как-никак, сыном своего отца, Ларри одновременно воспринял эти слова серьезно. И эта картина наполнила его благоговейным трепетом и необъяснимым страхом.

Отец, умевший, как никто, понять Ларри без слов, протянул руку с пятнами старческой гречки, накрыл руку Ларри своей ладонью и сказал:

— Не сомневаюсь: для тебя то место станет раем.

Ларри сдавленно ахнул — не от неожиданности; нет, просто от отцовского вердикта сердце внезапно успокоилось.

— Положись на мои слова, Ларри: это ничего, что ты не веруешь. Эта пора твоей жизни — кажется, будто она наступила навечно, но, если тебе посчастливится, жизнь… она ведь длинная, и каждое из этих «навечно» однажды станет клочком дыма: раз — и пролетело. Думаешь, когда мне было столько лет, сколько тебе сейчас, я смог бы это себе представить? Представить, что наступит 1999 год — канун нового тысячелетия — и я буду на закате дней прощаться со своим красивым, взрослым сыном? Могу тебе сказать, я уже тогда считал себя стариком и мнил себя всезнайкой. — Отец слабо пожал руку Ларри. — Ты хороший мальчик. И я молюсь о том, чтобы увидеть тебя напротив, только когда ты доживешь до ста двадцати лет. Но тебе, мой бойчик, когда придет час занять место, этот стол покажется нескончаемым блаженством.

II

Второй день шивы даже тяжелее первого.

Ларри протягивает сестре оливковую ветвь: все утро напролет проводит среди посетителей в гостиной, на приличествующем случаю стуле — спину сломаешь.

Безропотно внимает светским разговорам и добрым пожеланиям; отвечает учтивым кивком даже на те взгляды, в которых печаль едва сквозит; не ропщет, когда его вовлекают в беседы; учтиво кивает даже при виде еле заметных скорбных морщин.

Выслушивает, один за другим, патологически глухие к его переживаниям рассказы про чужих покойных родителей, про жизни, оборванные на полуслове, и про затяжные агонии, про прощальные диалоги и про раскаяние тех, кто упустил возможность закрыть потухшие навек глаза.

Ларри одолевает соблазн сказать в ответ: «Спасибо за рассказ и ну его в жопу, вашего покойного папу».

А вместо этого он тоже усиленно хмурится, соболезнуя. Кого-то ласково похлопывает по колену, кого-то — по спине, а однажды, расчувствовавшись, так сжимает кого-то в объятиях, что с обоих сваливаются ермолки.

Всякий раз, когда Ларри смотрит на часы, кажется, что стрелки примерзли к циферблату — а может, вообще ползут назад. Беспощадные лучи теннессийского солнца пробиваются сквозь жалюзи, вонзаясь в Ларри, куда бы он ни оборачивался.

Занемевший, просидев на корточках так долго, насколько по силам человеку, Ларри распрямляется в полный рост и бредет, не обуваясь, в одних носках на раскаленный задний двор. К нему прикованы все взгляды: он нарушает правила.

Незадолго до того как приходит пора читать маарив, Ларри улучает еще один момент для тет-а-тета на кухне с сестрой. Идет прикрыть за ними дверь — и слышит из соседней комнаты отчетливый треск чьих-то коленок. Одна из синагогальных старушек поднимается с дивана, чтобы самоотверженно позаботиться о нем и Дине.

Ларри замирает, стискивая дверную ручку, и изо всех сил посылает старушке мысленный приказ: «Отвали, ах ты добросердечная старая перечница».

Под его взглядом женщина каменеет, начинает разглаживать складки на своей юбке, словно только ради этого и встала. А затем, медленно-медленно, снова присаживается.

Обернувшись к Дине, Ларри видит, что она страшно устала — не от приема посетителей, не от скорби, не от родительских обязанностей. Брат — вот кто ее измучил.

Он дожидается, пока ее лицо смягчится.

Не дождавшись, боясь упустить случай для беседы наедине, начинает сам.

— Над душой стоят, — говорит Ларри.

Дина театрально закатывает глаза — больше никак не может ответить.

— И это продлится еще пять дней, — говорит он. — Бесконечных дней.

— Знаешь, что такое бесконечность, Ларри? Знаешь, чего твоя сестра не выдержит до конца недели? И это намного, намного хуже!

Ларри призадумывается.

— Меня? — переспрашивает он.

— Верно. Вот чего я не могу вынести. И мой муж тоже. И… дети у меня золотые, но, чую, у них тоже очень скоро никакого терпения не хватит.

Ларри начинает было отвечать, но сестра, грозя пальцем, заставляет его умолкнуть. Она еще не все сказала:

— Ларри, выслушай. Не могу же я постоянно напоминать тебе, что люди-то эти хорошие. Сил моих нет каждую минуту тебе втолковывать: в доброте нет ничего, кроме доброты. Если тебе хочется видеть неприязнь там, где только приязнь от чистого сердца…

— От чистого сердца? — говорит Ларри. — Не стану отрицать, в такое время эти люди подставляют плечо. Но всё ли тут, — говорит он, указывая куда-то за стену, на комнаты за пределами кухни, — и вправду идет от чистого сердца?

Дина скрещивает руки на груди. Дина безмолвно бросает ему вызов: а ну, осмелишься продолжить?

— Если б от чистого сердца, они все равно прибежали бы в полном составе, если бы ты стала некошерной или противницей Израиля. Или если бы ты вдруг стала лесбиянкой.

— С чего мне вдруг становиться лесбиянкой?

— Ладно. Тогда — Ави, если бы он стал геем.

— Ави? Мой муж? Ави, у которого даже сейчас, в такой-то обстановке, встает?

— Фу, — говорит Ларри. Затем, поразмыслив над услышанным, замечает: — Стопудово. Ави — гей. Собрались бы они здесь всем скопом, если бы жизнь вдруг вот так перевернулась?

Предположение чисто теоретическое.

Похоже, Дина сейчас не настроена предаваться теоретическим рассуждениям. И хотя еще вчера она приказывала ему не повышать голос, теперь рявкает довольно громко:

— Хватит!

Крик отдается эхом.

Его услышали и в гостиной, и в столовой, наверняка. Ларри прямо-таки чует присутствие всех этих скучающих соседей, выискивающих, что бы поклевать на столе с бейглами, печеньем и переизбытком сырых овощей.

Он знает: после вспышки гнева гости перестали пастись и сейчас пристально смотрят сквозь стену; криво нарезанные, надтреснутые кусочки моркови зависли в воздухе, не успев окунуться в миски с затвердевшим поверху хумусом и бабаганушем.

Ларри глубоко дышит, пытается посчитать до десяти.

— Хватит? Чего? — спрашивает он, слишком долго выждав после вопля Дины.

И почему-то горделиво расправляет плечи, словно это самая остроумная на свете отповедь.

— Я раскрыла перед тобой свои двери, — говорит ему Дина. — Двери моего дома. Он всегда был и твоим домом. И моя община — она всегда была и твоей тоже.

— Что-о, мемфисская община? Где не так уж далеко от тела нашего отца покоится тело Элвиса? Брось, это слишком.

— Мемфис, Бруклин — какая разница? Ортодоксальная община, община «Молодой Израиль» — она одна и та же в любой точке мира. Это твой дом, Ларри, где бы ты его ни нашел, даже если ты из этого дома сбежал.

Как она может говорить, что он сбежал?! И где говорить — в Теннесси! Говорить такое пожизненному ньюйоркцу! Надо же такое сморозить, переплюнув всё в этом штате — «Гранд-оул-опри», «Жареную курочку от Гаса» и «Хи Хо»[8]. В штате, где Ларри, если бы его не изводила бессонница от помрачения мозгов, все равно не сомкнул бы ночью глаз от страха, что какой-нибудь долбаный паук-отшельник укусит его во сне и проснется он со сгнившей ногой — если проснется.

Как может Дина — ладно бы, кто другой, но Дина? — говорить, что это он сбежал? С точки зрения Ларри, это сестра, выйдя замуж за Ави, уехала из Бруклина на Луну. Кто пустил корни в их родном городке, так это Ларри. Посмотрите хоть на его адрес. Или кровать размера суперкомфорт с матрасом «Осанкопед», где Ларри приклоняет голову каждую ночь в настоящей, за непроницаемо-черными шторами, темноте, стоит не в трех станциях метро от квартала их детства?

А самого факта, что он измеряет расстояния станциями метро, разве недостаточно? Можно ли убедительнее доказать, что он остался жить вблизи того, что они в детстве считали настоящим центром цивилизации?

Он уже готов привести этот аргумент. Разить Дину немилосердно, но тут врывается рав Рой (каких только дурацких имен не бывает у раввинов, но это!), чтобы уволочь Ларри в гостиную на вечернюю молитву.

В эти дни мука мученическая тянется для Ларри без передышки, но каждый день отличается какими-то уникальными пытками. Трижды в день — утром, днем и вечером, — когда община собирает миньян, Ларри вынужден читать, снова и снова, кадиш скорбящего.

Рав Рой созывает кворум, и Ларри перед всеми собравшимися поклоняется Богу со всеми шуклингом[9], серьезностью и каваной[10], которых от него ожидают эти профессиональные евреи.

Когда наступает должный момент, Ларри окликает собравшихся, чтобы они могли ответить на его мольбы к Небу. Перед ними он сдерживает слезы и читает для своего дорогого, драгоценного отца молитву за умерших.

III

Снова вытянувшись на кровати, Ларри пристально, тоскливо смотрит на рыбок: он ведь заточен здесь вместе с единственными на всю Вселенную домашними питомцами, от которых не дождешься ласки. Ларри даже не попытался отрегулировать освещение перед тем как улечься — смирился с неусыпной бессонницей.

Что он сделал, пока весь дом хлопотливо чистил зубы и переодевался в пижамы, так это достал из чемодана свой ноутбук, поставил на тумбочку и подключил к нему кабель модема, которым пользуется племянник, — выдернул из системного блока на столе. Стал шарить в интернете, внимательно всматриваясь в аквариум, попытался выяснить названия хотя бы некоторых обитателей. Надеялся стать чуть менее чужим, расположить к себе.

Когда зашел племянник, чтобы взять свои вещи и рассыпать над водой корм, Ларри встал рядом и, тыча пальцем, попытался припомнить усвоенное пятью минутами раньше. Сказал:

— Это лировая — во-он, позади той парочки?

Мальчик — вылитая мама! — театрально закатил глаза:

— Эти все — лировые. Парочка поближе — красные глазчатые мандаринки, а сзади — мандаринка точечная. Но все они…

— Лировые?

— Ага, — сказал мальчик.

— А вон та маленькая, наподобие акулы?

— Акула, — сказал мальчик, покачал головой и оставил дядю наедине с его тревогами.

Теперь Ларри смотрит, как эта мини-акула поворачивается и атакует его, подплывая к стеклу.

Ларри прижимает подушку к груди, сгибает ноги в коленях — принимает позу эмбриона. Думает о том, как любил отца. И как отец любил его, принимал таким, какой он есть, смотрел на него — насколько это вообще возможно для религиозного человека — с верой иного рода. Он верил в самую суть Ларри. Он чтил своего сына.

Но к тому, что отец верил в Ларри так, как человек верит в человека, прилагалось глубоко принципиальное неверие отца во все, что Ларри считал истинным. На смертном одре отец не переставал втолковывать: та жизнь, которую Ларри ведет сейчас, та жизнь, которую он сам себе выстраивал ценой упорных усилий, — вовсе не подлинная жизнь Ларри.

Даже когда Ларри исполнилось тридцать, когда волосы припорошила первая седина и мешки под глазами набрякли, его отцу казалось, что выбранная Ларри жизнь — что-то временное, распутье, а в итоге для Ларри придет пора «вернуться домой», как это называл отец.

Домой.

Для его отца и сестры дом был не конкретным местом, где берет начало твоя жизнь. А любым аванпостом, любой точкой планеты, где есть единомышленники, кошерные, окунающиеся в микву, посещающие синагогу, аплодирующие Израилю соплеменники, которые все как один чувствуют и верят одинаково и поступают одинаково, на один и тот же манер, в том числе относятся к трауру настолько серьезно, что выдышали уже весь воздух в комнате, вынуждая живых задыхаться, чтобы те в конце концов вправду стали одним целым с покойным.

Отец Ларри настолько убежденно верил, что все существование его сына — лишь временный этап, что в одном из прощальных разговоров сказал Ларри:

— Если у тебя есть эти жуткие хипстерские татуировки, знать о них ничего не хочу. Но, умоляю, если будешь делать еще, делай там, где их не видно. Когда ты вернешься к своим, нелегко придется, если у тебя окажется какая-то глупая надпись на костяшках пальцев или дракон на запястье. Тебе придется лицезреть свою ошибку каждое утро, когда надеваешь тфилин.

В этот момент Ларри охватили смешанные и странные чувства. Он почувствовал, что за него переживают. И обиду тоже почувствовал. И одновременно невольно рассмеялся. Услышать «хипстер» из уст отца! Миллион долларов — да, он поспорил бы на миллион, что отец этого слова никогда не слышал.

Если уж они добрались до судьбоносных решений, наступил самый подходящий момент — не хуже любого другого — поговорить о похоронах и о транспортировке того, что станет телом, домой, обратно в Нью-Йорк.

Не мог же Ларри отстраниться от всех этих дел и перевалить их на сестру. Должен же он в конце концов повзрослеть.

Отец, в свой черед, рассмеялся — хрипло, с пересохшим горлом. Нет, сказал он сыну. Он направится не туда. Нет, не в Бруклин.

Такой ответ чуть не сшиб Ларри с ног. Но тут Ларри вспомнил давно позабытое. Да, конечно же, само собой, отец желает упокоиться в Израиле. Когда придет Мессия и мертвые пробудятся, отцу не захочется катиться под землей до самого Иерусалима, прежде чем восстать из могилы. Вот что втолковали Ларри в детстве: те, кто покоится на Святой Земле, вылезут прямо из своих могил. Другим евреям, прежде чем ожить, придется проделать долгий путь — катить свои гремящие косточки до дома всех домов.

— Иерусалим, — сказал Ларри, кивнув мрачно и с полным пониманием.

Отец снова засмеялся.

— Ерушалаим? Ты себе представляешь, сколько это стоит? Отправить гроб самолетом? Купить место на кладбище? Хочешь, чтобы я переслал себя по почте, чтобы меня засунули в склон каменистого холма около шоссе, в тени торгового центра, точь-в-точь похожего на западные? Нет, Ларри, не в Израиле. Здесь, в Мемфисе, — сказал он. — Меня похоронят мехутаним[11]. Буду покоиться рядом с семейным участком родни твоей сестры.

— В Мемфисе, насовсем?

Отец кивнул. В Мемфисе, насовсем. Да.

Ларри не знал, что и подумать. А как же места на кладбище в Ройял-Хиллс, уже оплаченные отцом и матерью?

— Мой свадебный подарок ей и тому дуролому.

— Ты отдал свое место Деннису?

— В тот же день, когда они обменялись кольцами. Пусть твоя мать покоится под общим надгробием с именем, которое для еврея — просто смех. Деннис. Все равно что провести вечность в могиле с тренером по теннису.

— Но, пап, они не вернутся в Бруклин. Никогда. Они даже в гости не приезжают.

— Что ты знаешь о планах твоей матери и этого идиота? Какой мозольный оператор переносит свой бизнес в места, где богачи с утра до вечера рассиживаются, задрав ноги кверху? В пятидесяти милях от их дома не найдешь ни одной сверхсложной мозоли.

— Почему вдруг мы заговорили про ноги? Абба, ты же нездешний, — сказал Ларри, обводя рукой вокруг, подразумевая больничную палату, и больницу, и Мемфис, и великий штат Теннесси. — А что, если я прямо сейчас верну те места? Что, если я договорюсь с мамой? Тебе следует покоиться дома, в Ройял-Хиллс, среди евреев. Там, где ты был всегда. Ты возьмешь одно место, а я… я воспользуюсь вторым.

— Вот-вот, — сказал отец. — Сейчас ты нас бросаешь, как будто это ничего не значит. Но я уверен: когда наступит тот час, тебе захочется к нам вернуться.

Услышав слово «бросаешь», Ларри скривился. Отец заметил это и все понял:

— Ларри, ты нас бросаешь не как сын, не в этом смысле. Ты здесь. Ты прилетел. Остановился в «Ла Куинте» и делаешь то, что должен. Идеальный сын. Я говорю в смысле, бросаешь как еврей. Не меня. Я имею в виду твой народ, твою веру. И это еще одна причина, почему…

— Почему — что?

— Почему здесь.

— Потому что я секулярный?

— Потому что я умираю. И хочу: когда я уйду, пусть все будет сделано как надо. По-настоящему.

IV

Ради этого «пусть все будет сделано как надо» рав Рой уводит Ларри из гостиной в кабинет. Они только что завершили молитву, идет последний вечер строгой изоляции. Очевидно, все спланировано заранее: Дина идет за ними по пятам, а Дуви Хаффман замыкает шествие.

Хаффман возглавляет Хевра Кадиша — местное похоронное общество. Этот человек с бычьей шеей и тройным подбородком, лезущий не в свои дела, — тот самый, кто готовил тело их отца к возвращению в прах.

С тех самых пор как отца отвезли в больницу, а потом на кладбище, Дина никого в кабинет не допускала. Значит, кабинет они выбрали за его эмоциональную весомость в момент, когда от шивы остается лишь один рассвет и завершающий миньян, а затем все собравшиеся призовут брата и сестру встать и принять утешение от Всевышнего среди скорбящих Сиона.

Муж Дины — симптоматично — при этом не присутствует. Дина решила не втягивать Ави — как и всякий раз, когда наступало время ей и Ларри засучить рукава для настоящей драки. Ясно: отсутствие Ави — дурной знак.

Никто из трех человек, стоящих перед Ларри, не притворяется, будто они собрались здесь спонтанно. Хаффман и Рой — по бокам, Дина — в центре. За их спинами, возвышаясь над всем, — стена религиозных книг в позолоченных и посеребренных переплетах. Ларри пятится, натыкается на раму раздвинутого дивана: одеяло до сих пор свисает криво, простыни сбились в ком.

Конечно, все по плану: смахивающий на мультяшного кролика раввин (рядом с Хаффманом он кажется еще жилистее) поднимает бровь, подавая сигнал Дине.

— Как тебе, должно быть, известно, — говорит она, словно читая по бумажке, чересчур официально, — завтра мы встаем[12], и завтра же у тебя самолет. И, Ларри, мне нужно знать, что тебе понятны твои обязанности как единственного сына нашего отца.

— Почему со мной все постоянно обходятся так, словно я не еврей? — говорит Ларри, уже вскипая. — По-вашему, я не знаю правил? По-вашему, если бы вы не следили за мной во все глаза, я бы кремировал отца и пересыпал пепел в консервную банку? И закопал бы его кости на каком-нибудь поле с крестами, и вылил бы на холмик бутылку бурбона?

Видя, какой оборот слишком быстро приобретает эта беседа, вмешивается рав Рой:

— Мы говорим не о похоронах. Это уже сделано, выполнено в точном соответствии с галахой.

Но Дина готова к бою. Выдвигается на полшага вперед, загораживая раввину обзор и недвусмысленно намекая, что сама контролирует ситуацию:

— Я говорю о том, что будет теперь, Ларри. Я спрашиваю про факел, который ты должен нести ради этой семьи — нашей семьи — следующие одиннадцать месяцев. Скажи мне, что ты усвоил: кадиш — твой долг.

— Я это усвоил, — говорит Ларри.

— Усвоил? Правда-правда? Ты знаешь, что нельзя пропускать. Ни разу. Ни одной службы, — она употребляет нееврейское слово «служба», и Ларри понимает, что она это нарочно, хочет уязвить, показать, как далеко он отклонился от пути истинного. — Десять раз в день, вот сколько раз читается кадиш.

— Это я тоже усвоил, — говорит Ларри. — Я провел здесь всю неделю. Надевал тфилин. Делал свою работу.

— Но мы оба знаем, что завтра ты эту работу бросишь. А мне очень-очень нужно, чтобы ты ее не бросал, Ларри. — Теперь в глазах сестры отчаянная мольба, а лицо, с которого смотрят эти глаза, потрясает Ларри: как же оно постарело, сколько лет прибавила сестре общая утрата.

Что же он сам увидит в зеркалах, когда с них снимут завесы, гадает Ларри.

— Ты не обязан быть религиозным, — говорит сестра. — Не обязан верить. Можешь ни о чем не думать, ничего не чувствовать, есть свои чизбургеры на завтрак, обед и ужин. — Тут она быстро оглядывается на Роя — удостовериться, что справляется с ролью. — Но ты не можешь пропускать миньян. Ни разу. Никогда. Этого ждет от тебя наш отец — ждет в эту самую минуту, ждет, находясь в Олам а-ба[13]. Потому что это и только это — твои дела, твои слова — создает нашему отцу наилучшие условия пребывания в Грядущем Мире.

— Так и есть, — говорит рав Рой, а Хаффман кивает. И оба мужчины вслед за Диной таращатся на него, подражая, как умеют, сестринскому умоляющему взгляду.

Всем им известно, что Ларри ничуть не намерен провести целый год в синагоге. Что Ларри никоим образом не управится — и не собирается управляться — с выполнением столь неимоверного обязательства.

На пристальные взгляды Ларри отвечает пристальным взглядом — смотрит не на сестру, а на мужчин, поочередно. Дина привела их, ища моральной поддержки, и Ларри хочет от них того же. Поддержите мою сестру. Сделайте так, чтобы она почувствовала себя под защитой, в безопасности, почувствовала себя праведницей, сознавая, что исполнила свой долг.

Если только Ларри пообещает читать молитву, будет ли Дине хоть какой-то урон от его небрежения? И — давайте откровенно — велика ли разница для покойного отца на Небесах, читает Ларри молитву или нет? Неужели хоть кто-то искренне верит, что Бог отмечает в своем журнале галочкой каждое благословение, произнесенное Ларри?

Но глаза Дины, этот взгляд… Сестре нужно своими ушами услышать обет. И Ларри обещает.

— Обещаю, — говорит он. — Не пропущу ни одного раза.

При этих словах Дина испускает вопль, душераздирающий. Если бы она могла броситься в объятия рава Роя, ища утешения, если бы у этих людей разрешалось прикасаться к тем, с кем они не состоят в браке, она сейчас рыдала бы у раввина на плече, а он гладил бы ее по голове — то есть гладил бы ее парик.

Вместо этого она говорит Рою:

— Я вам говорила. Говорила, что он так скажет. Я попыталась. Сделала, как вы велели.

Ларри отвечает, словно Дина обращалась к нему:

— Но я сказал «да». Сказал, что буду молиться. Сказал, что все сделаю.

— Но ты врешь! — кричит она, твердо упираясь ногами в пол, всем телом кренясь в сторону Ларри.

— Тише, тише, — говорит рав Рой Дине, успокаивая ее. — Давайте не будем говорить «врешь», когда мы можем предполагать благие намерения. Вы врете? — спрашивает он Ларри.

— Нет, — говорит Ларри. — Не вру.

— Видите? — говорит Дине раввин тоном, позаимствованным прямо из учебника для раввинов. — Он знает, ваш брат знает, что такое обязательство — истинное благословение. Мы все хотим для вашего отца одного и того же: чтобы он нашел лихтиг Ган Эден, воистину светлую жизнь после жизни. А чтобы он ее обрел — нам всем известно, что должно одиннадцать месяцев во имя него читать кадиш.

Ларри указывает, что это, строго говоря, им всем известно, известно с детства, и сестра только что так и сказала, примерно две секунды назад. А еще указывает, что глубоко оскорбительно даже делать вид, будто об этом нужно твердить снова и снова, разжевывать. Именно ради этого момента они завербовали Дуви Хаффмана. Потому что всякий, кто приходил с визитом соболезнования, видел, как резко, раздраженно и откровенно-сердито Ларри обходился с сестрой. И все евреи во всем городе, в том числе сам Рой, знали: каким бы дельным священнослужителем он ни был, когда этот добрый раввин проповедует не своим единомышленникам, охотно верящим ему на слово, он начисто лишен харизмы. Итак, настает очередь Дуви.

— Раввин и ваша сестра хотят сказать… — говорит Дуви, — они имеют в виду…

— Да-да, — говорит раввин. — Скажи ему, что мы имеем в виду.

В затруднении Хаффман так и эдак наклоняет голову, собираясь с мыслями:

— Есть опасения, что вы пообещаете все исполнять, а на самом деле подумаете, что нас не затронет то, что вы в действительности будете делать. Возможно, вы решите: не все ли равно? Кто, в конце концов, узнает?

Какого прекрасного переводчика выбрали себе раввин и Дина! Какого умелого толкователя намерений обрели они в лице Дуви Хаффмана. Ведь в точности так Ларри и подумал.

— Именно это опасение, — говорит Дуви, повышая голос на октаву, — вынудило вашу сестру к резкости, а раввина — к излишним пояснениям. Я не ради себя спрашиваю второй раз, а ради вашего отца. Мы пытаемся высказать предположение, удостовериться…

— В моем обещании? Которое я только что дал?

Хаффман обдумывает услышанное, а Дина стоит, скрестив руки, ярясь.

— Если вы даете обещание лишь затем, чтобы мы от вас отстали, — говорит Дуви, — то мы просим: пожалуйста, хотя бы скажите все как есть. Скажите прямо. Чтобы мы могли найти честную отправную точку для очень важного разговора.

Теперь черед Ларри призадуматься. Он размышляет неторопливо, а Рой — разве он может выдержать чье-то молчание?

— Кадиш. Всякий раз, когда вы читаете его вслух, — говорит Рой, — это влияет на положение вашего отца в Грядущем Мире. Это буквально влияет на его нешаму[14] в месте, где он, возможно, прямо в эту секунду собирает хворост для своего же костра.

Это… для Ларри это удар под дых.

— С ума посходили? Вы думаете, что мой папа сейчас собирает хворост, чтобы себя сжечь?

— Возможно, это метафора — про хворост, — творит рав Рой, воздев руки.

— А костер? — допытывается Ларри.

— Костер есть костер. — На лице Роя прямо-таки написано: «Лгать я не в силах».

— Вы все рехнулись. Все до одного. И грехи сына не переходят на отца! Все устроено совсем не так.

— В некоторых случаях переходят. Если ребенок еще не достиг возраста бар мицвы, допустим, — это был бы пример перехода с сына на отца. — Рав Рой отступает на шаг назад, прячется за Дину, когда Ларри багровеет от гнева. — Но мы говорим не об этом, — продолжает он из-за плеча Дины. — В данном случае. Здесь это не имеет негативного смысла. Это прекрасно. Это вас возвышает. И вашего отца тоже возвышает. Это возвышает даже Бога! Как говорит нам Раши…[15]

— Никаких Раши! — кричит в ответ Ларри. — Никаких мнений. Никаких комментариев. Никаких историй. Только факты! Наш папа… он же был самым чистым, самым добрым, самым бескорыстным, — говорит Ларри, глядя теперь на Дину, которая не остается безразлична, втягивает Дину в разговор. — Неужели вы серьезно думаете, что если однажды утром я просплю…

И видит, как лицо сестры темнеет.

— Ты каждое утро проспишь! — вопит она. — Ты не собираешься молиться. Лучше сознайся сразу.

— Это ничего не изменит. Невозможно, — говорит Ларри, пытаясь выстроить аргументы, подняться над бурей эмоций, облечь свои убеждения в слова. — Если Бог есть, если Он есть взаправду, то мои действия здесь никоим образом не могут повлиять на посмертное существование нашего отца. Это не… этого просто не может быть… не так все устроено.

Из уст сестры несется жалобное:

— Нет, так. Так. Так!

Она протягивает к брату руки, стискивает его запястья — ласково, с любовью. — Таково было его желание, — говорит она. — Он очень тебя любил. Но наш отец ужасно боялся, что ты его подведешь.

— Нет, — говорит Ларри, мотнув головой.

— Это последнее, что он сказал мне в этой жизни: «Кадиш. Не допускай, чтобы твой брат меня подвел».

Перед этими двоими. Какая наглость!

Сестре Ларри говорит:

— Неправда. Я же был там. — И для убедительности добавляет: — Себе мозги трахай, не мне.

Мужчины отшатываются. Но не Дина — не зря она столько лет его старшая сестра.

— Зазнайка, — говорит она, отпуская его руки.

— Дина, ты никого не щадишь. Серьезно, трахай себе мозги. Или пусть Ави — у него ведь стоит — тебе поможет. Ты чудовище.

Хаффман, белый, как мел, огибает Дину и цепляется за раввина, кладет руку на его плечо, чтобы удержаться на ногах.

И все же Дуви — он не робкого десятка — вставляет свое слово:

— Быть при смерти и бояться, что никто не прочтет по тебе молитву, — положение нешуточное.

Ларри меряет Хаффмана взглядом. Рядом с костлявым Роем Хаффман кажется еще приземистее и упитаннее. Он, по мнению Ларри, заслуживает такой же отповеди: «И вы тоже себе мозги трахайте!» — но Ларри этих слов не произносит.

А произносит вот что:

— Мой отец придавал этому большое значение. Но он умер не в страхе. Не из-за меня. Как бы жестоко ни было намекать…

— Я не намекала, — говорит его сестра. — Я сказала прямо. Сказала, потому что знаю.

— Я тоже был рядом с ним, — говорит Ларри, — и уходил он светло. Он ушел умиротворенно, зная, какой я на самом деле. — И буквально вопит: — Я хороший мальчик! Он сам мне сказал.

На него смотрят пристально, смотрят с сочувствием. Как он жалок!

Дина вновь спрашивает, на сей раз спокойно:

— Ты пообещаешь, что будешь это делать — читать молитву?

— Не пообещаю и не буду молиться, — говорит Ларри. — Ни с людьми, ни сам по себе. Я стану делать это дома, когда будет правильное настроение. Стану чтить своего отца на свой манер. И я верю — совсем как вы верите во все такое, — что это ничуть не хуже.

— Но это не так, — говорит сестра, отчаявшись. — А Бог сделал тебя тем единственным… единственным, кто для этого предназначен.

— Но почему? — вопрошает Ларри. — Дина, почему ты не можешь это делать? Почему бы тебе не читать эти долбаные молитвы? Если в нашей семье ты — тот самый человек, на которого папа мог положиться, если, черт возьми, он оставил тебе на сохранение свой прах, возложи на себя обязательства, которые к этому прилагаются. Читай кадиш сама.

— Я же девочка! — говорит она. — Не могу.

— Во-первых, ты женщина, — говорит Ларри. — Но вторых, наведи порядок в своей религии.

А раву Рою он говорит:

— Нелепо застревать в тупом Средневековье. Введите равноправие. 1999 год на дворе. Давно пора. Наведите порядок в своей общине. Разрешите Дине читать молитву!

Раввин со страдальческим лицом опускается на край раздвинутого дивана.

— Да ладно вам, ребе, — говорит Ларри. — Скажите ей, что это нормально, и это станет нормальным. Станьте первым отважным раввином, который это разрешит.

— Это устроено не так, — отвечает Рой.

Ларри оборачивается к Хаффману:

— А вы, Дуви? Почему бы вам не навести глянец на отсталые позиции раввина? Чтоб стали приемлемыми.

— Эти позиции не отсталые, — говорит Дуви.

— Отлично. — Ларри обращается к сестре, словно те двое уже ушли. — Почему бы не поручить это Ави? «Второй сын» — всегда называл его папа. Он и так молится, наверно, раз пятьдесят на дню.

— Ави — мой муж. Не кровный родственник!

— Тогда твоему мальчику.

— Хочешь услышать ругань, зазнайка? — говорит сестра. — Хочешь услышать грязную ругань, ах ты, брат говенный? Хочешь, чтобы ребенок соблюдал траур вместо тебя? Он даже не на очереди. Нет, Ларри. Никто, кроме тебя.

— Ну тогда, мне сдается, наш отец попадет в Ад.

Этими словами Ларри попадает в больное место, хотя вроде бы в него не метил. Дина, потеряв самообладание, начинает причитать. А уняв рыдания, говорит:

— Да, братик, когда ты хочешь нагадить, жестокости тебе не занимать.

— Ой ли? Пустяки по сравнению с твоими словами, что отец умер в страхе… из-за меня.

— Тогда докажи, что его страхи были напрасны, — говорит Дина, — и сделай то, что обязан!

— Сделаю. Клянусь сделать, — говорит он. — Но сделаю на свой манер!

В этот самый момент его сестра смотрит на равнина, который каким-то образом, чуть ли не путем левитации, оторвался от дивана. Сестра, надеясь на спасение, оборачивается к этому человеку и к общественному институту, который тот здесь представляет.

Ларри поддерживает ее: наконец-то они оба на одной стороне.

— Да. Уладьте это, ребе! — говорит он. — Посмотрим, какие способы у вас есть.

Рав Рой делает глубокий вдох, напыживая грудь, словно голубь. Внезапно он кажется совсем другим — готовым все разрулить. Когда он глубокомысленно тянет себя за бороду, Ларри впервые кажется, что перед ним настоящий раввин.

— Со стороны вашего отца, — приступает Рой, — никого из братьев не осталось в живых?

— Никого, — говорит сестра Ларри. — Ни одного мужчины ни в одной ветви — только этот, единственный, ни на что не годный сын. Единственный мужчина. Вот только мужчина ли?

Раввин еще несколько раз тянет себя за бороду, словно бы укрощая ее.

— Вы могли бы, — говорит раввин, — вы могли быть йоцей[16] кого-нибудь другого в таких чрезвычайных обстоятельствах. Вы могли бы назначить кого-то наподобие шалиах мицва[17] — это вроде эмиссара. Законного представителя, который будет читать молитву вместо вас.

— Представителя? — говорит Дина. — Хотя этот — вот же он — жив-здоров?

— Лишь бы кадиш читали; все остальное не имеет значения. Вначале мы пробуем наилучший вариант. А потом ищем иное решение.

— Значит, ее муж мог бы, — говорит Ларри, — если захочет…

— Только не Ави, — говорит Дина. — Только не мой муж. Хочешь нанять представителя — ищи представителя.

А раву Рою она говорит:

— Но если он найдет кого-то другого, это действительно будет кошерно? В полной мере? Все равно как если бы он читал сам?

— В полной мере и во всех отношениях. Кошерно на тысячу процентов, если тот, кто читает, не пропускает ни одного раза и неуклонно упоминает вашего отца в своих молитвах. Не рассказывайте всем вокруг, но это действительно — галахически — одно и то же.

Сестра смотрит на брата. Брат смотрит на сестру. И Дина кивает в знак согласия:

— Ларри, разберись с этим. Сегодня же вечером. Или я прикую тебя цепями к кровати. Понял? Если я не буду знать, что молитву читают, никуда тебя не выпущу.

Она оборачивается к раву Рою:

— Если это действительно кошерно, как вы говорите, ребе, я это приму. Но обязанность проследить за этим — она все равно на нем. Пусть мой брат хоть раз в своей горништ[18] жизни за что-то несет ответственность. Пусть сам разгребает свое говно.

V

Вот лежит Ларри, придавленный бременем своего долга. Как же ему подыскать человека, который читал бы кадиш вместо него?

Он знает, что сейчас неспособен мыслить рационально: мешают переутомление, отчаяние и скорбь, мешает и то, что он оказался на территории, где хозяйничает сестра, и выбился из привычного распорядка. Поспать бы хоть немножко. Дожить бы до утра — тогда он атакует проблему и лоб.

Если вскоре удастся заснуть, он, авось, все-таки не спятит.

Но чтобы заснуть — Ларри-то знает, — надо выпустить пар. Почти неделю он, хоть и поднимал бунт по мелочам, не курил ни табак, ни травку, не выпил ни рюмки (что уж говорить о трех рюмках!) крепкого спиртного, ни разу не бухнулся на диван в гостиной, чтобы вволю покушать и вволю посмотреть телевизор — обжираться пищей для желудка и пищей для глаз, пока от всякой дряни желудок не сведет изжога и мозги не помутятся.

Ларри воздерживался даже от компьютерных способов расслабиться: никакой электронной почты, никаких игр; воздерживался и от интернета, кроме той неудачной попытки подольститься к племяннику, щегольнув познаниями о морских обитателях. Ларри не делал ничего ради удовольствия или бегства от реальности. Разве не в этом, по большому счету, состоит смысл шивы?

Следовать этому пути размышлений — классический, как Ларри знает и сам, образчик его коронной трусости и непоследовательности в рассуждениях, нежелания вдумываться в свои же заветные мысли.

Если бы он мечтал выпустить пар, искал способ бегства и честно пытался слегка расслабиться, то в списке вариантов в голове Ларри была бы всего одна строка. То, чему после кончины отца он абсолютно определенно не предавался, — ровно то, чему он, хоть никогда не решится себе в этом признаться, начнет предаваться вот-вот.

У Ларри ушли годы и годы пострелигиозного аутотренинга на то, чтобы отключать глаза Бога и глаза дорогих усопших: он больше не чувствует на себе их взгляды, когда ударяется в разврат. Но с минуты, когда он потерял отца, он ни разу не ублажал себя порнухой — не мог прогнать смутное ощущение, что недавно умерший отец смотрит на него сверху.

Если бы он не полагал, что теперь на волоске висит его собственная жизнь, если бы он не был уверен, что, коли не выпустит пар, сам может испустить дух на узкой койке племянника, Ларри ни за что не поддался бы соблазну, пока находится под кровом Дины.

Ларри включает свой ноутбук, запускает браузер. Наушников у него нет, так что он приглушает звук и набирает название сайта. А потом, глубоко вздохнув, драматично помедлив, жмет Enter, наводняя благочестивый дом сестры самой похабнейшей на свете похабщиной.

Когда Ларри кончает, ему становится мучительно совестно и стыдно: невыносимо смотреть даже на то, как скользят взад-вперед эти рыбки — глазеют на него, категорично осуждают. Надеясь отвлечь этих ужасных существ, Ларри подходит к аквариуму. Поднимает крышку и берет банку с кормом, все еще держа в руке мокрые, скатанные в комок салфетки.

Встряхивает вонючую банку, и вместе с метелью из кормовых хлопьев в аквариум попадает немаленькая капля спермы.

На глазах Ларри этот сгусток долетает до поверхности воды, вмиг оборачивается чем-то вроде морского животного — такого, вроде слизня с щупальцами — и неторопливо погружается.

Ларри кладет банку и салфетки, бежит за сачком. Но уже поздно. Эти рыбки… всем скопом уже набросились на это самое, хватают капли своими рыбьими ртами, сердито поджатыми рыбьими губами. Это самое — та частичка Ларри — вмиг проглочено, пожрано без остатка.

Покуда Ларри избавляется от прочих улик и снова заползает под одеяло, ему хочется плакать. На душе скверно, но он нежданно обнаруживает, что битву, которая сейчас идет в его мозгу, выигрывает не сокрушительный стыд — нет, верх берут теплые, щекочущие химические вещества, разлившиеся по жилам, едва он снял напряжение.

Вмиг расслабившись, вопреки всему почувствовав облегчение и ощущая, как подступает дрема, Ларри открывает в браузере новое окно (отключив то, которое пропиталось порнухой, — его крохотные ярлычки выглядывают из-за рамки). В приливе вдохновения принимается искать панацею от всех бед. В этом состоянии фуги[19] столбенеет, ужаснувшись источнику новообретенной прозорливости, а потом находит силы на то, что получается у него редко: сам себя прощает.

И вообще, кому какое дело, откуда берется вдохновение? Главное — найти то, что ищешь. Ответ на свои молитвы.

Кто бы мог подумать, что к решению заковыристой проблемы — проблемы Ларри, проблемы его сестры, проблемы души их отца — возможно прийти, смешав воедино все их столь пестрые убеждения?

Интернет и новые технологии — вот решение, традиция — вот решение, и понятие «рассеянного во все концы земли», соединенного внутри себя универсального еврейского дома — тоже, в конечном счете, решение.

Ларри посчастливилось набрести на сайт, базирующийся в Иерусалиме, а за этим сайтом стоит некая ешива, а за этим домом учения — группа прилежных студентов, которые в качестве платной услуги прочтут молитву скорбящего.

Разделяя беспокойство, которое терзало рава Роя и Дуви Хаффмана, разрывало сердце любимой сестре Ларри и свалилось на его собственную дурную башку, молодые школяры предлагали ресурс, созданный, чтобы уберечь покинутую родными безвинную душу от жара очистительного адского пламени.

Ларри смеется вслух. Столько времени потратить на поиск — и оказаться на сайте с адресом, который Ларри должен был бы первым делом набрать в поисковой строке интуитивно: kaddish.com.

При регистрации на сайте вносишь в форму имя покойного/покойной, даты рождения и смерти, указываешь, что ему/ей нравилось и не нравилось. Тут же — отдельная графа для подробностей биографии и любых историй из жизни или воспоминаний, проливающих свет на характер покойного/покойной.

На странице часто задаваемых вопросов сообщалось, что после подачи заявки администратор сайта создаст профайл, дабы ознакомить с ним студентов, желающих оказать услугу, и подберет идеального кандидата, во всех отношениях подходящего покойному. Вроде сайта JDate[20], только для усопших.

Неожиданно легко оказалось выбрать самые характерные для отца истории из жизни, перечислить отцовские вкусы, раскрыть перед незнакомыми людьми его доподлинное «я». Окунаясь в поток воспоминаний, Ларри чувствует присутствие отца и в какой-то степени больше, чем раньше, примиряется с его кончиной.

Ларри отправляет заявку и выжидает ровно десять секунд, прежде чем проверить почту: не пришел ли ответ? Ответа нет, Ларри обновляет страничку, нескончаемо, циклически, постукивая пальцами по трекпаду. И, наконец, все-таки утолив потребность во взаимодействии со своим ящиком Скиннера[21], Ларри закрывает окно — он получил удовлетворение на нескольких фронтах сразу.

Горе Ларри, горе его недолговечному душевному спокойствию. Страница kaddish.com схлопывается только для того, чтобы обнажить окно, которое все это время пряталось за ней. Висело, дожидаясь, пока Ларри любовно заполнит заявку.

У Ларри не сработал блокировщик всплывающих окон. Так что его вышвыривают из непорочности воспоминаний в грубую, крайне грубую прозу его жизни. Сквозь эфир на Ларри пристально смотрит какая-то женщина. Она хлопотливо орудует — а что остается Ларри, кроме как назвать это его подлинным названием? — сладострастно-гигантским стеклянным фаллоимитатором.

Инструмент неимоверного размера: когда его всовывают и засасывают по рукоятку, Ларри как будто заглядывает в средоточие женщины. Будто, предавшись размышлениям о смерти, Ларри оглянулся в противоположном направлении — на исток жизни, на место, которое преподаватель истории искусств в колледже Ларри — в затемненной аудитории, проецируя на экран провокационную картину Курбе, — представил присутствующим как «Происхождение мира».

Глаза Ларри вновь встречаются с глазами женщины — посмотрим, она-то о чем думает? И Ларри не получает ничего, кроме притворного ответного взгляда и притворного оргазма: женщина беззвучно — динамики отключены — стонет, запертая в закольцованном, оцифрованном ролике-тизере. Длящийся вечно миг, в котором он и она совпали, миг, который для нее был, несомненно, вовсе не тем, чем для Ларри. Правда, сейчас этот миг для Ларри — не то, чем был бы для него обычно. Вместо приятного возбуждения — только онемение, вынуждающее Ларри смириться с тем, что чувственность у него сейчас почти на нуле.

Он пристально смотрел на подобные сцены столь часто и столь регулярно, что эта… со всеми пролапсами, мембранами и фистингом… кажется совершенно будничной. Все равно что смотреть по телевизору бейсбол, вернувшись со стадиона после двух матчей подряд. Это подталкивает Ларри к догадке, что актриса, заточенная в закольцованном отрезке времени, рано или поздно оделась и пошла домой, измочаленная и изнуренная занятием, которое для нее было лишь адски тяжелой работой.

Лишилась бы его сестра чувств, если бы зашла к Ларри и увидела такой ролик? Выцарапала бы она свои благочестивые глаза, пытаясь это развидеть? Ларри уверен: какой бы продвинутой ни мнила себя Дина, она не имеет ни малейшего понятия об обыденной порочности, которой изобилует альтернативная реальность, крадущая все больше и больше времени у ее унылого братца.

И тут до него доходит, и это колоссальная истина, которую Ларри только предстоит осмыслить.

Пока он добросовестно выполнял обязательство, взятое перед сестрой и ее двумя кошерными свидетелями, пока он записывал воспоминания об отце, чтобы благочестивый студент ешивы лучше узнал человека, таящегося за виртуальной страничкой… тем временем… стеклянный фаллоимитатор нырял в отверстие, туда-сюда, туда-сюда.

Эта забитая женщина с притворной улыбкой орудовала своим инструментом, словно ее за деньги — причем, это уж точно, за жалкие гроши — превратили в живую маслобойку, помоги ей Бог. И помоги мне Бог, думает Ларри. И тут — впервые с тех пор, как он покинул лоно иудаизма, — с его языка срывается глубоко личная, прочувствованная молитва: «Боже, храни душу моего отца».

Утром Ларри ест «Чириос», наблюдая, как мужчины собираются на молитву. Доедает завтрак, а потом присоединяется к ним, надев одолженный у кого-то талес и одолженные у кого-то тфилин, держа в руке сидур, страницы которого лоснятся от прикосновений другого человека.

После того как на волю вырвалась одна искренняя молитва, идущая от сердца Ларри, он решается на другую. Молится о том, чтобы в Иерусалиме ему нашли подходящего человека, сколько бы тот ни запросил.

После молитвы — его вот-вот должны освободить от шивы и позволить прогуляться вокруг квартала — Ларри с извинениями отпрашивается: я, мол, на минутку — и бежит в комнату племянника. Берет свой грязный, развращенный ноутбук и еще раз проверяет почту.

И вот оно, письмо с сайта. Поначалу кажется, что у него просят прощения, и у Ларри замирает сердце. За что в этой ситуации могут просить прощения, если не за отказ выручить его из беды? Но нет, администратор сайта просит прощения лишь за то, что выбор недостаточно велик, но хочет уверить Ларри: единственный студент, который может взяться за задание, — воистину выдающийся молодой человек и охотно готов все выполнить.

К письму прикреплено фото юноши, который, прижав руку ко лбу, смотрит в священную книгу. Ларри различает на фото завитки черной бородки и заложенные за уши пеот[22]. Рот в тени, видны лишь губы, но Ларри совершенно уверен, что различает ласковую улыбку.

Ларри читает письмо студента, которое следует за вступительными пояснениями администратора. Оно прекрасно, хотя состоит лишь из двух строк. «Сэр, я понимаю, какую ответственность накладывает задание, которое я собираюсь выполнить. Знайте: как вы — его сын, точно так же и я следующие одиннадцать месяцев буду его сыном. С искренним почтением, Хеми».

В письме есть ссылка, на которую надо кликнуть: она приводит Ларри на страницу с примитивной анимацией, где изображены договор и авторучка. Сбоку — кисть руки, существующая по отдельности от тела, сжимающая и разжимающая кулак.

Ларри рекомендуют подписать договор, и он это делает. Затем мигающая стрелка побуждает его подтащить авторучку к руке, и пальцы сжимаются, хватая авторучку.

В памяти Ларри всплывают, словно пузыри, все его познания по части религии. Он сразу понимает, что, согласно замыслу, эта рука — рука Хеми, а авторучка принадлежит Ларри: эта передача — киньян[23] в цифровой форме. Символический обмен, к которому привязан кадиш.

Ларри рыдает, рыдает, рыдает, долго еще содрогается от рыданий. Вдруг ощущает в полной мере всю тяжесть обязанности, которая лежала на нем всегда — хотя он только что передал ее другому.

Изыскав способ выполнить свое обязательство «галахически», по выражению раввина, изыскав способ сделать все «как надо» и «по-настоящему», в соответствии с волей отца, Ларри утирает нос, достает свою кредитную карту, вводит цифры. Заключив с Хеми договор, Ларри кликает на «Приобрести» и платит.

Часть вторая

VI

Кажется, через неделю после истечения договора — или через две? — Ларри пришел по почте, на адрес его квартиры в Клинтон-Хилле, конверт с иерусалимским штемпелем. Ларри надорвал конверт и обнаружил в нем письмо, а еще — черно-белое фото студента, которого Ларри вмиг узнал, хотя того сфотографировали со спины.

Торопливо развернул листок: письмо состоит из одной строки, отпечатано на машинке. О, этот дельный Хеми! «Быть вашим представителем, скорбеть по покойному от вашего имени — это была большая честь».

Там, где в письмах обычно стоит заключительная фраза «С искренним уважением, такой-то» или «С наилучшими пожеланиями, такой-то», мальчик написал английскими буквами: «Хайим Арухим» — «Долгой жизни».

Но не над этой лаконичной и скупой на слова запиской Ларри расплакался так, как не плакал никогда еще после заключения договора с kaddish.com, — нет, расплакался он над фотографией.

На снимке Хеми сидел один в скромном доме учения, корпел над блатом Гемары[24]. Пара длинных столов, арочное окно и кусок облупленного сводчатого потолка, который был, казалось, не шире чайной чашки. И хотя потолочные светильники в кадр не попали, студента и его книгу озарял круг света.

Ларри помнит, как его восхитило, что Хеми с головой погружен в учебу, и — вот главное — помнит, что подумал об этом теми же словами, которые сейчас всплывают в его памяти: «Смотри, как сосредоточен этот мальчик! — вот что он подумал. — Смотри, как этот юноша, сидя один в бейт мидраше, силится усвоить какую-то мысль из Талмуда».

Тогда Ларри заплакал, умилившись этому образу прилежной учебы, а следом пришли слезы по отцу, год назад покинувшему земной мир.

Когда плач усилился, Ларри понял, что рыдает уже по другим причинам. Теперь он проливал слезы не по отцу, которого потерял. Нет, этими потоками слез он оплакивал свое прежнее, утраченное «я».

По крайней мере, к такому выводу он приходил в последующие недели и месяцы, в последующие годы и — неужели столько времени прошло? — последующие два десятка лет. Такой версии событий он неуклонно придерживался с тех пор, как снова стал жить под своим ивритским именем — вернулся к имени Шауль, а затем предпочел уменьшительное Шули (как сам полагал, в честь Хеми). Эту-то историю «заблудшей души» Ларри вначале рассказал себе, а потом уже повторял историю своего возрождения бесчисленным слушателям.

«Знаете ли вы, что такое подсознание? — спрашивал, бывало, Шули у своих учеников-семиклассников. — Понимаете, как работают сложные внутренние механизмы сознания?»

Те же вопросы он задает, когда его приглашают сказать что-то вдохновляющее на кумзице[25], или на Шабатоне[26], или на любом другом сборище верующих, и особенно вдумчиво — когда обращается к тем, кто, возможно, захочет уверовать.

Выступает с этой историей чуть ли не каждую неделю у себя за столом в пятничный вечер, на шабатних ужинах, где среди гостей всегда есть один-два, приглашенные в целях кирува[27]. Эти секулярные евреи, у которых затеплился интерес к своей утраченной традиции, охотно отзываются на обращенные к ним слова и на те вдохновенные эпизоды личной мифологии, какими их может вдохновить заново рожденный человек — рав Шули.

— Сами посудите, не удивительно ли, — говорит он, — когда я увидел фотографию этого студента, этого Хеми, склоненного над столом, старающегося постичь какую-то проблему из Талмуда, я не подумал попросту: «О, посмотри-ка на этого юношу в классе». Я не подумал попросту: «Вот мальчик сидит и думает» Чего бы, казалось, проще?

Так говорит Шули и не дожидается ответа.

— Не «стремится к знаниям» или «старается раскусить». Нет, не «увлечен», и не «размышляет», и не «вникает» — не эти слова пришли мне на ум, на мой помраченный ум. Изо всех возможных вариантов, которые предлагает наш богатый язык, я подумал одно: «Вот он сидит и усваивает». — Шули встает и вскидывает руку вверх так энергично, что пламя шабатних свечей колеблется. — Разве есть слово, которое подошло бы тут лучше? — вопрошает Шули. И пятится от стола на шаг, словно под натиском своей же истории. — Вот он я, сижу один на диване в гойише Клинтон-Хилле, думаю: «Там вдали, в Иерусалиме, сидит Хеми и усваивает Талмуд, усваивает знания именно так, как задумал А-шем, А-Кадош Барух У[28], — а я, что я-то здесь делаю, в своей пустопорожней жизни? Я-то что усваиваю? Или ничего своего у меня не осталось и эта чужая жизнь присвоила меня?»

Созерцая это фото, Шули распахнул свое сознание перед определенными возможностями, не беспокоясь о том, сколь стеснительно будет осуществление этих возможностей на практике.

Тогда, в самом начале его метаморфозы, ключевую роль сыграла его сестра. Не принуждая брата ничего признавать вслух, поддерживала его затею — большего он и желать не мог.

Приезжая погостить к сестре в Мемфис — вдали от любопытных глаз атеистической, пестрой компании своих бруклинских друзей, — Ларри мог с полной естественностью подчиняться правилам Дины.

В тот период осторожного зондирования Ларри прилетал в Мемфис на выходные и — не выходя из своего привычного образа секулярного дядюшки, паршивой овцы в семье, притворяясь, что соблюдает этикет только из вежливости, — надевал ермолку, когда садился за стол вместе с родными. А когда ермолка уже надета, недалеко и до того, чтобы ее не снимать, а в шабатнее утро, возможно, одолжить у Ави пиджак и, держа за руку племянницу или племянника, увязаться за семейством, когда оно идет пешком в шул[29].

А затем все пошло легко и стремительно. Разве могло быть иначе, если он заново открыл для себя свое единственное, подлинное «я»?

Этот риторический вопрос Шули задает своим гостям за ужином, откупоривая еще одну бутылку вина, ставя точку в рассказе драматичным выстрелом пробки.

В конечном итоге превращение Ларри обратно в Шули было совершенно обычным процессом. Как говорил его дорогой мудрый папа, как подчеркивала его чересчур умная, охочая соваться в чужие дела сестра, как понял в конце концов он сам, его возвращение и возрождение были самыми банальными событиями, какие только могут случиться с заблудшим отпрыском, — Шули вернулся домой, вот и все.

И не только домой к сестре, и не только домой к евреям, — Шули вернулся домой-домой: в Ройял-Хиллс в Бруклине. Вскоре отправился на три станции метро назад, восвояси, к обшитым алюминиевым сайдингом отдельным домам с участками, к средненьким ресторанам, к собратьям-евреям.

Шули возвратился в сердце общины, в которой вырос. Продал квартиру в Клинтон-Хилле примерно в тысячу раз дороже, чем когда-то ее купил, и смог позволить себе скромный дом в квартале, где провел детство. Из этих шальных денег оплачивал многолетнюю учебу, а потом стал получать зарплату, преподавая Гемару в седьмых классах той самой ешивы, где прежде учился сам. Когда он обзавелся женой — а это после знакомства с Мири, его башерт[30], произошло очень скоро, — он смог содержать и жену: она бросила преподавать в старших классах, чтобы учиться самой. Им обоим было важно, чтобы кто-то из них двоих имел возможность целиком посвятить жизнь изучению Торы. И, как выразился Шули, не требовалось бросать монетку, чтобы установить, у кого из них двоих голова варит лучше. Так что Мири стала учиться в женском колеле. Такое равновесие в своей жизни они продолжали поддерживать, когда Бог послал счастливым супругам сначала девочку, а потом мальчика — двоих детей-погодков.

Благодаря учительской зарплате и «клинтон-хиллской кубышке» (как они с Мири прозвали тот неуклонно оскудевавший запас) Шули удавалось всех прокормить и одеть, а на праздники каждый год наряжать семью в блестящие новенькие ботинки и туфли. Дар Божий — вот что такое эти дополнительные деньги. Знак, что Шули сделал так, как надо.

И в такие вот вечера, когда гости, выслушав вдохновляющую историю рава Шули, не просят разъяснить, в чем ее мораль, он разъясняет сам, смущенно и гордо зарумянившись; борода раздвинута в улыбке.

Вновь наполнив все бокалы, рав Шули не усаживается. Кивает жене, а потом обходит стол, встает с той стороны, где сидят, напротив гостей, его дети. Обнимает своего сына Хаима — ему восемь лет, и дочь Наву — ей девять. А потом встает позади детей, держа ладони на их макушках, шевеля пальцами, а дети смеются — ведут себя совсем не так, как в начале вечера, когда он клал руки им на головы, произнося еженедельное благословение. Смотрит с любовью на свою Мири, а она, с любовью, на него. И Шули говорит своим дорогим гостям:

— Своей историей я делюсь с людьми не чтобы похвастаться, не чтобы покрасоваться и даже не для того, чтобы найти оправдание впустую потраченным годам. Я ей делюсь только для того, чтобы сказать: человеку никогда не поздно начать жить своей подлинной жизнью.

VII

Своей подлинной жизнью! Может ли Шули еще сильнее любить свою жизнь? Он всегда чувствует благодарность. Даже когда идет по школе к своему классу пообщаться с трудным учеником, который его ждет — или не ждет, вероятность пятьдесят на пятьдесят. В одной руке рав Шули несет соответствующую масехту[31] Гемары, в другой — кружку размером с бочонок. В коридоре отхлебывает кофе из кружки, вздыхает, собираясь с силами.

Этому мальчику, от которого одна головная боль, он уделяет время на перемене. Шули готов поспорить на что угодно: мальчиков никогда не посещает догадка, что, отрывая их от игр, он заодно отрывает время от собственной передышки.

Заглянув в забранное проволочной сеткой окошко в двери, рав Шули ликует, видя, что Гавриэль уже уселся, придвинув свой маленький ученический стул к столу Шули с другой стороны. Шули не поверил бы, что это возможно: такой ученик — и вдруг не просто дожидается, а дожидается терпеливо. Гавриэль сидит прямо, не вертится.

С виду — чистый ангел.

Приняв это во внимание, Шули подстраивает свою мимику и жесты и, входя в класс, держится не так сурово, как мог бы: опускает плечи, больше не сдвигает непомерно разросшиеся брови, которыми уже было начал шевелить в надежде, что получится этакая гневная волнообразная гусеница.

И гадает, какое выражение лица выбрать взамен. Много ли способов искривить губы или наморщить лоб, намекая на свои, чувства? Не так-то много — лично у него. И в этой связи Шули вспоминаются его дорогая сестрица и ее коронный неодобрительный взгляд. Кустистые брови Бог даровал Шули в среднем возрасте. А манеру театрально закатывать глаза Он даровал Дине прямо с рождения.

— Итак? Ну? — говорит Шули, начиная со стандартного раввинского гамбита.

Ставит перед собой кружку, кладет на середину стола Талмуд. Садится, стаскивает с головы шляпу, кладет на безопасном расстоянии от кофе, тульей вниз.

Гавриэль и ухом не ведет, ни в чем признаваться не собирается. Куда-то пропали его обычные смешки и выходки, сбивающие учителя с мысли, хиханьки и гримасы, от которых у рава Шули горит затылок, едва он поворачивается к классу спиной и начинает писать на доске. Гавриэль ни слова не говорит о своем тяжком проступке, хотя понимает, конечно, что вот-вот будет обвинен.

Ответить молчанием на молчание — наверно, лучший выход. Шули откидывается на спинку стула, а с игровой площадки врываются звуки пропущенной перемены.

Мальчик тянет резину, — пусть, мол, ребе устанет дожидаться, — смотрит обиженно.

Шули хотел бы сказать Гавриэлю: ты даже не подозреваешь, как хорошо тебе живется. Нынешние ешиботники — какие их ждут наказания? Ограбь банк, сбежав с уроков, — все равно усядешься за стол, лицом к лицу с учителем наподобие Шули, будешь обсуждать с ним истоки своих переживаний.

Историей своего отца — вот чем Шули хочется с ним поделиться.

По субботам днем маленький Шули сидел у отца на коленях, а отец читал. Непоседливый малыш теребил отцовский галстук, а потом отцовские щеки, пытаясь его отвлечь. И всякий раз добирался до отцовских ушей, и по левому уху маленький рав Шули водил пальцами, обмирая от восторга. Потому что оно, в отличие от обыкновенных ушей, не было идеально гладким. На нем, там, где ушная раковина наверху закругляется, была этакая вмятина с рваными краями.

Он расспрашивал отца про вмятину, хотя уже сто раз эту историю слышал. Отец смеялся и рассказывал снова. Ведь рассказывать эту историю слово в слово отцу было так же весело, как Шули — ее слушать.

Отец рассказывал ему, что в давнишние времена, в школе, иногда сам не слушался — такое бывает даже с отцами. Один раз сорвал урок, рассердив своего ребе каким-то проступком — а каким именно, припомнить не мог, как Шули ни приставал с расспросами.

Учитель растолковал отцу: когда ты крадешь у Торы хотя бы одну минуту, грабишь не только себя. Надо умножить минуту на число присутствующих — у всех учеников в этом классе украдено по одной минуте. По такому подсчету отец рава Шули украл восемнадцать минут изучения Торы, которые так и не дойдут до слуха Бога.

И, пока отец Шули обдумывал это, его ребе взял линейку и на глазах у всего класса хлестнул отца Шули по уху, сильно повредил его: на хряще осталась вмятина и не заросла. Дойдя до этого момента (а маленький Шули тем временем ощупывал пострадавшее ухо), отец тоже приподнимал руку и дотрагивался до шрама.

— А знаешь, что было дальше? — спрашивал у Шули отец. — Знаешь, что случилось, когда я пришел домой?

— Что? — спрашивал Шули.

— Я подбежал к матери, рассказать, как раввин меня побил. Подбежал показать свое помятое ухо. И знаешь, что сделала мать?

— Что? — спрашивал Шули, уже начиная хихикать.

— Она сказала: «Если он отвесил тебе такой зец[32], ты, верно, ужас что натворил». И отлупила меня за мои грехи — так я получил уже по второму разу.

И они оба находили, что это уморительно смешно, хоть и вопиюще несправедливо.

Шули смеется над своим воспоминанием, и именно это побуждает мальчика заговорить. Гавриэль спрашивает, над чем он смеется. Рав Шули подается вперед, заскрипев стулом:

— Что-о? Сидишь тут, помалкиваешь, а я должен выдавать тебе свои секреты?

И сразу же видит, как мальчик замыкается — точно створки раковины захлопнулись.

— Я рассмеялся, потому что впал в ностальгию, — говорит Шули. — Так бывает, когда стареешь. Но мы здесь не для того, чтобы копаться в моей душе. Мы здесь, чтобы понять, что происходит с тобой и почему ты делаешь то, что делаешь.

— Что я делаю?

— Скажи мне сам.

И снова молчание.

— Послушай, я пришел не наказывать, не ругать тебя. Я пришел, потому что вижу несчастного ребенка, который чувствует себя все несчастнее и отчебучивает разные номера. А чего и хочу — так это видеть, что ты счастлив и, хас в’халила[33], весело проводишь время.

— Вы для этого пришли? Чтобы увидеть меня счастливым?

— Давай начистоту, — говорит рав Шули. — Я пришел, чтобы увидеть тебя счастливым, а еще — чтобы кое-что обсудить. До меня дошел один слух. Другие — такие же ребята, как ты, — они говорят, что ты, может быть, не готовился к пятничной контрольной. Что ты, может быть, — не приведи Бог — вырвал страницу прямо из Гемары и приклеил под партой: не только сжульничал, но и осквернил святыню, как поступили бы враги Израиля.

— Они так сказали?

— Сказали, — признает рав Шули, хоть ему и больно это признавать. — Но я ответил тем, кто нашептывал, — я им сказал: «Я знаю этого Гавриэля. Он хороший, сердце у него доброе, — сказал я им, — не может быть, чтобы он поступил так скверно. Наверно, это вы, мальчики, выдумываете всякую чушь».

Рав Шули, довольный тем, как преподнес проблему, вволю чешет свой подбородок, скрытый под бородой.

— А знаешь, я бы мог попросить у тебя твой экземпляр масехты — проверить, вдруг там недостает страниц. Но зачем мне пытаться удостовериться в том, что заведомо не может быть правдой?

Мальчик заливается краской, ежась на стуле:

— А теперь можно мне идти?

— Скоро уйдешь. После того как мы немножко посидим и позанимаемся дафом[34], который ты, возможно, не очень хорошо усвоил.

Мальчик переводит взгляд на потолок — как будто может видеть, как скапливаются наверху и стекают характерные звуки перемены.

Шули тоже поднимает глаза, пока перетаскивает стул к другой стороне стола, где сидит Гавриэль. Раскрывает свой экземпляр Гемары, кладет палец на текст Тосафот[35].

Держа палец на нужной строке, рав Шули наконец-то побуждает мальчика встретиться с ним взглядом — и обнаруживает, что глаза Гавриэля наполнены слезами.

— Не хочешь ли рассказать мне, что еще стряслось? Не может быть, чтобы ты так расстроился оттого, что не пошел гонять мяч.

— На выходных, — говорит Гавриэль, — когда мамы не было дома, я взял из ее стола деньги — я их украл. И пошел на угол, в магазин, и поел трефного.

— Трефного! — повторяет рав Шули, неподдельно огорошенный: такого признания он никак не ожидал.

— Конфет, которые мне хотелось попробовать. И я их съел.

— Зачем вообще такое делать, когда есть столько кошерных конфет? Почему тебе не хочется тех конфет, которые тебе дозволены?

— Их конфеты, — говорит мальчик, подразумевая неевреев, — на вид кажутся намного вкуснее наших.

— Значит, ты хотел узнать, так ли это?

Мальчик кивает, и на стол Шули падает слеза.

— Итак? Ну? — говорит рав Шули. — А на вкус каковы?

— Намного вкуснее, — говорит мальчик, и в его голосе звучит глубокое отчаяние.

Рав Шули искренне, заливисто хохочет.

С его стороны было бы неуместно сообщить ребенку, что так и есть: «их» еда намного вкуснее. Что Шули много лет жил — и ел — в их мире.

Вместо этого Шули говорит:

— Иногда вещи оказываются такими, как мы ожидали. Ты хотел узнать, а теперь знаешь.

Рав Шули закрывает книгу, пододвигается к мальчику.

— Раввины, к твоему сведению, не священники. Чтобы тебя исправить, нам не нужно выслушивать твои секреты. Мы не даруем прощение от имени Бога.

Мальчик смотрит недоуменно и, возможно, с любопытством. Слезы на его глазах высохли.

— Ты воруешь, — говорит Шули. — Ешь конфеты, которых не должен есть. Возможно, ты даже — я этому не верю — жульничаешь и вырываешь страницу. Ну и что? Кого это волнует? Важны не дурные поступки. А печаль, которая за ними стоит. Вот что я хочу исправить. Это происходит по воле йецер а-ра?[36] Что в тебя вселилось? — спрашивает Шули, боясь, что в этот переломный миг загремит звонок на урок. Время не на стороне Шули. — Я спрашиваю серьезно. Ты чувствуешь, что тобой руководит стремление ко злу? Или тебе просто неймется?

— Неймется? Как это? — озадаченно говорит мальчик.

— Я хочу сказать, что раньше, насколько я могу судить, ты вел себя лучше и вид у тебя был счастливый. Я видел: ты взглянешь на заковыристое место в Гемаре и уже тянешь руку, чтобы ответить. Вот и хочу узнать, что произошло с этим мальчиком.

Когда Гавриэль отмалчивается, Шули начинает спрашивать тахлис[37]:

— Думаешь, я не знаю, каково это, когда другие на тебя стучат? Тебя травят? Друзья у тебя вообще есть? Проблема в этом?

— Друзей не очень много. Но дело не в этом.

— И это с тобой происходит весь год. Я спрашивал у других твоих учителей — они тоже заметили. Может быть, летом что-то случилось, может быть, в лагере…

— Наверно, — говорит мальчик, — когда без ребят, то есть они там жили в одной комнате…

— А ты не жил с ними в одной комнате?

— Жил.

— Тогда почему говоришь «когда без ребят»?

— Первый месяц я провел с ними вместе. Когда мой отец умер, мать приехала и меня забрала.

Рав Шули чувствует, что его голова качается туда-сюда словно по собственному почину: тело отказывается верить только что услышанному, началось что-то наподобие странного тремора.

Рав Шули пытается заставить свою голову не болтаться на стебле шеи, буквально хватается руками за виски. Натужно старается держаться как обычно, хотя ошарашен как никогда еще за весь свой учительский стаж.

У ребенка умер отец. Такое стряслось — а рав Шули не знал?!

Сбой в системе. Отчего мать не позвонила в школу, да поможет ей Бог? А если позвонила — еще хуже: как мог рош ешива[38] не сообщить страшную весть всем рабаним[39] мальчика?

А что же его друзья молчат о главном, но находят время ябедничать про списанную контрольную?

Понемногу успокаиваясь, Шули решает: никто не виноват, так уж устроена жизнь в большом городе.

Если бы ешива находилась в маленьком городке, всех хоронили бы на одном кладбище. Все молились бы в одном шуле. О том, что мальчик остался без отца, знали бы все. Но здесь, в Ройял-Хиллс, несчастный гиперактивный Гавриэль каждый день прикладывает школьный «Метрокард»[40] к турникету, чтобы добраться до Ройял-Хиллс общественным транспортом. Ребенок ездит в школу из Уильямсбурга. Считай, все равно что с Луны.

И тем не менее: отчего же Гавриэль не встает на утренней и дневной молитве в школе, когда приходит время помянуть умерших? Во время кадиша он остается сидеть, как и все счастливые сыновья, чьи отцы живы.

Рав Шули произносит «Барух даян А-Эмет»[41], молитву за умерших. А потом — «Танхумай», «мои соболезнования».

— Я не знал, — говорит он. — Мне очень-очень жаль. У тебя есть братья и сестры, да?

— Двое учились у вас, — отвечает Гавриэль.

— Давно, — говорит Шули. — Исроэль и Лейб. Они намного старше тебя.

— Я самый младший в семье. На шесть лет младше предыдущего брата.

— Это было для тебя нежданно — его смерть? — Рав Шули тут же раскаивается в том, как прозвучал вопрос, и спрашивает у Гавриэля уже мягче: — Ты знал до отъезда в лагерь, что твой отец нездоров?

— У него были сердечные приступы.

— Не один?

— Все думали, что летом он будет чувствовать себя нормально. А потом у него случилась эмболия легких.

Мальчик говорит это как взрослый — такой интонации Шули от него никогда не слышал.

Чтобы этот ребенок даже знал медицинский термин… Шанда![42]

Шули смотрит на часы на дальней стене. Они — словно брелок на ожерелье из портретов, протянувшемся по стенам класса. Великие раввины, вставленные в рамы и размещенные на стенах, чтобы вдохновлять молодое поколение.

Шули наблюдает, как длинная стрелка перемахивает последний короткий отрезок пути. И тут звенит звонок, приглашая остальных ребят в класс и оповещая, что первый раунд их с Гавриэлем матча окончен.

— Мы можем поговорить еще раз? — спрашивает рав Шули. — Есть кое-что важное, и я хочу это с тобой обсудить.

— А что?

Шули считает, что в этот момент смех уместен, и смеется.

Прямота этого ребенка — бальзам на сердце.

— Давай начистоту, — еще раз говорит Шули. — Я хочу объяснить, что, хотя ты и твои друзья — вы все юные, а я старый… или вы все голенастые и проворные, а я постепенно толстею и все больше торможу, и уши у меня зарастают волосами… Хочу, чтоб ты знал: возможно, тебе кажется, что в этом классе я меньше всех на тебя похож, но кое в чем мы с тобой одинаковые.

— Потому что у нас нет отцов?

— Потому что у нас нет отцов. Да.

— Значит, об этом будем говорить?

— Нет. Это еще не всё.

— А с виду всё.

— И все-таки не всё, — говорит рав Шули.

Гавриэль встает, со скрежетом тащит стул к своей парте. Рав Шули, сам себе удивляясь, хватает мальчика за руку.

— Извини, — говорит рав Шули, выпустив руку. — Я… Я тут подумал… что скажешь? Что, если завтра я устрою двойную перемену?

Мотнув головой (на сей раз по собственной воле), Шули воздевает руку, отклоняя свое же первоначальное предложение.

— Нет, нет. Что, если тройную? Если я устрою дополнительную перемену, чтобы возместить ту, которую ты сегодня пропустил, и обычную завтрашнюю, и плюс еще третью, чтобы не украсть ни минуты твоего досуга, когда мы будем разговаривать. Как по-твоему, это будет справедливо?

— Наверно, — говорит мальчик, поняв все с полуслова. — Хорошо.

И тут в дверь вваливаются остальные.

VIII

В этот день Шули проводит уроки через силу — не может сосредоточиться. Вечером, при детях, не упоминает о произошедшем. Укладывая их спать, держится как обычно, вот только просит, чтобы дети еще разок поцеловали и обняли его. Да и какой отец не попросит об этом, когда к нему привязалась мысль, что он может умереть безвременно?

Шули лежит на кровати, держа перед собой книгу, дожидаясь Мири. Она выходит из ванной в длинной ночной рубашке. Шули кажется, что, приближаясь, она плывет по воздуху.

Он уже раскрывает рот, чтобы заговорить, но снова призадумывается. Что нового он может сообщить? Что-то про своего ученика? Историю, оборванную на полуслове? Разговор, который, не успев начаться, был прерван звонком на урок?

Если тащить в их с женой спальню все огорчения и разочарования каждого школьника, если приносить домой все беды, как кошка в зубах — птичку, что ж это за подарок Шули каждый вечер будет класть к ногам Мири? Смогут ли они жить спокойно?

Он говорит себе, что ничего страшного не случилось. Не стряслось ничего такого, чем следует поделиться, лежа бок о бок с Мири.

Смотрит в потолок, пытается думать про завтрашнее утро с надеждой, предвкушать, как поговорит с Гавриэлем про его решения и поступки. Так Шули лежит, натужно стараясь приободриться, пока Мири не просит выключить свет.

— Я думаю, — говорит он ей.

— А я устала, — говорит она. — Думай в темноте.

— Я смотрю на потолок. Меня это успокаивает.

— Смотри на него в темноте. Разницы никакой. Нет там, на потолке, ничего.

Рав Шули хватает свою подушку и уходит в крохотную гостиную, чтобы смотреть на другой кусок потолка и брать с полок все книги, где могут отыскаться мудрые разъяснения.

Спустя несколько часов Шули слышит скрип половиц, а потом видит на лестнице босые ноги Мири. Спустившись на полпролета, она останавливается, перегибается через перила и обращается к нему сверху.

— Тебе надо поспать, Шули, — говорит она. — Завтра после школы у тебя свадьба Вайдеров. Усталый раввин не проведет красивую церемонию.

Шули готов взвыть от одного упоминания об этом обязательстве.

— Я же им сказал, что побуду только до конца хупы[43]. Как только хассан[44] раздавит ногой бокал, уходим.

— Я случайно встретила Дафну Вайдер, и она спросила: может, мы все-таки останемся поесть и приведем с собой детей? Мне кажется, тебе это пойдет на пользу. Свободные столики есть. И когда просит мать невесты, нельзя отказывать.

У Шули вытягивается лицо, и Мири подходит, присаживается рядом на диван.

— Что такое, муж мой? — спрашивает она.

И Шули, без долгих экивоков, рассказывает ей обо всем, что приключилось. Берет жену за руку, смотрит ей в лицо: чтобы успокоиться, ему достаточно увидеть, что она размышляет над его словами.

Он видит: она проделывает то, что умеет лучше всего, когда ему проблема не по зубам, — Мири распутывает его сбивчивые мысли, выстраивая логические цепочки, помогает своему горемычному мужу рассуждать толково.

Мири говорит:

— Ты расстроился, потому что не знал, что у мальчика умер отец?

Шули кивает.

— И еще ты расстроился, потому что ребенок остался без отца, а его мать овдовела?

Шули кивает.

— И, конечно, тебя коробит, что твой ученик — ведь отец умер еще летом — во время миньяна весь год не вставал с началом кадиша.

Это тоже расстроило Шули, очень расстроило.

— Но ему двенадцать лет, верно?

— Верно, — говорит Шули.

— Одним поводом для беспокойства меньше. Мальчик, у которого пока не было бар мицвы, не обязан читать кадиш. Он безгрешен. В этом нет никакой авейры[45].

— Но читать кадиш — высшая хвала Богу, какую может воздать человек, — говорит Шули. — Даже если бы ребенок был грешником и всего лишь откликался на «ихей шмей рабба»[46], за одно это он сам получил бы билет на Небеса.

Мири призадумывается — Шули подозревает, что она из тактичности, щадя мужа, делает вид, будто затрудняется с ответом.

— Тут таится парадокс, — говорит она наконец. — Дети ничего делать не обязаны, даже если мы поручаем им такое важное дело, как чтение кадиша. В «Шулхан Арух» даже сказано, что, хотя кадиш помогает на Небесах усопшим, ребенку гораздо важнее ходить по пути правды[47], чем произносить его слова.

Шули размышляет над этим, обхватив подушку. И говорит:

— Значит, Гавриэль ничего дурного не делает.

— Муж мой, можем ли мы поговорить, в чем тут дело, а что к делу не относится?

— Да, — отвечает Шули срывающимся голосом.

— Этот мальчик — не ты, — говорит Мири. — Ты давно уже совершил тшуву[48]. Сколько лет ты зажигаешь свечу в йорцайт[49] своего отца? Сколько лет ты встаешь с началом кадиша, вкладывая в это всю душу? — Мири прислоняется лбом к плечу Шули. — Всю душу — ради его души.

Шули поворачивается к Мири, обнимает ее, прижимается щекой к ее шее.

— Этот мальчик в свои двенадцать — не ты в прошлом, в твои тридцать лет, когда ты жил под кайфом и ленился, и попусту тратил свою жизнь на рекламу…

— На брендинг, — говорит Шули, приподняв голову, утирая нос рукавом пижамы. — Это часть рекламной индустрии. Но брендинг — отдельная сфера.

— Главное, — говорит она, — что, когда ты разбазаривал свои дни на впаривание всякой дряни, а ночи на попытки подцепить сифилис, чтобы приволочь его в наш брак, все это было необходимо. Тебе понадобилось сбежать от себя самого, сбежать от обязательств, которые ты позже взял на себя снова — понадобилось, чтобы достичь чего-то в десять раз большего — нет, в сто раз, — чем то, чего ты сумел бы достичь, если бы не сбежал. Мы все должны сказать спасибо за то, что ты так долго блуждал во мраке.

IX

Но время первой из внеочередных перемен рав Шули и Гавриэль сидят за столом, совсем как днем раньше: по одну сторону стола, перед ними Гемара, палец Шули — на комментарии, который они должны проработать. Шули не приступает к объяснению урока — нет, он возобновляет разговор, словно ни миновало и секунды.

— Почему ты не встаешь во время молитвы, дитя мое? — спрашивает Шули. — Почему ты не встаешь с началом кадиша?

— Я встаю, — говорит Гавриэль.

— Встаешь?

— Иногда по вечерам. Во время маарив. Вместе с братьями.

— Когда у вас собирается миньян?

Мальчик отвечает деловито:

— Без него читать нельзя.

— Но в школе? Почему здесь ты не встаешь? Должна же быть какая-то причина.

И Шули замечает в своем голосе трепет, выдающий смятение, которым он не собирался делиться с мальчиком.

Гавриэль, словно меняясь с ним ролями и желая лишь успокоить рава Шули, уточняет:

— Вы хотите знать, я нарочно веду себя плохо или как?

— Да. Вот что я пытался выяснить. Это гнев побуждает тебя делать то, что ты делаешь? Или причина иная? Потому что бунт — он может быть и способом признать важность того, против чего мы бунтуем.

На этом рав Шули делает паузу, но Гавриэль отмалчивается.

— Я вот что пытаюсь сказать: иногда, отвергая что-то, мы даем понять: то, что мы отвергаем, действительно важно. Это своеобразная вера, пусть даже наизнанку.

Гавриэль приободряется:

— Вы хотите сказать, ничего страшного, что я ем некошерное? Потому что те конфеты… я тайком принес горсть домой. У меня еще немножко осталось.

Шули вскрикивает:

— Ой-ой!

И мальчик пристыженно краснеет.

— Нет, есть трефное — это не «ничего страшного». А если уж ты ешь трефное, зачем тащить его в кошерный дом к маме? — Рав Шули трет себе щеки обеими ладонями, начинает сызнова. — Послушай. Я тебе скажу кое-какие взрослые слова. Потому что знаю, что в тебе где-то притаился юноша со зрелым умом. Так позволь спросить: знаешь ли ты, что такое кадош? Что это значит?

— Святой, — отвечает Гавриэль.

— Да, святой. Именно так. Но корень этого слова — он может употребляться и в противоположном значении. В Торе, в книге Берешит[50], праотец наш Йегуда разыскивает кое-кого — кого, не стану упоминать; ни к чему распространять такие обвинения, даже в наше время. Йегуда спрашивает, видел ли кто-нибудь одну женщину, называет ее словом «кадеша» — оно значит «проститутка»[51]. Те же буквы, из которых складывается слово «святой», используются, чтобы составить из них противоположность всего святого.

Этот стих рав Шули читал в Библии десять тысяч раз, размышляя над корнями слов и поступков, над их изменчивыми значениями. Он хочет, чтобы этот полусирота понял: ужасные проступки самого Шули, при всей их ожесточенности, были порождены не злобой, а глубочайшей любовью.

Хочет, чтобы Гавриэль узнал: во время траура по отцу Шули не вставал на молитву именно из-за своего вывернутого наизнанку благочестия. А теперь, двадцать лет спустя, жаждет шанса встать и сделать все заново, правильно. Вот каким предостережением он хотел бы поделиться с мальчиком. Сказать ему: все эти не прочтенные тобой молитвы ты не сможешь прочесть больше никогда.

Тем не менее раву Шули до сих пор слишком стыдно признаваться, каким он некогда был.

Вместо этого он говорит:

— Я хочу знать: ты остаешься сидеть, потому что злишься?

— На отца?

— Да. За то, что он умер.

— Не понимаю, — говорит мальчик. — Потому что это он виноват?

Рав Шули видит, что у Гавриэля начинает подрагивать нижняя губа.

— Нет-нет-нет. Хас в’халила. Избави Бог. Я ничего подобного не имел в виду. Просто подумал…

— Мать, — говорит Гавриэль. — Это на нее я злюсь.

И снова… интонация мальчика… как будто он сжалился над своим издерганным учителем.

— Но за что? — спрашивает рав Шули. — Что она натворила?

— Нарушила обещание. Соврала.

— Я уверен, твоя мать не врала.

Гавриэль оглядывается через плечо на часы.

— Это уже вторая перемена?

— Нет. Еще первая не кончилась. И вообще, перемена всего одна. Остальные я изобрел, чтобы мы договорили до конца.

— А если не успеем?

— Дам тебе дополнительные перемены. Четвертую перемену и даже пятую — исключительно для тебя. Или для тебя и кого-то, кого ты сам выберешь, чтобы поиграть вместе.

— Обещаете?

— Бли недер[52], если это настолько затянется, то да.

Гавриэль, сообразительный мальчишка, говорит:

— Если я расскажу вам по-быстрому, можно мне взять пятую перемену взамен четвертой?

— Ты хочешь сказать, дополнительную для тебя и кого-то из твоих друзей?

— Да.

— Если расскажешь очень-очень по-быстрому и если вы с другом будете играть в библиотеке, а не на школьном дворе, чтобы мне не пришлось отвечать перед рош ешивой — вдруг он вас увидит. Сможешь получить и четвертую, и пятую — личные перемены для вас вдвоем с другом.

Габриэль кивает.

— Когда отец умер, мать пообещала, что я смогу выбрать любую его вещь, какую захочу. Что самый младший выбирает первым.

— Так и есть, — говорит рав Шули.

— Когда я выбрал, она мне отказала.

— Это не обязательно ложь, — говорит рав Шули, преисполняясь нежности. — Не всякая вещь годится для ребенка. Допустим, в ящике его стола лежал пистолет.

— Это был не пистолет.

— Я и не думал, что это был пистолет. Я хотел сказать: если ты хотел машину, а водить ее не можешь, — вот пример получше.

— Это был его бокал для кидуша.

Ответ повергает обоих в тягостное молчание. Молчание заглушает даже шум с игровой площадки и монотонное шипение из колонок стереосистемы, которая в этом классе, похоже, никогда не выключается.

— Ты хотел взять отцовский бокал для кидуша?

— А мать отказала.

— Может быть, причина в том, что вы до сих пор — одна семья, живете под одним кровом. Может быть, пока ты и твои сестры и братья, на ее счастье, еще живете дома.

— Лейб. Он пока живет дома. И одна сестра тоже.

— Видишь? Все абсолютно логично. Не на что злиться. Она хочет, чтобы он оставался в доме. Фамильный бокал.

— Она уже отдала его Исроэлю. Он у Исроэля дома.

Рав Шули изо всех сил старается не подавать виду, но поневоле признаёт: и впрямь похоже на ложь.

Гавриэль тем временем скрещивает на груди руки, поджимает губы.

А Шули сетует, что его образования тут недостаточно. На соцработника он не учился и, кстати, диплома учителя тоже не получил: чтобы преподавать Гемару в частной школе, не требуются официальные бумажки.

Шули не вполне уверен, пойдет ли мальчику еще одна взятка на пользу или навредит. Оценивает ситуацию в меру своего разумения и поступает так, как считает должным.

— Сегодня — тройная перемена, — говорит Шули. — А завтра — двойная, для тебя и одного из твоих друзей.

— Бокал для кидуша, — говорит Гавриэль. — у него на боку наша фамилия. На донышке написано «1856». В нашей семье им пользуются лет двести, типа того. Отец каждую неделю совершал с ним кидуш.

— Сокровище, — говорит рав Шули и понимает, как это глупо: ведь для мальчика сокровище уже потеряно.

— Мать сказала: отец говорил, что ему очень важно, чтобы бокалом пользовались каждый шабат, когда его самого уже много лет не будет на этом свете.

— Так работает обряд. Соединяет то, что было разрознено. Сквозь время.

Рав Шули спрашивает, ясно ли Гавриэль понял сказанное, и Гавриэль показывает своему учителю большой палец.

А потом мальчик говорит:

— Вот меня все время ругают, да? Здесь, в школе?

— Да, а что? — серьезно откликается Шули.

— Дома так было, типа, всегда. Даже когда папа еще был… Трефные конфеты. Деньги из сумочки. За такие дела мне все время влетает, если попадаюсь. Вот что она говорила насчет того, почему мне нельзя его взять.

— О чем ты сейчас говоришь?

— Из нас, ее пятерых детей, — вот как мать говорит — именно я, если не возьмусь за ум, отойду от дереха[53]. Кончу тем, что перестану быть шомер шабат[54], перестану быть верующим, стану жить по-гойски.

— Не приведи Бог! — говорит рав Шули.

— Она дала моему отцу слово, что бокалом будут пользоваться. Так она мне сказала. Сказала, она знает, что дала мне обещание, но отцу еще раньше дала обещание посерьезнее, и того обещания надо держаться тверже, потому что он отец и потому что он умер. И она не может со спокойной душой доверить бокал мне. Потому что видит, как я себя веду, — вот что она сказала. А потом велела выбрать что-нибудь другое.

Что теперь сказать? Как завоевать доверие здесь, но не подорвать доверие в семье?

— Она поступила так, — говорит рав Шули, — потому что когда-нибудь, в будущем, ты, возможно, перестанешь делать то, что полагается делать еврейскому мальчику?

Гавриэль кивает.

— Я думаю, намерения у твоей матери были добрые. Но хочу, чтоб ты знал: я уверен, уверен всем сердцем, что ты… что ты хороший мальчик. И хочу, чтобы ты знал, — говорит рав Шули, — не будь у меня своих детей, я бы отдал тебе свой бокал для кидуша, отдал бы с полной уверенностью, что он попадет в самые лучшие руки.

Шули улыбается своему ученику, а у того такой вид, словно он вот-вот расплачется. А потом Шули видит совершенно другое выражение лица.

— Можно мне теперь пойти на перемену?

— Иди, — говорит рав Шули. — Играй мирно.

X

Как часто Мири указывает ему верную дорогу?! Как часто она знает, что будет правильно?! Они берут детей с собой на свадьбу, и для Шули это воистину бальзам на сердце.

Во время бедекена[55] невеста, совершенно ослепительная, восседает в кресле, как на троне. Покончив с раввинскими обязанностями, Шули берет под руку Хаима — отрадный момент единения отца и сына! — и они присоединяются к мужчинам, чтобы в танце, с топотом и уханьем, вести хассана на другую сторону зала, где жених наденет покрывало на невесту.

Шули тайком поглядывает на Мири: она танцует, прижав к груди Наву, в толпе женщин. Его красавица-жена, обхватив руками их дочку, подмигивает ему, когда он оказывается неподалеку.

Шули ликует на всех этапах свадьбы: во время кетубы[56] и хупы, ужина и танцев. Говорил он на церемонии очень хорошо, как сообщают ему все. Теперь он кружится в каждом хороводе, подпевает каждой песне. Когда жених и невеста садятся на кресла, Шули первым отплясывает перед ними сольный танец, а когда приходит время поднять молодоженов к потолку, немедля хватается за спинку кресла жениха.

Молодожены парят над головами собравшихся, и кто-то берет салфетку, чтобы хассан мог взяться за один уголок, а кала[57] — за другой. Под музыку силачи поднимают и опускают кресла, а новоиспеченные муж и жена, зависнув в воздухе, визжат.

Шули смотрит вверх, любуясь супружеским союзом, который он только что освятил и в самом буквальном смысле поддерживает. Глаза заливает пот, плечи гнутся под тяжкой ношей.

И эта-то мысль о ношах и союзах, зрелище молодой четы, взмывающей к Небесам, и туго натянутая салфетка в руках супругов, — все это заставляет Шули мысленно вернуться к церемонии подписания кетубы. Задуматься о брачном договоре и о носовом платке, который жених достал из кармана и отдал Шули для передачи эйдим — двум кошерным свидетелям. Это был киньян, скрепляющий договоренность, материальный символ обязательств, взятых на себя этими людьми.

Сногшибательная догадка настигает Шули. Он оступается, колени подкашиваются. Те, кто держит кресло вместе с ним, испуганно перехватывают груз. Глядят на Шули встревоженно и раздосадованно: силятся не уронить хассана, не размазать, как Шалтая-Болтая, по полу.

Мужчины торопливо опускают кресла на пол, все широко улыбаются и аплодируют, чтобы замять происшедшее, а Шули тем временем ковыляет к дверям мимо сына и дочки, покидает зал. Замечает, направляясь к выходу на улицу, как Мири выскакивает из круга женщин, танцующих хору.

И вот отчего у Шули голова идет кругом — от осознания того, что все его годы тшувы, целая жизнь искупления грехов ничего не сделали для его отца. Ни зажигаемые на йорцайт свечи, ни совершаемые Шули обряды. Двадцать лет кадишей, ничего не значивших, потому что не Шули должен их читать. Пусть Гавриэль не встает, когда ему полагается, но разве Гавриэль не стремился возложить на себя более долгосрочную ответственность? Разве не выбрал Гавриэль себе в наследство отцовский бокал для кидуша, хоть и прекрасно понимал, что из-за его йецер а-ра — зародившегося в нем дурного начала — владение бокалом взвалило бы на него трудновыполнимую задачу?

Этот пишер[58], совсем маленький — даже пушок на щеках не растет, — преуспел в том, в чем Шули потерпел неудачу. Вознамерился служить своему отцу долгие годы.

Мири догоняет Шули еще до перекрестка.

— Что тебе в голову взбрело, муж мой? — спрашивает она с неподдельной тревогой. — Ты пьян? У тебя лицо позеленело.

— Я догадался, — говорит он. — Догадался, что расшевелил во мне тот мальчик.

— Только не тот ученик, — огорченно говорит Мири. — Ни к чему здесь об этом думать.

— А есть ли более подходящее место, чем свадебный зал, — говорит он, — когда надзираешь за подписанием договоров, когда претворяешь любовь в закон? Дело в киньяне, — говорит ей Шули, нервно озираясь, словно их кто-то может подслушать. — То, что я вернулся в лоно религии, еще не означает, что я все принес с собой обратно. На том сайте, в прошлой жизни, я уступил то, что принадлежало мне.

— Шули, разве это новость? Сколько раз мы с тобой об этом толковали, сколько лет? Ты оплатил услугу, вот и всё.

— Нет, не всё. Не знаю, может, я даже тебе не говорил. Когда я ставил подпись, там была виртуальная авторучка, которую я вложил в виртуальную руку. Я совершил киньян. Передал свои права другому, передал взаправду. А это значит, что даже теперь вспоминать моего отца — обязанность того, другого человека.

— Ты это на полном серьезе говоришь? — спрашивает она.

Да, Шули говорит на полном серьезе.

— Думаешь, раввинский суд признает это действительным? Чтоб шалиах мицва, представитель, приобрел это право навеки? Нет, суд этого никогда не признает. Передача авторучки — это же для наглядности, только для виду. Свадебный киньян — договор совсем другого рода.

— Моя гениальная жена, ты всегда знаешь все ответы. Но ты не знаешь, какое решение вынесет бейт дин[59], если мной руководило намерение избавиться от этой обязанности до конца жизни. Право не восстанавливается само собой. Надо, чтобы другая сторона его вернула. — Шули на грани обморока. — Что, если его попросят, а он захочет оставить у себя то, что я ему отдал? В каком положении я окажусь?

— А как ты его разыщешь, чтобы попросить? Но дай мне поразмыслить, — говорит Мири. — Я могу справиться в книгах. Могу что-то посоветовать.

— Мири, я тебе сразу скажу, куда заглянуть. В Тору. Смерть Ицхака. Еврейского праотца хоронят, и у него остаются два сына, которые должны его оплакивать. Изучи это чудовище, Исава, первородного сына, который обменял на миску чечевицы свое право по рождению. Знаешь, что там написано?

— Знаю.

— Но какое конкретное слово там стоит, знаешь?

— «Вайивез», — говорит Мири.

— Да, «вайивез». «Презирать»! Исав не просто отверг свое право по рождению, не отказался от него, а сознательно отделался от него, потому что презирал это право. Вот гниль — и в моем, и в его сердце.

— О, муж мой! — вздыхает Мири, сдаваясь.

— Отведи детей домой, — говорит он, уже шагая в сторону школы.

— А что я скажу всем?

— Что я болен. Что мне стало дурно. Скажи им, что это несварение мозгов. Легкая изжога души.

XI

Шули торопится сквозь тьму, что-то бормоча под нос, следуя за ритмом своих мыслей… Кидуш, кадиш, кадош, кадеша. Крутит в своей черепушке неоднозначный корень слова, наблюдая, как из святого он оборачивается богохульным.

И все-таки это почти облегчение — узнать правду о том, что твое искупление грехов было подложным, дознаться (и через кого — через Гавриэля!), что Шули жил призрачной жизнью и его духовное существование было облаком пара, которое можно проткнуть пальцем.

Все эти годы учительства и просветительства, нее эти усилия, потраченные на тшуву, и что же — как будто двадцать лет копил деньги, а потом обнаружил, что вносил их на чужой банковский счет. Кадиш — в том единственном смысле, которым дорожит Шули, та самая искра, которая разожгла в Шули огонь его второго, духовного рождения — остается собственностью Хеми. Где-то он бродит, законный сын покойного отца Шули?

Спеша в сторону ешивы, Шули рассеянно переходит на красный свет. В него чуть не врезается скейтбордист, спрыгивает со скейта, доска с грохотом несется дальше. Парень каким-то образом приземляется на обе ноги, замирает.

Шули поднимает скейт с асфальта: красивая вещь. Идеально подходит парню, чья одежда, совсем как у Шули, образует ансамбль в едином стиле — от бейсболки до кроссовок. В глазах скейтбордиста Шули видит, как выглядит со стороны: длинная борода, черная шляпа, щегольская шелковая бекише[60], которую он надевает на свадьбы. Как легко обмануть людей своей внешностью, даже если положенная внутренняя работа осталась невыполненной.

— Хорошая доска, — говорит Шули, возвращая скейт владельцу.

— Спасибо, — говорит тот, уносясь прочь. У Шули мелькает мысль: может, окликнуть парня, одолжить у него на минутку смартфон?

Такого соблазна, как подключенный к интернету мобильник, Шули не дозволяет ни себе, ни членам семьи. В их доме нет вай-фая. Ни одного ноутбука, ни одного стационарного компьютера. Пока дети малы, такие врата искушений небезопасны и становятся даже опаснее, когда дети подрастают, — вот почему сейчас Шули спешит к себе в школу, в компьютерный класс.

Стоит только подумать об интернете — и тут же всплывает картинка, которую Шули вопреки своей воле воображал невесть сколько раз. Перед его мысленным взором возникает из тьмы несчастная женщина со стеклянным фаллоимитатором.

Отец остерегал Шули от татуировок, потому что они неизгладимы, но это… это даже хуже. Преследует неотвязно. «Фаллоимитатор!» — думает Шули. То, что он до сих пор знает это слово, — мука мученическая. Он ускоряет шаг, словно пытаясь убежать от воспоминания.

Сначала, до компьютерного класса, рав Шули бежит в учительскую, к пробковой доске, которую когда-то сам повесил над общим столом. К ней прикреплены булавками афиши, расписания уроков — новые поверх старых. На почетном месте — фотографии бывших учеников в различные моменты, отмечающие вехами их судьбы, а также, слава Богу, лица детей этих учеников — некоторые скоро тоже придут учиться к Шули. Под всеми этими слоями — то, что он прикрепил к этой доске первым делом, когда она была пуста, — фотография склоненного над книгой Хеми.

Рав Шули стоит перед доской, в лунном свете — сером, еле проникающем в унылое немытое окно, — стоит и обнаруживает, что Бог дал ему ясность мыслей и подсказал, как загладить проступок. Снимает доску с крючка на стене, кладет на стол. Принимается выдергивать булавки и отшвыривать бумажки. Все равно что очищать луковицу времени, от настоящего — к прошлому. Слой за слоем, год за годом.

XII

Рав Шули сидит в компьютерном классе перед монитором космической эры и ищет, к чему тот подключен. Никак не может найти кабель, который соединял бы монитор с системным блоком, — да и, кстати говоря, сам системный блок. Вдобавок — ну надо же! — мышь и клавиатура лежат без привязи, ни к чему не подсоединенные.

Очень нескоро до рава Шули доходит, что компьютер со всеми его внутренностями встроен в этот тонкий экран. Всю машину втиснули в обтекаемый плоский корпус.

Потыкав наугад, рав Шули догадывается, какой кнопкой включается эта треклятая штуковина. Ощущает легкий прилив гордости, когда, разобравшись в назначении иконок, попадает во Всемирную паутину. Столько лет не соприкасался с этой чепухой и все же сумел смекнуть, что к чему.

Подобная проницательность — лишнее подтверждение того, чему Шули учили с детства: если ты хорошо разбираешься в Торе, прочие познания, считай, у тебя в кармане.

На сей раз рав Шули точно знает, какой адрес набрать. Смотрит на фото Хеми, делает глубокий вдох, вводит «kaddish.com».

И невообразимо быстро — вот это да! — переносится на сайт. Вот он: до сих пор работает, до сих пор оказывает свои чудодейственные услуги лодырям и шалопаям всей планеты.

Как далеко продвинулся сайт с того дня в доме сестры Шули — с зари, у которой был оскал аквариумной рыбки! Оформлен в том же элегантном космическом стиле, как и машина, на которой Шули открыл этот сайт. Вверху страницы баннер с цифрой, которая выглядит отлитой из бронзы — такая она объемная и несокрушимая.

Что не укладывается в голове у рава Шули, так это число, которое он видит на баннере. 2784. Под числом таким же увесистым шрифтом написано: «душ, получивших помощь».

И, пока Шули таращится, пытаясь осмыслить увиденное, последняя цифра прямо у него на глазах превращается — словно так и надо! — из четверки в пятерку.

Он смотрит на часы. В Израиле едва светает, а эти прекрасные люди усердно работают, заняты своим монашеским трудом.

В центре главной страницы — чарующие фотографии студентов за учебой и молитвой, сменяющие одна другую, слаженно чередуясь. Рав Шули пристально смотрит на них сквозь пелену слез, а рядом с клавиатурой лежит фотография Хеми — поблекшая, с дырками от булавок.

Шули завороженно смотрит на это новое поколение талмидей хахамим[61], гадая, не мелькнет ли на экране старый портрет Хеми. Посмотрев слайд-шоу с начала до конца не меньше двенадцати раз, Шули с чувством умиления, с чувством, что кровно связан с этим домом учения в далекой стране, начинает просматривать остальные вкладки сайта.

Все, чего только может желать человек, чтобы ознакомиться с этим сервисом, а при подаче заявки чувствовать себя комфортно и безопасно, рав Шули находит без труда. А единственное, что не удается отыскать, — то единственное, что ему нужно. Ищет он страницу «Контакты», чтобы кому-то напрямую позвонить или написать.

Целая вечность миновала с тех пор, как раву Шули в последний раз требовалась информация, которую он не мог бы откопать, либо раскрыв старую телефонную книгу, либо попросив об одолжении миссис Мейерс, секретаря школы. Каким беспомощным он чувствует себя теперь, безуспешно выискивая страницу, на которой можно написать письмо менеджеру, или веб-мастеру, или как их теперь называют.

Рав Шули пытается не поддаваться унынию: представляет себе, как сидит за столом напротив немолодого Хеми и разъясняет, кем был прежде и кто он теперь. Поблагодарит за то, что Хеми стал его освободителем — тем, кто освободил Шули от его обязанностей. И в том-то загвоздка, скажет Шули: ведь теперь Хеми невольно стал его тюремщиком, тем, кто держит Шули прикованным к его прежнему, к его неблагодарному «я».

И тогда Шули поставит вопрос об обратном киньяне. Пусть Хеми передаст ему что-нибудь символическое — возможно, спустя столько лет, реальную авторучку, а потом пусть позволит Шули вернуть утраченный статус, снова гордо поднять голову — хотя бы ради того, чтобы без стыда смотреть в глаза Хеми в этом мире и в глаза своего отца в Мире Грядущем.

Когда Шули призовут в Мир Грядущий, больше всего ему хотелось бы достойно занять свое место за тем бесконечным столом и изучать Тору, не косясь на часы.

Он кликает, кликает, кликает. Так и не добравшись до нужной страницы, Шули возвращается на главную страницу сайта и там обнаруживает нечто воистину поразительное. Пять минут миновало? Или десять? А число уже увеличилось снова: 2786.

Шули возвращается домой к семье и засыпает, крепко спит до самого утра в обнимку со своей Мири. В школу шагает вприпрыжку, ничуть не обескураженный тем, что не удалось связаться с сайтом, предвкушая, как будет двигаться к цели.

Машет своим ученикам, спрыгивающим с подножек автобусов и выходящим из метро. Ждет на крыльце ешивы, наблюдает, видит, как пешеходы шагают, а богатые подъезжают на Uber. Напитывается энергией юности, покуда будущее еврейского народа струится потоком в школьные двери.

Звонок пока не прозвенел, до молитвы еще несколько минут. Шули идет налить себе кофе, выпивает его перед тем же компьютером, которым пользовался прошлым вечером. Он уже нашел решение. Шули возвращается на сайт и кликает на форму регистрационной заявки.

Указывает свое имя, а там, где просят указать имя покойного, указывает «Не Приведи Бог, Чтобы Это Случилось» в качестве имени и «Тьфу-Тьфу-Тьфу, Все Здоровы» в качестве фамилии.

Там, где у него просят подробности биографии, оставляет незамысловатую, дружелюбную записку в стиле Хеми. Зря он не сохранил то давно затерявшееся письмо в одну строку.

Рав Шули пишет только две фразы: «Я пытаюсь отыскать студента по имени Хеми, который молился за моего отца и вместо меня. С любовью, Шули». В качестве контактной информации оставляет адрес школьной электронной почты, которую за него проверяет миссис Мейерс — распечатывает электронные письма родителей, когда те пишут Шули, и набирает на компьютере рукописные ответы Шули, когда телефонным звонком не обойдешься. Подав заявку, рав Шули бежит взять свою сумку с талесом и незаметно пробирается в молитвенное помещение. Там он раскачивается у своего штендера, следя, чтобы мальчики не отвлекались, проверяет, шевелят они ли губами, а отступников якобы одобрительно треплет по плечу, чтобы удостовериться, надели ли они под рубашку цицит.

Когда начинается кадиш, у Шули щемит в груди: он видит, что Гавриэль сидит и молчит.

Во время перерыва на завтрак рав Шули топчется у стола миссис Мейерс, хотя она уже сказала, что во «Входящих» в его ящике пусто.

Он проводит сдвоенный урок Гемары, в начале и конце перемены тайком выскакивая в коридор, а один раз делает вид, будто идет в туалет, и старается пройти мимо приемной, примыкающей к кабинету рош ешивы: там сидит миссис Мейерс.

Рав Шули не получает никакого ответа на заявку.

Во время ланча заглядывает к миссис Мейерс, просит ее обновлять, обновлять и снова обновлять страницу. То же самое проделывает в час минхи[62] — наведывается в приемную перед послеполуденной молитвой и после полуденной молитвы.

После уроков возвращается в приемную снова, а миссис Мейерс тем временем демонстративно надевает плащ и повязывает шарф, каждым движением подчеркивая, что ее рабочий день окончен.

И вот что миссис Мейерс уже почуяла, а рав Шули лишь еле-еле начинает осознавать: у рава Шули прорезался тот стиль поведения, который рав Шули, как ему казалось, давно в себе поборол. Его властно, с чрезвычайной силой подчинило себе предвкушение момента, когда он разыщет Хеми и вернет себе сыновние обязанности.

Стоя один в пустом коридоре — миссис Мейерс уже ушла, — Шули не может унять мучительное беспокойство: когда же придет ответ? Дух перехватывает при мысли, как легко оказалось разбудить эту исступленную зацикленность.

Во второй день ожидания он отчаянно подавляет в себе потребность докучать этой милой женщине: позволяет себе справиться о почте учтиво, всего два раза — утром и вечером. Следующую ночь Шули не смыкает глаз.

В третий день напряженного предвкушения, в день, когда, как четко гласит Библия, всякая боль достигает пика, рав Шули, шаркая, входит в кабинет миссис Мейерс, приближается с величайшим смирением, потупив взор.

Потупив настолько, что ему видны лишь облезлые и поцарапанные металлические ножки стола миссис Мейерс да невнятного цвета кафель, на котором стоят эти ножки. А вот чего ему не видно — миссис Мейерс, ожидавшая визита, уже протягивает ему лист бумаги.

Когда он берет лист, миссис Мейерс проделывает то, чего рав Шули за ней никогда раньше не замечал. Закатывает глаза, совсем как его сестра. Точь-в-точь.

— Спасибо, — говорит он, хотя не ощущает ни малейшей признательности. Уже видит, что это не вожделенный ответ, и разочарование бесит Шули настолько, что листок в его руке трясется. Вместо письма миссис Мейерс вручила ему инструкцию по пользованию школьной системой электронной почты. А на полях написала толстым черным фломастером его адрес электронной почты (который он знает) и его пароль (который он умышленно забыл).

— Справляйтесь сами, — говорит она. — С этого дня электронный «Пони-экспресс»[63] закрывает лавочку. Я пристрелила почтовую лошадь.

— Понял, — говорит рав Шули, прикидываясь бодрячком, хотя страх уже завладел им.

Он же не собирался вновь впускать в свою жизнь компьютер. Выход в сеть, заполнение заявки должны были остаться единственным, экстраординарным случаем. Разовой вылазкой в интернет, как Шули надеялся и молил Бога.

XIII

После того как миссис Мейерс запретила ей надоедать, рав Шули обнаруживает, что вновь подпал под дьявольские чары технического прогресса. Ничего не может с собой поделать: его влечет в компьютерный класс, к монитору. Шули заходит туда каждое утро — и до, и после молитвы, и на каждой перемене. В последующие дни раз за разом прерывает свои уроки, чтобы прерывать чужие. Машет учительнице информатики, говорит:

— Продолжайте, продолжайте, — а сам присаживается за свободный компьютер, чтобы вновь проверить почту.

Шули не может отделаться от опасения, что указал в форме неверный адрес и, значит, это с ним самим, а не с Хеми невозможно связаться. Не находя другого объяснения молчанию, рав Шули каждое утро подает все ту же заявку, слово в слово.

За эту версию он держится, пока не обнаруживает, что созерцал пустую графу «Входящие» целую неделю. И тогда решает, что всему виной его лаконичность. Очевидно, он показался им слишком холодным и бесстрастным — и потому он принимается отправлять на сайт пространные эпистолярные размышления о своем отце и Хеми, о своей жене и ненаглядных детях, обо всем, что когда-то сделал не так, и о том, что теперь делает, как подобает.

Бомбардирует сайт мини-наблюдениями типа: «Знаете, каким дряхлым казался мой отец, когда я его потерял? Только в пятьдесят лет я понимаю, что в действительности он был еще совсем молод».

Шули надеется: тот, кто получит эти послания, кто бы он ни был, сжалится и ответит. А сам пока берется за поиски другого способа связаться с сайтом.

Хотя Шули — завзятый луддит, он еще не разучился лазать по интернету, гуглить разные варианты обрывочной информации, которой располагает. Кроме нескольких хвалебных отзывов на Yelp[64], Шули не удается отыскать ничего конкретного — ни прямого адреса электронной почты, ни номера телефона, ни адреса в Иерусалиме, — и закрадывается подозрение, что эта ситуация и впрямь доведет его до психического расстройства. А если он так никогда никого и не найдет? А если найдет, но ему скажут, что Хеми исчез бесследно? А если в этом взрывоопасном регионе судьба Хеми сложилась — не приведи Бог! — трагически, и тот вопиюще неверный шаг уже не исправить — слишком поздно?

Что, если в эту самую минуту кто-то скорбит по человеку, который скорбел вместо Шули?

Охваченный этим новым беспокойством, Шули принимается бомбардировать сайт паническими письмами, выспрашивает, здоров ли Хеми, все ли у него в порядке, умоляет подать весточку.

Часто, уже нажав на «Отправить», отчитывает себя за то, что мог показаться чересчур любопытным или чересчур истеричным, и потому шлет вдогонку извинения, и сразу же раскаивается в том, что их отправил, но и извинения не удостаиваются ответа.

Две недели такой жизни, и Шули больше не в силах ее выносить. Сейчас он в спортзале, который заодно служит и школьной столовой, и молитвенным помещением. Шули косит глаза, поправляет на голове коробочку тфилин, расправляет на спине крылья талеса. Спускаясь с кафедры, присаживается на скамью рядом с несколькими благочестивыми, ответственными мальчиками. Скорбно смотрит на баскетбольное кольцо над головой, гадая, как дотянуть до вечера. Воображает, что сидит напротив Хеми. В его грезах этот спортзал, гудящий от молитв, превращается в маленькую стейкию в Иерусалиме, они с Хеми сидят за столиком на двоих, между ними — миска с хумусом и блюдо со свежеиспеченной питой.

Огромная дистанция между ним и этой альтернативной реальностью исторгает у рава Шули громкий вздох. Все мальчики оборачиваются — все, кроме Гавриэля, который и сам замечтался: голова запрокинута, глаза остекленели.

Как только Шули раньше не додумался? Решение очевидно. Те же безнадежные по части учебы школьники, неспособные продраться через страницу Гемары, способны с завязанными глазами собрать разобранный мобильник. В этом мире — в мире, где мы вынуждены уныло влачить свою ношу, — эти мальчики ко всему равнодушны. Зато в альтернативной вселенной компьютеров и игр эти чудовища блистают. Гавриэль наверняка может его выручить.

Сегодня пятница, короткий день, когда детей отпускают пораньше, чтобы они дома подготовились к шабату. Рав Шули, зная, что ему удастся впрячь Гавриэля в работу только после выходных, совершает приготовления к шабату, каменея от напряженного ожидания.

Мири — а она почти отчаялась ему помочь и умоляла, чтобы он посоветовался со своим раввином, — теперь уговаривает его сходить на прием к их соседу-психиатру.

— Так унывать на глазах у детей, когда с небес вот-вот спустится Малах Шабат, неуместно, — говорит Мири, упоминая имя шабатнего ангела, прилетающего в каждый еврейский дом. — И неуместно, нелепо так изводиться из-за кадиша по отцу, который уже двадцать лет в могиле.

Шули внимает ее словам, усердно пытаясь изобразить на лице глубокое внимание.

— Ты меня слушаешь? — говорит Мири. — Ты не расслабляешься даже на шабат, когда и мертвецам дают передышку от адских мук. Я опасаюсь за твое здоровье.

Она притрагивается к своему виску, указывая, где засела проблема, и велит ему постучаться к соседу и, самое малое, попросить таблетки.

— Шули, у тебя депрессия. Самая настоящая. Мне кажется, какая-то запоздалая травма из-за твоего отца догнала тебя с отсрочкой на двадцать лет.

— Печаль, — говорит Шули, — так долго не прячется.

— Еще как прячется. Будь у нас дома интернет, я бы тебе показала.

— Умоляю, не будем сейчас об этом спорить, — говорит он.

— Тогда забудь компьютер и поверь жене! Это ученик тебя накрутил. Может, оно и к лучшему. Ведь теперь ты можешь взглянуть на эти переживаний трезво и отпустить их. Да, Гавриэль столкнул тебя в пропасть, но я слишком долго наблюдала, как ты стоял, пошатываясь, на ее краю.

— Я не сумасшедший, — кричит Шули. — И я не пошатываюсь на краю пропасти и никуда не падаю, и депрессии у меня нет.

— Супер-пупер! Тогда докажи. Спи, когда пора спать, и гляди веселей, когда просыпаешься.

— Буду спать и буду глядеть веселей.

— А не будешь — на это существует доктор. Запишись на прием и начни пить таблетки. Решай сам, но тебе так или иначе нужен покой. Либо глотай его, запивая водой, либо найди его у себя в сердце.

Шули выбирает второе. Пока длятся выходные, пытается укрепить дух, воображая себя рядом с Хеми: идут вдвоем по улице в Иерусалиме, болтают, держатся за руки. Всякий раз, когда Мири на него оглядывается, он растягивает лицо в чересчур широкой, вымученной улыбке.

В понедельник Шули поджидает Гавриэля сразу за дверью школы. Едва мальчик входит, Шули подбегает к нему, приветливо треплет по плечу. По мальчик смотрит кисло. Вытаскивает на под рубашки кисточки своих цицит и говорит:

— Я их надел. Они уже на мне!

— Нет, нет, хас в’халила, — говорит рав Шули. — Я не проверял. Избави Бог! Я только хотел тебе сообщить, что в последние дни ты на уроках и впрямь держал себя в узде. В знак благодарности я объявляю сегодня тройную перемену — в твою честь!

Гавриэль только таращит глаза.

— За то, что ты хороший мальчик. Награда!

— Я должен опять поговорить с вами?

— На перемене? Нет. Ты будешь на улице, с другими. Иначе это не был бы подарок. А вот что мне не помешает, так это кое-какая помощь сейчас, перед молитвой.

Шули видит, что мальчик заподозрил какой-то подвох.

— Помнишь, я говорил тебе, что мы с тобой кое в чем одинаковы?

— Потому что наши отцы умерли?

— Да, — говорит Шули. — Но кое в чем мы очень разные. В том, с чем мне нужна помощь, ты умнее и сообразительнее меня, наверняка.

Они сидят бок о бок в пустом компьютерном классе. В шутку, чтобы растопить лед, рав Шули говорит:

— Если я ученик, а ты учитель, ты должен получить хотя бы шляпу.

И надевает на голову мальчика свою красивую черную фетровую шляпу.

Открыв главную страницу, Шули объясняет, что пытается найти человека, работавшего на этом сайте, «старого друга», и что много раз заполнял форму, а в ответ — тишина.

— Может, сумеешь мне помочь с поиском электронного адреса или абонентского ящика в каком-то почтовом отделении, куда я мог бы послать настоящее письмо.

Мальчик, пожав плечами, принимается тюкать по клавиатуре. Отодвигается вместе со стулом от нависшего над ним Шули, а тот встает, начинает мерить класс шагами. Кусает ногти, гадая, этично ли удерживать ребенка от участия в молитвах, которые тот так и так игнорирует. А если мальчик проболтается? Эту несусветную «тройную перемену», изобретенную Шули, уже требуют для себя ученики других классов.

— Есть там что-нибудь? — спрашивает Шули, когда пощелкивание клавиш прекращается.

— Ничего, — говорит Гавриэль.

— Но ты это хорошо умеешь, да?

— Нормально. В классе рава Яхнеса один парень умеет писать код. Давайте я за ним сбегаю?

— Нет, нет. Ты — мой специалист. Делай что делаешь. Попробуй еще немножко.

Рав Шули встает у окна, глядя вниз на игровую площадку. Какой абсурд: эти иерусалимские студенты оказывают услуги в глубоко личной сфере по договорам, но так усложняют обратную связь. Где же их служба поддержки клиентов?

Гавриэль вновь перестает нажимать клавиши. Шули оглядывается на него: мальчик ухарски сдвигает черную шляпу на затылок, хотя она велика ему на десять размеров.

— На нормальных сайтах всегда есть страничка «Контакты» или где-нибудь такой маленький конверт или телефон, по которым надо кликнуть. Ну, знаете, виджет?

Рав Шули качает головой. В виджетах он ни бум-бум.

— Я хочу сказать, на одних сайтах это легко найти, на других нелегко. Но на этом сайте нет ничего подобного.

Рав Шули замирает, озадаченный, а Гавриэль хмурится.

— Если на сайте нет ни адреса, ни номера телефона, — говорит Гавриэль, — если на GoDaddy[65] или каком-то другом хосте владелец домена скрыт и если на kaddish.com нельзя нигде ничего написать, кроме как на странице с заявкой, я вот что хочу сказать… Сами-то вы как думаете: они вообще хотят, чтобы их отыскали?

Рав Шули глубоко сосредотачивается, обдумывая услышанное. И одновременно усваивает новую версию Гавриэля: а мальчик-то толковый и умеет донести свои мысли. Необычайный, со сложным характером ребенок, и этот ребенок — раву Шули прямо не верится — только что все прояснил.

— Никуда не уходи! — говорит рав Шули, практически выбегая из комнаты, словно мальчишка.

И возвращается с одной из масехт Талмуда, на ходу перелистывая страницы. Да, профессия учителя — чудо: каждый разговор дает возможность и научить, и поучиться самому.

Шули снова усаживается рядом с Гавриэлем, перелистывая трактат «Йома», пока не доходит до второй стороны страницы ламед-хет[66].

— Вот, — радостно говорит он. — Вот здесь мы узнаём о людях, на чьих плечах держится Земля. Ради добродетельности одного-единственного праведника Бог может дать нам всем — всем существам, которые движутся и дышат, — право остаться в живых. О раве Шимоне говорят, что на всем протяжении его жизни никогда не появлялась радуга, потому что мы — все мы — как считалось, укрывались под аркой его добродетели.

Мальчик смотрит озадаченно и тревожно — совсем как на уроках. Но в данном случае Шули чувствует, что мальчик честно пытается уразуметь его мысль.

— Я хочу сказать, — говорит рав Шули, — что тратил время попусту, гадая, отчего не могу кое-кого найти. И тут ты, мой лучший ученик, докопался до причины. Как же все просто! Может, он сам не хочет, чтобы его нашли?!

В приливе вдохновения рав Шули спрашивает:

— Я могу тебе еще кое в чем довериться?

Гавриэль отвечает: да.

Рав Шули разъясняет, что в молодости совершал ужасные ошибки, рассказывает Гавриэлю про растраченные понапрасну годы, и про шиву в доме сестры, и — пропуская постыдную прелюдию — о своем киньяне и об устройстве сайта kaddish.com. Рассказывает во всех подробностях, а сам водит пальцем по нужной странице Гемары, как будто слова вдруг стали выпуклыми и их можно прочесть наподобие шрифта Брайля.

— Эти бескорыстные люди с kaddish.com — цадиким. Мы имеем дело с праведнейшими из праведных, они заняты своей святой работой. Они не хотят ни благодарности, ни похвал, ни любых знаков почтения. Ничего, кроме справедливой платы — которая, как пояснила моя жена, только повышает кошерность их труда, — пока они делают это дело во имя Бога.

— Ну и хорошо, — говорит Гавриэль.

— Не просто «ну и хорошо». У меня от души отлегло, — говорит Шули, а сам весь светится. — Знаешь, как еще можно назвать цадиким?

— На иврите? — спрашивает мальчик, хотя, очевидно, не может дать ответ.

— Нистарим, — говорит Шули, — От «леастир» — скрывать. Они, нистарим, — скрытые. Тот, кого я ищу, из скромности сделался невидимкой.

— Значит, вам больше не надо его искать?

— Л’хэфех! — И рав Шули шутливо кладет руку на шляпу на голове Гавриэля. Давит, пока уши мальчика не сгибаются под полями. — Наоборот! Теперь, узнав, что он старается тихо-смирно жить среди нас, я понимаю, что надо удвоить усилия, если я хочу когда-нибудь получить то, что принадлежит мне по праву.

XIV

На большой перемене рав Шули не идет обедать, а сидит за тем же терминалом, к монитору прислонена раскрытая Ваикра. Он приободрен тем, как далеко удалось продвинуться сегодня утром, и обращается к примеру Моисея — хочет разобраться, что побуждает кротких откликнуться на зов Бога.

Он уже начинает нервничать, когда в дверь входит Гавриэль, шаркая подошвами, жуя сандвич с арахисовым маслом.

— Ну как, нашел того мальчика из шиура[67] Яхнеса? — спрашивает Шули.

— Он одиннадцатиклассник. Запихнул меня в шкаф, еще немножко — и запер бы в нем. Тогда я сказал ему, что меня прислал учитель, но имени не назвал.

— Отлично, отлично. Что он сказал?

— Он сказал: если вы раньше пользовались их услугами и они вам ответили, почему бы не ответить на тот их старый имейл?

Рав Шули презрительно фыркает.

— Дети! — говорит он. — Вам и не вообразить, как бежит время. Знаешь, какое далекое прошлое по компьютерному летосчислению — 1999 год? Ты хоть знаешь, что такое Eudora или WorldCom?

— Не-а.

— A MindSpring или MCI?

— У моей бабушки почта на BellSouth. Это то же самое?

— Компании возникают и исчезают. Моды меняются. Будь у меня до сих пор тот ящик электронной почты, я бы уже отыскал то письмо и нажал «Отправить».

— Ну ладно, — говорит Гавриэль. — Он велел первым делом сказать вам про это, на всякий случай.

— Что ж, тут другой случай.

— Тогда главное — отыскать ISP[68].

Ну вот, начинается, думает рав Шули, готовясь к лавине аббревиатур, о значениях которых не может даже догадаться, — всех эти рошей тевот[69] современности.

— Что такое ISP?

— Точнее, не ISP. Это интернет-провайдер. A ISP — адрес. Вот о чем я говорю. Интернет — он находится типа везде в одно и то же время, совсем как…

Тут рав Шули обмирает, в ужасе ожидая, что мальчик сравнит интернет со святым духом. К счастью, Гавриэль говорит:

— Он, типа, растворен в воздухе. Но чтобы в него выйти, если вам нужен пользовательский интерфейс…

Гавриэль делает паузу, проверяя, поспевает ли учитель за ходом его мысли.

— Да, да, — говорит Шули. — Понимаю. Интерфейс. Самое обыкновенное слово.

— Вам требуется выйти в интернет откуда-то. Ну, понимаете, откуда-то в реале. Даже если вы лазаете по виртуальному миру.

— Информационная супермагистраль, — говорит рав Шули. — Выезды и съезды.

— В общем, чтоб добраться до него — чтобы его найти, — вам надо подстроить так, чтобы кто-то с сайта прислал нам ответ, но только на наш сервер.

Шули поднимает исполинскую бровь:

— Тебе так сказал тот мальчик?

— Да, Эйтан так сказал. Его Эйтаном зовут. Все очень просто. Он говорит, мы должны вставить в имейл гифку — малюсенькую картинку, вроде логотипа школы, — и если они ответят, мы получим на наш сервер их айпи-адрес, а также координаты. Как на карте. Мы узнаем точное место, где стоит компьютер. В каком доме и даже в какой комнате.

Как Гавриэль это растолковывает, как ребенок лучится уверенностью в себе — учитель может им неподдельно гордиться. Теперь рав Шули надеется не только на то, что поиски Хеми увенчаются успехом, но и на то, что этого ребенка ждет прекрасное, блестящее будущее.

Но вот чего он не возьмет в толк: как добиться ответа на второе письмо с логотипом, если праведники с kaddish.com не ответили и не собираются отвечать на первое письмо. У Шули вытягивается лицо.

— Не волнуйтесь, ребе, — говорит Гавриэль. — Я уже знаю, как заставлю их нам написать. И это я придумал, — говорит он. — Не Эйтан.

— Думаешь, я не знаю, что ты умница? Лентяй — это да, вот за что я к тебе придираюсь. А что умница — я никогда не сомневался.

— Почему бы не прикинуться, будто у нас новый покойник? Выдумать кого-то и выбрать новый электронный адрес. Все делать так, как будто вы взаправду заключаете с ними договор.

— Выдумать утрату? — говорит Шули. — Это была бы ложь. И, Боже сохрани, верный способ навлечь на себя дурной глаз, разве нет?

— Тогда возьмем моего отца. Он уже умер.

У рава Шули прямо-таки челюсть отвисает: до чего же неподобающее, безнравственное предложение сделал Гавриэль! Гнуснейший способ воспользоваться помощью ребенка!

Но в то же время рав Шули признает, что идея проста и гениальна. Взвешивает ее, а сам так и сидит с разинутым ртом, словно готовясь проглотить Гавриэля.

Гавриэль таращится на него с гордостью.

— Я мог бы принести папино фото. Мы можем закачать его в формате гифки, если получим ответ, и если они второй раз напишут нам в ответ…

— Мы узнаем айпи, — говорит Шули.

— И координаты! Значит, даже если от вас они прячутся, мы все равно узнаем, где они, тютелька в тютельку.

С каждой минутой этот мальчик кажется своему учителю все умнее. Настолько, что Шули ищет у Гавриэля уже не технических указаний, а истинной премудрости, раскрывает ему всю душу, беззащитно.

— Но разве это не шпионаж? — спрашивает Шули, теперь забеспокоившись, этично ли выведывать местоположение ешивы, если она предпочитает скрываться.

— Это только данные. Если можешь добыть их, все абсолютно честно, — говорит Гавриэль. — Эйтан нам объяснил, как получить то, что уже есть.

— Совсем как золото из руды? — говорит рав Шули. — И все равно слегка похоже на воровство. Может, отложим решение до завтра?

— Как хотите, — говорит Гавриэль. — Я же школьник. У меня так и так завтра уроки.

В тот вечер Шули надевает пижаму и ложится на кровать. Закрывает глаза, кладет тяжелую руку на плечи Мири. И вот так вот, словно самый обыкновенный человек, погружается в сон.

На следующее утро в школе он ждет Гавриэля на крыльце. Чувствует себя свежим и отдохнувшим. Ни с того ни с сего припоминает, что видел чудеснейший сон про своего покойного отца. И решает, что это знак.

Поднявшись в компьютерный класс, они с Гавриэлем вместе заполняют форму, Гавриэль отвечает на опросник правдиво. В графе для воспоминаний по выбору заказчика мальчик делится трогательной историей о том, как отец и сын ходили в аквариум на Кони-Айленде. Сердце Шули тает.

Когда они завершают работу, Гавриэль тянется к клавиатуре, но замирает, его палец зависает в воздухе.

— Хотите сами? — спрашивает он учителя.

— Нет, давай ты, — говорит Шули.

Гавриэль нажимает клавишу, и колонки компьютера издают приятный свист.

Когда приходит время дневной молитвы, на почте Гавриэля уже дожидается ответ администратора сайта.

Они обнаруживают, что им подобрали не одного студента, а четверых, самых разных, и предлагают выбрать.

Около имени каждого студента указан его тариф, в зависимости от того, сколько лет он изучает Тору, а вдобавок имеются разные пакеты услуг. Скорбящий может подписаться на дополнительные дни изучения Торы в память о покойном или договориться о зажигании свечи на йорцайт в течение пяти, десяти, пятнадцати лет…

Все это намного скрупулезнее проработано и намного дороже, чем программа, на которую много лет тому назад подписался рав Шули, то есть Ларри.

Гавриэль достает из бумажника фото паспортного формата — фото своего отца — и передает учителю. Шули рассматривает человека на фото, а затем сам снимок — свежий, не измятый. Как фото будет выглядеть, когда этот горемычный сорванец доживет до нынешнего возраста Шули?

Гавриэль забирает фото и отходит к сканеру, а Шули стоит у двери класса, прижавшись к узкому оконцу — дышит на него, чтоб запотело, и следит за коридором, страшно боясь, что сюда заглянет кто-то из других раввинов.

Не проходит и минуты, как мальчик снова усаживается за компьютер, а еще через две минуты Гавриэль завершает работу.

— И это все? — спрашивает Шули.

— Я спросил, можно ли оплатить чеком, и вставил гифку с папой. Если они ответят, дело в шляпе.

XV

Этой ночью Шули даже не пытается заснуть. Лежа рядом с Мири, пробует успокоиться, вслушиваясь в ее размеренное дыхание. Когда это не срабатывает, идет на цыпочках в спальни детей, сначала в одну, потом в другую, чтобы постоять в изножье их кроватей — такой у него обычай с тех пор, как дети появились на свет.

Их покой — его покой.

Спускается на кухню, и жуткая пустота разверзается снова. Шули ставит чайник, сняв с носика свисток, чтобы не шумел. Громоздит стопкой на кухонном столе священные книги. Съедает половинку бабки, держа ее над мойкой, и переходит к пище для ума. Рядом, в кружке, постепенно стынет горячая вода с лимоном.

Шули не ищет практический способ избавления от боли. Конкретное решение у него уже есть. Он должен заново приобрести то, что выпустил из рук, — вернуть себе право, полученное по рождению. Нет, всю ночь он старается разобраться, что притянуло в его жизнь такую беду.

Разгадку Шули находит в книге Рамбана[70] «Шаар а-Гемуль» — монографии о смерти. Иногда наказанию подвергаются живые — не за прегрешение, а за недостаточное число добрых дел. Муки Шули — те самые, на которые обречен сын, сидящий сложа руки в этом мире, в то время как его отца судят в Мире Грядущем.

Шули выходит из дома, когда все еще спят. По дороге в школу попадает под дождь и успевает промокнуть до нитки.

Когда Гавриэль, как и было велено, входит в компьютерный класс, он обнаруживает, что на спинках стульев развешена одежда учителя. На одном стуле — галстук. На другом — пиджак. Шули даже рубашку снял. Учитель стоит босиком в одних брюках — сушит их, не снимая; отсыревшие цицит прилипли к груди.

Гавриэль хлопает глазами, но ничего не говорит — садится за компьютер, открывает свою почту. И обнаруживает, что его дожидаются не одно письмо, а два.

Шули так взволнован, что не может прочесть письма сам и просит Гавриэля рассказать, что там.

В первом письме — ответе на обманную заявку Гавриэля — ему выражают соболезнования в связи с утратой и подтверждают, что сразу после поступления платежа один из них сможет безотлагательно приступить к чтению молитвы, но, к сожалению, принять чек физического лица они не могут. Второй — автоматическое напоминание, извещающее Гавриэля, что данные его кредитной карты пока не поступили. Оба письма за подписью «Команда сайта kaddish.com».

— Итак, ну? — говорит Шули, ожидая, пока Гавриэль займется делом.

— Мне типа нужно, чтобы с этой частью помог Эйтан.

— Никакой помощи, — говорит Шули. — Только ты и я. Иди узнай, что надо делать, умница. Если понадобится, вызови его с молитвы, чтобы он тебя научил.

— С молитвы? — Даже проказник Гавриэль ушам своим не верит.

— Пикуах нефеш[71], — говорит рав Шули. — Ради спасения жизни все дозволено.

И не уточняет что жизнь, висящая сейчас на волоске, — его собственная.

Гавриэль убегает, а его учитель остается вышагивать из угла в угол.

Мальчик возвращается с тетрадкой и, заглядывая в нее, берется за работу по инструкциям, составленным Эйтаном.

Пока Гавриэль докапывается до физического адреса, рав Шули ходит взад-вперед между окном, выходящим в коридор, — каждый раз нервозно выглядывая из него — и окном, выходящим на улицу; на виде из второго окна в итоге сосредотачивается. Смотрит не вниз, не на игровую площадку, — нет, он обращает взор на восток, в сторону Иерусалима, туда, куда обращено его лицо на молитве. Впервые войдя в этот убогий класс и отыскав путь для возвращения в сеть, Шули возгордился, уверившись, что Тора содержит все познания. Теперь же, дожидаясь, пока Гавриэль установит, в какой точке планеты находится скрытая ешива, Шули вынужден признать, что внутри этой ужасной машины таится всеведение иного сорта. Отравляющее, заражающее инертностью оцепенелое всеведение.

Чтобы найти ключ к тайнам Торы, нужна дисциплинированность. Нужно трудиться и думать. Но это? Достаточно знать, как задать вопрос, и все познания сами падают в ленивые руки.

Поглядывая на Гавриэля, Шули вспоминает себя в его возрасте, вспоминает, какие мысли приходили ему на ум. Как сидел на крыльце и смотрел на снующих мимо соседей. Шули размышлял, что значит для Бога знать, где находится в каждый конкретный момент каждая живая душа, отслеживать, чем все эти существа заняты и что они едят, каждый их поступок и порыв. Он подсчитывал, сколько человек знает по имени, пытался удержать в голове их всех сразу, и, когда от натуги голова начинала раскалываться, Шули мысленно множил их количество и снова множил, пока их не набиралось столько, сколько всего человек на Земле. А потом гадал, каково было бы знать про похождения всех этих существ одновременно, а вдобавок обо всем, что они натворили в прошлом, и всем, что они запланировали на будущее, и немедленно заносить все в таблицу в уме, в уникальном, Богоподобном уме.

А здесь, в этих машинах, скрупулезно-точные познания собраны, чтобы ими пользовались по своему усмотрению рекламные агентства и правительство, те, у кого намерения добрые, и те, у кого намерения дурные. И все это под рукой: твои желания и мечты, твои прегрешения и тайны, — и потому Гавриэль, тюкая по клавишам, может установить, в какой конкретной точке на другом конце света сидит сейчас кто-то смиренный, таящийся от людей, ничуть не желающий, чтобы его отыскали. Но интернет это знает, и у интернета нет моральных устоев, он не рвется предотвращать огласку того, что предназначалось только для Творца. Здесь все знания только и дожидаются, пока ребенок выловит их из воздуха.

От этой мысли у Шули, совсем как тогда, на крыльце, начинается головная боль. И потому он проделывает то же самое, что тогда. Жмурится и, вдавливая ладони в щеки, нажимает пальцами на веки — все сильнее, пока тьма не выстреливает бурными струями разноцветных пятен, словно бороздишь космос. И перестает нажимать, только увидев похожие на салют красивые проблески света.

Это, как уясняет Шули, — источник, из которого все исходит. Вспышки чистой энергии, пролетающие по кабелям на дне океана, взмывающие в небо и достигающие спутников, описывающих круги в небесах. Вся премудрость мира преобразована в световые и звуковые волны, в модулированные импульсы и частоты: самые затаенные желания каждого человека транслируются по бесконечно расширяющейся незримой сети. Шули чувствует, как они пульсируют в его теле, испещряя солнечными зайчиками даже воздух, которым он дышит.

Гавриэль вскрикивает. В этом вскрике — вся мощь возгласа «эврика!», заставляющая рава Шули очнуться. Вслед за этим Гавриэль издает что-то вроде довольного визга и вскакивает. Бежит к окну и взволнованно, пожалуй, даже ласково хватает Шули за брючный ремень, тянет к компьютеру.

На экран выведен спутниковый снимок городского квартала — кадр, сделанный с неба. Это, как рав Шули понимает сразу, часть Святого Города, вид сверху. Вид Иерусалима с точки зрения Бога. Мальчик снова и снова кликает мышкой, увеличивая масштаб. От этого зрелища — красные крыши, запыленные серые ленты улиц — у Шули теплеет на сердце.

Ерушалаим подымается ему навстречу.

— Ребе, она здесь, эта ешива, — говорит Гавриэль. — Способ Эйтана вправду сработал.

Шули хочется что-нибудь произнести мудро и уверенно, но, кажется, язык отнялся. Он пятится от компьютера, отступает к окну.

— Нехорошо это, — говорит Шули. — Такое видеть.

— Это спутниковый снимок. Бесплатный. В открытом доступе!

— Шпионить, — говорит Шули. — Вынюхивать. Подглядывать за чьей-то жизнью.

— Мы же к ним в окна не заглядываем, ничего такого. В смысле, могли бы и заглянуть, почти. Панорамы улиц есть. Мы можем виртуально пройти мимо.

— Нет, — говорит Шули, пытаясь осмыслить, что именно только что совершил мальчик, какому деянию пособничал он сам. Испытывает ужас пополам с ликованием. — Хватит высоких технологий, — говорит он. — Хватит мониторов. Хватит уловок. Мы хитростью заставили их с нами связаться, когда они явно не хотели, чтобы им мешали выполнять работу. Напиши ответ и скажи им правду. Прямо сейчас! Вот хороший урок и для учителя, и для ученика — для нас обоих.

Гавриэль поникает. Он усердно работал и достиг успеха.

А теперь Шули велит ему выбросить достигнутое на помойку.

А что, спрашивает себя Шули, видит мальчик, глядя на меня? Своего бледного, измотанного ребе, практически в одних гаткес[72] — полураздетого и явно страдающего. Да, наверно, именно это он и видит — потому что Гавриэль лезет в сумку за пеналом. Достает маркер-текстовыделитель, обычный маркер и авторучку. Переворачивает страницу в тетради у себя на коленях, рисует на чистом листе. Совершенно взрослым тоном говорит Шули:

— Ребе, посмотрите в окно. Передохните.

Шули хмурится радостно, любовно — и принимает совет.

Пристально смотрит в окно, переводя взгляд с игровой площадки на другую сторону улицы. Изгибает шею так и сяк, пытаясь найти между зданиями хоть какой-нибудь просвет, хоть дюймовый отрезок горизонта, чтобы дотянуться взглядом за шесть тысяч миль, поймать в окуляр тот компьютер в Святом Городе и озаренного его сиянием человека.

— Можно показать вам, что я сделал? — спрашивает Гавриэль. — На бумаге, никаких компьютеров.

Рав Шули, не оборачиваясь к мальчику, вежливо отклоняет предложение:

— Мне не нужно ничего видеть. Не хочу знать. Если к тебе отнеслись по-человечески, нужно ответить тем же.

И просит, чтобы мальчик набрал письмо от имени Шули и отправил с его личного адреса. Шули, теперь уже не прячась за Гавриэля виртуально, диктует, а мальчик тюкает по клавишам.

Шули хочет уведомить милейших людей из ешивы, что просит прощения. И что он и его ученик Гавриэль оба в восторге от превосходных возможностей, которые им предлагаются, но на самом деле в услугах kaddish.com не было нужды. Шули умоляет, чтобы обман, на который пошел он, ему простили, а обман, на который пошел Гавриэль, признали извинительным, — ведь вся вина лежит исключительно на Шули, дееспособном взрослом. Имелись смягчающие обстоятельства, и они, как надеется Шули, будут учтены. Собственно, вся эта уловка была затеяна, чтобы разыскать бывшего студента, который наверняка давно покинул ешиву. Еще раз следует отметить, что он хочет с ними связаться только для того, чтобы выразить признательность и договориться о возвращении кое-чего, что должно было принадлежать ему. Если тот неподобающий способ, которым он достиг цели, только все запутывает, Шули надеется, что ему все-таки поверят: он высказывает свою просьбу с глубочайшим почтением.

Таково примерное содержание письма, которое они отправляют вдвоем. И после него — как отрезало: с kaddish.com им больше не отвечают.

XVI

Если предыдущий период молчания был для рава Шули мучением, то это — откровенный отказ иметь с ним дело — ввергает в полное отчаяние. До шабата он еле дотянул, а шабат — форменная катастрофа.

К любой электронике запрещено прикасаться, и Шули чувствует, что в нем зашевелились самые разнузданные страсти Ларри. За субботним обедом ему никак не удается сосредоточиться, он перевирает кидуш. Держит высоко над столом наполненный бокал, и дети хихикают, когда Шули расплескивает вино через край.

Его так сильно подмывает тайком прокрасться в школу и засесть за этот мукце[73] компьютер, что Шули даже просит Мири удержать его. За все годы после возвращения к религии он как никогда близок к нарушению субботы. После бенчинга[74] Мири уводит его из дома и усаживает на заднем крыльце, выходящем в их заросший дворик. Берет его руку в свои, кладет к себе на колени.

— Готово, — говорит она, — я тебя держу.

Он рассказывает ей обо всем, что натворил, вводит в курс дела: в школе он потерял самообладание, вышел за рамки дозволенного. Все это Мири выслушивает невозмутимо, пока речь не доходит до фотографии, которую они с Гавриэлем приложили к письму.

— Ты и вправду использовал фото отца — да будет благословенна его память — этого несчастного мальчика?

Шули отвечает утвердительно. Мири цепенеет от ужаса, и в этот момент из дома выбегают дети. Повисают на спинах родителей, обнимают за шею: Нава — отца, Хаим — мать.

— Идите спать, — велит Мири, прогоняя их.

— Мы уже слишком большие, — возражает Нава.

— Сначала слишком, а потом — не слишком, — говорит им Мири. — Круг замыкается, и тогда с утра до ночи мечтаешь, как хорошо было бы снова спать днем.

— А еще снова носишь памперсы, — говорит Хаим, — и зубов снова нет.

Их с сестрой это смешит до колик.

Шули высвобождает руку, поворачивается всем корпусом, чтобы потрепать Хаима по щеке.

— Тоже верно, — говорит Шули. — Но вашим родителям надо немного поговорить наедине.

— По секрету? — допытываются оба.

— Хотите секрет? — спрашивает Шули, потому что один секрет, который должен понравиться этой парочке, у него действительно есть. Он купил пакет конфет для Гавриэля, а заодно наполнил конфетами и второй — угостить своих детей, когда они в следующий раз принесут хорошие оценки. — Я спрятал под мойкой целую гору сахара, — говорит он. — Идите, портите себе зубы.

Дети стремглав убегают, а Шули, чувствуя, что момент все равно пропал попусту, встает и тоже направляется в дом. Бросает печальный взгляд на Мири:

— А если я не смогу вернуть свое прирожденное право?

— Если Богу угодно, чтобы оно у тебя было, — говорит она, — сможешь.

Шули застает детей на полу в гостиной и уговаривает их расщедриться — оторвать ему кусок от бумажной ленты, к которой прикреплены конфеты-пуговки. Пристраивается рядом, скрестив ноги, жует и размышляет о словах Мири. Да, если Богу угодно, чтобы нечто у тебя было, оно само идет в руки. А если Богу не угодно? Что, если это проверка и надо продемонстрировать Богу, как далеко ты готов зайти?

Шули размышляет об этом весь день, вплоть до той минуты, когда они собираются вместе, чтобы совершить авдалу[75]. Сегодня очередь Навы держать свечу с двумя фитилями, заплетенную косичкой, а за бесамим[76] отвечает Хаим — подносит всем под нос головки гвоздики.

Когда благословение произнесено и глоток вина сделан, Шули — на сей раз намеренно — проливает вино в блюдце, стоящее на столе. Шули окунает фитили в вино, гася свечу, и, когда он это делает, запах подсвеченного дыма смешивается с ароматом гвоздики и странно меняет вкус сладкого вина.

Шули водит пальцами по дну блюдца, прикладывает к своим закрытым глазам смоченные в вине кончики пальцев, загадывает свое еженедельное желание. И открывает глаза, моргая: воздух еще холодит мокрые веки, а Шули уже озирается по сторонам, не находя себе места, опасаясь, что Мири прочла его мысли.

Все желают друг другу хорошей недели, а потом Шули незаметно выскальзывает из дома и идет прямо в школу. В воскресенье бежит туда снова: сначала утром, потом вечером — и каждый раз обнаруживает, что во «Входящих» пусто. В понедельник караулит на тротуаре перед ешивой, поджидая Гавриэля. Держит в руках красивый огромный пакет кошерных конфет «Паскеш», говоря себе, что это не взятка. Нет, это благодарность и стимул, а, может, и способ удержать Гавриэля от трефных конфет на досуге.

Увидев Гавриэля, Шули тут же подбегает к нему с пакетом, требует создать другой профайл, другой адрес электронной почты, закинуть удочку, чтобы кто-нибудь с kaddish.com еще раз прислал ответное письмо.

— Вы хотите, чтобы я наврал? — спрашивает Гавриэль, засовывая в рот «Кислую палочку».

— Мы уже врали, — говорит Шули. — Какая теперь разница? Давай ешь конфеты и придумывай покойника.

И Гавриэль придумывает, всю неделю изобретает утраты, сочиняет трагедии, большие и маленькие. Шули заглядывает в чужие кабинеты, где занимается Гавриэль, бестрепетно забирает его с уроков и усаживает за терминал в компьютерном классе, иногда в разгаре урока спихивая другого школьника со стула.

Учительница информатики — на вид она не старше Гавриэля, — кажется, и сама уже в панике. Рав Шули работает в школе дольше нее, а религия — профильный учебный предмет, и Шули знает, что уверенность безумца, с которой он врывается в кабинет, создает видимость, что цель у этих вторжений важная и оспариванию не подлежит.

Что же касается бесконечной череды новых профайлов, которые создают Гавриэль и рав Шули, ведя им учет в той же тетради, где Эйтан набросал свои изначальные инструкции, то ни одна заявка с этих профайлов так и не удостаивается ответа.

— Они знают, что это вы, — спокойно говорит Гавриэль.

Как на том конце кабеля могут знать такое, рав Шули даже предположить не в силах. Он спрашивает Гавриэля, как, собственно, они отличают честные заявки от обманных.

— У нас есть их айпи-адрес, — говорит Гавриэль. — Наверно, и у них есть наш.

Эта весть отшибает у Шули последнюю надежду и житейскую умудренность, и, полагая, будто отвечает шепотом, он срывается на вопль:

— Долго ли еще Бог будет карать меня за единственное преступление, которое уже мхом поросло?

Учительница информатики и все ее ученики каменеют.

Такое ощущение, будто они ждут ответа на этот вопрос.

Переводя взгляд с одного испуганного лица на другое, Шули задумывается: может, поделиться с ними ответом? Может, сказать им, что его мучениям придет конец, когда он отыщет Хеми и по новой совершит киньян?

Но Шули упускает шанс ответить. В класс уже вбегает рош ешива, рав Давидофф.

Миссис Мейерс даже смотреть на них не может — какое несусветное зрелище! Очевидно, за несколько десятков лет работы в школе она никогда не видала, чтобы ребе и школьник вместе влипли в какую-то историю и сидели на одной скамье у двери старшего раввина.

В свете ожидаемой кары рав Шули восхищен спокойствием Гавриэля: тот сейчас держится с куда большим самообладанием, чем его учитель. Да почему бы и нет? К этой скамье впору привинтить медную табличку с выгравированным именем Гавриэля: так часто он на ней посиживает, дожидаясь приговора.

Шули больше всего удручен тем, какого свойства был нынешний проступок. Наверно, Гавриэль вконец сбит с толку: его накажут за то, что он послушался раввина, хотя всегда ругали за прямо противоположное.

Шули жалеет, что не может, пользуясь удобным моментом, сказать мальчику, что тот хорошо себя показал, не может одарить его чем-то поосновательнее конфет за храбрые попытки помочь, не может извиниться за все трудности, которые Гавриэль уже претерпел, и за те, которые вот-вот начнутся. Шули охотно увенчал бы извинения искренним предсказанием, что Гавриэля ждет блестящее будущее, но, пока они неслись по коридору, рош ешива четко разъяснил, что их скромный тандем разрушен навеки. Что сейчас рав Шули не должен обронить ни слова, а после их отсидки на скамье провинившихся обязан держаться от мальчика подальше: отныне и навсегда, физически, вербально и виртуально. Клокоча от гнева, Давидофф упомянул и о том, что ему позвонила мать Гавриэля — выдала их секрет. Шули это обрадовало. Если его заложили при таких обстоятельствах, значит, у матери с сыном налаживается контакт.

Отвечая на телефонный звонок, миссис Мейерс смотрит на Шули и Гавриэля свирепо. Шули набирает в грудь воздуха, расчесывает пальцами бороду, дожидается: кого из них — считай, из двух бейсболистов-отбивающих — вызовут отражать удары?

Гавриэль, истолковав тот же сигнал, приподнимается со скамьи и вытаскивает из-под своей задницы тетрадь. Целеустремленно — вот молодец — листает, находит то, что искал, и вырывает листок. Бумага отделяется с тем характерным для тетрадей на спирали журчащим шумом, которым Шули упивается даже сейчас, несмотря на весь свой ужас.

Гавриэль — миссис Мейерс как раз приказывает ему встать — передает листок учителю.

Шули, приговоренный к молчанию, ничего не говорит, опускает глаза.

На листке — трогательная рукописная карта квартала, где расположена ешива с kaddish.com. Тот самый рисунок, над которым мальчик на прошлой неделе трудился в компьютерном классе, тот самый рисунок, который Шули отверг, сочтя ядовитым плодом оцифрованного мира.

С бьющимся сердцем Шули читает названия перекрещивающихся улиц, написанные угловатым почерком ученика еврейской школы. Смотрит на квадратик посередине, обозначающий тот самый дом: он помечен красным карандашом, размашистым, как на карте кладоискателя, крестиком.

О, это замечательный ребенок! Рав Шули сражен.

— Я подумал, может, вам захочется иметь это под рукой. Даже если вы не хотели видеть картинку на экране, — говорит Гавриэль в полный голос — так, как обычно. Шули ошарашенно таращится на миссис Мейерс снизу вверх.

Этот мальчик подает пример: вот каким надо быть. Он живет по-своему, дерзко и бесстрашно.

Гавриэль берется за ручку двери в кабинет рош ешивы.

— Информация. Она уже где-то есть, ребе. Этот шаг — не грех.

Часть третья

XVII

Одно дело — смотреть на город сверху, с неба. И совсем другое — бродить по улицам, охотиться в реальном времени и реальном пространстве, присмирев оттого, что видишь все в масштабе один к одному, глазами простого смертного.

Здесь, в темноте, с одолженным у дочки рюкзаком — в него он запихнул все, что взял в дорогу, — рав Шули стоит под уличным фонарем в Иерусалиме и выуживает из переднего кармашка нарисованную Гавриэлем карту. Сличает эту голую схему с городом вокруг, вопрошая себя, что же он творит. За утешением Шули, как всегда, обращается к Библии. Сколько в ней историй, призванных помочь паломнику в таком же бедственном, как у него, положении? Сколько рассказов должны подбодрить благочестивых, чтобы они именно в такую ночь превозмогли усталость? Он ведет счет чудесам, открывшихся тем, кто в вере был поспешен, а в поисках терпелив, — странникам, получившим награду за легкомысленные решения, принятые по веским причинам.

Шули думает, что прямо сейчас стоит, возможно, в нескольких шагах от дверей ешивы. Что, если свет этого уличного фонаря — общий для них с Хеми: круг света просачивается в какое-то окно и озаряет подушку, на которую приклоняет голову этот праведник?

Да, возможно, Шули соблазнительно близок к цели, но он складывает карту и идет в центр города, чтобы заселиться в свой чересчур дорогой отель категории «без звезд».

Мири почуяла его замысел, когда он ни о чем даже не заикался. Вошла в кухню, морща нос, — и обнаружила, что ужин на плите, посуда вымыта, а муж, вопреки его графику, уже несколько часов как дома. Его пиджак висел на раздвинутой стремянке, а Шули стоял у мойки для флейшиг[77], отжимая намыленную губку. Рукава рубашки засучены: отчасти для работы по дому, отчасти в ожидании спора.

— Слыхано ли, чтобы учителя временно отстраняли от занятий вместе с учеником? — сказала Мири, едва он рассказал обо всем. — Абсурд, да и только!

Гавриэля отлучили от учебы всего на день, причем в его табеле это наказание упомянуто не будет. Шули велели посидеть без дела две недели: первую за свой счет, в наказание, вторую — с выплатой зарплаты, ради восстановления психического равновесия.

— Эти причины назвал тебе Давидофф, — сказала Мири. — А на самом деле это, наверно, только для того, чтобы учительница информатики оправилась от шока.

Приподняла крышку кастрюли, попробовала суп, который варил Шули.

— Ты уверен, что тебя не уволили? — спросила, снова опуская ложку в суп, сдувая пар в сторону мужа.

— Не уволили. Пока еще нет. Совершенно уверен.

Плечи Мири опустились,

Шули заметил, как сразу расслабились ее мускулы. И голос у нее стал мягче, когда она спросила, что он будет делать.

— Готовить грандиозные ужины, — сказал он. — Устраивать большие стирки. Расчищать книжные полки.

— Я не про твой вынужденный отпуск спрашиваю. Я спрашиваю: что ты будешь делать, чтобы избавиться от этого помешательства?

— Избавиться? Не могу я от него избавиться, пока не разыщу Хеми. Очевидно, это он велел им не отвечать.

— Кому велел — сайту? Боже правый, зачем ему это?

— Может, дал обет, совсем как назир[78], — поклялся никогда не принимать благодарностей, никогда не допускать, чтобы его разыскали, выполнять свою бескорыстную работу так, чтобы ничем не оскверниться. Только этим и можно объяснить. Единственное логичное объяснение — kaddish.com избегает конкретно меня, именно мной так пренебрегает, — в сущности, подтверждает, что без Хеми тут не обошлось. Я должен дать ему знать, что хочу только одного — получить назад бремя своей скорби, — а как получу, больше его не побеспокою.

Тут-то он и сказал ей, чего втайне пожелал во время авдалы, объяснил, почему расценил временное отлучение от школы как знак свыше.

Мири выслушала сочувственно, а затем покачала головой.

— С такими-то планами ты, может, в итоге и получишь обратно свою скорбь — получишь с лихвой. Станешь скорбеть по кредитным картам, на которых исчерпал лимит, чтобы оплатить поездку, и по потерянной работе, когда Давидофф наконец-то поймет, что ты полный псих, и взаправду тебя уволит. И еще сможешь скорбеть оттого, что жена рано или поздно тебя бросит, но сначала в отчаянии повыдергает себе все волосы, которые сейчас прячет под париком.

Это, последнее, стало для Шули ударом под дых.

— Ты же меня не бросишь? — спросил он, перепугавшись не на шутку.

Стоит только вспомнить об этом на узкой койке, в узеньком гостиничном номере — и Шули сотрясает дрожь. Вместо ответа Мири выдержала долгую паузу, а затем высказала что-то вроде предупреждения:

— Вот что я могу тебе сказать: я тебя никогда не брошу. И еще кое-что могу сказать: любой брак держится на понимании, что даже самые хорошие отношения нельзя пускать на самотек. Что всему есть предел, и, если переступить черту, человек, который никогда бы тебя не бросил, вдруг сбежит.

— Как ты можешь так говорить?

— Я? — рассмеялась Мири. — Какая жена не пригрозит уходом в ответ мужу, который уже собрался уйти из дома?

— Я еду на несколько дней. Максимум на неделю. Вернусь еще до того, как надо будет выйти на работу. Мы с тобой посвятили жизнь спасению еврейских душ. А как насчет спасения моей души? Книга Жизни, — сказал он. — Сколько поблажек мне уже делали, год за годом, если я до сих пор живой?

— Думаешь, после всего сделанного тобой добра Бог за одну ошибку молодости вычеркнет твою душу из Книги? Неужели ты думаешь, что так устроено небесное правосудие?

— Если бы я совершил тот поступок по неведению — нет, Он бы меня не вычеркнул, — сказал Шули. — Но даже тогда я знал, что к чему. Даже тогда я был не настолько молод.

Книга Жизни — не пустяк: и для Шули, и для Мири это очень серьезно. Самая настоящая книга учета, тебя в нее каждый год совершенно буквально записывают по новой или из нее — не приведи Бог — вычеркивают. Ежегодный приговор — не образ и не идея, а вердикт, реальный настолько, что для тебя это вопрос жизни и смерти.

И Шули знал: если уж он упомянул об этом, Мири не рискнет оставить его мольбу без внимания.

Она взяла его пиджак и, сложив, пристроила на кухонный шкафчик. Потом взяла раздвинутую стремянку и понесла в гостиную. Шули, опуская закатанные рукава, пошел следом.

Она влезла на стремянку и достала с верхней полки книжного шкафа старинную семейную Библию: посыпались градом хлопья пыли и обрывки истертой кожи. Спустившись на пол, стоя лицом к Шули, Мири открыла книгу на заднем форзаце, и внутри обнаружились генеалогическое древо и конверт с оставшимися на черный день клинтон-хиллскими деньгами.

— На твою поездку, — сказала она. — Пусть денег хватит на выкуп того, что ты уступил.

Они пересчитали деньги вместе. Две тысячи семьсот пятьдесят долларов, почти по доллару на каждую из душ из списка на сайте kaddish.com, — душ, за которые прочитаны молитвы. Символы, счастливые совпадения окружали Шули повсюду, куда ни глянь.

— Ты уверена? — спросил он.

Видя, как он мается, понимая его — по крайней мере, так он надеялся, — Мири посмотрела на него нежно.

— Уверена, — сказала она. — Просто сделай все, что будет в твоих силах. Ни от кого нельзя ждать, чтобы он прыгнул выше головы. А теперь иди и позвони Эли Стейнбергу, пусть подберет тебе дешевый рейс. И расскажи о своей затее детям — это дело я на себя брать не стану.

Шули пододвинулся к жене, поцеловал ее, и она его тоже.

— Только помни, — сказала ему Мири, — если ты не найдешь там то, в чем нуждаешься, самому себя прощать — это в земной жизни тоже позволительно.

XVIII

Сколько бы красивых городских кварталов ни было на свете, найдется ли среди них такой чарующий, как Нахлаот в лучах рассвета? Тут и иерусалимский камень[79], и кровли из испанской черепицы, и переплетенья переулков и проулков, где могут неожиданно заплутать даже те, кто уже приноровился к лабиринтообразной планировке города.

Шули доводилось и прежде бывать в Нахлаоте. Здесь он тусовался в бытность удолбанным и непоседливым Ларри, а когда вернулся в Иерусалим учиться на раввина, провел здесь в ничегонеделании немало спокойных шабатов.

Он знал, какими фокусами этот квартал обманывает восприятие захожего чужака. За проржавевшими железными калитками притаились особняки, а там, где ждешь увидеть горделивый особняк, — лачуги. Одноэтажный коттедж на деле оказывается трехэтажным — он ведь прилепился к склону, а постройка, больше напоминающая пещеру, может похвастаться умопомрачительными видами с заднего балкона.

Эту скромную, сонную загадочность Шули обожал. Отрадно сбиваться здесь с дороги — если только не пытаешься отыскать в этом безумном квартале-кавардаке совершенно конкретный компьютер. Шули подбадривает себя: компьютер где-то рядом. Разве трудно отыскать дом учения вблизи единственного в районе перекрестка?

Стоя примерно там же, где и в прошлый вечер, Шули вытаскивает карту. Возвращается по своим следам назад, в сторону центра, ориентируясь на нарисованный Гавриэлем перекресток двух улиц: это начало координат, а ту четверть плоскости, где находится здание, мальчик отметил красным крестиком.

Для начала Шули идет до конца квартала по более оживленной из двух улиц и возвращается обратно. Вдоль этой, так сказать, магистрали — сплошной ряд домов; скромные входные двери открываются прямо на тротуар. Ни на той ни на другой стороне улицы Шули не видит ни одной ешивы. Здесь даже ни единой вывески нет.

На перекрестке, с которого начались поиски, Шули сворачивает на другую улицу, идет в направлении шука[80]. Ничего, даже отдаленно похожего на искомое. Под ложечкой зарождается тупая боль, жилки на висках отчаянно колотятся, Шули переходит на ту сторону, чтобы исследовать последнее ответвление оси на карте, вступает в бухарский квартал — тут район заканчивается. Сделав несколько шагов, Шули замечает между домами арку и ныряет в проход под ней.

За проходом — не внутренний двор, а головокружительно крутая лестница с каменными ступеньками. Осторожно спускаясь к площадке, где лестница поворачивает, Шули осматривает сверху скопление домов, новых вперемешку с покосившимися: его рассекает переулок, параллельный оживленной улице, с которой Шули начал поиски. Хаотичный маленький квартал кажется еще хаотичнее оттого, что к зданиям со всех сторон протянута паутина проводов и кабелей: кажется, будь у Шули исполинские руки, он дернул бы за эти ниточки, и квартал заплясал бы, как марионетка.

У подножия лестницы, справа, — пара мусорных баков, от которых на утренней жаре уже несет кислятиной. По левую руку, где переулок сразу заканчивается тупиком, — женщина в ярком платке, даже не замечающая Шули. Она хлопочет у скопления сушилок для белья, расставленных на середине проулка. Белья на них нет — они накрыты пергаментной бумагой, а женщина раскладывает на листках кружочки нарезанных баклажанов — достает их из тазика, который держит на бедре.

Одна сушилка уже покрыта ломтиками баклажанов, щедро посоленными, подсыхающими на солнце: вместе с соком из них испаряется горечь. Готовит эта женщина с размахом: у нее либо две дюжины детей, либо свой ресторан неподалеку.

— Извините, госпожа, — говорит Шули вежливо, на иврите с бруклинским акцентом.

Приметив его, женщина берется за длинный конец своего платка, утирает с лица пот.

— Что такое? — отвечает она по-английски: так отвечают все израильтяне, когда слышат акцент Шули.

— Я ищу ешиву, — говорит ей Шули.

Она заливается хохотом.

— Хотите найти в Иерусалиме ешиву? — говорит она. — Киньте камень. Ткните в любую дверь. Никогда не ошибетесь.

— А мне, как ни странно, почему-то не удается. Я ищу конкретную ешиву. В этом районе.

— Я вам уже объяснила. — И она окидывает взглядом весь город: мол, выбирайте.

Ставит тазик на пустую сушилку и снова утирает лицо — на сей раз промокает платком переносицу, еле заметный пушок там, где сходятся брови.

Видя, что ее ответ не вполне устраивает Шули, она говорит:

— Я не шутила. Сходите проверьте в налоговой инспекции. Половина этих домов зарегистрирована как дома учения, а другая половина — как синагоги. За соседним домом есть лужа, которая зарабатывает сто тысяч шекелей в год. Субсидия мэрии на ритуальный бассейн, в котором даже одну ступню не помоешь. — И она окидывает Шули испытующим взглядом. — Вы не из налоговой, нет?

— Нет, — говорит он. — Турист. Я ищу ешиву, которая где-то здесь неподалеку, я точно знаю. Либо вон там наверху, либо здесь внизу.

— Знали бы точно, не спрашивали бы к ней дорогу.

— Не следовало говорить, что я точно знаю, — соглашается Шули. — Но я вправду думаю, что она должна быть в этом квартале.

Женщине, похоже, пришлось по сердцу его смирение, или его вежливость, или, возможно, его американская кротость.

Она говорит:

— Почему с самого начала не сказали «в этом квартале»? Если вам нужна настоящая ешива, такая у нас всего одна. Последний дом перед лестницей. — Она указывает в сторону мусорных баков, на другой конец проулка, и теперь-то Шули замечает там вторую лестницу — зеркальное подобие той, по которой он спустился. — Спереди дом — там живут. А позади него — такой небольшой домик, где учатся мальчики.

Так все и есть, как она сказала. На задах дома — скорее, хибарки — стоит неказистая ешива из одной комнаты, выглядит так, будто остальной квартал постепенно вымахал вокруг нее. Шули, пошатнувшись, опирается о дверной косяк: ему не верится, что он все-таки оказался здесь.

Внутри — два ряда по три стола; студенты занимаются, разбившись на пары. В передней части помещения, у восточной стены — отделенный занавесями Священный Ковчег.

Студенты за столами оборачиваются в сторону Шули, когда он входит. Гул учения на миг смолкает, а затем, словно голоса сверчков в ночи, возобновляется. Один студент стоит в дальнем углу и усердно кивает, беседуя с мужчиной медвежьего сложения — наверно, с рош ешивой, думает Шули.

Мужчина, стоящий к Шули спиной, хлопает юношу по плечу и выходит наружу через боковую дверь.

Мальчик, оставшийся стоять, немедля приближается к Шули, лицо у него радушное. Он, как и все остальные, — как и сам рав Шули — одет в черный костюм и белую рубашку, на голове — черная шляпа. Солидный, взрослый, единообразный наряд, но борода у юнца только проклевывается. Еще забавнее легкой, как пух, бородки — немыслимо тонкие пейсы, свисающие вдоль ушей.

Давным-давно, когда рав Шули сам был подростком и учился в ешиве, он обрезал себе пейсы чуть короче, чем одобрял его отец: один из первых намеков на назревавший бунт. Отец завел его в свой кабинет и сказал: «А знаешь, когда Мессия придет, чтобы унести нас всех в Израиль, он протянет с небес руку и поднимет мальчиков за пейсы, а девочек — за косы. С такой стрижкой, — сказал он Шули на полном серьезе, — ты останешься среди гоев в галуте[81], чтобы разделить с ними их приговор».

Припомнив это, рав Шули думает: повезло мальчику — он уже здесь, в Иерусалиме. При этой мысли Шули невольно улыбается, а мальчик улыбается в ответ. Жмет руку Шули и спрашивает, чем может ему служить, и Шули дивится, что ешивиш иврит[82] ему намного понятнее. Отвечает на иврите, называет себя гостем из Америки.

Мужчина, вышедший через боковую дверь, теперь возвращается через основную. Пожалуй, ровесник Шули и — теперь он держит шляпу в руках — лысеющий, сразу заметно. Остатки волос вокруг кипы уже посеребрила седина. Под рубашкой оттопыривается внушительное, нездоровое брюшко.

Да, это и есть рош ешива, такой же радушный, как студент, подошедший к Шули первым. Называет свое имя — рав Реувен Кац — и имя студента — Гилад. Шули что-то мямлит, а потом осекается, умолкает. Его вдруг одолевают опасения: а если перед ним тот, кто игнорировал его мольбы? Если сайтом kaddish.com руководят отсюда, Шули, возможно, понадобится более тонкая стратегия, прежде чем он представится и признается, что это он им писал, а теперь приехал с другого континента получить назад то, что принадлежало ему раньше.

Подбирая себе другое имя, он чуть не выпаливает «Ларри» и тут же обнаруживает, что из памяти изгладились имена всех мальчиков, кого он учил, кроме имени Гавриэль, но это не лучше, чем назвать свое настоящее имя. В итоге он выдавливает из себя «Шауль» — полный вариант имени «Шули» — и еще раз крепко пожимает руки обоим собеседникам.

Рав Шули понимает, что уже замешан в очередной разновидности обмана. Все начинается из рук вон плохо. То, как он себя повел, попахивает трусостью, но ведь он шел сюда так долго, и дело слишком деликатное. А потому он говорит, что слышал о них замечательные вещи. И, если они не возражают, он пришел, чтобы один день позаниматься изучением Торы.

Рав Кац дает ему в напарники Гилада. Едва они усаживаются друг против друта, раскрыв свои экземпляры Гемары, рав Шули тайком достает истрепанную, изгвазданную фотографию Хеми — вынимает из кармана, держит под столом. Он не пытается сличать лица, потому что здесь все, за исключением Каца, моложе Хеми лет на двенадцать, не меньше. Нет, он надеется найти что-то общее между снимком и помещением, где сидит за столом.

Склоняя голову, пытаясь смотреть примерно под тем же углом, под которым сделан снимок, рав Шули замечает, что сводчатый потолок и форма окна определенно похожи. И — кажется, будто снимок сделан ровно в тот же час — на одном из столов сияет отблеск солнечных лучей, падающих сверху.

Должно быть, Шули вот-вот сможет все исправить. До цели осталось совсем немножко.

Мальчик азартно предается изучению сегодняшнего урока, и рав Шули прячет фото. Напарники подобрались удачно. Учеба идет как по маслу, и вскоре он и Гилад приходят к отрадной синхронности в истолковании текста, причем мальчик считается с мнением явно образованного гостя, Шули вдохновенно оттопыривает большой палец и, словно дирижируя симфонией, взмахивает им в воздухе, отмечая продвижение вперед.

Шули на верху блаженства. Он принял решение абсолютно наудачу. И в первый же день оказался здесь и уже отыскал ешиву — ровно там, где она должна находиться по словам Гавриэля, благослови его Бог! Возможно, такими темпами — как знать! — он уже к вечеру разыщет Хеми и поедет домой, сэкономив часть клинтон-хиллских денег. Вернется к жене и детям цельным, исполнившим свое предназначение человеком. Обнимет Мири, поблагодарит за поддержку и гордо отдаст ей конверт со сбережениями на черный день. Отступит на шаг, взглянет на нее — тут-то она и заметит, что конверт по-прежнему туго набит деньгами.

Он даже ни одного шабата не пропустит. И именно этот шабат Шули, сидя здесь в Иерусалиме, явственно воображает, словно бы глядя на семью сверху. Самого себя тоже включает в эту живую картину: на конце стола отец, напротив него — мать, сын и дочь тоже здесь, распределились по сторонам света. У Шули дух перехватывает, когда он видит под собой свою счастливую жизнь.

Снова в столовой своего дома, под неотрывным взглядом Мири, рав Шули встанет, шагнет в сторону запада, а затем в сторону востока, благословляя обоих своих детей, прижимая ладони к их макушкам, снова возлагая руки и сам произнося благословения.

Рав Шули сидит и занимается вместе с Гиладом, час за часом. Ест, когда едят другие, и молится с ними вместе, когда наступает время дневной молитвы. Когда один из мальчиков встает прочесть кадиш, рав Шули прикрывает глаза рукой, как бы сосредоточившись, и надеется, что в его густой бороде слезы затеряются незаметно.

XIX

Глядя в окно гостиничного номера, рав Шули напоминает себе, что надо купить детям подарки, а Мири — что-нибудь стоящее. Первый час ночи, но Шули весь искрится энергией: он пока живет по нью-йоркскому времени. Хватает со стола телевизионный пульт и спрашивает себя, сколько лет не держал в руках подобных вещей.

Шули отгоняет искушение и, расстегивая рубашку, скидывая ботинки, укладывается в постель в майке и трусах, но этой ночью, видно, опять не получится поспать. Несмотря на успех первого дня в ешиве, он не звонит Мири: опасается хвастаться, сам себя сглазить.

Сворачивается калачиком под жестким гостиничным одеялом. Читает Шма и поет «А-Малах А-Гоэль», как читал и пел, укладывая спать детей, каждый вечер с их рождения. Надеется, что его слова отправятся в путь — перелетят через океаны и доберутся до Ройял-Хиллс раньше, чем детей сморит сон. Шули закрывает глаза и явственно воображает себе детей. Вопреки ожиданиям, погружается в дремоту и крепко засыпает.

А пока Шули спит, ему кое-что снится.

Раву Шули является его отец: в последнее время это, увы, редкое событие. Шули осознанно замечает, как замечает это в царстве сновидений. А еще сознает, что, хотя они вместе, в одной и той же комнате, похожей на кухню, отец в некотором роде все еще мертв и в некотором роде жив. Они стоят лицом к лицу, разделенные кухонным столом, и когда Шули опускает взгляд, то видит, что стол уставлен едой.

Яства роскошные, свежие и ароматные, кошерные по самым требовательным меркам и каким-то загадочным образом уходят вдаль бесконечной чередой: хватает места для любых деликатесов, которых вздумается вкусить. Должно быть, отец и Шули уже вымыли руки и произнесли благословения, потому что и тот и другой, не мешкая, тянутся к еде.

Но, когда они тянутся попробовать красивую плетеную халу — корочка у нее золотая, потому что перед выпеканием ее смазали желтком, из мякиша торчат пухлые изюминки, — то обнаруживают, что кисти их рук застыли в одном положении и одеревенели. Их конечности торчат кверху, под углом к их бокам, — негнущиеся и прямые, как доски. По-видимому, Бог в Его бесконечной мудрости лишил их локтей.

Отец рава Шули издает крик, полный отчаяния: у-ух, у-ух! Такой звук мог бы излететь из рта человека, будь тот человеком и птицей одновременно. Как странно!

Во сне рав Шули предпочитает не обращать внимания на эту странность, сосредотачиваясь на отчаянии в крике отца. Решает, что это стон голода.

Размышляя над тем, как сложно им придется с такими-то новыми руками, и глядя на роскошный ужин перед ними, рав Шули — дар речи есть только у него — говорит: «Да, да. Ну конечно же!»

Именно этот, тютелька в тютельку, сценарий он помнит по отцовским наставлениям. То, что они сейчас познают на собственном опыте, подобно бесконечному столу из Мира Грядущего. Очередное видение Небес и Ада его отца — сросшихся воедино и занимающих одно и то же пространство.

Ему известны два варианта того, как может протекать эта конкретная вечность. Если и Шули, и его отец окажутся эгоистами и притом без локтей, они так и простоят здесь вечно, пожирая еду глазами, пожираемые голодом. Будут брать еду пригоршнями и держать на отлете, тщетно пытаясь донести ее до рта, покуда в воздухе разносятся упоительные ароматы неземного банкета. Алчность обречет их на пребывание в Аду, где око видит, да зуб неймет.

Но если они готовы проявлять доброту и щедрость, заботиться — сын об отце, а отец о сыне, — то смогут, как делает сейчас рав Шули, простирать руки над столом, чтобы покормить друг друга.

Негнущимися руками-палками Шули берет нож и вилку, отрезает ломтики на один укус и ласково кормит своего голодного отца, похожего на птицу. А отец, чувствуя, что насыщается, орудует выпрямленными руками, чтобы накормить своего бескорыстного сына.

О, как окупились отцовские уроки, думает Шули. И — о, какое счастье для отца, который не дожил до возвращения рава Шули в лоно религии. Какой это, должно быть, подарок — видеть перед собой сына, бородатого, и с покрытой головой, и с отпечатком ремешков тфилин, все еще заметном на вытянутой руке Шули. Шули ощущает исходящее от отца тепло как физический жар.

Глубочайшее облегчение охватывает Шули. Его отец, тоже умиротворенный, пятится от стола: он наелся досыта, его живот заметно раздут. Шули встает на цыпочки и прислоняется к столу. А затем наклоняется вперед, слегка касаясь животом тарелок, чтобы расстегнуть верхнюю пуговицу на брюках отца — после обильной трапезы тот всегда ее расстегивал.

Шули смотрит, как вздымается грудь отца — теперь ему легче дышать воздухом иного мира. Долго ли отец будет сыт? — задумывается Шули. Долго ли они оба будут счастливы до безумия так, как счастливы в эту минуту? И тут кое о чем вспоминает — наверно, об этом надо сказать отцу, чтобы сохранить чистоту объединяющего их сейчас чувства.

Шули задумчиво щурится: а если его умерший и все же не мертвый отец перестанет гордиться им, узнав про кадиш? Узнав о возможности, которую Шули упустил сдуру? Поняв, что через неделю после кончины был брошен на произвол судьбы?

Шули не знает толком, отчего — то ли при виде беспокойства на его лице, то ли от нового приступа голода — отец снова издает «у-ух». Кричит вновь и вновь, срываясь на чудовищный визг. Брюки уже спадают, и отец ковыляет к столу, разинув рот, словно птенец.

Шули хочется лишь одного — прекратить этот крик. Он знает, что уши себе заткнуть не может, а потому хватает нож, который ему только снится, и вилку, которая ему только снится. Спешит отрезать ломтик, накормить отца, заткнуть этот рот. И тут рав Шули обнаруживает — какая ужасная неожиданность! — что новые руки перестали его слушаться.

Они молотят воздух и бьют куда попало, сшибая тарелки на пол, переворачивая вазы с фруктами, шинкуя воздух.

И — вполне естественный для такой ситуации поступок, особенно когда ты еще не привык к отсутствию локтей — рав Шули инстинктивно делает шаг вперед, чтобы поправить хоть несколько перевернутых его руками тарелок, перехватить в воздухе хоть горсточку превосходной еды, которая сыплется на пол.

Но с такими-то руками — недвижно вытянутыми, неподвластными его воле — он промахивается мимо стола, его сон оборачивается кошмаром. Он видит себя со стороны — видит себя, беспомощно наблюдающего за тем, как его руки замахиваются, рубят и режут на кусочки его доброго, добрейшего отца, а тот изумленно выпучивает глаза. Под его ударами отец еще больше уподобляется птице: мечется высунутый язык, писк становится громче, изрезанная рубашка — ни дать ни взять перья. Под рубашкой, вдоль рваных ран, выступают бусинки крови.

Утром рав Шули моет лицо и руки, все еще не оправившись от потрясения, вызванного недолгим сном. Сгибает локти, радуясь их подвижности. Затем надевает тфилин и молится, а из головы не выходит сновидение, назойливая картина: испуганные глаза отца, разинутый рот и тот страшный, похожий на копье язык.

Будь он сейчас дома, он — если бы при пробуждении и не позабыл сон начисто — внушил бы себе, что это ничего не значит; самое большее, в разговоре с Мири нервно пошутил бы насчет своего беспощадного подсознания. Но Шули отлично знает, где сейчас находится. А для тех, кто видит сны в Святом Городе Бога, подобные видения и раньше имели глубокий смысл.

Одевшись и намазав солнцезащитным кремом то немногое, что не защищает борода, Шули направляется прямо в Нахлаот. Минует поворот под арку, доходит до следующего, пока не исследованного поворота. Обнаруживает вторую арку, ведущую к дальней лестнице — к той, что ближе к дверям ешивы.

Когда он оказывается в переулке, с другого конца ему машет та женщина в платке. Шули машет в ответ. Женщина машет снова, напористее, подзывая.

Она снова хлопочет у сушилок. Сегодня на них не пергаментная бумага с баклажанами, а противни с жареными подсолнечными семечками: кожура поблескивает, когда женщина раскладывает их тонким слоем.

— Это то самое место, которое вы искали? — спрашивает она у Шули по-английски.

Да, отвечает он, то самое.

— Там хорошие мальчики. Такие вежливые.

— Они ходят в ваш ресторан? — Задавая этот вопрос, Шули чувствует себя весьма смекалистым — ведь женщина не упоминала о своем роде занятий.

— Лоток на рынке. Не ресторан. Я готовлю только навынос.

— Значит, семечки продаются?

В животе у Шули бурчит — отчетливо, громко. Даже не оттого, что завтрак он пропустил: он дико голоден после сна с кровавым пиром.

Выудив из внутреннего кармана бумажника сложенную в несколько раз купюру — двадцать шекелей одной бумажкой, — Шули дает ее женщине. Та с хохотом возвращает ее.

— Что смешного? — спрашивает рав Шули на иврите, несколько уязвленный.

Его иврит смешит ее даже пуще, и рав Шули видит все ее вставные зубы. Он повторяет вопрос по-английски.

— Не знаю, откуда вы ее взяли, — говорит она. — Но такие двадцатки давно уже не принимают. На них теперь ничего не купишь.

— Осталась с моей последней поездки в Иерусалим.

— И вы столько лет носили ее в бумажнике, не вынимали? Как подросток с презервативом?

Шули краснеет. И понимает: ей, верно, кажется, что покраснел он от ее фривольной фразы. А на самом деле — из-за причины, по которой он хранит купюру. Его вновь обжигает напоминание обо всем, что он отверг, а теперь лелеет. В прежние времена, когда он вел жизнь Ларри, он расхохотался еще громче, чем эта женщина, когда отец умолял его хотя бы подготовиться к концу времен. Старик боялся, что Ларри где-нибудь застрянет — застрянет один. Он рассказывал о цадиким, живших среди них, о соседях Ларри по Бруклину, которые тихо ждали возвращения Мессии, — о евреях, которые в буквальном смысле уложили чемоданы и держали их под рукой, чтобы, когда Машиах позовет, не потерять ни секунды и последовать за ним домой, в Израиль.

Шули — а теперь он и сам ждет призыва рассеянных — представлялось, что чемодан — это уж слишком. Но его восхищала стоящая за этим убежденность. И, уезжая в прошлый раз из Израиля, он припас двадцатку — заначил на всякий случай до дня, когда Машиах перенесет евреев всего мира обратно на Святую Землю. Рассудил: не помешает, когда он туда прибудет, иметь при себе деньги на стакан чего-нибудь прохладительного или порцию фалафеля.

Женщина с семечками велит ему обождать. Ныряет в калитку в высокой стене, обитую железом. Калитка остается приоткрытой. В щель Шули замечает, что у этой женщины дверь цвета небесной лазури.

Женщина возвращается с пакетиком из вощеной бумаги, накладывает туда семечки для Шули.

Он убирает двадцатишекелевую купюру на прежнее место, достает из заднего кармана конверт с долларами, который Мири вручила ему перед отъездом.

Женщина, уже без смеха, велит ему спрятать деньги.

— Ничего не надо, — говорит она и отдает ему семечки, все еще горячие.

— Не могу, — говорит Шули. — Это ваша парнаса[83]. Чтобы вы брали у постороннего. Наверно, у вас своя семья и ее нужно кормить.

— Паломник вроде вас — с этой несчастной, ничего не стоящей бумажкой, которую хранит сто лет? Такие не каждый день проходят мимо моих дверей.

XX

Собравшись с духом, Шули следует за равом Кацем через боковую дверь на узкую полоску земли между ешивой и огораживающей квартал стеной — рош ешива ходит туда курить.

Прежде чем Шули успевает почувствовать неловкость, Кац вытряхивает из пачки еще одну сигарету, и Шули ее берет. Кац подносит зажигалку, щелкает колесиком.

Шули наклоняется к огню.

— Спасибо, — благодарит на иврите. — За сигарету и за гостеприимство. Вы так любезно приняли меня в свой круг.

— А почему нет? В расходы вы нас не вводите, а ваша ученость поднимает нашу на новый уровень.

— Не все так гостеприимны. Кто, придя в шул в каком-нибудь большом городе, не замечал, что все осматривают его с головы до пят?

— Со мной такого не бывало, — говорит Кац. — Скорее даже наоборот. Но я рад, что мы не такие. Особенно когда гость может нам столько дать. Вчера я понаблюдал за вами. Вы, должно быть, сами ребе у вас в Штатах.

— Да, я ребе, — говорит рав Шули. — Но у вашего Гилада прирожденный талант. Умнейший мальчик.

— Вся группа на редкость сильная. — Кац умолкает, чтобы шмыгнуть носом, а потом чихнуть. Поднимает на собеседника слезящиеся глаза — Напомните еще раз: как вы нас нашли?

— Один друг… Вообще-то это друг по вашему сайту.

— Нашему сайту? — переспрашивает Кац и теперь уже мерит Шули тем самым пристальным взглядом, о котором только что упомянул Шули.

Шули вначале кивает, а затем качает головой, пытаясь угадать по лицу Каца, как лучше ответить.

Раввин невольно подсказывает:

— Чего-чего, а сайта у нас, слава Богу, нет. И он нам не нужен.

— Если упоминать о нем невежливо, — говорит Шули. — Если он приватный…

— Приватный сайт? — Теперь Кац смотрит скорее недоуменно, чем подозрительно. — Давайте лучше перейдем на английский: тогда вместо того, чтобы я не понимал вас, вы будете иметь удовольствие не понимать меня. — Кац воздевает руки, показывая Шули свои ладони, и начинает с чистого листа. — Попробуем еще раз. Вы говорите, что это интернет привел вас к нам?

И что Шули остается, кроме как пуститься в объяснения?

Он держит сигарету на отлете, прежде чем сделать глубокий вдох так, чтобы не глотать дым. И говорит:

— Есть один сайт. Он для евреев, которым необходимо прочесть кадиш по близкому человеку, но не хочется брать на себя такую ответственность. Через этот сервис они нанимают кого-нибудь. Они могут нанять студента, чтобы он читал молитвы.

Глядя в лицо Каца, Шули сомневается, понимает ли рош ешива английский язык. Потом догадывается, что Кацу трудно понять саму концепцию.

— Каким мамзером[84] надо быть, чтобы уворачиваться от такой обязанности? Каким псом надо быть, чтобы так поступать с умершими?

— Ну-у, это далеко не идеально, — говорит Шули. — Но мы можем признать: тот, кто так делает, — он по крайней мере не бросает близкого человека. Он выполняет свой долг! Подыскать кого-то другого, шалиаха мицва — а это совершенно кошерно, — намного лучше, чем альтернатива.

— Лучше? — говорит Кац. Шули ничего не отвечает, и Кац указывает на него сигаретой, зажатой между двумя пальцами. — Те, кто ничего не делает, воистину невежды. Или им все равно. Или их сердца ожесточил Бог, как Он сделал с Паро[85]. Легко понять, что их ограниченность может быть оправданием их вины. Но тот, кто договаривается о такой мешугенэ[86] вещи, — значит, он знает, как она важна, да? Значит, он понимает, что ему положено делать, и все же пытается выскользнуть, уползти из-под этой ноши, как змея. Сделать так — хуже, чем ничего не сделать. По мне, те, кто готов это делать, гнуснее даже тех, кто бросил бы тело без погребения, на корм диким зверям.

— Не может быть, чтобы вы так думали, — говорит Шули, и с него градом льет пот: такую боль причинил этот упрек. Как ни ужасно было бы услышать прямое обвинение, оно жалит в десять раз сильнее, когда обрушивается в абстрактной, теоретической форме, как приговор мудреца. — В конечном итоге, — говорит Шули, — для души усопшего все равно лучше, если хоть кто-нибудь — кто угодно — прочтет кадиш.

Кац морщит нос. Он категорически не согласен.

— Тогда почему мы говорим «Благословен Истинный Судья»[87], если к умершим не проявят справедливость? Душу судят по делам, совершенным при жизни.

— Давайте не будем это трогать. Забудьте о душе…

— Забыть о душе? А что же останется?

— В данном случае, — говорит Шули, — я вот что говорю: если мы отнесемся более сурово — словно судьи, земные судьи — к тому, кто что-то предпринимает, ищет решение, кто пытается, как может, устроить, чтобы было сделано что-то хорошее… Я спрашиваю: разве вы не можете найти в этом нечто прекрасное?

Кац показывает на дом, стоящий перед ешивой.

— Представьте понарошку, что этот дом горит. Скажем так, я швыряю сигарету на землю, и здание загорается, когда мы уходим. Представьте понарошку, что дом целиком из дерева, не из камня и известки. Представьте, что он горит быстро и внутри — не приведи Бог — есть люди: это души. — Он делает паузу, проверяя, поспевает ли Шули за ходом его мысли. — Теперь мы ставим перед домом двух прохожих. Один ничего не делает, смотрит, от него нет пользы, он хватается руками за голову, глаза широко раскрыты — оцепенел в растерянности. Другой, понимая, как все серьезно, зная, что надо что-то делать, подходит и плюет один раз в огонь, а потом уходит. Кто из них, по-вашему, лучше? Тот, кто ничего не делает, или тот, кто знает, какая большая опасность, и помогает мизерно, как скряга?

Как это жестоко, необоснованно жестоко. Непомерно.

— Скряга? — повторяет Шули, почти срываясь на крик. — Это же несправедливо!

— Скряга есть скряга! Почему нет? — говорит рав Кац, ничуть не смягчившись. — Очень хорошее слово.

Шули — у него голова идет кругом от обиды — вспоминает: о да… Рав Кац, если он всем этим руководит, если он руководит тем сайтом, — разве не постарался бы он сбить кого-нибудь вроде Шули со следа? Может, он так говорит нарочно?

А может, уже приходили другие, те, кто хотел отменить киньян или принести подарок и сказать «спасибо». Должно быть, очень многим хочется встретиться с человеком, сыгравшим столь необычную роль в их жизни? Ну разумеется, почему ему это не пришло в голову еще в Бруклине, когда он сидел с Гавриэлем, этим славным мальчиком? Сколько таких же писем, как письма Шули, Кац получает ежедневно?

Кац молча выкуривает еще одну сигарету. Шули чует: после их разгоряченного спора раввин хочет заново понять, что за человек перед ним.

— Шауль, — говорит он, — вы на самом деле думаете, что у нас есть такой сайт? Что мы берем деньги за такое от демонов, которые готовы за это платить?

— Я так сказал? — говорит Шули. И чувствует, что дверь, которую он приоткрыл, захлопывается перед его носом.

— Сайт. Вы так сказали. Что у нас есть сайт.

— Нет, нет, не говорил. Тогда я еще разговаривал с вами на иврите. Неправильно поняли. Я пытался рассказать вам про одного друга, про друга, который создает сайты…

— Вы так не говорили. Ничего подобного.

— Стопроцентно, я хотел сказать это! Я пытался объяснить вам про одного соседа, с которым я читал кадиш, когда мы оба потеряли отцов…

Искреннее недоумение на лице Каца вызывает у Шули тревогу: вдруг он действительно пришел не в ту ешиву, которую искал, пусть и в том же квартале. Мысли путаются, и Шули обнаруживает, что язык у него заплетается.

— Вы хорошо себя чувствуете? — спрашивает Кац. — У вас все в порядке?

— Да, да, — еле-еле улыбается Шули. — Наверно, это от смены часовых поясов. Словно спишь на ходу. А еще сигарета. Я очень-очень давно не курил. В Америке создают намного больше помех для курения.

— И правильно делают, — говорит Кац. — Травить свое тело ядом — грех. Знаю-знаю, мне самому надо бы отважнее бороться с собой.

Он смотрит себе под ноги и втаптывает в землю окурок, который раньше отшвырнул.

— Насчет моего друга, — говорит Шули, — друга по сайту. Когда он жил в Израиле, он учился здесь, в вашем бейт мидраше. Наверно, пятнадцать лет назад. Даже двадцать! Довольно давно.

— Тогда вам повезло, — говорит Кац. — Знаете, сколько лет я здесь? С тех пор как был в их возрасте. — Он показывает жестом на студентов в здании. — Я здесь вырос. Сначала пришел учиться, а потом вернулся учить.

— Как и я! — говорит Шули с невероятным облегчением. Счастье — найти нечто общее. — Я тоже раввин в ешиве, которую посещал в детстве. Велика ли вероятность, а?

— Этот бывший студент. Ваш друг, — говорит Кац. — Как его зовут? Если он сейчас не тысячелетний старик, я наверняка знаком с ним лично.

Шули не видит другого способа разыграть эту карту. И произносит имя вслух:

— Хеми.

Раввин спокойно и пристально смотрит в пространство, словно мысленно проводя перепись знакомых.

— Хеми? — спрашивает раввин. — Кто-то по имени Хеми здесь учился?

— Да, точно. Определенно учился и определенно здесь.

— У нас училась, пожалуй, сотня Йось и вдвое больше Моше. Но при мне, сколько я здесь работаю, — нет, ни одного Хеми не могу припомнить. — Раввин, похоже, еще на минутку возвращается к мысленному перечню. — Был один французский мальчик, который приезжал к нам и на Шана Алеф, и на Шана Бет[88]. Баал тшува[89]. Этот мальчик — он был Реми, не Хеми. И в любом случае, когда он уезжал после второго года учебы, он давно уже называл себя Барух. Но я уверен: когда он приехал, его звали Реми.

— Нет, имя было такое, как выговариваю я, — говорит Шули. — Я знаю, его звали Хеми, это совершенно точно.

Шули стоит под взглядом раввина: открытый, беззащитный. Складывает ладони, простирает руки.

— Может, все-таки попробуете еще раз? — спрашивает Шули с нескрываемой мольбой. — Будьте так добры, подумайте хорошенько!

XXI

Догадка накатывается на Шули сокрушительной волной, ноги подкашиваются. Он чуть не говорит раву Кацу «Что я натворил!», но осекается, снова бормочет: «Смена часовых поясов…» — и торопливо уходит мимо жилой хибарки, за ворота. Такой безысходности он не ощущал с тех пор, как сбежал со свадьбы в Ройял-Хиллс.

Шули знает: ни в этом переулке, ни на параллельной улице, куда выходит верхняя площадка лестницы, нет никаких тайных ешив. Знает: Кац не скрывает существование kaddish.com из скромности, тут другой случай. Факты есть факты. Шули отыскал ешиву, которую искал, но нет ни команды студентов, которые молились бы по найму, ни миньяна для скорбящих в каком-то тайном месте. Ничего даже похожего на то, ради чего он прилетел с другого континента.

И все же Шули верит — со всей истовостью, с какой вообще способен верить, — что kaddish.com где-то под боком. И делает ставку на то, что озорник Гавриэль, рисуя карту от руки, поставил крестик где надо.

И мысль о том, что иные места находятся прямо перед глазами, скрытые от нашего зрения, развеивает последние надежды Шули. Разве все люди на свете, в эту самую минуту, не осведомлены о том, где дожидается своего времени Сад Эдема? Разве его местонахождение не указано в Библии со всей скрупулезностью — так же скрупулезно, как ешива на карте у Гавриэля? Разве Шули не может взять и съездить к рекам, вытекающим из Эдема, — на берега могучих Тигра и Евфрата, указанных на Google Maps под теми же именами, которые дал им Бог?

Но если Бог не намерен позволять, чтобы кто-то из Его слуг успешно добился своего — если kaddish.com представляет собой персональный Эдем для Шули, земной рай, откуда Шули, опорочившего себя, спровадили совершенно справедливо, — то этот рай, совсем как другой Эдем, будет прятаться от него на самом видном месте.

Он знает, что следовало бы вернуться в отель, забрать паспорт и одолженный у Навы рюкзак и безотлагательно улететь домой. Он мог бы сделать ставку на милосердие Давидоффа и уже сегодня снова войти в класс. Шули мог бы выложить всю правду, без утайки поведать о своих оплошностях — давнишних и новых. Кто не посочувствовал бы ему, оказавшемуся в такой беде?

Шули взбирается по дальней лестнице и идет по улице дальше, в гору, к отелю. Когда он добирается до самой высокой точки мидрахова[90] и следит украдкой за всеми этими счастливыми людьми, деловито спешащими по вымощенной булыжником улице, когда ветер приносит смех старшеклассников, шатающихся туда-сюда, и восхищенные возгласы туристов, открывающих для себя то, что до них открывали невесть сколько раз, Шули думает, что ему тоже было бы полезно исчезнуть, ненадолго сделаться невидимкой среди этой публики.

Шули пока еще ни на минуту не давал себе передышки от своей миссии. А атмосфера района вмиг улучшает настроение. Ощутив голод, он идет в кошерную пиццерию — само по себе приключение. Усаживается на террасе, ест пиццу, выпивает галлон кока-колы.

Смотрит, как снуют вокруг все остальные, с лопающимися по швам пластиковыми пакетами, заполненными иерусалимскими свечами[91] для доморощенных эзотериков, футболками «Не волнуйся, Америка, Израиль прикроет тебя со спины», шоколадными батончиками с ивритскими названиями. Замечает совсем маленького пишера: тот бежит и тащит спиральный шофар с себя ростом. Шули вспоминает про подарки жене и детям. Если он возвращается без единственного, за чем ездил, надо хоть подарки привезти.

Шули забредает в магазин, где в витрине целая гора ермолок — но ни одной настолько большого диаметра, чтобы годилась искренне богобоязненному человеку. Роется в товарах, берет в руки то хамсу, то талисманы из синего стекла, крутит в руках каменные мезузы и дрейдлы, армянскую керамику, бутылочки с цветным песком.

Уже собираясь сделать еще круг по магазину, вдруг слышит свое имя: не «Шауль», а «рав Шули». Перед ним собственной персоной — вот только что подумал о той свадьбе! — Дафна Вайдер, мать невесты.

— Куда ни пойду — везде встречаю кого-нибудь из вашей семьи, — говорит она. — Мири я видела в день хупы. А теперь — здесь и вдруг вы? Б’отот у’бмофтим[92], — говорит она, подмигнув. И, посерьезнев, добавляет: — Это не отпуск — каникулы пока не начались. Кто же в лавке остался? Наверно, дети совсем отбились от рук.

— Я приехал учиться, на неделю. Что-то вроде творческого отпуска, — говорит Шули. Получается вполне естественно. — А вы? — спрашивает Шули, и на душе у него становится легко.

— Здесь наши молодожены. А мы с Зевом увязались за ними. У нас квартира в Рехавии, а мы в ней бываем слишком редко.

— Самой себя пригласить к дочке в ее медовый месяц — впечатляюще даже для еврейской мамы.

— Это не так ужасно, как кажется, уверяю вас. Таль идет в колель, и мы приехали проверить, как они тут, — на месяц, может, на два, пока они обживаются.

— Что ж, не забывайте, что счастливой паре требуется иногда от вас отдохнуть.

— Правда-правда, они часто бывают наедине, не на что жаловаться. И, — она снова подмигивает, — вы уж тоже не обходитесь со мной как мамочка.

Дафна уходит, так ничего и не купив. Шули смотрит ей вслед, пока она не растворяется в толпе.

Так живут очень многие из их общины: то и дело катаются в Израиль, словно это проще простого, словно можно въехать в туннель Линкольна[93] и обнаружить на том конце Иерусалим. Для Шули вероятность случайно повстречать кого-нибудь из Ройял-Хиллс куда выше на улице Бен-Йегуда, чем на прогулке по Мэдисон-авеню в родном городе.

И все же — какова была вероятность встретить Дафну сразу после того, как он на подгибающихся ногах вышел из ешивы, вспоминая не что иное, как свадьбу ее дочери? Нет, тут скорее веление судьбы, чем случайность. Вдобавок он знает: важно не то, что он повстречал Дафну, а то, какие слова она из него выжала.

Шули соврал ей. Но то, как эти слова слетели с языка, как непринужденно он выговорил их, заставило Шули призадуматься. Обязательно ли этим словам быть враньем? Разве он здесь не в творческом отпуске, которым может распорядиться по своему усмотрению? Разве Давидофф не спровадил его передохнуть, разве Мири не одобрила поездку, разве Шули, едва приехав в Израиль, не принялся учиться с рвением — с каваной — от зари до зари? А следовательно, почему бы… — вот-вот! — почему бы не посвятить учебе еще денек лешем А-Шем?[94] Он не чета родителям своих учеников, состоятельным соседям с квартирами в Тель-Авиве и Нетании, с бонусными милями, начисленными за многократные перелеты. Часто ли он здесь оказывается? Разве не четкое послание получил он через Дафну?

Б’отот у’бмофтим, как сказала она сама. Со знамениями и с чудесами. Как если бы она — ангел, присланный отыскать Шули на дне отчаяния, извлечь правду, сокрытую в скорлупе его лжи. Дафну Вайдер направили сюда в качестве Божьего посланника, чтобы подставить плечо Шули, который едва держится на ногах.

Шули вытаскивает свой конверт с долларами. Держит купюры веером, высчитывая, сколько придется заплатить в отеле и насколько он близок к тому, чтобы обременить семью долгами.

Дверь ешивы никогда не запирают. И наутро, на заре, Шули сидит и ждет, заняв свое место за столом. Талес и тфилин он прихватил с собой, чтобы в доме учения присоединиться к миньяну. Сегодня четверг, день чтения Торы, и ему хочется ее послушать.

Когда приходят другие, Шули рад стоять рядом с Гиладом во время шахарит[95]. Держа в голове мысленный образ Гилада, молится за напарника по учебе, такого мудрого юношу. Молится за свою семью, за ее доброе здоровье, безопасность и благополучие. Молится о том, чтобы Мири не перестала его поддерживать, и о том, чтобы она хоть отчасти поняла причины его поступка.

Размышляя о своих прелестных детях, он произносит молитву за горемычного Гавриэля. Пусть мальчик будет счастлив, пусть мальчик чувствует, что его любят. На что он надеется — не формулируя надежду, не облекая ее в слова, — так это на то, что ребенок не закончит подобно Шули, у которого половина жизни растрачена впустую, а вторая половина теперь уходит на попытки восполнить упущенное. Затем Шули молится за остальных студентов, стоящих по обе стороны от него. За этих близоруких, усердных юнцов, из которых в будущем получатся ученые мужи. Каждая секунда среди них ему в радость. Шули добавляет еще одну молитву — за сестру Дину в Мемфисе, и за свою мать и ее безмозглого муженька в Пало-Альто, и за своего отца на небесах. Молится за трудолюбивую женщину, которая готовит еду в переулке: Шули представляется, что она вечно утирает лоб. И, конечно же, он молится за Хеми, мечтая, чтобы тот каким-то чудом поскорее нашелся.

И — так уж обстоит дело — когда перед его глазами мелькает образ той порнографической женщины, Шули пристыженно молится и за то, чтобы у нее все было хорошо.

Парохет[96] перед ковчегом отодвигают, двери распахивают. Все в зале вытягиваются в струнку. Внутри — Тора, завернутая в привычный красный чехол: навершия увенчаны серебряными колокольчиками, а посередине чехла серебряный щиток.

Один из мальчиков шепчет Шули на ухо — спрашивает, как звали его отца. Шули вызовут к Торе, чтобы произнести одно из благословений. Такую почесть оказывают гостям. Но Шули тешится мыслью, что тем самым они отмечают и рвение, с которым он относится к учебе, и новообретенное чистосердечие, с которым он сегодня пришел в ешиву.

Рава Шули вызывают на последней алии[97].

Он произносит благословения перед чтением Торы и после чтения Торы, а потом отходит в сторону, когда развернутый свиток приподнимают, выставляя на обозрение; когда свиток сворачивают и перевязывают, и на вечно воздетые, негнущиеся деревянные руки Торы — до чего похоже на его сон! — набрасывают ее одежды.

Когда на нее, разглаживая, натягивают бархатный наряд, за миг до того, как спереди снова подвешивают серебряный щиток, рав Шули видит посвящение, вышитое на ткани. Тора — дар семьи Давида-Йерахмиэля Лейбовича.

Вначале это ему ничего не говорит. А затем он вчитывается во второе имя.

Что, если этот щедрый Лейбович захотел утаить, кто он такой? Что если, оказывая услуги некому сайту, этот человек назвался не своей фамилией и не первым именем, не Дувидом или Дувеле, не Йерахмиелем или Йури, а взял вторую часть своего второго имени? Что, если в давние времена он подписывался «Хеми», не порывая со своим подлинным «я», но слегка от него отстраняясь?

Объяснение притянуто за уши, признает Шули. Впрочем, не совсем притянуто, раз уж Шули верит без тени сомнения, что именно здесь стоит компьютер сайта kaddish.com.

Чем больше он вдумывается, тем логичнее все выглядит. Вот доказательство, что вера наделена неподдельной силой! Сколько минут назад — он и не заметил, как пролетели, — он помолился о том, чтобы Хеми нашелся?

Шули задается вопросом: было ли часом раньше имя на этой Торе тем же именем, которое он только что прочел? Возможно, благодаря его горячему желанию и мольбам даже буквы были отделены от ткани и переставлены в новом порядке святыми пальцами вытянутой руки. Как подумаешь, дрожь пробирает.

XXII

Все утро Шули потерян для учебы: бредит своей гипотезой, сулящей потенциальное продвижение к цели. В обеденный перерыв он приглашает Гилада перекусить в каком-нибудь ресторане на рынке Махане Йегуда — Шули угощает!

Гилад идет впереди, петляя и сворачивая, проулками и закоулками; Шули следует за ним по пятам. Когда они переходят улицу Агриппы, Шули нагоняет Гилада и спрашивает, знает ли тот женщину, которая вечно готовит еду в переулке у ешивы, — знает ли он, где ее лоток, и достаточно ли кошерна ее стряпня?

На оба вопроса Гилад отвечает «да».

Женщина приветствует Шули, словно старого друга.

— Значит, семечки понравились! — говорит она.

— Понравились, — говорит Шули. И, рассматривая все, что она выложила на продажу, они берут малауах[98] навынос, с матбухой[99] и баклажанами, а также с разными другими начинками, которых они не заказывали специально.

Шули расплачивается с женщиной, и они с Гиладом едят на ходу. Пьют ледяную газировку, а потом идут в «Марципан», лучшую пекарню на всем рынке. Шули хочет купить несколько килограммов ругелах и принести остальным в ешиву — это будет по-товарищески.

Пока печенье укладывают в коробку, Шули, усердно изображая невозмутимость, сгорая от желания все выспросить у Гилада досконально, говорит:

— А вот посвящение на этой Торе — я заметил, она от мара[100] Лейбовича?

— Вы знаете Дуду?

— Дуду? — говорит Шули, и его уверенность ослабевает.

— Он сердится, если обратиться к нему «господин» или «ребе». Не любит, когда перед ним расшаркиваются. Он даже не хотел, чтобы на чехле было вышито его имя. Мы купили чехол сами. Все скинулись, и рав Кац тоже. За такой большой подарок человека следует отблагодарить.

— Совершенно согласен, — говорит Шули. — А что, Дуду вам и другие подарки делает?

— Он наш главный спонсор. Кое-что мы получаем от государства, а Дуду оплачивает практически все остальное. Рав Кац всегда говорит: без него мы учились бы в потемках.

— Нынче даже аскетом быть очень недешево.

— И не только важные вещи — Тору и новые книги, когда они нужны. Он еще и делает как вы, когда заходит.

— Как я?

— Приносит сладкое. И всегда устраивает большой обед. Потом учится вместе с нами и говорит нам, какая это для него честь.

— И он никогда ни о чем не просит взамен? Не просит, чтобы вы, допустим, прочли мишебейрах[101] ради его приболевшего двоюродного брата, или посвятили свою учебу чьей-то памяти, или, может, читали бы определенные молитвы?

— Какие молитвы мы могли бы читать? — спрашивает Гилад.

— Типа кадиша. Он никогда не просит, хоть когда-нибудь, чтобы вы читали кадиш?

— Но никто же не умер?

— Ну разумеется, — говорит Шули, и в груди у него холодеет. — Я подумал: человек хоть и бескорыстный, но, может, просит что-нибудь читать.

— Никогда. Он всегда четко говорит, что взамен ему ничего не нужно. Кроме фотографий для его жены и детей — в остальном он нас даже ничем не отвлекает.

Фотографии! Как стремительно все переменилось! Шули готов прослезиться.

— Он вас фотографирует?

— На занятиях. Но фото — это не для него самого. Ему нравится показывать своей семье, на что идут их деньги.

— Какой благодетель! Какой альтруист! — говорит Шули, возблагодаряя небеса, мысленно произнося «Барух А-Шем» и «Всем радостям радость». Хватает коробки с ругелах и возвращается в ешиву практически вприпрыжку, с превеликим упоением размышляя над загадкой. Тот, кто приходит сделать несколько фото для своей семьи взамен на несколько купюр, опущенных в ящик для цедаки[102], вполне может заодно быть тем, кто добывает новые снимки для сайта с рекламой мистических услуг.

И все же это не приближает Шули к ответу на главную загадку. Где те студенты, которые действительно читают кадиш? Где та фабрика молитв, где мальчики поминают назначенных им усопших?

Когда они спускаются по лестнице к ешиве, Шули спрашивает, когда этот господин Лейбович наносит визиты.

— Иногда раз в месяц. Иногда раз в два месяца. По-всякому.

— Раз в два месяца? — Шули бледнеет.

Гилад, всегда старающийся чем-то порадовать собеседника, читает на лице Шули нескрываемое отчаяние.

— Иногда чаще. Бывает, в одном месяце заходит два раза, даже чаще.

Шули кривит губы.

— Да, это правда! — говорит Гилад. — Такие волны визитов. По крайней мере, с тех пор как я здесь учусь.

— А когда вы видели его последний раз?

— Я не запоминаю. Две недели назад. Три или четыре. Не могу точно сказать.

Уже в первом часу ночи Шули звонит домой, выбрав время, когда всю семью можно застать дома. У детей голоса радостные. Нава интересуется, ходит ли он все время с ее рюкзаком, а Хаим выясняет, сел ли уже папа в самолет, а сестра — так уж у сестер водится — говорит Хаиму, что он дурак, если думает, что папа звонит им прямо в небе.

Потом трубку берет Мири. И выслушивает новости. И что рассчитывает услышать Шули в ответ на известие, что он остается здесь на неделю, или на две недели, или на два месяца — подождет, пока появится Лейбович?

Шули напоминает ей, что сводчатый потолок может оказаться тем самым сводчатым потолком с фотографии, а пятно света, озаряющее стол, — тем самым пятном света. Говорит, что компьютеры действуют математически и не ошибаются — вот до какой степени точна нарисованная Гавриэлем карта.

Мири говорит:

— В понедельник ты должен вести уроки.

— Разве это имело бы смысл? — говорит он. — Никто не должен учить детей, если он не в ладах со своей душой. Что проку возвращаться в таком состоянии?

— Шули, ты серьезно спрашиваешь? Прок в том, что тебя не уволят. И рядом с твоими детьми будет отец, и рядом с твоей женой в постели будет муж.

— Все это будет иметь смысл, только если я вернусь не с пустотой в душе. Что проку от оболочки мужа — внутри же ничего нет?

— В чем смысл? Скажи, в этом отеле с тех, у кого в душе пустота, и с тех, у кого душа полна, берут одинаково? Кто станет все оплачивать?

— С этим я тоже что-нибудь придумаю. Не бойся, мы не разоримся. Я свою семью не подведу.

— Шули, это не тебе решать. Это решать нам вместе.

И он знает, что в этом Мири права.

— Ты ведь понимаешь, что это для меня значит, — говорит он. — Завершить свою тшуву, наконец-то починить то, что я сам и разорвал?

— А ты понимаешь, что я имею право сердиться, хотя пока поддерживаю мужа?

— Да, — говорит Шули.

— Тогда не забывай мои слова перед отъездом. Если у тебя не получится — ну, значит, не получится. И все равно в этой жизни…

И Шули, который всегда был хорошим учеником, договаривает за нее:

— Прощать себя тоже позволительно.

Если нужно растянуть деньги на неопределенно долгий срок, гостиница окажется не по карману. Закончив телефонный разговор, Шули собирает вещи и задумывается, какие у него есть варианты на ближайший шабат. Можно пойти к Котель[103] и упросить, чтобы его кто-то приютил. Можно разыскать Вайдеров или открыться раву Кацу или Гиладу и поселиться у кого-нибудь из них. Но среди тех, кто предан Богу, в избранном Богом городе, слишком больно сознаться в нарушении обязательств, которое его сюда привело. Для Шули это было бы невыносимо.

На рассвете он с трещащим по швам рюкзаком спускается на первый этаж, сдает ключи. Зажав рюкзак между ног, отсчитывает купюры. К остальным своим грехам Шули добавляет кражу. Не зная, долго ли придется ночевать на улице, он прихватил из ванной полотенца, а заодно и мыло.

Сказал себе, что вернет полотенца перед тем как вылететь домой. Запланировал сполна возместить ущерб, когда либо разыщет Хеми, либо распишется в неудаче.

Дожидаясь, пока в ешиву придут рав Кац и остальные, Шули некоторое время штудирует законы, касающиеся права собственности и имущества.

А потом все утро изучает вместе с Гиладом Гемару. Когда они завершают свой недельный урок, мальчик желает ему хорошего шабата и уходит. Шули немедленно возвращается к законам о кражах, выясняя, насколько тяжкий проступок совершил.

Он усердно занимается, меж тем как последние студенты расходятся — остались только он да рав Кац, который теперь курит прямо в доме учения.

Раввин практически стоит над Шули, а тот делает вид, будто ничего не замечает. Кац, с сигаретой в зубах, разглаживает пальцами бороду, деля ее напополам, подкручивая кончики волос, — и нависает над Шули. Наконец Шули сдается и говорит:

— Ребе, хотите, я вам ее заплету в косички?

— А что, было бы неплохо. Новый имидж мне не помешает.

Теперь Шули включается в разговор: поднимает одну бровь, внимательно слушает Каца.

— Вам есть куда пойти на шабат? — вот что хочет знать рав Кац.

— Ах, вот в чем дело! — говорит Шули. — У меня все хорошо. Гостиница уютная. Я хотел до последнего побыть здесь, а потом забежать за продуктами. Столько всего нужно уяснить. — И Шули указывает рукой на книги, разложенные на столе.

— Вообще-то шук скоро закроется. Шабатняя сирена застанет вас врасплох, если помедлите.

— Можно мне сходить за продуктами, а потом вернуться? Мне так хочется закончить то, над чем я работаю.

— Приходите и уходите, когда вам удобно, — говорит рав Кац. — Надеюсь, я ясно дал понять, что мы вам всегда рады.

А затем, открыто разглядывая набитый до отказа рюкзак Шули, добавляет:

— Вы не у друзей остановились?

— У меня уютный отель, — говорит Шули и встает на ноги. — Но я последую вашему совету и немедленно схожу за халой.

Рав Шули отправляется на рынок и покупает сладкую халу и пакет булочек. Покупает свечи и бутылку вина. Покупает хумус и огромный пакет огурцов. Пиршество!

А потом сидит за столом, пока не включается та шабатняя сирена, застав его врасплох, как и предупреждал Кац. Шули зажигает свечи прямо на столе, вместо подсвечников — пара стеклянных стаканов для чая. Читает молитвы и благословляет вино, с неотвязной тоской по дому. Шули произносит моци[104] и съедает в качестве ужина весь хлеб. Потом опрометчиво начинает подъедать запас огурцов и сидит за столом, пока свечи не догорают, — опасается, как бы от них в оставленной на его попечение ешиве не случился пожар.

Потом Шули берет рюкзак, идет через ворота в переулок, взбирается по ближней лестнице. Наверху выходит, сам того не замечая, на середину мостовой, шагает по обезлюдевшей — обычно оживленной — улице. Спускается, никуда не сворачивая, в парк, примыкающий к кварталу.

Находит скамейку на отшибе, в отдалении от улицы. Надевает свой единственный свитер и достает из рюкзака полотенце взамен одеяла. Рав Шули укладывается, вместо подушки под головой — рюкзак: устроился лучше, чем Яаков на камне.

Ох, как же Шули привык всматриваться в потолок. Здесь, расположившись под открытым небом, в приятной прохладе иерусалимской ночи, Шули смотрит вверх и предается ночным размышлениям, которым ничто не препятствует. Крыши над ним нет, и его взгляд устремляется все дальше и дальше, вглубь звездного неба.

XXIII

Дни бегут, и Шули не остается глух к иронии ситуации. Если бы много лет назад он столь же усердно сидел в доме сестры, если бы он посвятил себя сидению шивы по отцу так же исступленно, как теперь дожидается появления Хеми, то теперь не попал бы в такой переплет.

Как усердствует Шули, чтобы оставаться здесь, и чем за это расплачивается его семья? Ночует он в парке. Умывается в уборной, куда ходят студенты: она пристроена к жилому дому, на задворках которого находится ешива. Обедает вместе с мальчиками, обходится без завтрака и ужина. Для Шули это испытание.

Подустав от ночевок на воздухе, Шули перебирается в класс: укладывается на полу, предположив, что его не только радушно встречают, но и уже считают за своего. Если его столь охотно принимают днем, так ли уж грешно оставаться под этим кровом на ночь? Одалживает у Гилада мобильник для кратких разговоров с Мири и почти все время тратит на уверения, что Хеми вот-вот объявится, непременно. Моральная поддержка со стороны Мири не то чтобы слабеет, но переходит в растущие опасения за его рассудок. Мири беспокоится за Шули и за благополучие всего семейства. С дочкой совсем другая история. Нава игнорирует отца, когда он просит ее к телефону, — в лучшем случае передает привет через Мири. Один лишь Хаим, судя по голосу, рад слышать Шули. Рассказывает отцу про свои приключения, ни разу не спрашивает: «А как там ты?» Шули со слезами на глазах слушает и, глянув на часы, неизбежно прерывает рассказ мальчика, ведь Гилад наотрез отказывается брать деньги за звонки.

Так проходит еще один шабат, и рав Шули старается, чтобы его поведение никого не настораживало. Держится все так же солидно, только ремень затягивает чуть туже.

Бодро отвечает всякий раз, когда рав Кац спрашивает, доволен ли он жильем, как там семья в Нью-Йорке. «Барух а-Шем», — говорит Шули. Или: «При нынешних технологиях мои — все равно что в соседнем доме».

Полагая, что его мировосприятие и линия поведения безупречны — не придерешься, Шули изумляется, когда однажды утром рав Кац приходит необычно рано, согнувшись под тяжестью потертого армейского вещмешка. Кладет его на стол и выходит в боковую дверь.

Раз эту вещь положили в комнате, где, кроме Шули, никого нет, значит, ему, видимо, следует заглянуть в мешок.

Расстегнув «молнию», Шули ахает вслух: богатство привалило! В вещмешке — свежевыстиранные белые рубашки, и свежевыстиранные белые носки, и чистое нижнее белье. На случай холодных ночей есть свитер. Есть подушка и одеяло. Тюбик зубной пасты. Кусок мыла.

Шули засовывает все обратно в вещмешок и перекладывает его на пол, себе под ноги.

Шули страшно благодарен за то, что теперь есть во что переодеться. На рассвете чувствует себя намного лучше, натягивая свежие носки и — об этом даже подумать неловко — чистое нижнее белье, которое раньше носил, верно, сам рав Кац.

Он даже прекрасно выспался: свитер греет, новая подушка — просто мехайа[105].

Застегивая жесткую, только что из прачечной, рубашку, старается в меру умения заправить ее в брюки так, чтобы лишняя ткань собралась складками на спине. На Шули одежда Каца болтается, как на вешалке.

Надев свой пиджак, Шули чувствует себя на миллион долларов. Немного отдохнул, немного посвежел и теперь горы готов свернуть. Как же Шули благодарен раву Кацу! Безмерно!

Учебный день Шули проходит плодотворно. Он почти не отрывается от книги, просиживает до самого вечера, когда главная дверь вдруг распахивается и все оборачиваются. Входит незнакомец. Безбородый, в джинсах и рубашке-поло. Но из-под одежды свисают цицит, на голове — черная бархатная ермолка благопристойной величины.

Может быть, это он, думает Шули. Момент как по заказу: Шули полностью восстановил силы и выглядит не слишком неопрятно. Пришедший стоит, широко расставив ноги.

— Чем дольше мне придется возиться, — говорит он, — тем дольше вы просидите без еды.

После этих слов двое студентов вскакивают и выходят вслед за ним наружу.

— Это мистер Лейбович? — шепчет Шули Гиладу, искренне шокированный моложавой и современной внешностью посетителя.

— Он? — смеется Гилад. — Он работает на шуке, в одной стейкии. Но когда он появляется, значит, скоро следом придет Дуду.

Книги захлопываются, все убирают, центральные столы сервируют для грандиозного фуршета. Мужчина в рубашке-поло, оглядев студентов, сам подбирает себе третьего помощника.

Один стол — для мясных блюд, на другом — чарующее разнообразие салатов, на третьем возведена пирамида из хлеба.

Есть стол со сладостями и газировкой и пивом в бутылках, к которым мальчики припадают, словно умирающие от жажды.

Эта картина — ликующие прекрасные юноши пируют, насыщаясь пищей после насыщения Торой — кажется Шули наглядной иллюстрацией и к идеальной версии совета, который дал ему умирающий отец, и к кошмару про негнущиеся руки. Так — неотличимо от того, что он видит здесь и сейчас, — вполне может выглядеть Рай Земной. Смотреть, как они самозабвенно наслаждаются, — ничего чище и быть не может, думает рав Шули.

Шули смотрит на рава Каца. Да, на это уходит время, предназначенное для изучения Торы, вечерние занятия сорваны — но до чего похоже на награду тройной переменой! Шули понимает, что ребе, дозволяя это веселье, изменяет правилам ради высшего блага.

Тут-то в дверях и возникает некто малорослый, в широкополой, скрывающей лицо шляпе.

Кац бросается наперерез, протягивая руку для приветствия. Мальчики сбиваются в стайку за спиной своего ребе: сразу видно, появление этого гостя — для них важное событие. Самые уверенные в себе и самые охмелевшие даже похлопывают его по спине.

Гость в непримечательном черном костюме и непримечательных черных ботинках — не то чтобы идеально начищенных и не то чтобы изгвазданных, таких же как у всех в этом пыльном городе. Узкоплечий, но выглядит крепышом: такой человек может огорошить здоровяка, случись им подраться.

За этим наблюдением в лихорадочно возбужденном мозгу Шули следует сотня других, и все подводят к одному выводу: вот он, Лейбович. А Лейбович запросто может оказаться тем, кто ему нужен.

Кац велит всем замолчать и передает слово гостю: тот желает сказать несколько слов. Вначале он просит кружку пива для лехаима; подняв ее повыше, говорит: «Им эйн кемах, эйн Тора» — «Голодное брюхо к ученью глухо», — и вся ешива раскатисто хохочет. Шули, выйдя из транса, чувствует, что сильно проголодался.

Гилад, словно читая мысли Шули, подходит с полной тарелкой для американского друга. Подносит ее, широко улыбаясь, — вот ведь добрая душа.

Пока Шули уплетает за обе щеки, Гилад крутит свой пейс толщиной в паутинку.

— Это Дуду, — говорит он Шули. — Я же вам говорил, что он придет.

— Хеми, — говорит Шули, и его сердце поет. — Мой старый приятель Хеми объявился.

Часть четвертая

XXIV

Дуду отказывается вести благодарственную молитву в конце ужина. Даже слышать не желает, призывает удостоить этой чести какого-нибудь коэна[106].

Студенты декламируют «Биркат га-мазон», а потом снова разбиваются на пары для мишмара[107]. Пока они учатся, Шули снова и снова поглядывает украдкой на Лейбовича, беседующего в другом конце зала с Кацем. Так часто поглядывает, что Гилад, теряя терпение, снова и снова шлепает по столу ладонью, призывая сосредоточиться на тексте. Это продолжается, пока Лейбович не достает свой айфон: и тут-то Шули — у него голова кружится от восторга — окончательно захлопывает Гемару.

Лейбович включает обаяние: улыбается, смеется, щиплет студентов за щеки. Шули смотрит с замиранием сердца, как Лейбович приступает к фотосъемке. То портреты, то документальные фото. Студенты делают селфи с Дуду: все строят рожи, валяют дурака. А иногда, для некоторых кадров, студенты позируют, а Дуду дает им указания. «Вы двое, откиньтесь на спинки стульев, — говорит он. — А ты сделай серьезное лицо, сосредоточься на сугии[108], словно она тебе очень трудно дается».

Вечером студенты расходятся по домам, а Лейбович остается в ешиве, беседует с равом Кацем. Шули сидит за столом, читает, выжидает, пока представится случай, — ему хватило бы секунды с глазу на глаз. Когда Лейбович говорит раввину «доброй ночи» и выходит, Шули отодвигает стул.

Он уже в дверях, когда Кац говорит:

— Хороший был ужин, а?

Шули, взявшись за дверную ручку, отвечает:

— Хороший ужин, да.

— Хороший человек.

— Щедрый, — говорит Шули. И, открывая дверь, переступая порог, говорит: — Свежий воздух. — Вежливо приподнимает шляпу и спешит к воротам.

Шули выходит в переулок — а там пусто! Паника! Сердцебиение! Прошло не больше минуты, правда же? Как Лейбович успел уйти?

Под заборами, где, словно вода во впадинах, скапливается плотный мрак, ничто не шелохнется. По лестницам — ни по дальней, ни по ближней — никто не взбирается. Не слыхать отголоска шагов. Напрягая слух, Шули различает лишь звуки, которые в этот час доносятся всегда: далекий шум автомобилей да вопли и завывания бездомных кошек.

Заметив что-то краешком глаза, Шули разворачивается на пятках — и видит рубашку, мотающуюся на бельевой веревке. Даже предположить не может, куда подевался Лейбович.

Разве что — вот единственная догадка Шули — взбежал стремглав по ближней лестнице, перескакивая через ступеньки. Поэтому Шули проделывает то же самое, оскальзываясь на гладких каменных ступеньках.

Наверху, практически выпрыгнув из арки, Шули замирает на пустом тротуаре, прочесывает взглядом безлюдную улицу. Никто не сворачивает за угол, торопясь на холм, в сторону центра. Никто не бежит рысцой под горку в парк, где Шули недавно ночевал.

Шули бежит назад к лестнице, спускается бочком к площадке между пролетами, откуда, как и с такой же площадки на другой стороне, просматривается весь квартал. Смотрит вверх, на лестницу. Смотрит вниз, на переулок. Не мог же Лейбович — хоть Шули и опасается, что все-таки мог, — растаять в воздухе. Тут-то Шули и задумывается о ржавой железной двери, около которой остановился, — о двери, выходящей на эту промежуточную площадку. Дверь, как и бессчетные другие в квартале, скрывает нишу, куда жильцы убирают подальше от чужих глаз всякий хлам. Раньше Шули никогда к ней не приглядывался.

Вся покрыта вмятинами, замок с перекошенным цилиндром выпирает. Ниже замка, где обычно прикреплена дверная ручка, — только каплеобразная дыра. Единственное украшение — Звезда Давида под притолокой, крепко приваренная к железу.

Шули переводит взгляд со Звезды Давида обратно на замок, и — он готов хоть присягнуть — тут что-то успело измениться. Как будто выключили свет, который только что горел. Но, может, Шули не сразу разглядел, как темно за этой дырой-каплей? А если за дверью что-то попросторнее кладовки?

Шули опускается на колени, чтобы заглянуть в дыру. Не увидев ничего, кроме мрака, встает, отряхивает брюки и — что еще остается? — начинает стучаться в дверь. Сначала тихонько шлепает ладонью, растопырив пальцы, как недавно Гилад по столу, И чем дольше стучится, тем крепче уверенность, что это единственная дверь, подходящая для фокуса с исчезновением. Шули стучится энергичнее. Колотит в дверь настойчиво и исступленно, обоими кулаками сразу.

И не перестанет колотить, пока либо дверь не распахнется, либо Лейбович не объявится, вынырнув из мрака. Не перестанет колошматить, пока либо не обретет утешение, либо земля под его напором не треснет, не расступится, не поглотит его, положив конец бедам.

Шули унимается, лишь услышав, что в ритм его ударов вплелся скрежет отодвигаемого засова… и тут железная дверь открывается наружу. Лейбович хватает Шули за рукав, затаскивает внутрь, резко захлопывает дверь.

Лейбович щелкает выключателем — наверно, той самой лампы, свет которой Шули неосознанно заметил, — и Шули оказывается на балконе, устроенном на крыше дома, который стоит внизу в переулке. Сзади к балкону примыкает какая-то лачуга, опорой для которой служит тот же дом. Над их головами буквально нависает другой балкон, укрывая сверху этот тайник, выгороженный между переулком и верхней улицей наподобие антресолей.

— А если бы за вами увязались студенты?! — говорит Лейбович. — Вам деньги нужны, что ли? Попросили бы сразу.

Лейбович лезет во внутренний карман пиджака и достает бумажник. И до Шули доходит, как он, верно, смотрится в неглаженом костюме, в рубашке с плеча Каца, какое впечатление он, верно, произвел: выслеживал, бился в дверь как полоумный.

Дуду достает купюру в пятьдесят шекелей и подает Шули.

Шули берет купюру, продумывает фразу на иврите и говорит:

— Мне не деньги нужны.

— Что ж, когда вы разберетесь, что вам нужно, ваше желание, надеюсь, скоро исполнится. — Дуду отодвигает засов. — Если вы не против… — говорит он, — мое уединение… Оно дается мне ценой больших усилий. Студенты не знают, что я снимаю здесь комнату — чтобы побыть, когда приезжаю к ним. Кроме вас, никто и никогда за мной не гнался.

Лейбович слегка приоткрывает дверь, косится вниз на лестницу, а потом, приоткрыв дверь пошире, — в сторону верхней улицы. Путь свободен, и Лейбович пытается вытолкать Шули обратно на площадку. Но Шули, шагнув вперед, вставляет палец в дырку-каплю и, поднатужившись, захлопывает дверь. И задвигает засов.

— Фотографии, — говорит Шули.

— Какие фотографии? — вопрошает Лейбович.

— В ешиве. Сегодня вечером. Студенты говорят, вы фотографируете их для вашей жены.

— А мне студенты сказали, — говорит Дуду, переходя на английский, — что вы американец и вдруг приехали учиться вместе с молоденькими мальчиками.

— Что вы говорите? — говорит Шули, содрогаясь от ужаса и тоже переходя на английский.

— Я говорю: это вы мне создаете неприятности или я буду создавать неприятности вам?

Какая беспощадность. Как далеко готов зайти этот человек, чтобы уберечь свое дело.

Шули отходит к перилам. Стискивает железные прутья — их установили, чтобы никто не свалился в сад дома внизу, — пристально смотрит вдаль, в очередной раз изумляясь чудесам Нахлаота. До лестницы лишь несколько футов, а в просвете между зданий и поверх кровель каким-то загадочным образом открывается вся глубина долины, с мерцающими где-то огнями окраин.

— Фотографии — они ведь не для вашей жены, правда? — говорит Шули. Он ничуть не обескуражен и даже преисполнен восхищения: какой человек, как непреклонно оберегает свой kaddish.com!

— Ей нравится видеть, быть в курсе. Для моей жены такая радость — помогать раву Кацу и его студентам. Как и для меня.

— Нет, — говорит Шули. — Фотографии — это для сайта.

Делает шаг к окну, пытается заглянуть в квартиру Дуду. Не видит ничего, кроме себя с сощуренными глазами, — отражения в стекле.

— Вы этим отсюда занимаетесь, да? Он работает здесь.

Шули оборачивается — перед ним огорошенный Лейбович.

— Кто вы? — спрашивает он.

— Я? Как вы можете не знать? Сколько сил я потратил, разыскивая вас.

Лейбович озадаченно мотает головой.

— На другом конце света, — говорит Шули, — когда вы отказывались отвечать.

Шули подходит к Дуду и — вот он, долгожданный миг, — уже хочет ласково сжать его руки.

— Поначалу сомневался, — говорит Шули, — но потом пораскинул мозгами, рав Давид-Йерахмиэль Лейбович. — И снова повторяет ход своих рассуждений: — Я подумал: Давид может называть себя Дуду, совсем как Йерахмиэль может превратиться в Йури. Но его могут называть и Хеми для краткости, если он выберет второе уменьшительное от своего второго имени.

— Это вы! — говорит потрясенный Лейбович. — Бруклинский полоумный, который никак не успокоится.

Для Шули это равносильно экстазу. Такие слова — верх блаженства. Бруклинский полоумный, вот именно.

Шули не знает, то ли обнять Дуду, то ли поклониться ему в пояс, то ли начать одну из нескончаемых речей, заготовленных им на этот случай. И решает просто и прямо назвать единственную причину, которая привела его сюда.

— Я пришел взять обратно то, что принадлежит мне.

Хеми, судя по его лицу, вдруг становится дурно. Он пятится в угол балкона и присаживается на перевернутое ведро.

— Они закончились, — говорит Хеми прежде, чем Шули успевает хотя бы предложить обратный киньян. — До последнего гроша. Вы пришли за деньгами, но деньги закончились.

И показывает Шули пустые ладони — в доказательство.

— Деньги? — говорит Шули в полном недоумении, гадая, к чему клонит Хеми.

— Я кормлю семью, вы должны понять.

Но Шули не понимает, ничегошеньки, ни капельки. Он пришел сюда за своими правами. Заключить сделку, которая обратила бы вспять предыдущую, чтобы иметь возможность снова взвалить на себя бремя траура.

— Я вас ждал, — говорит Хеми. — Вас или кого-нибудь типа вас. Полицию или шайку бандитов из раввината, которая вернет меня на путь истинный со скользкой дорожки.

— Почему «скользкой»? — говорит Шули, искренне пытаясь найти логику в том, что пытается сказать этот человек, его Хеми.

— Раз денег нету, вы, возможно, захотите меня ударить? В этом я, по крайней мере, к вашим услугам.

— Ударить вас? Но за что? — говорит Шули.

Снова отходит к перилам и смотрит вниз, на купол ешивы: близкий, чуть ли не дотянуться рукой.

Мысленно собирает воедино все кусочки страшной правды, которые уже какое-то время назад интуитивно угадал. Приберегал, как сорока, все эти ужасающие обрывки единой нити, чтобы теперь вмиг связать и всё разгадать.

Шули снова идет к окну квартиры. Прижимается лбом к стеклу, сложив из пальцев окуляры, чтобы лучше видеть в темноте. И вот что он различает в этой немудрящей, унылой комнате — мигающие, как светлячки, многочисленные огоньки усердно работающих роутеров.

Шули возвращается на прежнее место, встает перед Хеми, не желая верить в то, что уже знает.

— Где же студенты? — говорит он. — Где миньян? Умоляю вас. Отведите меня к тем, кого нанимают читать кадиш.

XXV

Они сидят лицом к лицу за малюсеньким столом в малюсенькой квартирке, среди высоченных стопок несброшюрованных листов и нагромождений — человеку по колено — папок. На полу — ноутбук, тут же принтер, тут же целая коллекция внешних жестких дисков всевозможных размеров. К стене придвинута койка, перед ней — что-то вроде загородки из картотечных ящиков. У противоположной стены — кухонная колонка с мойкой и микроволновкой, под нее втиснут мини-холодильник. За единственной внутренней дверью — она приоткрыта — виден санузел: унитаз и душ в облицованной кафелем кабинке. И, наконец, под ногами у Шули и Хеми — ящик, от которого змеятся кабели, и роутер, подмигивание которого Шули рассмотрел в темноте, — роутер, распространяющий свою страшную ложь.

Хеми прихлебывает чай и мрачно смеется.

— И ради этого вы спустя двадцать лет прикатили с другого континента? Ради какого-то киньяна на старом растровом дисплее, киньяна об онлайн-кадише?

— Ради моего отца на Небе, ради его души. И ради моей тоже.

— При чем тут чьи-то души? Такой киньян — фишка для привлечения клиентов, юридической силы в нем меньше, чем в рукопожатии. И ради этого вы чуть не выломали мне дверь — да неужели?

— Сделка действительна, — говорит Шули, стискивая столешницу. — Я отдал вам право, которое принадлежало мне по рождению. Мне нужно получить его обратно. Вы не можете оставить его себе, оно не ваше.

Хеми задумывается над услышанным. И то, как спокойно он слушает, доводит Шули до белого каления.

— Ради этого я покинул своих детей! — вопит Шули. — Покинул жену! Работу бросил, на х**!

Хеми вздыхает. Роется в карманах пиджака, потом встает, поворачивается на пятках, выискивая что-то взглядом. Проходит, огибая ящики, к койке. Тянет руку к стене, снимает с гвоздя какой-то маленький жестяной амулет.

— Вот, — говорит он. — Новый киньян. Отдайте мне назад те пятьдесят шекелей, а я отдам вам это.

Шули принимает талисман и отдает купюру в пятьдесят шекелей, которую Хеми всучил ему на балконе.

— Сим возвращаю то, за чем вы пришли. Траур снова принадлежит вам.

И, одержав эту невеселую победу, Шули стискивает амулет — приобретает право собственности.

Они сидят в квартире, разгребают всю мерзость того, что Шули разоблачил. Всякий раз, когда Шули кажется, что его разум осмыслил всю серьезность содеянного, он вновь вглядывается в эту немыслимую мешанину папок и пыльных футляров для бумаг, в пухлые связки вероломно выманенных искренних признаний и обманутого доверия, в связки душ, покинутых в адском огне.

У Шули плохо укладывается в голове масштаб происходящего, и он ходит по кругу, вновь и вновь заводит разговор с отправной точки.

— В моем случае, — говорит он, — во имя моего дорогого покойного отца?

— Ни одной молитвы, — говорит Хеми. — Ни одной.

— А две тысячи восемьсот? Люди из списка на сайте?

— Две тысячи семьсот девяносто четыре, — поправляет его Хеми.

— Это реальные люди?

— За каждого внесена плата, а потом…

— Кадиш не прочитан.

Шули зажмуривается, пытаясь помножить свою личную боль на число всех, кого коснулось это вероломство. Моргает, смотрит на Хеми пристально.

— Ничего себе… уйма народу.

— Сам удивляюсь, как их много, но заявки все приходят и приходят. Иногда одна в день. Иногда одна в неделю. Скажем так: в месяц в среднем примерно двенадцать человек регистрируются и вносят плату.

— Но, когда я снова вышел в сеть, чтобы отыскать вас, число увеличилось дважды, буквально за несколько минут.

— То огромное число на главной странице не подтасовано. Но когда вы заходите на сайт впервые, счетчик откатывается на два, а потом число снова увеличивается.

— Сайт чует, что это нужно проделать? Такое можно запрограммировать?

— Это стимул. Скорбящему кажется, что прямо при нем заключаются договоры. И потому клиентам не так одиноко, когда они наедине с компьютером делают выбор. Я ведь им сочувствую.

— Нет, ты никому из нас не сочувствуешь, ничуть! — говорит Шули, вскипев.

— Думаешь, между мной и тобой такая большая разница? Что ж, допустим, я не выполняю букву договора, но стараюсь, чтоб память об этих людях не пропала, — Хеми обводит рукой свой архив. — Здесь хранится всё. Каждый договор. Каждое досье. Типа как мемориал. Я в чем-то вроде сына, который знает, что полагается сделать, но платит деньги другому, чтобы тот сделал это за него.

— Не сравнивай, — говорит Шули. — То, что ты делаешь, противозаконно!

— Тогда вызывай полицию.

Но Шули не вызывает полицию. А трет себе щеки обеими ладонями.

Царапает щеки, потом яростно царапает подбородок.

Хеми смотрит на эти возбужденные манипуляции. И говорит:

— Можно задать тебе один вопрос?

Шули перестает царапать подбородок, смотрит Хеми в глаза.

— Как ты меня разыскал? Все эти годы я жду, что кто-то кинется на меня на улице и разорвет в клочья. Жду, пока какой-нибудь студент оттуда, снизу, догадается и выбьет мне зубы. А пришел ты. Из давно минувших дней, когда все только начиналось.

— У меня была карта. Мне ее дал один мальчик из моего класса, из школы, где я преподаю. Этот мальчик писал тебе про своего отца.

— Все равно невозможно. Нет следов, по которым ты мог бы прийти сюда.

— Когда ты отозвался, мы вставили в наш ответ картинку. Когда ты ответил, мальчик посмотрел на сервере и нашел айпи-адрес, который сам прицепляется к письму, — говорит Шули, повторяя то, что ему втолковывал Гавриэль. — И по координатам нашел спутниковый снимок улицы. Я не смог смотреть: слишком стыдно, это вторжение в чужую жизнь, — говорит Шули, краснея. — И мальчик нарисовал карту места, где ты находишься. К сожалению, неточную. Только перекресток улиц. Но когда мне казалось, что kaddish.com существует взаправду, я думал, что найти тебя будет гораздо проще.

— Очень умно и очень ловко. Ось икс-игрек. Молодцы.

— Когда ешива отыскалась, но там — ни тебя, ни компьютера, я стал ждать. Это затянулось надолго.

— Что ж, ты не смог бы подобраться ближе. Иерусалим есть Иерусалим: все сидят друг у друга на головах. Оси икс-игрек недостаточно. Нужно знать еще и координаты на оси зет, в трех измерениях. И все равно круто. То, чего достиг твой ученик-хакер… ты не мог рассчитывать на большее.

— Ему всего двенадцать. Умнейший мальчишка.

Оба на миг замолкают, восхищаясь Гавриэлем. Затем Шули возобновляет допрос, рассудив, что и так выболтал Хеми больше, чем тот вправе знать.

— А деньги? Столько клиентов, — говорит Шули. — Ты давно должен был озолотиться. Как вышло, что все деньги растрачены?

— Ты вообще представляешь, как дорого тут жить? Знаешь, сколько денег уходит на детей? Это бизнес — все платежи только по кредитным картам. О транзакциях отчитываются. Знаешь, какие разорительные в Израиле налоги? — обиженно говорит Хеми. — Если еще сильнее прижмут, вообще не работать и то будет лучше. Знал бы, сколько времени я трачу на то, чтобы все шло гладко. Эта обдираловка сама меня обдирает. Плюс те деньги, которые я даю ешиве, чтобы накормить от пуза…

— Погоди-ка, погоди-ка, — говорит Шули. — Зачем жертвовать им деньги? Зачем хоть что-то делать для этих ребят?

— Потому что на снимках — реальные лица. Ты заметил, как они живут? Кое-как перебиваются на гроши, заметил? Разве я не в долгу перед ними за то, что они делают?

— За студентов ты переживаешь, а за умерших — нет?

— Умершие уже умерли.

— А живые — те, кто платит?

— Мальчики — другое дело. Невинные дети.

— А мы виноваты?

— Всякий, кто заходит на мой сайт, получает то, что заслужил.

Хотя Шули не замедлил признать свою вину и ее причину — свое умопомрачительное нравственное падение, он не уверен, что подобной кары заслуживает всякий, особенно те, кто не знает, что с ними поступили нечестно.

Шули ясно понимает, что следует сделать.

— Надо известить родственников.

— Отличная мысль! — говорит Хеми. — Может, для начала известишь моих?

— Твоя жена не знает?

Откровениям, от которых Шули столбенеет, нет ни конца ни края. Пока он переваривает новую информацию, Хеми отходит к мини-холодильнику и достает две бутылки пива. Откупоривает обе, одну передает гостю. Разворачивает стул, усаживается на него, как на коня, облокотившись на спинку.

— Она думает, я программист, — говорит Хеми. — Фрилансер. Отчасти так и есть. Давай, выложи ей все; посмотрим, сломает это мне жизнь или не сломает? — С этими словами Хеми вытягивает руку и чокается с Шули — бутылкой о бутылку. Навязанный тост. — Если ты хочешь сломать жизнь и всем остальным, кто сейчас живет с легким сердцем, можешь написать каждому в списке. Но прежде чем написать, уточни: им приятнее узнать правду, чем спокойно спать по ночам?

Что этот человек уже причинил Шули? И в какое невозможное положение теперь его ставит? Известить родственников необходимо. Но известить — значит лишь распространить нестерпимую мучительность этого ужасающего открытия. Внезапно наваливается усталость. Сильная — наверно, Шули даже удастся заснуть. Он смотрит на расшатанную койку.

— Ты где живешь, далеко? — спрашивает Шули.

— Не очень. Вон там, у Арсенальной горки.

— Иди домой, — говорит Шули. — Мне надо подумать.

— Доверяешь мне — думаешь, вернусь?

— Нет, — говорит Шули, — Не доверяю. Согласишься оставить мне водительские права и теудат зеут?[109]

Хеми достает бумажник, отдает права и удостоверение личности израильского гражданина в надтреснутом пластиковом футляре.

Он поворачивается, собирается уйти. Когда он делает шаг к двери, Шули хватает его за руку.

— Нет, возьми, — говорит он, возвращая Хеми документы. — Лучше я заберу у тебя телефон. Самый ценный залог от тех, кто живет в современном мире.

Хеми смотрит на телефон, призадумывается, потом отдает его Шули.

— Он с кодом? — спрашивает Шули.

— Никаких кодов. Просто набирай номер.

— А твой домашний телефон?

— Эстер, — говорит Хеми. — Выведи на экран это имя. Это моя жена.

Шули ищет имя в «Контактах». Удовлетворенный, разворачивает телефон экраном к Хеми.

— Тут есть номер рава Каца?

— Увидишь в «Исходящих».

Шули удостоверяется и в этом, начинает набирать номер, хотя Хеми еще не ушел.

— Хорошая идея, — одобрительно говорит Хеми. — Поговори с ребе. Очень мудрый человек.

XXVI

Рав Кац стоит на балконе у самых перил, вытянув руку в сторону своей ешивы: примчался сюда, едва услышал рассказ Шули. Утирает покрасневшие глаза рукавом рубашки и оборачивается к Шули, навалившись всем весом на перила. Они скрипят так громко и так заметно кренятся, что Шули уверен: раввин и перила вот-вот вместе ухнут вниз.

— Эта комната у нас под носом, а столько лет пряталась, — говорит Кац. — У меня постоянно было чувство, что нас бережет ангел-хранитель, — а теперь узнать, что в наши окна подглядывало чудовище…

— Вот почему мы должны организовать заседание бейт дина, чтобы его предали надлежащему суду. Лучше уж это, чем полиция, да? Это относится к еврейскому праву.

— У меня есть идея получше. Почему не позвонить в газеты и не разместить это на первых полосах? — Рав Кац закручивает свою бороду, стиснув в кулаке. — Что хорошего выйдет, если мы потащим эту гнусность в суд? Такая история разлетится по свету, в конце концов дойдет до гоев и опозорит евреев.

— Не может быть, чтобы вы не хотели справедливого возмездия. После того что сделали с вами и мной, и со студентами, и со всеми этими несчастными. Проходимец! Мошенник! Он — вор, ничем не отличается от всех прочих воров, и поступить с ним надо как с вором.

— Нет, он отличается от всех, — говорит Кац. Разжимает руку, отпускает бороду, закуривает. Выдувает в сторону Шули колечко дыма. — Такой грех, как у него, захвативший даже Рай, — как найти столько способов его покарать, сколько тут требуется? Воздаяние нам не по силам. Его час наступит, только когда Лейбович предстанет перед Небесным Судом.

Если бы Шули не обнаружил: что бы люди ему ни говорили, собственным ушам приходится верить, — то включил бы ответ Каца в разряд невероятного.

— Хотите дождаться, пока он умрет от старости? — говорит Шули.

— Этого я не говорил. Я сказал, что ему следует предстать перед Небесным Судом. Я не удивился бы, если бы этот суд спустился с небес, чтобы провести заседание в мире живых. Прецеденты были. Бог и раньше посылал в этот мир судей.

Раввин стряхивает пепел с сигареты, держа ее над перилами, а когда он снова отворачивается и окидывает взглядом далекие окраины Иерусалима, Шули смотрит в том же направлении.

— Вы правда не хотите дать мне совет?

— Это мне нужен совет, — говорит Кац. — Где я найду честного филантропа, который восполнит то, чего нам будет недоставать без этого мамзера?

— По крайней мере помогите мне решить, что сказать потерпевшим. Я занимался в вашей ешиве, значит, я ваш студент. Вы не можете бросить меня, чтобы я выпутывался сам.

— Кто вообще вас просил стучаться в мою дверь? Если я проявил к вам милосердие, это еще не значит, что я стал вашим опекуном.

— Ну пожалуйста! — умоляет Шули, сложив руки на груди.

— Делайте то, что вам нужно сделать, но без моего благословения.

Рав Кац напоследок оглядывает город с балкона и, пригнув голову, выходит через железную дверь на площадку. Шули задвигает засов. Отчетливо слышен каждый шаг ребе, сбегающего по лестнице.

Шули в полном изнеможении заползает в квартиру и падает на койку. Одно мгновение упивается великолепным рассветом, а потом надвигает на глаза подушку, загораживаясь от солнца.

Снова открыв глаза, Шули обнаруживает, что вокруг темно. Вначале не вполне понимает, где находится. А потом припоминает: в Иерусалиме, в тайной конуре вероломного Хеми; и Шули переполняет радость оттого, что он вернул киньян, а затем — печаль, потому что все остальное пошло скверно, дело дрянь.

Привстав с кровати, твердо упершись ступнями в пол, он чувствует, что под ним — и пол, и в то же время не пол, и, пошевелив пальцами ног, заключает, что одновременно бодрствует и продолжает видеть сон. Озираясь, теперь уже каким-то загадочным образом видя все без света, понимает: он снова там, где побывал однажды.

Шули отталкивается руками от кровати, встает, проверяет и перепроверяет, хорошо ли его держит эта неземная твердь. Обнаружив, что стоит прочно, по привычке включает лампу, а потом раздевается. Идет в тесный санузел принять душ и, пока моется, замечает рядом с санузлом глубокий бассейн. Отмывшись — чище быть не может, даже под ногтями, — Шули прыгает в бассейн, опускается поглубже. Вспомнив о своем обручальном кольце, выныривает и снимает его с пальца, устраняя хацицу[110]. Снова нырнув под воду, чувствует себя в этой микве чистым.

В свете того, что бассейн внезапно появился там, где его никак не могло быть, Шули ничуть не удивляется, когда, накинув полотенце и выйдя из ванной, видит буфет с пышной отделкой, очень похожий на ковчег, где в ешиве хранится Тора.

Открыв его, находит на вешалке белоснежный китл[111]. Шули снимает с вешалки этот свежий, накрахмаленный, сияющий белизной балахон. Застегивает: китл ему как раз впору, длиной до икр. Ничем заметно не отличается от того, который сам Шули надевает на Великие праздники и в котором его однажды похоронят.

Шули пробирается вглубь сновидения, выходя на балкон: встает там, где недавно стоял рав Кац, и пристально смотрит ввысь, в небо — а оно черным-черно, и звезды горят особенно ярко. Шули восторгается тем, как волшебна Вселенная, как неестественно светла эта ночь. Шули снова думает: да, я во сне.

Выйдя в железную дверь на лестничную площадку, он входит прямо в дверь напротив — там, где обычно находится лестничный пролет, ведущий наверх. Он знает, что этой двери здесь никак не может быть. Но разве, когда он впервые искал вход в квартиру Хеми, он не думал: «Нет, такого не может быть»? Может, эта дверь тоже всегда была здесь, но он не обращал на нее, как и на ту, ни малейшего внимания, пока сновал по лестнице вверх-вниз, то на улицу, то в ешиву.

Балкон, на котором он оказывается, — такой же, как у Хеми. Но там, где следовало быть квартире, — величественный и замысловатый дом. А разве не так все обстоит в Нахлаот?! Разве не так Шули всегда описывает этот район? Никогда заранее не знаешь, какие чудеса таятся за заборами там и сям.

Шули входит в дом и обнаруживает, что внутри здание даже обширнее, чем казалось снаружи. Бродит по лабиринту коридоров, причем Шули точно знает, когда свернуть, а когда идти прямо, когда подняться по лестнице, когда спуститься. Идет — словно скользит, как на автомобильной камере по реке, пока не выплывает в устье сновидения.

Из-за миквы и из-за белого китла, подаренного ему в качестве дорожного костюма, Шули предполагает: когда он повернет ручку внушительной двери, когда войдет в комнату за дверью, он обнаружит Небесный Суд, о котором говорил рав Кац. Должно быть, это Бейт Дин Шамайим[112], спустившийся с горних высот, чтобы выслушать его свидетельские показания, изобличающие Хеми.

Хоть колени дрожат, и с этим Шули ничего не в силах поделать, он старается кое-как выпрямиться в полный рост и вбегает в дверь.

Какое разочарование: тут его не ожидают раввины, нет тут никаких судей и нет — он поднимает глаза — небесной галереи для публики, откуда наблюдали бы за судебным заседанием души с сайта kaddish.com.

Там ждет только один из тех, кто пострадал от Хеми. Шули с облегчением видит, что это его отец с негнущимися руками, с оттопыренными пальцами, примостившийся на высоком табурете. Шули ничуть не изумляется тому факту, что и сам лишился локтевых суставов.

Отец тепло улыбается, больше походит на ангела, ближе к образу Божьему, чем в прежнем сне. Шули радуется — ведь отец этого определенно достоин, — но одновременно печалится, потому что такая внешность, очевидно, отличает усопших. Отец тоже в китле с широкими рукавами и расходящимися фалдами, пояс туго завязан. Точно такой же отец надевал на их семейные седеры — даже пунцовые пятна, оставшиеся от давнишних Песахов, на месте. Это напоминает Шули о еде, и он оглядывается: не вернулся ли пиршественный стол? В комнате ничего нет, и поскольку еды и напитков нигде не видно и поскольку они с отцом оба в белом, — да, вполне возможно, сегодня Йом Кипур, День Покаяния.

Вместо приветствия Шули говорит отцу: «Мне тебя так не хватает», и «Жаль, что ты не увидел моих детей, дети у меня такие хорошие», и «Как приятно видеть тебя сегодня, ты выглядишь таким… таким отдохнувшим».

— Сегодня? Но здесь нет дней, — говорит его отец своим прежним голосом, своими прежними губами и своим прежним, обычным языком, расположенным на своем обычном месте.

Слышать, что отец разговаривает, а не издает давешние жуткие птичьи крики, так приятно, что у Шули льются слезы.

— Я рад побыть с тобой, — говорит Шули. — А еще я заволновался, что сегодня Йом Кипур.

— Не из-за чего волноваться. Каяться полезно. Если никто из живых так никогда за тебя и не заступился, есть утешение в том, чтобы принимать меры для очищения души. Что плохого в нескончаемом посте?

«Нескончаемый»? Раньше он такого не говорил. У Шули ноги подкашиваются.

Он ищет, куда бы присесть, но здесь ничего нет, кроме табурета, на котором сидит отец.

Бросившись к ближайшей стене, чтобы к ней прислониться, Шули пытается смотреть бодро, скалясь как дурак. Да, да, как тебе хорошо! Как хорошо, что у тебя есть предназначение, есть цель в твоей не-жизни!

— Абба, это и правда так, все время — воздержание от еды? Никаких пиров, даже с распрямленными руками?

Отец говорит ему, что так и есть, неизменно, а потом оглядывает свои руки без локтей как-то обеспокоенно, словно раньше не замечал этого нюанса.

Чего никак не возьмет в толк Шули — как вообще возможны такие обстоятельства.

Один земной год — так им всегда говорили, так он сам говорит ученикам. Максимальный срок, отведенный душе на искупление грехов в загробной жизни. И тем не менее спустя двадцать лет — вот его отец, застрявший в неизменном состоянии капары[113].

— Одиннадцать месяцев кадиша. Один год судебного разбирательства, — цитирует Шули галаху наизусть. — Это… это против правил!

Отец отмахивается от наивных домыслов нижнего мира.

Когда локти отсутствуют, на взмах этой руки, на раздувающийся рукав китла смотреть так же больно, как в прошлый раз на язык-копье, метавшийся во рту.

— Максимальный срок — все равно год, — говорит его отец. — Вот только без дня и без ночи, которые знаменовали бы перемены, без сына, который прилежно читал бы кадиш, чтобы умолкнуть через одиннадцать месяцев, как нам узнать, когда завершится суд — узнать без таких сигналов?

Шули, уже вспотев, говорит:

— Я все исправлю, абба. Не волнуйся. Для тебя и для всех остальных. Я исправлю.

— Исправишь? — говорит отец, и до чего же счастливое у него лицо. — Для всех нас? Для всех двух тысяч восьмисот? Голод — он, надо признать, изнуряет.

— Исправлю. Обещаю тебе. Для всех двух тысяч семисот девяноста четырех.

Услышав это, отец подается вперед на табурете, согнувшись, и заслоняет лицо ниспадающими рукавами, под которыми скрыты его одеревенелые руки. В этом жесте — не грусть, чувствует Шули, а прилив отцовской гордости. Сын наконец-то делает все так, как надо.

Когда отец наклоняется вперед, становится видна новая дверь. Раньше, когда отец сидел прямо, ее заслонял широкий китл.

Шули не осмеливается побеспокоить отца в миг, когда тому полегчало. Обходит табурет и, пробираясь мимо отца, тянется к дверной ручке.

Войдя, Шули растерянно таращится: следующая комната — копия предыдущей. Пиршественного стола по-прежнему нет. Табурет по-прежнему один. А на нем — его отец, в той же позе, в какой Шули его только что оставил: уткнулся лицом в руки, а руки торчат, словно сваи.

Услышав, как Шули прикрывает за собой дверь, этот новый отец выпрямляется на табурете, открывая лицо. Шули столбенеет — видит, что в этой комнате сидит не отец, а сестра, причем на китле — все те же винные пятна. К волосам Дины пришпилена та же самая — похожа точь-в-точь — черная бархатная ермолка, которую всегда носил их отец. А скромные пейсы у ее ушей — два тугих локона, выбившихся из прически: волосы Дины собраны на затылке.

Сестра пристально смотрит на Шули, а Шули — на нее. Видеть Дину одетой точь-в-точь как их отец, видеть ее одетой точь-в-точь как одеваются мужчины, страшновато. Она всегда была благочестивой, непреклонно ортодоксальной и воздержанной. Ни в чем не стремилась к равноправию и реформам.

— Сестра! — говорит он, переполняемый любовью. Какое утешение — найти ее в этом холодном доме.

Она подзывает его жестом — все тем же жутковатым взмахом: рукав задирается, рука молотит воздух, похожая на крыло ветряной мельницы. Шули невольно замечает кожаный ремешок тфилин, обвязанный вокруг запястья сестры и тянущийся вверх по негнущемуся предплечью.

Переводит взгляд на ее лицо, видит черную коробочку на ее голове и два ремешка от шел рош[114], спадающие с китла спереди — черные на белом.

Он, как велено, подходит, и сестра — вовсе не в насмешку — говорит:

— Не пойму, отчего ты так удивился — оттого, что увидел здесь меня, или оттого, что я ношу тфилин?

— На тебя это не похоже, сестра, — говорит Шули.

— Так ли уж не похоже?

На лице Шули читается ответ: «Вот именно, не похоже».

— Что ж, это не принципиально. В Средние века дочери Раши уже носили тфилин.

— Но, сестра, разве ты не помнишь нашу ссору из-за кадиша? Прежде ты ни за что не соглашалась перенимать мужские обычаи.

Сестра смеется — так заливисто, что табурет шатается на неровных ножках.

— Серьезно, Ларри? А что такое мужские обычаи? Даже звучит нелогично. Почему между обычаями евреев вообще должна быть разница?

Шули отрадно видеть, что сестра настроена по-боевому. Его переполняет такая любовь к ней, такое счастье, что он спрашивает, позволительно ли, даже такими руками, ее обнять.

— О, я бы с огромным удовольствием, мой Ларри, — говорит она. — Но здесь я чиста, как во времена Бейт га-Микдаш[115], когда Святой Храм еще стоял. А ты, брат мой, все еще тамей[116] — запятнан своими прегрешениями. И все равно я хочу, чтобы ты знал: между нами, брат, все улажено. Раз ты восстановил отношения с отцом, значит, и со мной тоже. Есть другие долги, которые надо погасить.

— Ты хочешь сказать, перед Мири? — спрашивает он. Она не снисходит до ответа.

Рыбки, догадывается он. Их осуждающе поджатые губы. Их лютый, тупой голод. Пиршество рыбок и осквернение дома сестры.

— Перед твоим домом?

— Ларри, дома не обижаются — они ничего не чувствуют. Значит, такая у тебя догадка? Ты вечно ищешь короткие пути. Когда дело касается чувств, всегда выбираешь самый легкий выход из положения.

— Что бы это ни было, ради тебя я все исправлю, — говорит он. И, читая по лицу сестры ее мысли, видя, что она, по своему обыкновению, театрально закатывает глаза, Шули делает вторую попытку. — Я хочу сказать, — говорит он, — что исправлю это ради себя.

Шули огибает Дину, направляясь туда, где, как он знает, должна быть еще одна, замаскированная дверь. Находит ее, поворачивает ручку, толкает дверь. Переступает порог, зажмурившись, крепко зажмурившись во сне, чтобы удалось открыть глаза по ту сторону, наяву, чтобы обнаружить, что растянулся на койке Хеми и жаждет сделать то, что должен.

Он взял на себя обязательство перед отцом.

Он дал обещание сестре.

Открыв глаза, Шули испускает вопль, отдающийся эхом в той же самой пустой комнате, ничем не отличающейся от предыдущей и от той, где он побывал еще раньше, ничем — кроме странного мерцающего сияния на периферии зрения: блеска, который отражается от пола и заливает белым светом все на своем пути.

В надежде на разъяснения Шули смотрит туда, где сидел отец, где сидела сестра, но там нет никого и ничего, даже табурета. Взгляд, не встречая никаких препятствий, упирается в дверь напротив, куда свечение не доходит. Шули уверен, что прямо за дверью наверняка его койка — и он сам, спящий. Устремляется к выходу, но натыкается на спинку огромного, мягкого, как пух, кресла с большой пуховой подушкой, взбитой словно для седера — такое ощущение, словно Шули, одетому в праздничный китл, полагается бухнуться в кресло, откинуться на спинку.

Обогнув кресло, Шули валится в него, растекается: ноги отказываются его держать, усталость давит с удвоенной силой. Когда сидишь, свечение разгорается, почти ослепляет. Но это малость по сравнению с тем, как уютно в этом кресле, — а какой резкий контраст между физическим весом, от которого он избавился, и грузом душевной боли, которую он на себя взвалил!

Взглянув под новым углом, Шули обнаруживает перед собой стол — источник всего этого сияния. Поглубже вжимается в кресло, чтобы положить на край стола усталые ноги. И вот оно: на столе громоздится целое море стекла. Нет, не оно излучает свет, зато преломляет его и отражает, отбрасывая в сторону Шули рикошетом: вот чем объясняется необычайное сияние.

Когда глаза постепенно привыкают, Шули различает вокруг всё новые подробности и изумленно замечает с другой стороны круглого стола чьи-то ступни на краешке столешницы, совсем как его ступни. A-а, зеркало.

Чем пристальнее Шули вглядывается, тем слабее мерцание, а ступни — оказывается, они маленькие и узкие, не то что у него… кажется, женские. Подняв глаза, Шули обнаруживает: и правда женщина — сидит напротив в таком же, как у Шули, кресле. Она, как и его сестра, как и его отец, в белом китле. Но ее китл широко распахнут, пояс развязан. Лицо незнакомое. Шули не знает: вдруг здесь невежливо спрашивать, кто она такая? Может статься, она — два человека ему уже явились, а она третья — последняя из судей Небесного Суда? И, возможно, это действительно его шанс дать свидетельские показания и причина, по которой ему наконец-то — ох, до чего он устал! — предложили сесть? Шули торопливо перебирает в голове все свои познания, пытаясь сообразить, читал ли хоть где-нибудь про суд, где три судьи не сидели бы в ряд.

Шули сосредотачивается на этом вопросе, одновременно пытаясь припомнить ее лицо и приказать себе не глазеть на голое тело под распахнутым китлом.

— Кто вы? — говорит он. Женщина не отвечает и даже не шевелится.

А Шули — не в силах с собой совладать — смотрит на грудь женщины и ее живот, а потом заглядывает прямо между раздвинутых ног.

Шули не знает, кто она, но внезапно… ее узнаёт.

Какой позор! Лицо вспомнить так и не смог, но стоило заглянуть туда… Сидя напротив женщины, которая когда-то глянула в его сторону (не видя) и исполнила для Шули (не зная, что для него) свой номер с этим самым гигантским стеклянным фаллоимитатором…

Руками — они у нее тоже без локтей — она указывает на стол, как бы покачивая ладонью над столом: мол, рассмотри повнимательнее то, что здесь разложено.

На столе — богатейший выбор изделий, выдутых из стекла. Фаллоимитаторы, различающиеся между собой по длине, по навершиям на округлых кончиках. Широкий ассортимент красивых и добротных вещиц, пригодных для самоудовлетворения.

Поскольку здесь их не разделяют прошедшие годы, поскольку здесь он не может спрятаться за щит своего религиозного перерождения, поскольку здесь нет эфира, заполняющего интернет, и анонимности просмотра, обеспечивающей незримость зрителя перед экраном, Шули невыносимо сидеть перед этой женщиной, когда оценивающе смотрят уже на него.

Шули косится на дверь в стене — возможный путь к бегству. Но на сей раз, стоит ему взглянуть, там не оказывается никакой двери. Он не оборачивается — знает, что уже случилось с дверью за спиной.

Эта комната… Да, это здесь. Все так, как ему втолковывал отец. Для некоторых это, возможно, Рай, но для Шули, заточенного здесь, — Ад. Здесь он останется лицом к лицу с этой женщиной, сгорая со стыда, — нескончаемо долго.

Шули оборачивается к ней, когда она тянет к столу одеревеневшие, непослушные руки.

Отменно ловко и отменно бережно она приподнимает спиральный стеклянный фаллоимитатор всех цветов радуги. Улыбаясь, объясняясь знаками… и рав Шули понимает (в этой сфере так догадываются о многом): женщина намекает, что ему следует откинуться на спинку кресла и отодвинуться подальше.

Да, это, как он и предполагал, наподобие Песаха. Шули вздыхает и расслабляется, вжимается в мягкое облако подушки на своем кресле. В результате его туловище опускается и подается вперед, и, в то время как ступни упираются в край стола, колени сгибаются еще больше, торчат еще выше.

Ему не вполне ясно, о чем она просит теперь. Ее руки не очень-то подвижны, и ей не сразу удается подсказать ему, чтобы он задрал на себе балахон. Сообразив, чего она хочет, он приподнимает «юбку» китла, тянет за застежки, чтобы распахнуть, а женщина наклоняется вперед, тянется к Шули.

Но органы? Органы Шули? И все же он отодвигается подальше и делает то, что, по его предположению, ему велят.

И — поверите ли вы? Расстегнув китл, заглянув себе между ног, Шули видит: хотя он всегда знал, что он мужчина, он также и женщина.

Смещаясь туда-сюда, он освобождает в себе место, чтобы принять любезность, которую женщина напротив вызывается ему оказать.

И чувствует, как наполняется, как жезл входит в него по ободок, и возникает сладостная сдавленность и сладостный нажим, и ощущения в тех местах, про которые он раньше никогда бы не подумал — или «она», думает Шули, — она никогда бы не подумала, что они могут возбуждаться.

Шули испытывает такое облегчение, Шули испытывает такое удовольствие и возбуждение, Шули так преображается благодаря этому движению взад-вперед, этой морской качке внутри себя, что хочет только одного: ответить женщине услугой на услугу, подарить ей то умиротворение и наслаждение, которое дарит она.

Наклоняясь вперед, дотягиваясь негнущимися руками до стола, Шули берет инструмент подходящей длины и подходящего калибра, чтобы обеспечить, как надеется Шули, как раз должный комфорт.

И, точно так же, как раньше она ввела орудие в Шули, Шули — заглядывая ей в глаза, удостоверяясь, что ей это по вкусу, — вводит орудие в нее. Эта операция только усиливает приятную наполненность, которую Шули ощущает внутри.

Когда веки Шули опускаются и мало-помалу смыкаются, отяжелевшие от наслаждения, Шули видит, что женщина, за чью добрую услугу отплачено сполна, тоже погружается в дрему.

Таким вот образом, выдерживая ритм, и таким вот образом, проскальзывая взад-вперед, Шули наконец-то понимает, каково это — найти свое место в Раю.

XXVII

Просыпается Шули около полудня. Понимает: если он намерен выполнить то, что пообещал во сне, надо действовать безотлагательно. И также понимает: есть земной долг признательности, который предстоит выплатить прежде, чем браться за дела небесные.

Из квартиры Хеми Шули отправляется прямо в Меа-Шеарим, на улицу, где серебряных дел мастера торгуют своими изделиями.

Он понятия не имеет, чей магазин самый лучший, кто из мастеров самый талантливый. По витринам не угадаешь: художественный вкус — не самая сильная сторона Шули. В итоге он выбирает магазин с самой большой вывеской на английском языке.

Женщина за прилавком не докучает Шули, позволяет спокойно разглядывать товары. Но Шули не нужно, чтобы его оставляли в покое. Ему нужны советы. Он перехватывает ее взгляд и видит в глазах — совсем как у него! — усталость, которую уже никогда, никаким отдыхом не снимешь. Продавщица улыбается ему деловито, и Шули в ответ тоже улыбается, с удвоенным рвением.

— Вам помочь? — спрашивает она, с первой же фразы обращаясь к нему по-английски.

— Вы доставляете товары в Америку? Я хочу кое-что туда отправить.

— Вы это ищете? Хорошую доставку? — говорит она, заправляя под шарф-снуд свисающую прядь. — Это ваша большая забота перед тем, как вы купите будущей невестке свадебное серебро?

— О невестке вопрос пока не стоит, — говорит Шули. — И для меня — да, доставка в Америку, простите покорно, — забота номер один.

— Доставка в Америку — наш бизнес. Это наша специальность, — говорит она и облокачивается о прилавок. — Вы говорите, что доставить, а мы это очень хорошо пакуем и отправляем. Большое и маленькое. Дорогое и дешевое.

Распрямляется, кричит в арочный проем за своей спиной: наверно, там мастерская, примыкающая к торговому залу.

— Скажи ему! Мы все хорошо пакуем, Шмулик?

— Мы пакуем лучше всех! — кричит Шмулик в ответ.

— Мы оформляем здесь страховку, — говорит она. — А в таможенной декларации пишем «ноль долларов». Ни здесь ни там никаких проблем. Вы не волнуйтесь. Оно туда доедет, и, пока будет ехать, его не сломают и не украдут. Ни одной царапины. Чик-чок[117], и оно будет у них. Даже через два дня, если хотите заплатить за «Ди-Эйч-Эл».

— Хорошо, — говорит рав Шули. — Превосходно.

Оглядывает сокровища в зале, пристально осматривает полки.

— Мне нужно кое-что особенное.

— Особенное — тоже наша специальность, — говорит женщина и снова хватается за ту же самую прядь, которая все время выбивается из-под снуда. — Видите что-нибудь, что нравится?

Шули ненадолго прикидывается, будто рассматривает подсвечники и мезузы, серебряные подносы и короны для свитков Торы.

— Все, что я вижу, не совсем то, что мне нужно.

Женщина снова окликает кого-то в мастерской — зовет Шмулика, и тот неторопливо выходит, одетый в спецовку из плотной ткани — его можно принять за шахтера.

— Этот хочет особенное, — говорит она, тянет Шмулика за тесемки фартука, подталкивает вплотную к прилавку. То, как она с ним разговаривает, как она его тянет за фартук, наводит Шули на предположение, что он ее муж.

Она говорит Шули:

— Это серебряных дел мастер. Он делает все, что здесь.

Мастер Шмулик роется в одном из застекленных шкафов, что-то разыскивая, а потом прекращает поиски, вытирает кисти рук — и с внешней, и с внутренней стороны — о спецовку. От этого, насколько может судить Шули, руки не становятся заметно чище.

— Вам надо вещь на заказ? — говорит Шмулик.

— Возможно, — говорит Шули. — Наверно, да. Я ищу бокал для кидуша. Такой, увидишь — и ахнешь.

— И вы не видите его в витринах?

Шули отмалчивается.

— Думаете, я экстрасенс? Я тут на работе. Покажите мне что-то, похожее на такой, какой хотите, и мы с этого начнем.

— Вы можете на нем что-то вырезать?

— Типа картинок? — спрашивает Шмулик. — Гроздь винограда? Гранат?

— Типа слов, — говорит Шули.

Тут женщина взмахивает рукой, словно хочет сказать: катан алав[118], нет такой задачи, которая была бы не по плечу мастеру. Взмахивает эффектно, с непринужденностью, дарованной тем, чьи локти гнутся.

— Хотите гравировку? — говорит она. — Он сделает гравировку. Хотите выпуклую? Барельеф, горельеф — ну, горельеф, знаете? — он сделает все, что вы хотите. Один раз, для клиента из Цфата, он вырезал весь текст Пиркей Авот[119] на маленьком серебряном яйце. Нельзя было прочесть без лупы. Каждая буква — аккуратная.

— Мне нужны большие, — говорит Шули.

— Буквы большие проще, чем маленькие, — говорит она. — В этом суть. Если он может сделать яйцо, он может сделать бокал.

Шули снова таращится на товары, и глаза у него разбегаются. А женщина — в торговле она поднаторела — говорит:

— Смотрите сколько хотите, — и возвращается к работе. Мастер топчется рядом, неотрывно глядя на Шули, но, получив от нее локтем в бок, принимается рассматривать пол.

Наконец Шули замечает на одной из верхних полок кубок. И говорит:

— Я хочу вроде этого.

— Этого? — говорит она.

— Этого? — говорит мастер.

— А что с ним не так? — интересуется Шули.

— Этот не для кидуша, — говорит ему женщина. — Этот для Песаха. Это кос Элиягу, — говорит она. Бокал гигантской величины: во время седера в него наливают вино для пророка Элиягу.

Она подтаскивает к стене табурет, забирается на него, достает кубок. Прежде чем передать его Шули, крутит в руках, показывая замысловатый филигранный узор посередине. И верно: там написано «Кос Элиягу» на иврите, крупным шрифтом.

— Да, — говорит Шули, не робея, прикидывая, сколько весит кубок. — Я хочу вроде этого, но для шабата.

— Вы хотите песахный кубок для обыкновенного шабата? — говорит мастер.

— Нет, я хочу бокал для кидуша. Но большой, вроде этого. Там, где написано «Кос Элиягу», посередине, я хочу, чтобы было написано «Кос Гавриэль».

— Вам нужен бокал для ангела Гавриэля? — говорит женщина.

— В принципе да, — говорит Шули, любуясь сосудом у себя в руках. Подняв глаза, говорит: — Это для моего друга.

У обоих глаза лезут на лоб, и Шули решает, что требуются пояснения.

— Для друга, который еще ребенок, — говорит он. — Подарок мальчику, которому сейчас нелегко. Я хочу, чтобы имя было красивое и большое. Чтобы его можно было прочесть из другого угла комнаты.

— Конечно, — говорит серебряных дел мастер. — Без проблем.

И оборачивается к жене — теперь Шули не сомневается, что они женаты.

— Без проблем, — говорит она. — Когда он вам нужен?

— Как можно скорее.

— Неделя, — говорит мастер без колебаний.

— Уверен, Шмулик? — спрашивает женщина, прожигая его взглядом. Когда он дает понять, что уверен, она говорит Шули: — По рукам. Неделя.

— Если вы можете обеспечить доставку…

— Мы знамениты своей доставкой. Я уже сказала, это наша специальность! — Потом, задумчиво выгнув бровь, снова убирает волосы под снуд. — Вы разве не хотите знать, сколько это стоит? Этот кубок, который вы держите, — просто бехейма[120]. Очень много серебра.

— Цена не вопрос.

Женщина забирает кос Элиягу, переворачивает, показывает Шули ценник, приклеенный к выпуклому основанию.

— Вот цена, — говорит она, и Шули чувствует: ей хочется, чтобы он изумленно вытаращил глаза. Когда он этого не делает, она оборачивается к мастеру: — Какая доплата за работу на заказ?

Тот смотрит на ценник на кубке, затем испытующе оглядывает Шули:

— Я это сделаю за ту же цену. Без доплаты. — И с гордым видом говорит: — Я сделаю для вашего друга кое-что особенное.

Женщина достает бланк заказа, принимается заполнять. Мастер удаляется в мастерскую, и до Шули почти немедля доносится жужжание станка.

— Куда он поедет? — спрашивает женщина.

Шули дает ей имя Гавриэля и адрес школы.

— Открытку хотите?

— Нет, — говорит Шули. — Он поймет, от кого это. Просто отправьте это в школу, на его имя. И все.

— Повезло мальчику, — говорит она. — У него бар мицва?

— Скоро, — говорит Шули.

Женщина лезет под прилавок, достает терминал для оплаты картой.

— Наличными, — говорит Шули и вытаскивает свой конверт с деньгами, который планировал вернуть Мири, продемонстрировать, как рьяно экономил. — Доллары годятся?

— Наличные всегда годятся. Хотите платить в евро? Хотите платить в фунтах? Есть рупии — возьму рупии. Деньги есть деньги.

Шули опустошает конверт и вручает деньги женщине. Она пересчитывает деньги. Недостает трехсот долларов.

— Вы могли бы поверить мне в рассрочку? — говорит Шули.

Станок перестает жужжать. Шули дивится: как мастер расслышал?

— Мы так не делаем! — кричит Шмулик из мастерской.

— Это не автосалон, — говорит женщина. — Кредитных программ нет.

— Он серебряный, — кричит серебряных дел мастер.

— Он прав, — говорит женщина. — Эта вещь — сама деньги. Кесеф зе кесеф[121], — говорит она на иврите, что значит, как и ее предыдущая реплика, «деньги есть деньги», но уже в другом смысле. Ей не нравится его идея. — Почему не заплатить кредитной картой?

— Все сложно, — говорит он. — Переходный момент. Но вы можете мне верить: я расплачусь.

Женщина задумчиво барабанит авторучкой по прилавку. Шули, чувствуя себя неловко, озирается по сторонам — рассматривает маленькие бокалы для кидуша и крохотные серебряные наперстки: такие можно отправить в подарок новорожденному ребенку. Когда он встречается взглядом с женщиной, она качает головой, словно сама собой недовольна.

— Шесть месяцев, — говорит она. — Шесть платежей.

— Гадаса! — кричит из мастерской мужчина, впервые назвав ее по имени.

— Ты давай работай! — орет она ему. — А я буду волноваться, кому заплатят.

И станок в мастерской жужжит снова.

— Не выставляйте меня дурой перед этим вот моим, — говорит она Шули, кивнув на арку и работающего за ней мастера. — Без шуток, оно того не стоит, если мне придется слышать про вас всю оставшуюся жизнь.

— Я расплачусь, — говорит Шули. — Долги в этом мире — про них я больше не забываю.

XXVIII

Чтобы приступить к погашению долгов, Шули берется за дело, как только возвращается в квартиру Хеми. Делает перерыв, только чтобы надеть тфилин, спуститься по лестнице в ешиву и прочитать минху и маарив, помолиться вместе со студентами и равом Кацем, который — какой великодушный человек — даже теперь привечает Шули радушно.

Когда все начинают петь «Алейну», Шули хватает свой рюкзак и вещмешок, незаметно выскальзывает за дверь — торопится вернуться к архивам. И безотлагательно начинает с нового имени: с неподдельной каваной просматривает заявку, заучивает наизусть подробности биографии и вчитывается в каждую страницу. Трудится сосредоточенно; лишь далеко за полночь замечает, который час.

Протирает глаза. Потягиваясь и кряхтя, скрипя суставами, глубоко приседает. И прикидывает, многого ли достиг. Теперь уже отнекиваться невозможно. Подобно Нахшону[122], когда тот шагнул в воды Красного моря, Шули полагает, что зашел достаточно далеко — продемонстрировал серьезность своих намерений.

Он берет телефон Хеми, выходит на балкон, нервно расхаживает взад-вперед, набирает номер Мири.

Шули помнит, что последние несколько дней, в безумной кутерьме, халатно относился к звонкам домой, и Мири на другом конце линии, услышав его голос, отмалчивается — имеет все основания. А он, не дожидаясь ни подсказок, ни намеков, неспешно и обстоятельно посвящает ее в случившееся, объясняет, как отыскал Хеми и потребовал свои права обратно, как вскрыл аферу, а потом увидел поучительный сон.

Дожидаясь ответа, Шули морщится, как от физической боли. И вот что — ласково, спокойно — говорит ему Мири:

— Шули, а как же мы? Когда ты доберешься домой?

О большем он не мог бы и просить.

Жена, которая тебя любит. Жена, которая тебя понимает. Как возвышает тебя, какое счастье — такая спутница!

— Вопрос стоит не о возвращении в конкретное место, — говорит Шули. — А о том, чтобы мы были вместе. Что, если вы, все трое, приедете ко мне сюда, и мы построим новый дом?

— Сюда? — говорит она. — В Израиль?

— В Иерусалим, — говорит он. — В Святой Город.

— Да ты и вправду спятил, — говорит она. — В Бруклине вся наша жизнь. В Бруклине — вот где у нас дом. Что нам вообще там делать, как будет добывать пропитание наша семья?

— Божьей милостью, — говорит он. — И, поскольку милость нас не прокормит, у меня и на этот счет есть кое-какие планы.

— Это должно меня успокоить? Шули, твои планы срываются. Твои планы доводят тебя до ручки.

Но если этот план и довел его до ручки, то заодно довел до самого Иерусалима. И, как бы проницательно Мири ни видела Шули насквозь, он ее тоже неплохо знает. Знает, какие глубокие корни пустила в ней вера и как сильно ее желание поселиться в земном городе, который служит зерцалом города на Небесах.

— Мы можем зажить здесь распрекрасно, — говорит Шули. — Я уже увидел наше будущее, явственно представил себе, как мы начнем все заново.

— Теперь ты провидец? Я бы предпочла быть женой мудреца, а не пророка, — говорит Мири, заимствуя фразу из Бавы батры[123].

— Тебе нужна мудрость — я попытаюсь. Если тебе нужна логика, если тебе нужны доказательства… — и Шули смотрит вниз на купол ешивы и думает обо всех накопленных им знаниях. — Хахамим[124] говорят, что жить в Эрец-Исраэль — то же самое, как выполнять все остальные мицвот Торы, вместе взятые. А Рамбан четко разъясняет: для человека жить так, как мы живем в Америке, — все равно как если бы этот человек поклонялся идолам.

— Теперь мы все грешники? Каждый из нас, благочестивых в дальних странах?

— Я не говорил «грешники», избави Бог. Я только сказал, что у Рамбана написано «к’илу», — то есть «как если бы» человек вел такой образ жизни.

— Вот почему ты хочешь забрать туда к себе детей? Чтоб уберечь их от греха?

— Я хочу, чтобы они были здесь, потому что скучаю по ним и жить без них не могу — и потому что скучаю по тебе, — говорит Шули. — Потому что люблю тебя и люблю своих детей, и потому что я нашел способ взять весь этот ужасный обман и превратить обратно в истинную правду.

— Прошу тебя! — говорит Мири: ее терпение иссякло. — Хватит, в конце-то концов! Ты получил свой киньян, ты получил свои права. Нельзя так жить дальше, швырять всё в пропасть, которая никогда не наполнится.

— Нет, нет, — говорит Шули, — ты меня неправильно поняла. — И даже смеется вслух, чувствуя, как отлегло от сердца. — Это уже не ради меня, вот в чем чудо. Я здесь, чтобы служить другим — тем, кому посчастливилось меньше, чем мне.

Воцаряется настораживающее молчание. Он прижимает телефон к уху и слышит на другом конце линии, там, где Мири, звук сирены и гвалт играющих Хаима и Навы. Когда же Мири наконец прерывает молчание, она говорит:

— Значит, теперь ты снова в ладу со своей душой, муж мой?

— Как никогда в жизни. И только моя любовь к тебе, и только моя отцовская гордость — все те же, в них ни разу, ни на мгновение, нельзя было усомниться.

Шули, затаив дыхание, ждет ответа, и в нем вскипает радость — кажется, еще немного, и она взорвет его изнутри, когда Мири говорит:

— Я всегда старалась вообразить, как жилось бы нашим детям в Святом Городе.

— Значит, ты это обдумаешь?

— Да, муж мой, обдумаю.

Одно чудо за другим. Как быстро может перевернуться жизнь.

Шули с новыми силами изучает папки, и его внимание ни на миг не ослабевает. Пока он занят этим исследованием, он не чувствует усталости, ему не докучают ни голод, ни жажда. Когда рассветает, в памяти Шули уже запечатлен частичный список, а на полу сложен штабель документов — материальный результат его трудов. Когда Шули закрывает глаза, имена мало-помалу всплывают из памяти.

Шули решает, что первые тринадцать теперь известны ему достаточно хорошо: не только имена, но и характеры скрытых за именами людей. Первая «дюжина булочника», как это называется, у него в активе. Причем, когда дело касается евреев, тринадцать — вовсе не несчастливое число.

Завершая работу с первой аккуратной стопкой папок, Шули думает, что сегодня, если память не подведет, сумеет, возможно, осилить и вторую. Прежде чем перейти к следующей партии документов, отправляет жене Хеми СМС, всего одну фразу: «Скажите мужу, что его друг Шули нашел его телефон и хотел бы вернуть».

Шули полагает, что это сработает, ожидает скорого появления Хеми.

Что до жены Хеми, пусть ее муж сам ищет способ чистосердечно признаться и загладить вину.

Когда Хеми входит, Шули стоит на балконе у перил — декламирует наизусть свой список, сверяясь с бумажкой. Само собой, чтобы удержать в голове целую сотню, придется потрудиться чуть дольше.

— По шесть человек, — говорит Шули, обращаясь к Хеми. — По шесть каждый год. А иногда по семь.

— Шесть в год — кого?

— Новых клиентов. По новой, более справедливой таксе. Если ты передашь мне пароли и научишь поддерживать сайт, — говорит Шули. — Чтобы я смог сделать из него честное предприятие. Чтобы я смог одновременно зарабатывать деньги и молиться. Я все подсчитал. Свел дебет с кредитом. Если моя жена приедет и займется преподаванием. И если я тоже буду немножко преподавать. Плюс наш дом в Ройял-Хиллс. Если мы найдем на него покупателя, нам вряд ли грозит нищета.

Шули ведет Хеми в квартиру и показывает ему ползучие дюны из бумаг, заново разобранные стопки, демонстрирует стопку, лежащую отдельно.

— В итоге в этой стопке будет девяносто четыре человека, — говорит Шули. — Девяносто четыре, по-моему, — самое лучшее число для начала, в первый год работы.

Хеми раскрывает верхнюю папку:

— Эта совсем старая. Одна из первых.

— Да, — говорит Шули. — По возможности стараюсь действовать по порядку. Итак, те, кто все еще находится под Божьим Судом, будут, конечно, первыми на очереди. А потом самые старые пойдут в работу одновременно с самыми новыми. Так всего логичнее.

— Для кого логичнее?

— Для меня. И для вас. И для родственников. И для покойных, — говорит Шули. — Я буду молиться. Прочитаю пропущенные кадиши, все, сколько есть, за каждую позабытую душу. Если в этом году я прочту девяносто четыре кадиша и возьму еще шесть новых платных клиентов, наберется сотня. Для начала — по сто имен в год.

— Тогда это отнимет… — Хеми смотрит в пространство, принимается считать в уме.

— Тридцать лет, — говорит Шули. — По сотне в год — тридцать лет на то, чтобы все исправить. Тогда мне исполнится восемьдесят. Хорошее число!

Шули нервно переминается с ноги на ногу, словно пришел на собеседование насчет работы. Словно они с Хеми в сговоре, готовят сделку.

Обосновывая свою позицию, Шули говорит:

— В таком случае ничуть не грешно читать кадиш больше чем по одному человеку одновременно.

Пока Хеми, страдальчески кривясь, обдумывает услышанное, Шули мысленно, сам для себя, вновь повторяет свои аргументы. Если только на молитве он каждый раз упомянет каждое имя, никого не пропустив. Если только он каждый миг будет думать об усопших, о каждом по отдельности, то, насколько ему известно, на эту часть процедуры не наложены никакие запреты.

Что касается тех, за кого молятся столь запоздало, то время от времени милосердный Бог наверняка должен принимать во внимание смягчающие обстоятельства. И вообще, если вернуться к сну Шули и его постящемуся отцу, разве несколько лет — большое опоздание по сравнению с вечностью? В непреходящем Небесном мире, где бесконечность простирается так же далеко в прошлое, предшествуя началу всех начал, как и в будущее, намного дальше конца всех концов, отсрочка траура даже на тысячу лет — на целое тысячелетие — лишь мгновение ока.

— Я думал, это прекратится, это мучение, — говорит Хеми. — Но тут…

— Да, — говорит Шули с чем-то, похожим на сострадание. — Подозреваю, сюрприз неприятный.

Хеми почесывает нос. В глазах у него ужас.

— Да брось, не смотри на меня так печально, — говорит Шули. — Неужели тюрьма была бы лучше? Тогда ты расплачивался бы своей жизнью за то, чего никаким другим способом не можешь возместить, верно? Это предложение намного выгоднее. Для тебя, для твоей жены, для твоих детей — ты же говорил, у тебя дети, да?

— Пятеро, — говорит Хеми. — Пятеро детей.

— Для них это будет намного-намного лучше! И чем скорее ты мне поможешь разобрать эту гору, тем скорее все позабудется. Первые двадцать лет пролетели стрелой. Подумай, как быстро могут пролететь следующие тридцать.

— Да, — говорит Хеми, протягивая руку к другой папке.

— Пароли, — говорит Шули. — Не хочу тебя торопить. Но мне еще надо выучить много имен, а шахарит скоро начнется.

Хеми ведет Шули к ящику с роутером и вытаскивает из-под него маленькую записную книжку:

— Здесь все. Банковские счета, пароли — все, что тебе понадобится.

Шули берет книжку и протягивает Хеми руку, и Хеми пожимает ее.

Потом Хеми отворачивается, и вид у него такой, словно его жизнь только что согнулась под бременем, которое в обозримом будущем никуда не денется. Направляясь к двери, бросает ключи на стол, а свой телефон забирает.

— Мой номер есть у рава Каца. — С этими словами он выходит на балкон, через железную дверь — на площадку.

Шули провожает его взглядом. А потом, ни на что не отвлекаясь, подходит к одной из стопок и вчитывается в воспоминания дочери о матери, про которую говорили, что она умела неподдельно радоваться мелочам.

Сколько времени пройдет, прежде чем он сможет на молитве удержать в уме сотню человек?

Шули не дает этим опасениям тормозить работу. Подталкивает свой разум к мыслям практическим и позитивным.

Если они продадут дом в Ройял-Хиллс по хорошей цене? Если рав Кац поможет найти учеников неподалеку? Ему, похоже, нравится стиль Шули.

Шули что-нибудь придумает. Удержит в памяти имена. И, когда Мири согласится на его предложение — а она согласится, он-то знает, — Шули сможет разместить свою семью прямо здесь, где сидит сейчас. Балкон можно переделать в комнату: дело за железной крышей и шлакобетонными блоками. Допустим, эту пристройку займут они с Мири, а внутри будет спальня детей. По ходу дела они смогут неспешно подыскивать подходящую квартиру.

Шули откладывает бумаги, достает из рюкзака Навы мешочек со своим талесом, берет со стола ключи и — словно проделывает это уже сто лет — запирает квартиру и железную дверь на площадке, идет в дом учения, где есть миньян для молитвы. Гилад уже ждет, и Шули занимает свое место напротив мальчика. Надевает талес и накладывает тфилин, и после этого они оба оборачиваются на восток, к Храмовой горе.

Благословения Шули произносит заученно, по привычке, ведь привычка — вторая натура, — и одновременно тренируется повторять имена из своего списка. Он знает, что сможет. Сможет каждый год молиться за сто жизней. Сможет удержать их в голове, научится молиться от чистого сердца за всех кряду. С каждой секундой Шули все крепче верит в это.

И когда начинается первый кадиш, Шули встает.

Примечания

1

Дзадзэн — буддийская медитативная практика. Ее первой и основной задачей считается успокоение тела и проникновенное понимание феноменов существования. — Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, — примеч. пер.

2

Гет — бракоразводная процедура в иудаизме, а также особый документ (разводное письмо), выписываемый бывшим мужем бывшей жене.

3

Общественный парк в Бруклине, Нью-Йорк, США.

4

Усадьба в Мемфисе, в которой жил Элвис Пресли.

5

Ни праздников (святого), ни будней (мирского) (иврит).

6

Глупости (идиш).

7

Мужской половой орган (идиш).

8

Бренды штата Теннесси: «Гранд-оул-опри» — транслируемый по радио живой концерт музыки в стиле кантри; «Жареная курочка от Гаса» — сеть ресторанов быстрого питания; «Хи Хо» — существовавшая долгое время в США эстрадная телепередача, где исполняли музыку кантри и юмористические скетчи.

9

Шуклинг (шукелинг, шокелинг) (идиш) — покачивание телом во время чтения Торы или молитвы. В книге Зоар объясняется причина такого движения: душа еврея связана с Торой, подобно тому как фитиль горящей свечи неразрывно связан с пламенем, дрожащим и раскачивающимся на ветру. — Примеч. ред.

10

Кавана (иврит) — направленность сердца, то есть сосредоточенное внимание, интенция, вкладывание души в то, что ты делаешь.

11

Мехутаним (иврит) — родственники со стороны зятя или невестки.

12

Т. е. завершаем шиву. — Примеч. ред.

13

Олам а-ба (иврит) — «мир следующий [за физическим]». Это понятие подразумевает как мир, в котором мертвые вернутся к жизни, так и мир блаженства, рай, куда души попадают после жизни в этом мире. — Примеч. ред.

14

Нешама (иврит) — душа, дух.

15

Раши — крупнейший средневековый комментатор Талмуда и один из классических комментаторов Танаха, духовный лидер французского еврейства в XI — начале XII века. — Примеч. ред.

16

Здесь — выставить для соблюдения мицв.

17

Шалиах мицва (иврит) — «посланец, исполняющий заповедь». — Примеч. ред.

18

Никчемной (идиш).

19

Состояние фуги в психиатрии — диссоциативное психическое расстройство, когда человек забывает всю информацию о себе; в состоянии фуги люди могут переезжать в другие места и менять образ жизни, называя себя новыми именами.

20

Сайт знакомств для евреев, не состоящих в браке, существует с 1997 года.

21

Ящик Скиннера — лабораторный прибор, используемый для изучения поведения животных. Животное нажимает на рычаг и получает вознаграждение — например, еду.

22

Пеот (иврит) — пейсы, длинные волосы на висках, традиционный элемент прически религиозных евреев, получил особое распространение в хасидизме.

23

Киньян — один из основополагающих терминов галахи (еврейского закона), означающий совокупность способов вступления во владение собственностью. Для некоторых типов киньяна предусмотрены ритуальные действия, закрепляющие право собственности.

24

Блат (идиш) — лист.

Гемара (арам. «изучение», или от ивр. «завершение, совершенство») — свод дискуссий и анализов текста Мишны. В обиходе термином «Гемара» часто обозначают Талмуд в целом, а также каждый из составляющих его трактатов в отдельности. — Примеч. ред.

25

Кумзиц (идиш) — посиделки, пикники, на которых принято петь хором и рассказывать жизнеутверждающие истории. Считается, что эта традиция зародилась в движении еврейских поселенцев Билу, возникшем в восьмидесятых годах XIX века и ставившем своей целью переселение в Землю Израиля и занятия сельским хозяйством.

26

Шабатон — проведение досуга; община выезжает, как правило, за город. — Примеч. ред.

27

Кирув — так называют приближение евреев к Торе, а также зародившееся в конце 1960-х годов движение ортодоксального иудаизма, которое нацелено на кирув, т. е. приближение к Торе нерелигиозных евреев. — Примеч. ред.

28

«А-шем» (иврит) — буквально «Имя», обозначение Бога в иудаизме; «А-Кадош Барух У» (иврит) — «Святой, да будет Он благословен».

29

Шул (идиш) означает и «школу», и «синагогу», потому что ортодоксальные синагоги всегда были центрами не только молитвы, но и учебы. — Примеч. ред.

30

Судьба, суженый/суженая (иврит).

31

Масехта (мн. ч. Масехет) — трактат в отношении Талмуда. — Примеч. ред.

32

Удар (идиш).

33

Обереги и отведи (иврит).

34

Даф (иврит) — страница, лист (здесь — в Талмуде).

35

Тосафот — комментарии к Талмуду, составленные группой раввинов и комментаторов Талмуда, живших преимущественно во Франции в XII-XIII веках. В изданиях Талмуда помещаются на страницах рядом с основным текстом. — Примеч. ред.

36

Йецер а-ра (иврит) — злое, дурное начало (в человеке).

37

Тахлис (идиш, иврит) — прямо, без обиняков.

38

Рош ешива (иврит) — директор ешивы.

39

Раввинам (иврит).

40

Единый проездной билет в Нью-Йорке.

41

«Благословен… Судья праведный» (иврит).

42

Какой стыд! Здесь: «Как прискорбно!» (идиш)

43

Хупой называют и балдахин, под которым молодожены стоят во время церемонии бракосочетания, и саму эту церемонию.

44

Жених (идиш).

45

Авейра (авера) (иврит) — грех, проступок против религиозных предписаний, противоположность выполнения мицв.

46

Часть кадиша: «Да будет благословенно великое имя Его» (иврит).

47

Аллюзия на Притчи царя Соломона, 8:20. Цитата приведена по синодальному переводу Библии.

48

Тшува (иврит) — буквально «возвращение», т. е. раскаяние, исправление поведения, являющееся условием Божественного прощения. — Примеч. ред.

49

Йорцайт — годовщина смерти (по еврейскому календарю). — Примеч. ред.

50

Берешит — Книга Бытия.

51

См. главу 38 Книги Бытия; в синодальном переводе употребляется слово «блудница».

52

Без обещания (иврит).

53

Дерех (иврит) — галахический образ жизни для еврея.

54

Соблюдающим субботу (иврит).

55

Бедекен — этап еврейской свадьбы, когда жених закрывает лицо невесты покрывалом, основной момент церемонии бракосочетания.

56

Кетуба (ктуба) — еврейский брачный договор.

57

Невеста (иврит).

58

Сопляк, маленький мальчик (идиш).

59

Еврейский религиозный суд.

60

Длинный черный кафтан, традиционная одежда хасидов.

61

Талмид хахам (мн. ч. талмидей хахамим) — дословно «мудрый ученик», человек, сведущий в Торе, раввинистический ученый.

62

Минха — ежедневная послеполуденная еврейская молитва, одна из трех обязательных еврейских молитв (наряду с утренней шахарит и вечерней маарив). — Примеч. ред.

63

Легендарная служба по доставке почты, существовавшая в 1860–1861 годах в США. Почту доставляли курьеры на лошадях.

64

Популярный сайт отзывов о заведениях общественного питания, фирмах, оказывающих всевозможные услуги, и т. п.

65

Крупный регистратор доменных имен.

66

Ламед-хет — место в трактате: лист 38, страница 2. — Примеч. ред.

67

Шиур (иврит) — здесь: класс. — Примеч. ред.

68

Eudora — клиент электронной почты, созданный в 1988 году в США для компьютеров Macintosh.

WorldCom — крупная американская телекоммуникационная компания, обанкротилась в 2002 году.

MindSpring — Интернет-провайдер в США. Существовал с 1994 по 2000 год.

MCI — Американская телекоммуникационная компания, ныне существует как дочерняя структура Verizon.

BellSouth — Американская телекоммуникационная компания, основанная в 1983 году.

Аббревиатура от Internet Service Provider — поставщик услуг интернета, интернет-провайдер (англ.).

69

Аббревиатур (иврит).

70

Раби Моше бар Нахман (Рамбан; 1194–1270) — один из величайших еврейских мудрецов всех времен, глава своего поколения, выдающийся комментатор Торы. — Примеч. ред.

71

Пикуах нефеш — принцип в еврейском законе, гласящий, что спасение жизни человека важнее любых других религиозных мотивов поступка.

72

Кальсоны, в расширенном значении — нижнее белье, подштанники (идиш).

73

Мукца — термин для обозначения предметов, которые еврейский закон запрещает передвигать в субботу и праздничные дни, а также пищи, запрещенной в эти же дни к употреблению.

74

Здесь «бенчинг» — разговорный термин американских евреев, то же самое, что «Биркат га-мазон», благословение после вкушения хлеба.

75

Церемония отделения субботы от будней.

76

Бесамим — небольшие сосуды для хранения благовоний, которыми пользуются во время авдалы. — Примеч. ред.

77

Флейшиг (идиш) — «мясной». В контексте подразумевается часть посуды, использованной при приготовлении и употреблении мяса. — Примеч. ред.

78

Назир (назорей) — в иудаизме человек, который дал временно или навечно обет воздерживаться от употребления винограда и продуктов его переработки, не прикасаться к умершим и не стричь волос.

79

Порода известняка, добываемого в окрестностях Иерусалима и используемого для строительства в этом городе с древних времен.

80

Шук (иврит) — рынок.

81

Галут (иврит) — диаспора, буквально «изгнание».

82

Ешивский диалект иврита, на котором говорят в еврейских ортодоксальных общинах в Израиле. От современного иврита отличается фонетически и лексически.

83

Парнаса (иврит) — пропитание, «плод чуда».

84

Мамзер (иврит) — человек, рожденный от греховной связи (от кровосмешения или от связи замужней женщины с любовником). В переносном смысле — ублюдок, дурной человек.

85

Паро (иврит) — египетский фараон.

86

Безумной, несусветной (идиш).

87

Слова из молитвы «Цидук а-Дин», которая читается на еврейских похоронах сразу после погребения умершего.

88

Первый год обучения, второй год обучения (иврит).

89

«Обладатель раскаяния». Еврей, который раньше не соблюдал заповеди, а теперь приближается к религиозному образу жизни.

90

Мидрахов (иврит) — пешеходная улица, пешеходная зона.

91

Иерусалимские свечи — сувенирные наборы восковых церковных свеч, которые якобы способствуют исполнению желаний.

92

Со знамениями и чудесами (иврит).

93

Туннель, соединяющий Манхэттен с территорией штата Нью-Джерси.

94

Ради Имени (Бога) (иврит).

95

Шахарит — ежедневная утренняя молитва («шахар» — на иврите «рассвет»), одна из трех обязательных еврейских молитв, наряду с послеполуденной минхой и вечерней маарив. — Примеч. ред.

96

Занавес синагогального ковчега со свитками Торы.

97

Здесь «алия» — вызов к Торе.

98

Блины из слоеного теста, распространены среди йеменских евреев.

99

Изначально — североафриканское кушанье. Салат из помидоров и жареного сладкого перца, заправленный чесноком и перцем чили.

100

Мар (иврит) — господин.

101

Мишебейрах, мишеберах — еврейская молитва за здоровье.

102

Цедака, цдака — пожертвования на благотворительность в иудаизме.

103

То есть к Западной Стене (Стене Плача).

104

Благословение на хлеб.

105

То, что приносит большое удовольствие и радость (иврит).

106

Коэн/коэны — сословие священнослужителей в иудаизме, берущее начало со времен первых храмов, потомки Аарона. — Примеч. ред.

107

Мишмар (иврит) — здесь: хеврута — изучение Торы вдвоем. — Примеч. ред.

108

Сугия (арам.) — структурная единица Талмуда, фрагмент текста, посвященный определенной теме.

109

Теудат зеут (иврит) — удостоверение личности, в данном случае удостоверение личности гражданина Израиля.

110

Хацица (иврит) — предмет, который становится «препятствием для воды» при ритуальном омовении.

111

Китл (идиш) — белый льняной или хлопчатобумажный халат, который религиозные евреи носят по праздникам, в синагоге или дома, когда проводят Пасхальный седер. В некоторых общинах надевается также женихом в день свадьбы. — Примеч. ред.

112

Небесный суд. — Примеч. ред.

113

Капара (иврит) — очищение, искупление грехов.

114

Тфила шел рош — головная часть тфилин (элемент молитвенного облачения иудея: пара коробочек из выкрашенной черной краской кожи кошерных животных), состоит из четырех отделений, в каждом из которых помещается полоска пергамента с одной из паршийот — цитат из Торы. — Примеч. ред.

115

Бейт га-Микдаш (иврит) — букв. Дом святости — одно из названий Храма, получило распространение со времен Мишны (II век). — Примеч. ред.

116

Ритуально нечистый (иврит) — Примеч. ред.

117

Чик-чок, чик-чак (иврит) — очень быстро, в один момент.

118

Катан алав (иврит) — проще простого.

119

Пиркей Авот — поучения отцов, последний из девяти трактатов четвертого раздела Мишны, раздела «Незикин» («Ущербы»). Представляет собой сборник изречений танаев — мудрецов Торы. — Примеч. ред.

120

Бехейма (иврит) — скотина, здесь — «зверь», «увесистая вещь».

121

Кесеф (иврит) — 1) деньги; 2) серебро.

122

Нахшон (в синодальном переводе Библии — Наасон) — сын Аминадава, глава колена Иегуды в период Исхода евреев из Египта. Первым вошел в воды Красного моря, и они расступились перед ним и остальными евреями.

123

Трактат Мишны.

124

Мудрецы (иврит).

Content

Натан Ингландер
Кадиш.com
Роман

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Часть четвертая

Примечания