В.В. Джеймс

Санктуарий

V.V. James

SANCTUARY

Публикуется с разрешения издательства Gollancz,

an imprint of The Orion Publishing Group, London.

Перевод с английского Татьяны Черезовой

Дизайн обложки Екатерины Климовой

Серия «Mainstream. Триллер»

Copyright © V.V. James 2019

© Т. Черезова, перевод на русский язык, 2020

© ООО «Издательство АСТ», 2021

* * *

Джону:

дружба – это самое настоящее чудо

Главные действующие лица

Ковен (или собрание ведьм)

САРА ФЕНН, ведьма

ЭБИГЕЙЛ УИТМЕН, БРИДЖИТ ПЕРЕЛЛИ-ЛИ, ДЖУЛИЯ ГАРСИЯ – подруги Сары Фенн

Школьники

ХАРПЕР ФЕНН, дочь Сары Фенн

ДЭНИЕЛ УИТМЕН, квотербек «Спартанцев Санктуарий»

ИЗАБЕЛЬ ПЕРЕЛЛИ-МАРТИНО, дочь Бриджит Перелли-Ли и Пьера Мартино

БЕАТРИЗ ГАРСИЯ, дочь Джулии Гарсия и Альберто Гарсия

Партнеры

МАЙКЛ УИТМЕН, профессор медицинского факультета Йельского университета

ЧЕРИЛ ЛИ, директор старшей школы Санктуария

ПЬЕР МАРТИНО, бывший муж Бриджит и отец Изабель

АЛЬБЕРТО ГАРСИЯ, муж Джулии Гарсия, отец Беатриз Гарсия

Полицейские

МЭГГИ НАЙТ, следователь от полиции штата

ТЭД БОЛТ, шеф

ЧЕСТЕР ГРИНСТРИТ, сержант

РЕМИ ЛАМАРР, лейтенант полиции штата Коннектикут

РОУЭН ЭНДРЮС, независимый магический следователь

И потому смерть – справедливый и заслуженный конец доброй Ведьмы.

Уильям Перкинс

«Трактат о проклятом искусстве ведьмовства»,

1608

1

Харпер

Когда Дэниел умирал, наши мамы пили шампанское. Посасывали пузырики, когда Беатриз вопила у пылающего домика для вечеринок, а меня грузили в «скорую».

Мама рассказала, что как раз перед тем, как мимо них с воем промчалась первая пожарная машина, они вчетвером чокались, произнося тост. Они подняли бокалы и выпили за наше будущее. Они поздравили себя с тем, что несмотря на то, что у нас, ребят, были свои «разногласия» – а у них четверых тоже были «разногласия» – мы все выдержали. Трудности позади, и наша дружба, как и их дружба, стала только крепче.

Ложь, ложь, ложь. И все они это знали.

2

Сара

– За наших детей, наконец-то ставших взрослыми! – говорит Бриджит. – Ну, вообще-то, ваших. За Харпер, Беатриз и Дэниела. Через несколько недель выпускной, а потом – длинное лето и блестящее будущее.

Хозяйка дома отодвигает свою тарелку и подается вперед, чтобы подлить нам шампанского.

Я говорю «подлить», но это не совсем верно. Бриджит разлила шампанское всего несколько минут назад, так что остальные едва пригубили. А вот у нее бокал уже пустой. Как и три винные бутылки, которые стоят среди остатков обеда.

Милая Бридж любит выпить. А завтра станет жаловаться, что я сварила ей слишком слабое зелье от похмелья. Но я же просто ведьма, я не творю чудес.

Ну, не считая того раза.

Тогда мы вчетвером сидели за этим же столом теплой летней ночью, и время от времени с пролива Лонг-Айленд налетал соленый ветер. Вечер, очень похожий на этот.

– За наших ребят, – говорю я и, подняв бокал, делаю большой глоток, чтобы отогнать ненужные воспоминания. – Джулию поздравляю с тем, что Би прошла на курс политологии при юрфаке. А Эбигейл – с тем, что Дэн получил спортивную стипендию. У вас подрастают звезды.

Эбигейл так и лучится материнской гордостью. Она начинает сиять при каждом упоминании о сыне. Как и всегда.

– И за тебя, Сара, – подхватывает Джулия. – С тем, что Харпер…

Она смущенно замолкает. Этой осенью мою дочь не ждут ни стипендия, ни университетские занятия. Харпер никуда документы не подавала. Вообще-то дети ведьм обычно не поступают в колледж. Они становятся подмастерьями. Но у Харпер и этого будущего нет – по причинам, которые моим подругам хорошо известны.

Эбигейл, поднаторевшая в неловких ситуациях на бесконечных факультетских вечерах в Йеле и спортивных собраниях, куда она ходит со своими мужчинами, ловко включается в разговор.

– Сару поздравляем со всеми теми перспективами, которые откроются перед Харпер, – мурлычет она.

– Именно это я и хотела сказать! – Джулия хватается за брошенный ей спасательный круг. – Это чудесное время для наших ребят.

– Ну, они-то празднуют сейчас, – говорит Бриджит, размахивая бутылкой. – А мы почему отстаем?

Она снова разливает, так рьяно, что шампанское пеной проливается нам на пальцы. Мы смеемся, облизываем липкие пальцы и улыбаемся друг другу.

Я горжусь этими женщинами – моими подругами. Не все и не всегда у нас было гладко. Я сохранила много тайн, чтобы поддерживать мир между нами. Я делала даже больше. Но мы держались и остались вместе несмотря на «временные разногласия». Несмотря на все ссоры и примирения наших ребят.

Тень перекрывает поток света, льющийся через стеклянные двери. Это Черил: как всегда трется рядом, когда мы вчетвером собираемся у нее дома. Пусть Черил и жена Бриджит, но когда она видит нас, то видит не ведьм, собравшихся колдовать, а просто компанию женщин, в которую, как ей кажется, ее должны были бы принять.

Черил уверена, что ее не хотят видеть, потому что она слишком набожная. Отчасти это так: Бог и колдовство плохо сочетаются. Но главная причина в том, что «той самой» ночью ее с нами не было.

– Как вам ужин? – спрашивает она, останавливаясь у Бриджит за спиной. – Аромат был чудесный!

– Ты не попробовала мое ризотто с морепродуктами? – Бриджит разворачивается и берет жену за руку, чуть не съезжая задницей со стула. – Я тебе оставила тарелку на кухонном столе, лапуля!

– Поздновато для ужина. Уже двенадцатый час, знаешь ли.

Ответ Бриджит тонет в шуме и завывании промчавшейся мимо пожарной машины. А потом – еще одной. А потом пролетает скорая помощь. Синие проблески мимолетно освещают стену дома, а машины несутся дальше по Шор-роуд.

Черил цокает языком.

– Они разбудят Иззи!

Она квохчет над дочкой Бриджит не меньше, чем сама Бридж. Иззи на вечеринке сегодня нет – якобы потому, что ей нездоровится, она легла спать пораньше. Подозреваю, что на самом деле все проще: либо ее не пригласили, либо она не сочла себя желанной гостьей.

Иззи старается быть незаметной. Расставание родителей далось ей тяжело. А уж когда город узнал, что новый партнер ее мамы – женщина… Может, мы и живем неподалеку от Йеля, но Санктуарий далеко не так толерантен, как всем хочется думать. А то, что эта женщина оказалась директором школы, уничтожило любые шансы Иззи стать своей в компании учеников.

Харпер приходила домой в синяках, заступаясь за нее и ввязываясь в драки. Бриджит и Черил чуть из-за этого не разошлись, потому что Черил понимала: если она слишком жестко накажет виноватых ребят, все станет только хуже. В конце концов – и с небольшой моей «помощью» – задирам надоела Иззи, и они переключились на новую жертву. Тем не менее Иззи и сейчас предпочитает не слишком выделяться.

Черил задержалась у стола. Она нервно перебирает предметы, лежащие среди тарелок и мисок: связку веточек, завернутых в красную шерсть, свечку, фигурки из серебряной проволоки, которые ни на что не похожи. Бриджит огорченно за ней наблюдает, и Эбигейл подается вперед: воплощенное обаяние профессорской супруги.

– Ты так занята в конце семестра, Черил! Мы, родители, глубоко благодарны тебе за все, что ты делаешь! Кажется, я видела тут стопку каких-то бумаг, наверняка важных…

Джулия улыбается: маневры Эбигейл совершенно прозрачны, но они не раз помогали нам преодолевать неловкие моменты.

В доме заливается телефон. Черил с мученическим видом забирает пустые бутылки и идет отвечать.

– Скорее всего, ученики балуются, – говорит Бриджит, закатывая глаза. – Каждый чертов месяц приходится менять номер телефона. А может, наркоши снова пытались забраться в школьные лаборатории. Уж не знаю, что они рассчитывают там найти. Можно подумать, ребятам дают лишние баллы за приготовление наркотиков.

Я фыркаю прямо в бокал.

– Черт! Нет! – громко ахают в доме. Как ни странно, это Черил. – Это точно? Да, могу. Вашу мать!

Обычно Черил краснеет, даже когда говорит «блин». В чем дело? Кто-то подпалил школу? Это туда ехали пожарные? Бриджит неуверенно встает, чтобы пойти к жене.

Правда, от более сложной задачи – дойти по прямой до Черил – ее избавляют. Потому что Черил сама выбегает к нам. Я думала, она злится, но все гораздо хуже. Она совершенно не в себе – и при виде нее у меня сжимается сердце.

– Несчастный случай, – говорит она. – Пожар. На вечеринке.

На вечеринке!

Мы с Джулией и Эбигейл ныряем под стол за сумочками и телефонами. Мы всегда их убираем, когда сидим вчетвером. Экран оживает, и там загораются сообщения от Харпер. Одно за другим. Слишком много, чтобы прочитать, слишком быстро, чтобы понять, что случилось.

«Позвони мне, ма. Случилось что-то ужасное», – написано в одном.

Рядом со мной стонет проверяющая телефон Джулия. Эбигейл стиснула свой изо всех сил. На ее экране уведомлений нет.

Я перехожу к следующему сообщению Харпер.

«Меня везут в больницу, но не бойся, я ок».

«Вы не отвечаете!!! Сказала копам, что вы все у Иззи. Щас позвонят».

И наконец: «Это Дэн».

Я читаю дальше – и у меня перехватывает дыхание, но Черил уже это говорит. Произносит слова, которые мне из себя не выдавить. Слова, которые я никогда, никогда не думала услышать еще раз.

– Это Дэниел, – Черил отказывается смотреть на нас. – Он умер. Ох, мне так жаль, Эбигейл! Он умер.

3

Мэгги

Ребята. Вечеринка. Алкоголь у несовершеннолетних. Трагедия.

Увы: я вижу это чаще, чем меня видят в спортзале.

Обычно там еще фигурирует автомобиль. Десять лет родительских взносов в фонд для учебы в университете, годы выцарапывания приличного среднего балла, тщательно спланированная благотворительность – и все это вмазывается в дерево на скорости 190 км/час на неосвещенном участке шоссе.

В Санктуарии имеются все нужные компоненты такой истории. Я уже и забыла, какой это претенциозный городок. Сворачивая на очередную тихую пригородную улочку, я смахиваю мусор с пассажирского сиденья на пол, чтобы его никто не заметил. Санктуарий из тех мест, которым хорошо удается демонстрировать вам ваше несовершенство.

Дома стоят от проезжей части настолько далеко, что их почти не видно за деревьями. Дворы такие широкие, что вы не услышите, как соседский садовник катается на газонокосилке. За каждыми воротами – настоящая выставка автомобилей: по одному для каждого члена семьи и спортивный для уикендов.

Я родилась и росла в Хартфорде, и когда меня сразу после окончания Полицейской академии распределили сюда, мне показалось, что я попала за границу. Люди говорят по-другому, выглядят по-другому… Даже воздух тут другой. Солонее. Свежее. Дороже.

Свернув на Шор-роуд, я открываю окно, чтобы впустить этот воздух. Вечернее солнце пятнает океан и отражается от песка, и я щурюсь от яркого света. Дорожка уходит к спортивному клубу – как я помню, там любят тусоваться подростки. Здешние ребята даже не понимают, как им повезло.

Вот только теперь с ними случилась беда. Я бросаю взгляд на лежащую рядом папку. Дело автоматически передается полиции штата из-за возраста погибшего. Не исключены и другие уголовные преступления и проступки, включая поджог, прием наркотиков и употребление алкоголя несовершеннолетними.

– Ты же уже работала в Санктуарии, так? – сказал мой босс, не поднимая взгляда, и швырнул мне через стол дело. – Пожар на вечеринке. Один погибший. Есть травмы, но ничего слишком опасного. Закрой все аккуратненько, завяжи сверху бантик – и будь здесь через неделю.

Теперь воздух изменился. В нем сплошная гарь и дым, а не соль. И вот передо мной тот дом, вилла «Вояж». Фасад остался странно нетронутым, и дом похож на выеденное яйцо, словно пламя вспыхнуло в середине и прогорело к тому моменту, как добралось до стен.

Помощник шерифа под наблюдением коллеги возвращает на место трепещущую ленту. Вокруг – раскисшая грязь, оставленная подъезжавшими и уезжавшими скорыми и пожарными машинами, заливавшими дом. Стоит мне выйти из машины – и мои ботинки в ней тонут.

Коп, до этого глазевший на ленту, спешит ко мне и размахивает руками, пока я не предъявляю ему жетон.

– Вы следователь? – недоверчиво спрашивает он.

Этот засранец что, никогда раньше не видел чернокожей женщины-следователя? Если так, то он пропустил несколько отличных телесериалов.

– Агент Найт? – окликает меня его спутник, завязав ленту и направляясь к нам. – Шеф велел мне все тут для вас подготовить. Вот все ребята, которые тут были.

Он вручает мне список участников вечеринки, и я поражаюсь его длине.

– Практически весь выпускной класс школы, – поясняет Услужливый Коп. – Плюс девицы из загородной частной школы и футболисты со всего округа. Судя по всему, приглашения раздавал Дэн: он был перспективный спортсмен и популярный парень.

Конечно. Похоже, Дэн был Мистер Общительность штата Коннектикут. Я вспоминаю фото с первой страницы дела: густая грива светлых волос и улыбка, которая, похоже, даже не потребовала услуг ортодонта. Парнишка так и сиял юностью. Где-то в Санктуарии осталась его мама, у которой разбилось сердце – хотя я прекрасно знаю, что сердца разбиваются даже у мамочек подлецов и уродов.

Что-то щекочет мне щеку и падает на список. Я смахиваю предмет, оставляя на бумаге сальную черную полосу. Это сажа. Ее длинные перистые хлопья мягко падают с неба, словно кто-то расстрелял там стаю ворон.

Вилла «Вояж» была шикарная – до того, как обуглилась. В деле сказано, что ее сдавали на лето, а на момент вечеринки она пустовала. Может, кто-то сжег проводку слишком мощными звуковыми колонками. Или ребята забыли об осторожности и прикуривали косяки от кухонной плиты. А может, виновата телефонная зарядка с разлохматившимся проводом.

Короче: сначала огонь. Потом давка в панике убегающих людей. И паренек падает и ломает шею. Паренек, в крови которого наверняка найдут огромное количество алкоголя.

Итак: невозможность критически мыслить в результате злоупотребления спиртным и/или наркотиками. Смерть в результате несчастного случая. Дело закрыто. Может, родители сумеют подать гражданский иск на владельца недвижимости, но шансов у них немного, так что лучше бы им просто тихонько горевать.

Я смотрю на список. Имя погибшего идет первым. Дэниел Уитмен.

Когда я получила дело, имя мне показалось знакомым. Но в Коннектикуте масса Уитменов, и все утверждают, будто они состоят в родстве с поэтом. Может, некоторые даже говорят правду. Я посмотрела на его родителей: похоже, папа Дэниела – знаменитый в узких кругах Йельский профессор, в честь которого названо несколько редких болезней.

Второе имя в списке определенно мне знакомо. Джейкоб Болт.

– Эй, – спрашиваю я Услужливого Копа. – Болт. Когда меня шесть лет назад направили в этот район, шефом был Тэд Болт. Родня?

– Он и сейчас шеф. И – да, Джейк – его младший сын. У него четверо детей.

Я пытаюсь вспомнить шефа Болта. Первым приходит на ум слово «большой». Вторым – «популярный». Третьим оказывается «чистый». Я тогда часто ездила на вызовы, но дела дальше этого никогда не продвигались. Я всегда подозревала, что Санктуарий решал вопрос о своих правонарушителях осторожными переговорами и весомыми пожертвованиями в фонд помощи полиции. Меньше бумаг, никаких пометок в личном деле – и все остаются друзьями.

– Я записал Джейкоба первым, – говорит Услужливый Коп, – потому что он лучший друг… был лучшим другом покойного. А это – девушка Дэниела. Или бывшая девушка, я не совсем уверен…

Он указывает на еще одно имя, Харпер Фенн, и за него я тоже зацепляюсь. Удивительно, сколько же я помню. Я проработала в этом районе двенадцать месяцев шесть лет назад, а ощущение такое, будто я знакома с половиной городка. Интересно, каково здесь жить?

Харпер Фенн, должно быть, дочка местной ведьмы. Интересно, странный магазинчик Сары Фенн так и остался на площади? Я запомнила ее, потому что девчонки вечно туда забегали в поисках приворотных зелий или увеличивающих грудь чар, или заклинаний, помогающих учиться. Фенн относилась к этому небрежно, и мне приходилось то и дело напоминать ей, что продажа ведьмовских продуктов имеет возрастные ограничения, точно так же, как спиртного и сигарет. Она вздыхала, обещала проверять удостоверения личности и заваривала мне мерзкий травяной чай. Милая дама, хоть и бестолковая, какими обычно и бывают все ведьмы с центральных улиц.

– Да это же малышка Мэгги Найт!

Удар между лопатками чуть не сшибает меня с ног. Одно дело добродушное похлопывание, и другое – рукоприкладство. Шеф Болт хоть и служит в органах правопорядка, но, похоже, плохо понимает границу между этими двумя вещами.

– Рада видеть вас, сэр.

Мясистая лапа отодвигает меня, чтобы подвергнуть осмотру. Хотя я сейчас старше него по чину, я все равно ежусь под его взглядом, словно забыла почистить скаутский значок. Глаза у него ярко-голубые и жесткие, словно его мамочка выбирала их на пуговичном развале.

– Похоже, тебя повысили с дежурств у кофейника, а, Мэгз? Наш город рад снова тебя видеть. Вот как оно бывает. Весь город скорбит. Дэниел был хороший парень, по-настоящему хороший. И законопослушный. Сколько раз он к нам приходил, они с Джейки зависали у него в комнате. Я горжусь, что другом моего сына был такой порядочный юноша.

Я представляю себе Дэниела и Джейки в его берлоге за всеми привычными развлечениями восемнадцатилетних парней: за кровавыми компьютерными стрелялками, под кайфом, лапающими подружек.

– Конечно, будут вопросы, Мэгз. Но давай договоримся. Дом пора было ремонтировать. Понятно, как начался пожар. Совершенно понятно, что ребята запаниковали. Даже трезвым как стеклышко можно неудачно упасть. Дэниелу просто чертовски не повезло. Он вроде как местный герой. Первоклассный квотербек, тренировал малышню. Ни к чему марать репутацию парня, который погиб вот так. Или втягивать в это еще кого-то.

Он снова стискивает мне плечо для пущей убедительности. Тэд меня предупреждает. Защищает своего собственного сыночка, а не только репутацию покойного Дэниела Уитмена. Я моментально пересматриваю свой взгляд на то, чем парни развлекались в свободное время: возможно, тяжелая наркота и немного больше, чем флирт со своими подружками. Что покажет токсикологический анализ и что окажется в крови Дэниела на момент смерти?

И тем не менее шеф был прав. Что бы Уитмен ни выпил, выкурил или вынюхал, не такое уж это и преступление. Это был просто бессмысленный несчастный случай, оборвавший жизнь какого-то несчастного спортсмена и напугавший всех подростков города. Да и босс хотел, чтобы я уже через неделю вернулась.

– Да, все понятно, – сказала я. – Просмотрю показания ребят и быстро закрою дело.

4

Эбигейл

Когда звонит телефон, у меня едва хватает сил выпростать руку из-под одеяла, чтобы его взять. Да и зачем мне это делать? Половина жителей Санктуария уже звонили со своими соболезнованиями, а вторая половина заставили мою кухню запеканками, кексами и горшочками с супом. Намерения у них добрые, но мне не хочется разговаривать или что-то есть – и больше никогда не захочется.

Мне хочется только спать. Потому что каждый раз, когда я просыпаюсь, я несколько дивных секунд думаю, что вынырнула из кошмара и Дэниел по-прежнему жив. Ужас наваливается – и с каждым разом все быстрее – когда я соображаю, что… нет… каким кошмаром стала моя жизнь. Но как же я жажду этих драгоценных секунд, когда ещё могу побыть счастливой.

Телефон не умолкает, пока я высвобождаю пальцы из рукава. На мне то же, в чем я была за ужином два дня назад: одежда, которую я надевала, когда Дэниел еще был жив. Вещи, к которым он прикоснулся, когда обнял меня перед моим уходом к Бриджит. Мне почему-то кажется, что на них остался его запах, хоть я и понимаю, что сейчас от них может пахнуть только моим собственным немытым телом.

Я тянусь к тумбочке за телефоном, опрокидывая стоящую там фотографию. Улыбающееся изображение Дэниела стукается об пол, и я начинаю безудержно рыдать.

Не имея сил поднять снимок, я прячусь под одеяло и закусываю уголок, чтобы не слышать собственных рыданий.

Весь вчерашний день я была словно на автопилоте. Мы с Майклом прямо от Бриджит поехали в больницу, но никакой надежды не было: мой мальчик умер еще до того, как его занесли в скорую. Майкл его опознал. Мне посоветовали не смотреть. А потом мы уехали домой.

Я подкрасила губы, брызнула на себя духами и сидела на диване всю ночь и все следующее утро, принимая посетителей. Я кивала и пожимала руки, протянутые с сочувствием. Говорила всем, что они так добры и что их соболезнования нам важны. И все это время мне хотелось только раскачиваться взад-вперед и орать им всем: «Убирайтесь, убирайтесь, убирайтесь!»

И вот они убрались. Даже Майкл уехал в Йель – срочные факультетские дела. И хотя я бесилась и требовала, чтобы он остался, теперь я была рада его отъезду: дома остались только я и Дэниел. Я и мои мысли о Дэниеле. И я хочу, чтобы так и было, всегда-всегда.

Вот только телефон не перестает звонить. Я поднимаю трубку, собираясь бросить ее обратно и оборвать звонок, но привычка заставляет меня прижать трубку к уху и произнести самым любезным голосом профессорской супруги: «Дом Уитменов, Эбигейл у телефона».

И слушаю вежливый сухой голос, который говорит, что «есть одна деталь», которую они хотели бы «прояснить, если можно».

Очнулась я, когда кто-то пытался вырвать трубку из моих пальцев.

– Отпусти, Эбигейл. Эби!

У моей кровати Бриджит. Это она отбирает у меня трубку. Я сопротивляюсь, не хочу отпускать. Мне хочется колотить ею себе о голову, пока не потеряю сознание. Это прогнало бы боль, потому что я знаю: ничто другое не поможет. Ничто и никогда эту боль не прекратит.

Кто-то кричит: «Заткнись, заткнись, как ты смеешь, заткнись!»

Это я.

Бриджит говорит в трубку: «Извините, сейчас неподходящий момент…»

А потом она вопросительно смотрит на трубку – и кладет ее.

– Там никого нет, – говорит она. – Эбигейл, что это было? Ты как?

Мой малыш. Бедный, бедный мой малыш.

Я резко бью по телефону, и он ударяется о стену. Мне это нравится. Приносит облегчение. Я тянусь за тем, что стоит рядом: один из футбольных кубков Дэниела, блестящий и тяжелый. Ярость придала мне силы, и я впечатываю его в тумбочку, надеясь, что стеклянная столешница разобьется вдребезги, но она не разбивается. Я бью снова, сильнее.

Если я что-то не сломаю, сломаюсь я.

И я ломаюсь. Я роняю кубок, зарываюсь под одеяло и плачу так, что меня вот-вот разорвет.

Бриджит пытается завладеть моим вниманием, вернуть в мир, где мой сын мертв, а кто-то звонит мне, чтобы облить его грязью.

– Эби, что происходит?

Я пытаюсь сопротивляться, но Бриджит сильная. Она тянет меня ближе к себе, переворачивает – и отшатывается. Она никогда не видела меня такой. Или много лет не видела.

– Оставь меня в покое! – молю я.

Недавний выброс адреналина сошел на нет, оставив меня вялой и обессилевшей.

– Тебе надо поесть, принять душ. Только самое основное. Пошли.

Она включает обжигающе горячий душ. Поднимает меня с постели, помогает раздеться, даже сует руки в кабинку и намыливает мне голову, словно я маленькая. Так я мыла Дэна, когда он был малышом. Я приваливаюсь к стеклянной стенке, слишком измученная, чтобы плакать.

Бриджит приготовила мне одежду, и это такая материнская забота, что у меня ноги подламываются. Так и я выкладывала Дэну на кровать чистое белье, готовила спортивный костюм в день матча.

– Я буду внизу, – говорит она. – Сара приготовила салат с цуккини, твой любимый. Одевайся и приходи ко мне.

И она права. Мне полегчало после душа. После того, как я нанесла макияж на лицо. Уложила волосы. Я снова стала Эбигейл Уитмен. Я надеваю мягкую одежду так, словно это – прочнейшая броня. Потому что я запомнила этот звонок. Этот размеренный голос, произносящий ложь так обыденно, словно зачитывая список продуктов. И мой крик. Даже когда я услышала, что трубку повесили, я продолжала кричать, не могла остановиться.

Дэниела нет – но я ему все равно нужна.

Бриджит ни о чем не спрашивает, пока я не наедаюсь, отодвигая салатницу. К ней Сара привязала бирку, написав своим округлым почерком: «Люблю тебя и сделаю все, ты только скажи, С». Я тереблю записку, пересказывая Бриджит то, что сказал мне голос в телефоне. Слова застревают в горле.

– Это был репортер, я не разобрала откуда, с ужасными вопросами. Дэн употреблял наркотики? Пил? Были ли на вечеринке наркотики и спиртное? А потом… Глупости. Гадости, – мне приходится остановиться, чтобы взять себя в руки. – Какая-то чушь насчет показа порно на вечеринке.

Едва эти слова слетели у меня с языка, как я уже жалею, что сказала про это. Но, с другой стороны, если репортеры знают, то, конечно, и полгорода тоже. Уверена, что Черил соберет все сплетни, гуляющие по школе, и передаст их Бриджит за ужином. Еще пара часов – и моя подруга будет знать больше, чем я.

– Порно?

Бриджит недоумевает. Она бывает такой простушкой – как ее глуповатая дочка. Наверное, она впервые рада, что Иззи изгой и не получила приглашения на вечеринку, которую местный телеканал уже назвал «кошмаром любого родителя».

– Оказывается, несколько ребят сказали копам, что на стену спроецировали кое-что. И не просто выбранное наугад порно: съемку Дэниела с девицей.

– С девицей? Дэниела с Харпер?

– Откуда мне знать. Просто какие-то ребята сказали какую-то чепуху. Ребята, которые были пьяны и находились в здании, полном дыма, Бога ради!

– Звучит…

У Бриджит нет слов. Не знаю, существуют ли вообще слова, чтобы описать происходящее. И вдруг я уже не горюю – я в ярости.

– Та журналистка сказала, что просто «следит за ходом расследования». Какого расследования? Тэд Болт стоял со мной, пока Майкл опознавал тело нашего сына, и обещал позаботиться, чтобы следователь от штата быстро составил доклад и оставил нас в покое. И вот теперь кто-то начал копаться в грязном белье. Разве мало того, что его больше нет? Моего малыша больше нет…

И я снова срываюсь. Слезы. Сопли. Меня трясет. Полный набор. Я теперь всегда буду так жить? Мечась от горя к ярости и обратно? Без передышек. Получая удары снова и снова, со всех сторон.

Бриджит кладет руку мне на спину и обводит взглядом мой пустой дом.

– А где же Майкл?

– Совещание на факультете. Вечером вернется. Работа поможет ему держаться.

Или так он мне сказал. А я заорала, что наш единственный ребенок мертв и пусть его совещание катится к чертям, но он все равно поехал.

Может, это и правда ему поможет. Я не должна обижаться из-за того, что он может сбежать, утопить горе в работе. А у меня такой отдушины нет: ведь я перестала преподавать, когда мы поженились.

И только тут я понимаю – по-настоящему понимаю – сколько же я потеряла. Мужа, которого я вижу только в выходные. Карьеру, которую я бросила. И все это мне всегда компенсировал Дэниел.

А теперь у меня нет ничего. Вообще ничего.

И какой-то следователь решил извалять моего сына в грязи, когда он еще даже не в могиле!

Я этого не допущу.

Я начинаю искать сумочку и ключи от машины.

– Эби? Я не дам тебе сесть за руль, – говорит Бриджит.

– Ну, тебе меня не остановить.

– Ладно. Давай я поведу. Куда нам?

Я подталкиваю ключи к ней по столешнице – и снова вижу записку от Сары. «Сделаю все…»

Мне приходит в голову сумасшедшая мысль. Вместо того чтобы ехать к копам, я могу поехать к подруге-ведьме.

Но это безумие.

– В отделение полиции, конечно. У меня есть вопросы.

5

Мэгги

Я вчера заходила в больницу, чтобы поговорить с Харпер Фенн и другими ребятами, которых госпитализировали, и знаете что? Отравление продуктами горения и ожог трахеи означают, что ей строго запрещено разговаривать как минимум тридцать шесть часов. Да и потом стараться молчать. Если она хоть немного похожа на двух ребят моей кузины, мы могли бы провести опрос смс-ками.

Свидетели утверждают, что она «вышла из себя» в разгар вечеринки. Видели, как она орет и визжит. Никто не может сказать мне, в чем было дело, но не надо быть лучшим студентом академии, чтобы заподозрить, что это связано с тем «грязном видео», о котором упоминали несколько участников вечеринки.

Конечно, все говорят, что толком ничего не рассмотрели. Но подразумевают одно и то же. Это не просто включить ради смеха порносайт. Это видео с теми людьми, которых они знали.

По слухам там был снят сам Дэниел. Вероятно, какие-то ребята из команды прокрутили видео по приколу. Может, там с ним снята Харпер. Может, другая девица.

В любом случае, это гарантировало ссору между ними. Она в гневе удаляется. Он пытается ее догнать, но он слишком пьян, спотыкается… и падает.

– Мэм? – снова повторяет регистратор.

– Извините. Вы сказали «выписана».

– Ага, ее выписали… о, всего несколько минут назад, – регистратор хмурится, глядя на свой экран. – Это отражается у нас в системе, как только врач дает разрешение, но пациент потом обычно переодевается в свою одежду, идет в туалет и все такое. Если поспешите, то, может, найдете ее.

Немного поплутав, я оказываюсь в отделении терапии. Харпер была не единственной, кого сюда доставили с вечеринки, и благодаря открытым дверям и большим окнам в помещении царило оживление, словно в школьной рекреации. Двое подростков болтали, сидя на кроватях, вызывая раздражение немолодой дамы напротив них, которая пассивно-агрессивно стучала вязальными спицами. Еще одна девушка с плотно перевязанной рукой и блестящей от противоожоговой мази шеей пускает слюни под действием успокоительного.

Одна из кроватей отделена занавесками. Я обращаюсь к жестким синим складкам:

– Извините… Харпер Фенн?

– Не входите, – хрипит голос.

Занавеска дергается, как будто ее схватили изнутри.

– Не буду.

Я отступаю, не желая устраивать сцену. Некоторые из пациентов уже смотрят в нашу сторону с любопытством. Совет будущим правонарушителям: не совершайте преступление в больничной палате, в доме престарелых или в аудитории. Страдающие хронической скукой – самые наблюдательные свидетели.

– Я подожду в коридоре, – говорю я.

Где мама Харпер? Девочка же не думает добираться до дома одна?

Вскоре Харпер Фенн выходит. Я ее рассматриваю. Она стройная и по-жеребячьи высокая, в драных черных джинсах и куртке, которые, видимо, накануне привезла ей мать. Темные волосы в неаккуратной косе и удивительно светлые глаза. Пирсинг в носу – и еще один она как раз закрепляет на губе.

Скорее из фанаток рока, чем чирлидер. Но мне понятно, чем она могла привлечь такого парня, как Дэниел Уитмен, с его папашей из престижного университета и мамашей словно из сериала «Настоящие домохозяйки».

– Харпер? Я – агент Найт, веду стандартное расследование того, что случилось на вечеринке. Мне надо немного с вами поговорить. Давайте я угощу вас кофе внизу?

Девушка смотрит на меня. В ее взгляде есть какая-то неуверенность. Она видела, как ее парень погиб? Смотрела, как он после их ссоры проталкивается через толпу, а потом спотыкается и падает? Не начнет ли она рыдать так, что не сможет сказать ни слова?

В следующее мгновение Харпер указывает на свое горло:

– Горячее нельзя, – каркает она.

– Тогда, может, что-то холодное? Или колу приятной комнатной температуры?

Она не улыбается.

– Не могу говорить, – отвечает она и хочет пройти мимо меня.

– Всего несколько вопросов, пожалуйста. Вы видели, как Дэниел Уитмен упал?

– Нет. Меня рядом не было.

– А где вы были?

– На лестнице. Он свалился с площадки.

Так мне и говорили, и это согласуется с тем, где нашли его тело – с учетом толкотни убегающих с вечеринки ребят. Однако меня настораживает не то, что сказала Харпер, а то, как она это сказала. «Он свалился с площадки». Странная холодность – использовать так мало слов, никакого описания.

Может, она в шоке? Я уже много раз такое видела, хоть и стараюсь прогнать воспоминание о девушке, которую я опрашивала в больнице – которая так отчаянно спешила выговориться, пока ее время не истечет.

– Он пил? Были ли на вечеринке наркотики?

Я ожидаю обычного для преданной подружки отрицания, но она снова меня удивляет.

– Это была первая большая вечеринка этого лета. Сами как думаете?

– Вы с Дэниелом тем вечером поссорились?

– Я была им недовольна.

– Свидетели говорят, что вы кричали.

– Да.

– На него? Почему?

– Не на него.

– А на кого?

Но она не говорит: растирает горло руками. Медсестра хмурится и идет к нам.

– Харпер, у вас есть основания считать, что падение Дэниела не было случайным?

– Случайным? – звук, который у нее вырывается, странно похож на смех. Хриплый и болезненный. – Дэн Уитмен не стал бы убиваться из-за такой мерзкой шлюшки, как я.

Ее слова меня потрясают. Как и ее ясный бледный взгляд, кодга она их произносит.

Чуть кивнув, Харпер Фенн уходит.

6

Мэгги

Когда я возвращаюсь в полицейский участок, в дежурной сидит Мерзкий Коп.

– Есть кое-что для тебя, – говорит он, – очень пикантное.

Он тычет пальцем в сторону задней комнаты, где Тэд Болт, явно не рассчитывающий долго принимать меня в своем отделении, выделил мне стол и компьютер, которые выглядят так, словно их выудили из мусорного бака. Или, может, со дна канала.

Я вчера Болта вообще не видела. Он оставался с сыном, который очень тяжело воспринял смерть Дэна. Джейк Болт тоже не смог вчера со мной разговаривать. Мне надо поскорее до него добраться.

Его папочке не понравятся вопросы, которые я задам. Я помню его практически прямое предостережение избегать всего, что может вызвать скандал. И мне это понятно, на самом-то деле. Двое родителей оплакивают сына. Школьники горюют об однокласснике. Город горюет о местной звезде. Зачем продлевать боль ненужным расследованием?

Вот только расследования не бывают ненужными. Смерть восемнадцатилетнего парня не должна остаться без объяснений, потому что ее не должно было быть.

Пока смерть Уитмена выглядит вполне понятной. Только две вещи меня тревожат. Первая – это пожар. Смерть и пожар – это типичная стратегия убийства с сокрытием улик, но обычно это происходит вдали от зрителей. Обгоревшие трупы находят в брошенных машинах или пустых контейнерах. Надо быть или сумасшедшим, или просто гениальным преступником, чтобы убить паренька в разгар многолюдной вечеринки, а потом поджечь дом, чтобы скрыть следы.

Самым простым объяснением было бы то, что что-то взорвалось – неисправный прибор или фейерверк – и спровоцировало пожар. Надо надеяться, что эксперты быстро дадут ответ.

Вторым триггером в этом деле была запись с чьими-то сексуальными похождениями. Можно предположить, что в понимании дежурного «нечто пикантное» относится именно к этому, а не к данным экспертизы.

На экране моего компьютера идет зернистая съемка. Через плечо второго полисмена, который изучает ее с подлинным рвением, я вижу танцующую девушку, высоко поднявшую банку «Доктора Пеппера». На ней малюсенькие шортики и короткая маечка, и ее немалый бюст колышется перед камерой.

– А-га! – говорит коп.

Может, он и не пускает слюни на мою улику. Может, он настолько предан своему делу, что помогает в моем расследовании в свой обеденный перерыв. Может, меня зовут не Мэгги Найт.

– Выглядит захватывающе, – говорю я. – Съемка с вечеринки, да? Откуда она у вас?

Он вскакивает, хмурится.

– Прислала по почте одна из опрошенных вчера. Думала, это будет полезно.

Молодец, таинственная участница вечеринки. Даже если в напитках хреново разбираешься. Я запускаю съемку с начала.

Там темно и людно, так что телефонная камера мало что ловит. Я все смотрю, ожидая, что вот-вот увижу нечто шокирующее: как падает Дэниел Уитмен или вспыхивает пожар. Но ничего не происходит. Песня заканчивается, девушка прекращает танец, а объектив устремляется к полу до смены мелодии. Мой взгляд ни за что не зацепился.

Я просматриваю запись снова, пытаясь определить местонахождение увиденного по схеме этажа, по фотографиям сдававшего виллу агентства и по нашим собственным снимкам обуглившихся развалин. Мы находимся в комнате, примыкающей к центральному вестибюлю, где упал Дэниел Уитмен.

Я прокручиваю ее в третий раз, гадая, что же я упускаю. Может, тут вообще ничего нет, а приславшая запись девица – просто из сверхсознательных. Нам следовало бы просмотреть профили из социальных сетей всех, кто там присутствовал. Просмотреть все снимки и запостить призыв, чтобы нам добровольно прислали то видео, потому что реквизировать телефонные съемки можно только по постановлению суда, а у меня пока для этого нет оснований.

А потом я вдруг вижу. Полоса яркого света появляется в верхней части картинки примерно на сороковой секунде. У моего монитора плохое разрешение, но там явно – движущееся изображение, проецирующееся на стену вестибюля позади танцующей девицы.

Я ее останавливаю и увеличиваю – и вижу светлую кожу на фоне темной простыни. Явное очертание женской ноги.

– Вы ведете расследование?

Миниатюрная блондинка врывается в двери пастельным ураганом. Дежурный вбегает прямо за ней и пытается схватить ее за руку. Она бьет его, и при иных обстоятельствах это было бы забавно: чихуахуа, превратившаяся в бойцового пса. Но я понимаю, что это Эбигейл Уитмен, мать погибшего парня. У нее карт-бланш на плохое поведение.

– Миссис Уитмен? Соболезную вашей утрате.

Она осматривается: голова высоко поднята, взгляд грозный.

– Мой сын мертв, а вы пытаетесь доказать… что… это он в чем-то виноват? Что он был пьян или под кайфом? Все, о чем спрашивала та репортер – это ложь. Это был несчастный случай!

Репортер?

– Никто не пытается ничего «доказать». Это – рутинная процедура. На данный момент несчастный случай представляется наиболее вероятным. Но мне положено рассматривать все варианты.

– Все варианты? Вы хотите сказать, что кто-то его убил?

Задержавшийся дежурный выгибает брови. А потом разворачивается на месте, и в его походке ясно читается радостное «все скажу шефу». Точно засранец.

Но важнее то, что женщина рядом со мной только что потеряла сына. В таких случаях уберечь родителей от боли нельзя, но можно хотя бы ее не усиливать. Эбигейл Уитмен выглядит почти такой же собранной, как на семейных фото, которые я видела: на них она либо держит руку на плече своего мальчика, либо обнимает его за талию. Однако в ее взгляде я вижу легко узнаваемый блеск. Это дикое, яростное горе, которое она едва сдерживает.

– Нет. Я не говорю, что вашего сына убили. Я хочу сказать, что, когда погибает юный человек, это всегда трагедия, и люди, в особенности родители, заслуживают исчерпывающего объяснения.

– Мой муж профессор медицины в Йеле. Мы тщательно изучим все результаты токсикологических анализов, все, что вы вытащите, пытаясь его очернить. Если ваши гении пробирок сделают хоть малейшую ошибку, мы подадим иск за клевету.

– Мы не собираемся никого очернять, миссис Уитмен. У меня простая задача: разобраться с тем, что произошло. Надеюсь, это принесет вам облегчение.

Миссис Уитмен трясется. Так бывает, когда потеря внезапная и жестокая, и обрушивается на вас внезапно, вырывая половину сердца. Только что – ярость, а в следующую минуту – беспомощность и отчаяние. У Эбигейл Уитмен впереди долгий, трудный путь. Она будет идти по нему всю оставшуюся жизнь.

Однако она идет по нему не одна. Не знаю, где ее муж, но приехавшая с ней подруга мягко ее усаживает.

– Ты же слышала, Эби. Так положено. Надо просто исключить преступление, – подруга поворачивается ко мне. – Вы ведь исключаете преступление, да?

– Не могу ничего сказать на данный момент, мисс…

– Миссис, – поправляет она меня. – Бриджит Перелли-Ли. Моя жена – Черил Ли, директор школы. Как вы понимаете, у нее на руках сейчас масса выбитых из колеи ребят.

– Могу себе представить. Итак, миссис Уитмен, я делаю все возможное, чтобы разобраться с этим, и буду держать вас с мужем в курсе любых подвижек.

– Будете, да? Наверное, поэтому мне звонят и спрашивают насчет какого-то порно-видео с моим сыном, которое показывали на вечеринке.

– Тот звонок… вы сказали, это был репортер?

Если кто-то сейчас задает вопросы, разговаривает со свидетелями, мне необходимо быть в курсе. Это может привести к искажению показаний – особенно в таких вот небольших городках. А еще может возникнуть представление, будто было совершено преступление, тогда как на самом деле это вовсе не так.

Пока я раздумываю насчет любопытного репортера, взгляд Эбигейл Уитмен устремляется мне за спину, к моему компьютеру. К экрану, который не изменился с того мгновения, как я вскочила при ее стремительном появлении.

К экрану с картинкой с телефона.

В ней снова вспыхивает ярость. Наверное, пожар на вечеринке был вот таким, внезапным и обжигающим.

– Это с той ночи, да? Значит, это правда: ты копаешь. Сучка! Оставь его в покое!

Она бросается на меня, собираясь расцарапать лицо. Однако она тут же сдувается: ярость гаснет, едва вспыхнув. Осталось только горе, рассыпающееся, словно хлопья сажи. Она падает мне на грудь.

– Мой мальчик умер, – шепчет она. – Умер.

Сколько раз ей придется говорить это себе, пока она в это не поверит?

– Можно? – спрашивает миссис Перелли-Ли, указывая на экран. – Просто…

Я киваю. Картинку сложно разглядеть, но в ней нет ничего непристойного. Перелли-Ли наклоняется, всматриваясь в нее. Она указывает на скопление точек, которые я приняла за выгоревшие пиксели на старом экране. Но теперь, когда она указала на них, я поняла, что они расположены на обнаженной коже девушки.

– Вон там – вот это? Похожее на бабочку? Такая у Харпер, Иззи от них без ума. Перерисовывает себе в ежедневник и умоляет меня разрешить ей тоже сделать такую. Ну, как же!

Значит, на видео и правда Дэниел и Харпер. Это объясняет ссору на вечеринке. Никакой девушке не захочется, чтобы интимный эпизод с ее участием показали всем ее одноклассникам. И я в который раз удивляюсь двойным стандартам нашего общества, когда для парня съемка того, как он трахает девушку – это знак доблести, а для нее – позорное клеймо.

А потом мне вспоминаются горькие слова Харпер, брошенные при ее уходе из больницы. «Такая мерзкая шлюшка, как я».

А что если парень на видео – это не Дэн?

7

Сара

Табличка у меня в витрине перевернута на «ЗАКРЫТО», но меня ждет работа.

Надеюсь, днем я смогу забрать Харпер из больницы. Ей понадобится то, что я завариваю. И Эбигейл тоже понадобится. Моя дочка и моя бедная подруга потеряли парня, который был для них важнее всего.

Для того и существует мое искусство. Современное общество считает, что нашло такие способы облегчить наш жизненный путь, которые работают лучше колдовских: таблетки от печалей, приборчики для любви. Страховка от болезни и лотереи для обогащения. По всей Америке с главных улиц исчезают лавки ведьм.

Вот только нет более действенного лекарства от душевной боли, лучшего бальзама для разбитого сердца, чем то, что я сейчас варю у себя в мастерской.

Время все лечит. Но когда времени нет, сгодится колдовство.

Я снимаю с полки три банки из цветного стекла, а потом собираю в саду свежие ингредиенты. Закончив с этим, я не спеша выбираю самый подходящий для моих целей рецепт. Тот, на котором я останавливаюсь, очень старый, так что я осторожно вынимаю его из неглубокого ящика комода и переношу на дубовый ритуальный стол, который принадлежал еще моей бабке. Я осторожно разворачиваю фетровую подложку и придавливаю углы бумаги со схемой ритуала бронзовыми гирьками, чтобы она лежала ровно.

Погружаясь в приготовление, я чувствую, как шея и плечи расслабляются и душа успокаивается – впервые с той ночи у Бриджит. Я взвешиваю корень валерианы на аптекарских весах, а потом расплющиваю кусочки плоской стороной серебряного ножа. Эйра трется мне о ноги, мяукает. Она знает, что я работаю.

Эти ритмы пришли из древности. В период Ренессанса это называли Veteris Opus: Древнее Ремесло. И люди всегда были охочи до ведьмовских обрядов. Едва нас прекратили гнать и преследовать, как Освободительная война снова подкинула нам работы. Генералам требовалось, чтобы ядра летели точно, солдаты жаждали получить талисманы на удачу, а девицы умоляли о чарах верности. В Гражданскую войну было то же самое. И во Вьетнамскую, как мне рассказывала бабушка. Ведьмы отлично зарабатывают на войне.

И душевная боль нам на руку.

Пока я нарезаю, толку и произношу заклинания, я добавляю в рецепт любовь к Харпер и Эбигейл.

Я смешиваю порцию спокойствия с настойкой разбитого сердца: стандартное сочетание. А еще я добавлю чайную розу и душистый горошек: первое для памяти, второе – чтобы ушли боль и горе, а человек мог простить. Я хочу, чтобы они обе лелеяли свои воспоминания о Дэниеле, но также оставили позади эту ужасную потерю. Для чего требуется последний ингредиент.

Я достаю ключ, который постоянно висит у меня на шее. Верхняя часть моего шкафчика – это картотека клиентов, которую я веду так же кропотливо, как любой терапевт или психиатр: в эти дни мы связаны одинаковыми законами о неразглашении информации. Нижняя часть отведена под архив. Он тоже собран в алфавитном порядке, а внутри каждой папки с этикеткой – маленький герметично запечатанный пакетик.

Его содержимое неизменно отдается добровольно. Это обязательное условие действенного колдовства. Мы, ведьмы, знали об обязательном согласии задолго до того, как о нем начали рассказывать на уроках сексуального образования. Однако никто никогда не спрашивает, что происходит с… тем, что осталось после ритуала.

Здесь все те, для кого я когда-либо колдовала.

В папке с надписью «УИТМЕН, Дэниел» лежат два пакетика. В обоих волосы: два оттенка белокурых, одна прядь темнее и грубее другой. Более старую и светлую давно надо было выбросить. Я тру между пальцев содержимое герметично запечатанного пакетика: волосы там шелковистые и тонкие. Я сожгу их, когда Дэниела похоронят.

Но не сегодня. Я возвращаю пакетик на место, а второй несу к столу. Я срезала его содержимое в прошлый игровой сезон, когда Дэниел получил травму связок и рвался вернуться на поле. Настолько сильно рвался, чтобы обратился ко мне, а не только к физиотерапевту команды и специалисту по спортивной медицине, работу которых покрывала отцовская страховка.

Я вскрываю пакетик серебряными ножницами и выкладываю на стол семь волосков. В рецепте говорится, что надо еще немного подождать, прежде чем их добавить.

Кончики пальцев покалывает, когда я веду ими по вписанным друг в друга и переплетенным кругам, треугольникам, пентаграммам и гексаграммам. По спиралям, начертанным символам и подразделам с буквами и числами. На них и творится магия. Эти диаграммы – живое воплощение колдовства.

Пусть эти схемы и выглядят загадочно, но на самом деле это просто карты. Карты со множеством поворотов и развилок. Волшебство – это искусство выбора наилучшей дороги туда, где вы хотите очутиться. Как и в жизни, место, где вы окажетесь – это результат сделанного вами выбора.

Когда Харпер была маленькая, она сидела рядом, рисовала и раскрашивала, пока я работала. Время от времени она поднимала свою темную головку и серьезно спрашивала, что я делаю. Однако я видела, что она толком не понимает моих объяснений. До того дня, когда я взяла фломастер, которым она рисовала – всегда невероятно талантливо – и сказала: «Ингредиенты и предметы – это твои чернила. Карты и символы – твоя бумага. А магия – это рисунок, который у тебя получается».

Никогда не забуду, как широко она улыбнулась.

Харпер не терпелось стать ведьмой. А мне не терпелось учить ее – как меня учила моя бабушка. Каждый жест и магическая формула соответствуют символу или букве. Обрывки арамейского, египетского и других языков – настолько древних, что они исчезли с лица земли. Сложные движения и знаки пальцами, которые мне приходилось долго отрабатывать. Если я делала ошибку, бабуля била меня линейкой по ноге – не по пальцам или кисти, потому что руки нужны были в работе. Бабуля была мне не просто бабушкой. Она была моей матерью в колдовском искусстве. Каждой ведьме нужна такая. Тропы, которыми мы ходим, слишком опасны, чтобы ступать на них в одиночку.

– Когда-нибудь ты будешь ее учить, – сказала мне бабуля, когда родилась Харпер.

Мы обе любовались ее ясными невинными глазенками и пухленькими ручками и ножками. Моя бабушка не дожила до тринадцатого дня рождения Харпер и не узнала, что ее правнучка – никакая не ведьма.

Стук в заднюю дверь вытаскивает меня из воспоминаний. Прежде всего я проверяю зелье. Я не пропустила ни шага, но песочные часы говорят мне, что скоро настанет время добавлять волосы.

Наверное, это пришла Бриджит. Только у нее есть ключи и амулет, который пропустил бы ее через защитные чары. У нее будут новости об Эбигейл. Мы втроем составили расписание визитов: этим утром Бриджит, днем – Джулия, а я – вечером, когда закончу работу и привезу Харпер из больницы.

Бриджит придется подождать на крыльце, пока я не закончу.

Но дверь трясется – а потом распахивается. Я поворачиваюсь, собираясь отругать подругу… но это не Бриджит.

– Господи, ма. Варишь?

Голос у нее хриплый, словно она полоскала горло горячими углями. Ее что – просто взяли и выпустили из больницы?

Я тянусь ее обнять, но она увертывается изящным движением. Она делает так все чаще, и хоть я и понимаю, что это просто подростковый период, это все равно меня ранит.

– Почти закончила, – говорю я. – Еще чуть-чуть. Ты как?

Я указываю на кресло, которое занимают мои клиенты во время консультаций. В какой-то момент своей жизни тут бывал почти каждый житель города. Однако Харпер игнорирует приглашение. Она обходит ритуальный стол и смотрит на рецепт.

Однако ее внимание надолго не задерживается. Ее детский интерес к колдовству однажды просто исчез. Не помню, когда именно, но это случилось до ее тринадцатилетия. Когда я в тот день провела Обряд Определения и обнаружила, что у нее нет дара, это меня чуть не сломало. Я ужасно боялась, что ее это уничтожит.

Но она справилась. Казалось, она была почти рада. И потом, оглядываясь назад, я поняла, что потеря интереса к моей работе была связана с тем, что Харпер уже ощутила отсутствие дара. Она заставила себя прекратить любить то, что ей недоступно. Конечно, нам всем когда-то приходится так делать, но мне ужасно больно, что моей малышке пришлось научиться этому так рано.

– А это что за хрень?

Она увидела пакетик с волосами Дэниела.

– Следи за языком, Харпер!

– Что ты делаешь с волосами парня, который умер два дня назад? Его смерть расследуют копы! Ты хоть представляешь, насколько подозрительно это выглядит? Одна приходила в больницу поговорить со мной.

Коп допрашивала Харпер? Это надо обсудить. Но сначала ей надо успокоиться. Она уже начала повышать голос, а врачи предупредили, что крики и перегрузка могут привести к серьезным повреждениям. Я, наверное, смогла бы это поправить, но будет лучше, если она вообще не пострадает. Мои пальцы складываются в слабый знак умиротворения, который я обычно использую для кусачих собак и злобных работников парковок, но она это замечает.

– Не лепи на меня это дерьмо, мам.

– Харпер, не надо. Это зелье безобидное. Я просто… оно для тебя.

– Для меня? – она заглядывает в чугунный котелок. – Фу, воняет!

Запах горя. Даже те, кто ничего не знает о магии, могут определить, зачем оно. Зелья, дающие любовь, радость или счастье медово-сладкие. Зелья от горя, печали и отчаяния вонючие и горькие на вкус. Зелья против вспышек ярости и жажды мести почти невыносимо мерзкие.

– Оно поможет тебе и Эбигейл. Оно утешает. Просто классический напиток для успокоения с добавкой от разбитого сердца.

В песочных часах проваливается вниз последняя песчинка, и я тянусь за семью отсчитанными волосками. Я бросаю их один за другим, и каждый раз мои пальцы показывают новый знак. Символ тут – древнегреческий. Слова, которые я произношу – это фрагменты прощальной песни: кто-то стоит на берегу реки подземного царства, глядя, как ладья увозит любимого человека.

Сердце у меня ноет. Я тоже прощаюсь с Дэниелом. Он стал частью моей жизни еще до своего рождения, когда мы с Эбигейл познакомились в группе дородовой подготовки. Они с Харпер росли рядом, а Иззи ковыляла за ними – всего на год младше. Он ночевал у меня дома. Завтракал у меня на кухне. Всего два дня назад мы поднимали бокалы за его светлое будущее. И вот его нет.

Готово. Руки безвольно падают, и я чувствую себя опустошенной. Я как спортсмен: мое тело – это моя работа, и такое сложное зелье оставляет меня выжатой. Вот почему у нас, ведьм, есть ковены: ассистенты-немаги, которые делятся с нами энергией.

Харпер наблюдала. Вот только это было не жадное любопытство из ее детства. Не могу понять, что она чувствует. Не хочу понимать. Нечто очень похожее на презрение. Я иногда вижу это в ней, и это глубоко меня ранит. Как будто привыкая не любить магию, она стала ее презирать.

От зелья поднимается легкий туман. Испаряющаяся горечь плывет между нами.

– Ему надо остыть. Оно поможет тебе смириться с тем, что случилось с Дэниелом, чтобы ты смогла начать без него обходиться.

– Обходиться без него? Господи! Кто бы сварил мне эликсир забвения, чтобы я забыла, что он вообще существовал!

Я смотрю на дочь, сила ее горя меня поражает. Я даже не догадывалась, насколько ей нужно это зелье.

– Оно будет готово вечером, – говорю я ей.

– Ну, а меня вечером здесь не будет. Я уеду отсюда на пару дней, подальше от всего этого. Я зашла тебя предупредить.

– Из Санктуария? Что? Подожди…

Я хочу ее обнять, сказать, что бегством от боли не спастись, но она снова уворачивается. Дверь с шумом за ней захлопывается, и я остаюсь одна.

8

Мэгги

Не всем приемам учат в академии: многим ты учишься еще в старших классах. И один из них заключается в том, что, когда девочка не хочет с тобой говорить, за нее с тобой может побеседовать ее лучшая подруга. По словам присутствовавших на вечеринке, таким «переговорщиком» оказалась некая Беатриз Гарсия по прозвищу «Королева Беа».

– Чем могу вам помочь?

Дом Гарсия – стеклянное творение той архитектурной школы пятидесятых годов, которая в этих местах нафиг испортила цены на недвижимость, сделав ее недоступной для всех нормальных людей. Беа открывает входную дверь с видом президента студенческого сообщества, видящего незваного гостя на клубном вечере. На ней мешковатый свитер с монограммой, косметика наложена безупречно, хоть и не может скрыть припухшие веки. Изо рта торчит палочка леденца, в руке – телефон и… под мышкой учебник криминалистики?

– Готовились к моему визиту? – Я указываю на книгу.

Это шутка, но Беатриз остается невозмутимой. Я пыталась ее немного успокоить. Она потеряла одноклассника и друга детства, а теперь у нее на пороге стоит коп. Но, может, Беа не понимает шуток. А может, просто получилось не так уж и смешно.

– Обязательная литература. Я осенью уезжаю в Коуден: политология и подготовительный курс юрфака. Подождите здесь, пожалуйста.

Она разворачивается и орет:

– Ма!

Стены и полы тут из бетона, так что ее голос отражается эхом.

– Вообще-то я пришла к вам. Я следователь по делу о смерти Дэниела Уитмена.

Она лишь скашивает глаза, будто я настолько ее не впечатлила, что не заслуживаю полноценного фейспалма.

– Конечно. Но я бы хотела, чтобы моя мама присутствовала, если вы не против. Случившееся меня потрясло, и я не хотела бы сказать что-то такое, от чего у кого-то возникнут проблемы.

Когда Беатриз говорит «у кого-то», мой коповский мозг слышит «у меня». Тем не менее это вполне уместное пожелание. И она собирается изучать юриспруденцию. Я как-то наблюдала у подростка истерику из-за штрафа за парковку: он решил, что это лишит его перспектив в юриспруденции.

Джулия Гарсия выходит к дочери. Она одета так, словно ходила вместе с Эбигейл Уитмен по «Саксу» и говорила: «А в черном цвете такое есть?» каждый раз, когда ее подруга что-то покупала. Она поднимает очки на лоб и рассматривает меня.

– Агент.

Без очков ее лицо кажется… знакомым? У меня было такое же ощущение, когда в отделение заявилась Эбигейл Уитмен со своей подружкой Бриджит, но тогда я решила, что просто видела снимки семейства Уитмен. Но фотографий этой женщины я не видела.

– Агент?

– Извините, миссис Гарсия. У меня просто ужасно странное чувство, будто я раньше вас где-то видела.

– Ну, кажется, Тэд Болт говорил Эбигейл, что несколько лет назад вы здесь работали. Санктуарий такой маленький город, что, конечно же, мы должны были неоднократно пересекаться у…

Она отбрасывает эту мысль, поскольку, как и я, не может придумать ни единого места, где мы могли бы встречаться. Говор у нее с восточного побережья, но сглажен многими годами жизни на западе.

– Я могу войти?

– Я рада быть полезной, агент, но можно как-то побыстрее? Вы можете себе представить, каким потрясением это стало для всех нас. Дэн был первым, с кем Беа подружилась в пятом классе, когда мы переехали сюда из Сан-Диего, а я очень сблизилась с его мамой, Эбигейл. По правде говоря, мне скоро надо будет пойти ее проведать: мы не хотим надолго оставлять ее одну.

Я неопределенно киваю. Разговор будет настолько коротким или долгим, насколько потребуется.

Пока Джулия заваривает нам ароматный японский чай, я веду с Беатриз светский разговор. Выясняется, что, хотя ее папа-архитектор и мама-технический иллюстратор – люди «творческие» (это подчеркивается нарисованными в воздухе кавычками), Беатриз хочет «внести свой вклад» в успешной конторе по корпоративному праву. Половиной мозга я слушаю, а половиной – рассматриваю ошеломляющий интерьер дома.

В гостиной одна стена стеклянная, и выходит она не столько на задний двор, сколько на настоящую березовую рощу. Стены покрыты фотографиями и гравюрами, включая две слащавые свадебные фотографии Джулии и ее мужа на самом видном месте. Скользя по ним взглядом, я зацепляюсь за еще одну работу. Под предлогом похода в туалет я рассматриваю ее внимательнее.

Это колдовская схема.

– Чудесная, правда?

Джулия возникает у меня за спиной с подносом.

– Это похоже на…

– Схему чар? Да. Но, конечно, это не она.

– Да?

– Да. Можно сказать, что она «по мотивам». Сара Фенн – моя близкая подруга. Вы явно знаете, что наши дочери дружат… или дружили. Как художник, я нахожу Сарины схемы интересными и красивыми, и она разрешает мне кое-что копировать. У меня в доме есть еще несколько. Однако только ведьма может создать схему, которая будет иметь магические свойства.

Мне ужасно хочется расспросить побольше, но в том, что она сказала, отношение к расследованию имеет только одно слово.

– «Дружили»? Беатриз с Харпер поссорились?

Она напряженно улыбается.

– Вы же знаете, как это бывает у подростков, агент. Драмы каждую неделю. А с этой парочкой, увы, это было неизбежно. Харпер умненькая, но… сама не знает, чего хочет. Беатриз всегда очень серьезно относилась к учебе. Она твердо намерена поступить в аспирантуру Гарвардского юрфака.

Глядя на дочь, Джулия светится от гордости. У девушки на коленях лежит открытый учебник, который она читает, вроде бы не обращая внимания на наш разговор. Она гоняет леденец по рту, перелистывает страницы и сжимает в руке телефон. Беатриз Гарсия занимается сразу несколькими делами, словно гендиректор.

Значит, между нею и Харпер произошла ссора? Видимо, это случилось совсем недавно, раз в школе их по-прежнему считают лучшими подругами. Но это хоть отдаленно связано со смертью Дэна?

Я излагаю свою дежурную версию: веду рутинное расследование, интересуют любые нарушения закона на вечеринке, и т. д. Беатриз наблюдает за мной поверх пиалы, несомненно вылепленной каким-то столетним ремесленником в Киото.

– Я уже разговаривала с копом, – заявляет она, когда я заканчиваю. – Мне действительно нужно через все это еще раз проходить? Говорить об этом трудно, а у меня выпускные экзамены и…

– Местный полицейский действительно опросил многих присутствовавших, это так. Но вашей дружбе с Дэниелом и его девушкой Харпер уже много лет. И ваши матери тоже дружат, верно? Так что я надеюсь, что вы сможете…

– Вам нужно расспросить Джейка. Он лучший друг Дэна. Любит крутиться рядом.

Тон у Беа нейтральный, но губы презрительно кривятся.

– Джейкоба Болта? Так он был на вечеринке с Дэном? Вы их видели?

– Наверное. Я с ними мало пересекалась.

– Да?

– Вечеринка удалась. Была куча народу, мне было с кем поговорить.

– Было два происшествия: падение Дэна и пожар. Вы можете рассказать мне что-то о каком-то из них?

– Извините, агент, но нет. Я спустилась вниз за газировкой, когда это случилось. На самом деле я почти все время была внизу. Там не так шумно.

Она держится уверенно, эта умница, вот только в ее глазах мелькает что-то, словно ей хотелось бы зажмуриться.

Словно ей хотелось бы что-то развидеть.

О чем она мне не рассказывает?

У меня трещит рация. Вот уж невовремя! Я извиняюсь и уменьшаю громкость, но рация не унимается, и среди повторов моей фамилии я слышу «срочно». Я прошу прощения и выхожу из комнаты, чтобы ответить.

– Надеюсь, что-то серьезное.

– Поверьте, вам это надо услышать.

Я узнаю голос Мерзкого Копа, но в его голосе есть что-то. Он, похоже, взволнован. Может, даже… испуган?

– У шефа для вас в участке свидетель. Говорит, что на вечеринке Дэна Уитмена убили, и у него есть доказательства. Он знает, кто это сделал.

Господи! Мое дело с выпившими несовершеннолетними и смертью в результате несчастного случая неожиданно стало гораздо серьезнее.

– Псих или заслуживает серьезного отношения?

И когда дежурный отвечает, мне становится понятно, почему он так встревожился.

– Определенно не псих. Это Джейк Болт. Сын шефа.

9

Мэгги

Тэд Болт ловит меня прямо на пороге участка. Я не видела его с тех пор, как он встретил меня у выгоревшей виллы «Вояж». После этого он отправился домой, чтобы побыть с сыном.

И оказалось, что у сына была для него плохая новость.

Новость, которая все меняет.

– Убийство? – говорю я. – Посреди людной вечеринки? Свидетелей были десятки, тогда почему никто об этом не упоминал? Вы сами мне сказали, что считаете это несчастным случаем. Пожар, паника, падение. Легче легкого. И что изменилось?

– Изменилось то, что Джейкоб в достаточной мере оправился от травмы, чтобы рассказать мне правду о произошедшем.

– Но убийство? Это серьезное обвинение. А что, если он не то что не оправился, а почувствовал себя еще хуже, и это его травма дает о себе знать?

Мы закрылись в кабинете шефа и остались вдвоем. Громадная фигура Болта заняла половину комнаты, глаза на мясистом лице зоркие и блестящие. Он может показаться… нет, кажется пугающим. Но я уже не новичок, которого гоняют за кофе. Я следователь штата – и не отступлю.

– Я тут чужая, но даже мне видно, что эта смерть больно ударила по Санктуарию. И ваш сын, как лучший друг Дэна, должен по-настоящему страдать. Но вы объяснили ему, что будет означать подобное обвинение?

– Мы целые сутки больше ни о чем не могли говорить, только об этом. Мне надо было убедиться, что он понимает, что за этим последует. Что это будет означать для мамы и папы Дэна. Для всего города. А когда я делал перерыв в разговорах с ним, Мэри-Энн с ним молилась. Джейки считает, что это его долг. И у него есть доказательства.

Доказательства?

Тогда обвинение Джейкоба определенно не является порожденной горем фантазией паренька, лишившегося лучшего друга. Однако я все еще не могла это переварить. Выглядит все как несчастный случай. Я не исключала возможности самоубийства.

– Но убийство? – говорю я вслух.

Болт мрачно кивает.

– Я сказал Джейки, что он должен быть абсолютно уверен. Тогда он мне кое-что показал, и я больше не мог с ним спорить.

10

Полицейский протокол: Джейкоб Болт

Опрашивающий следователь: агент Найт, Маргарет

Присутствует: Болт, Тэддеус (отец)

А. Найт: Начинаем опрос Джейкоба Пола Болта. В качестве опекуна присутствует Тэддеус Болт, отец опрашиваемого. Опрашиваемый добровольно вызвался дать показания. Джейкоб, вы можете подтвердить, что все это верно?

Болт: Все верно, мэм.

А. Найт: Спасибо, Джейкоб. Итак, вы здесь в связи с тем, чему стали свидетелем на вечеринке, состоявшейся три дня назад. Там умер Дэниел Уитмен. Можете рассказать мне, что именно вы видели?

Болт: Она его убила. Я видел, как эта сука его убила.

А. Найт: О ком вы говорите, Джейкоб?

Болт: О Харпер. Харпер, блядской Фенн.

Родитель: Джейкоб…

А. Найт: И вы это видели?

Болт: Я был рядом с ней, когда она это сделала.

А. Найт: Значит, вы были с Дэниелом…

Болт: Не с Дэниелом. С Харпер.

А. Найт: С Харпер. Так. И где вы оба находились?

Болт: Внизу, у лестницы.

А. Найт: А Дэниел был?..

Болт: На площадке.

А. Найт: Площадка – это именно то место, с которого упал Дэниел. Но если вы с Харпер были внизу, тогда как…

Болт: Колдовство. Она убила его колдовством.

[Описываемое видео содержится в оцифрованной базе дела]

А. Найт: Я сейчас смотрю видео с мобильного телефона, которое, по вашим словам, вы сделали на вечеринке. Вы даете согласие на то, чтобы его исследовал наш аналитик?

Болт: Да.

А. Найт: Спасибо, Джейкоб. Итак, мы видим увеличенное изображение Харпер Фенн. Похоже, вы находились всего в одном шаге от нее. Это так?

Болт: Так.

А. Найт: И почему вы в этот момент начали снимать Харпер?

Болт: Потому что она только что его увидела. Я решил, что стоит заснять ее реакцию.

А. Найт: А «его» – это…?

Болт: Какой-то грязный ролик. Они с Дэном на другой вечеринке за несколько недель до этого. Смотрите, сейчас кусочек увидите.

А. Найт: Изображение не очень ясное, но вы навели свой телефон на проекцию на стене, на которой парень и девушка занимаются сексом.

Болт: Угу.

А. Найт: И мы снова возвращаемся к Харпер. Она говорит, но ее слов не слышно. Похоже, она указывает на то изображение.

Болт: Да, она пришла в ярость.

А. Найт: Из-за видео?

Болт: Смотрите дальше. Сейчас. Вы ее увидите…

А. Найт: Харпер по-прежнему кричит. Жестикулирует. Она осматривается, как будто ищет кого-то или что-то, а потом снова смотрит на картинку. Она вроде как… заламывает руки? А теперь… а!

Болт: Это он. Господи!

А. Найт: Теперь все кричат. Угол съемки изменился, и мы видим Дэниела Уитмена на полу в центре холла, по-видимому, после падения через перила лестницы. Экран потемнел. Харпер от вас отошла, и появился дым. Полагаю, мы сейчас слышим ваш голос?

Болт: Угу. Я…

А. Найт: Вы зовете его по имени. «Дэн. Дэн». Верно?

Болт: Да. Господи. Извините, мы можем прерваться?

С. Найт: Стенограмма прерывается.

Болт: Я бросился ему помогать.

А. Найт: Дэниелу Уитмену?

Болт: Он был мертвый. Он уже умер. Эта блядская сука. [Неразборчиво. Плачет]

Родитель: Мы на этом закончим. Моему сыну нужна передышка. Везу его домой. Лаборант уже сделал копию этой съемки.

А. Найт: Мне нужно это устройство для про…

Родитель: Мой сын потерял лучшего друга. Они с ребятами связываются друг с другом по этому телефону. Черта с два вы заберете его мобильник. Пошли, приятель. И вот что, Мэгз…

А. Найт: Да?

Родитель: Джейки только что дал тебе все, что нужно. Не запори все.

[Опрос окончен]

11

Эбигейл

Джулия заходила ненадолго. Сказала, что приходила та агент, задавала вопросы. Опять копает.

Потом заглянула Сара. Она что-то мне принесла. Лапочка. Она помогает, когда одна из нас страдает. На этикетке написано «Успокой сердце». Она пообещала, что это поможет, и проследила, чтобы я приняла первую дозу.

Ничто мне не поможет.

Но я и правда почувствовала облегчение. Стала спокойнее. Когда утром меня нашла Бриджит, я была совсем никакая. Я пережила этот день, спасибо подругам. Но теперь я одна, и воспоминания, которые прежде так меня радовали, сейчас слишком плотно меня окружили, голодные и яростные. Только зелье Сары их сдерживает.

Позвонить Майклу? Попытаться еще раз сказать ему, что мне он нужен больше, чем факультету? Но для Майкла работа – это все. И винить я могу только себя.

Мужа нет. Сына нет.

Трясущимися руками я тянусь за пузырьком с зельем, а потом откидываюсь на спинку дивана, окутанная нежным чувством. Сара влила в зелье свою любовь, утешила меня. Тяжесть в груди исчезает, я начинаю дышать глубоко и ровно. «Успокой сердце».

А потом меня внезапно будит громкий стук в дверь.

– Извини за вторжение, Эбигейл, – говорит Тэд Болт.

Он стоит на пороге с Джейком. Сальные волосы и темные мешки под глазами у паренька говорят мне, что он тоже в аду. Во мне поднимается чувство – несмотря на успокаивающее зелье Сары – для которого у меня нет названия. Мне обнять Джейкоба, чтобы мы поплакали над общей потерей? Или плюнуть в него за то, что он вышел из того горящего здания живым, без моего сына?

Мне это не по силам. Я начинаю закрывать дверь, но Тэд просовывает в нее ногу.

– Джейкоб только что сделал заявление в полиции. Мы решили, что вам с Майклом надо узнать об этом первыми.

Вот оно как. И о чем это наябедничал Джейк? Мне казалось, он Дэна любит. Я в нерешительности застываю, но потом впускаю их в дом. Лучше услышать и узнать.

Но сказанное Джейком кажется бессмыслицей.

– Харпер? Они встречались!

– В последние недели – нет. Он бросил ее после того, как она показала себя настоящей б… Видео каким-то образом показали на вечеринке. Харпер была в ярости. Она уже давно бесилась, а это стало последней каплей. Наверное, решила, что его запустил Дэн… Не знаю. Она была жуткая.

Джейк поддергивает футболку, чтобы вытереть сопли под носом. Я отвожу взгляд, чтобы при виде него снова не провалиться во тьму. Надо не терять голову и разобраться. Я слышала про то грязное видео – о нем спрашивала и журналистка, и коп. Значит, оно действительно было. И… Харпер убила Дэна из-за него?

Дочь моей подруги убила моего сына?

Я не обрадовалась, когда Дэн начал встречаться с Харпер. Она привлекательная, но в невестки не годится. Весь ведьмовской народ такой. Им свойственно быть немного… распущенными. Сара говорит, что ведьмы с рождения способны дарить больше любви, чем обычные люди. Однако я никогда не делала из этого проблемы. Школьные романы всегда заканчиваются ничем, а у Дэна хватало более подходящих поклонниц: Беатриз никогда не скрывала, что он ей очень нравится.

Беа ему больше подходила. Харпер странная и непокорная, вечно исчезает куда-то на уикенды. Знаю, что Дэн из-за этого бесился, потому что она не ходила на его игры и не болела за него, как положено подружке – и они из-за этого ссорились.

Но чтобы их отношения так испортились, чтобы она его убила? Это немыслимо.

– Хочешь сказать, они ссорились и это был несчастный случай? Она… дала ему оплеуху? Или его толкнула? И он упал…

Джейк качает головой. Отец его подталкивает.

– Скажи ей, сын. Она имеет право знать.

– Это было намеренно, – говорит Джейк. – Она убила его колдовством.

Я выдыхаю и сажусь прямо. Потому что Джейкоб ошибся.

– Ты же знаешь, что этого не могло быть, – как ни странно, эти слова не приносят облегчения – и я осознаю, как сильно мне хочется получить объяснение того, что случилось с моим мальчиком. Но такое объяснение мне не нужно. – У Харпер нет дара.

Это – огромное огорчение для Сары. Мамам всегда кажется, что они не заслужили свих детей. Мы считаем, что очень часто подводили их. Джулия сомневается, следовало ли ей забирать семью из Калифорнии. Бриджит тревожится, что робость Изабель вызвана ее разрывом с отцом Иззи. Я знаю, в чем ошиблась я – и с тех пор гадаю, что бы я выбрала, если бы Альберто не принял решение за меня.

А вот у Сары никогда не было выбора, и мы все ей это твердили. Это просто невезение. У Сариной матери дара тоже не было. Он часто приходит через поколение. И Харпер дар не достался.

Джейк вытаскивает из кармана телефон.

– Должен предупредить, – говорит он хрипло. – Вы увидите, как Дэн…

Кажется, я не готова. Мне нужна поддержка. Я снова беру пузырек с зельем и делаю глоток. Шеф полиции смотрит на меня с любопытством.

– Это зелье? От Сары?

– Занесла мне сегодня вечером.

– Ясно. И помогает?

– Да. Я немного отстраняюсь. Становлюсь спокойнее.

Болт хмурится.

– Спокойнее, да? Ну, не хочу забегать вперед, Эбигейл. Но когда вы это увидите, вы, наверное, спросите себя, почему Саре Фенн понадобилось, чтобы вы были спокойная и отстраненная.

Он что, серьезно?

Джейкоб нажимает значок «просмотреть». Экран заполняет Харпер, но я не обращаю внимания. Я хочу видеть только одно: моего сына. А потом вижу. Я вижу его тело на полу, слышу крики ребят. Клубится дым, и все бегут прочь, оставив его позади. Джейк тоже убежал?

– Вы это видели? – говорит шеф. – Что она делала руками? Я знаю, что вы у Сары в ковене: вы ведь опознаете эти ведьмовские штучки, да?

– Я не видела. Я только… Пожалуйста, покажите мне еще раз.

И я вижу. Руки Харпер в воздухе. Я достаточно часто наблюдала, как Сара на наших встречах делала ведьмовские знаки – когда мы, три подруги, давали ей свои силы, а она использовала свой дар.

Это… магия. Несмотря на то, что Сара нам говорила, Харпер творит магию.

Девушка делает какие-то жесты руками. А потом мой сын лежит мертвый на полу.

Я трясу головой. Не могу поверить.

Сара лгала мне – всем нам – все эти годы. Она держала дар дочери в тайне.

Когда я наклоняюсь к Джейку, то ощущаю запах его лосьона – такого же, каким пользовался Дэн. Я содрогаюсь, чувствую тошноту, но прикасаюсь к экрану его телефона и включаю просмотр. И еще раз. И еще. Я хочу, чтобы это впечаталось мне в память.

Мой сын бросил изменившую ему подружку, а она за это его убила.

А женщина, которую я считала одной из своих лучших подруг… которая так сильно повлияла на мою жизнь и помогла мне устроить ее так, как мне хотелось… или мне казалось, что хотелось. Она знала, что ее дочь способна на такое – и никому не сказала.

Сара! Как ты могла?

Я хватаю пузырек с зельем и швыряю его. Он разбивается о белую стену – и по ней течет что-то густое и горько-сладкое. Я тяжело и хрипло дышу, сердце у меня колотится.

Как оно может успокоиться, зная, что Дэниела убили?

12

Мэгги

Закат и леденцовые полосы облаков раскрашивают небо, а у меня на навигаторе появляется пролив Лонг-Айленд.

Отсюда совсем недалеко до фешенебельного района Шор-роуд, где стоят руины виллы «Вояж». Ближе ко мне – группа более скромных домов. Тут когда-то жили рыбаки, рабочие лодочных мастерских и, возможно, несколько контрабандистов. А вот цены на них сейчас далеко не скромные – из-за старинной кровельной дранки и окрашенных кремовой краской наличников.

В одном из них я надеюсь найти ответы.

Мне нужно задать массу вопросов, но прежде всего – узнать, действительно ли Харпер Фенн – ведьма, и какими на самом деле были их с Дэниэдем отношения.

Навигатор командирским тоном объявляет о прибытии на место, и я паркуюсь. Домик выглядит мило. В небольших окошках выставлены сушеные морские звезды. Ярко-розовый буй подвешен к дереву перед домом в качестве детских качелей. Эмалированный почтовый ящик украшен птичками и цветами, а имя семейства выведено красивым курсивом: «Перелли-Ли». Надпись явно новая.

Надпись новая. В этот момент я понимаю, что уже была здесь, когда служила в Санктуарии.

Я смотрю на дом, дожидаясь от памяти подсказки. Тогда тут не было заборчика. И на подъездной дорожке не могло стоять вот это спортивное авто. Оно кажется почти новым – и невероятно дорогим. Однако ничего определенного не всплывает.

Я стучу в дверь. Открывшая мне девчонка изумлена видом копа – или, может, просто таким же темнокожим лицом, как у нее. Таких, как мы, в Санктуарии немного.

– Я чем-то могу вам помочь? – спрашивает Изабель Перелли, чуть запинаясь.

Она славненькая. На ней очки с толстыми стеклами и мешковатая пижама, но у нее лицо сердечком, как у ее мамы – и, оказывается, я помню ее папу, красавчика, который по мелочам нарушал правила движения в два раза чаще, чем белые жители городка. Вид у Иззи довольно юный. Трудно поверить, что она всего на год младше Харпер, Джейка, Беатриз и остальных.

– Я пришла поговорить с твоей мачехой, директором школы Ли. Она дома?

– Дальше я сама, Иззи, – говорит кто-то. – Почему бы тебе не вернуться в постель? Я не знала, что ты внизу.

Девчонка явно чувствует облегчение:

– Я просто пришла за стаканом воды, Черил.

Ее мачеха появляется в прихожей. Черил Ли держит на руках кошку в пластиковом ветеринарном воротнике. Она со страдальческим вздохом опускает животное на пол, но с неподдельной тревогой во взгляде притягивает девочку к себе и прижимает тыльную сторону кисти ей ко лбу.

– Лапочка, я рада видеть, что ты уже встаешь, но не переутомляйся. Твоя мама опять пекла печенье: пойди и возьми штучку. Но только одно, поняла?

Девочка послушно кивает и бежит на кухню.

– Она больна? – спрашиваю я.

– Уже несколько недель. Мононуклеоз. Время от времени у нас бывает вспышка: сейчас болеют трое. Знаете, что его называют болезнью поцелуев? Ну, а бедняжка Иззи заболела, ни с кем не целуясь.

Черил ведет меня в уютную гостиную, бесцеремонно спихивает еще двух кошек с застеленного покрывалом дивана и предлагает мне сесть.

– Извините, что у нас тут всюду кошки. Не знаю, как это Бриджит могла не догадываться, что она лесбиянка. У нас их тут на целый ковен.

Она морщится – не могу понять, из-за кошек или из-за колдовства.

– Вашей жены нет дома?

– Она пошла к Саре поговорить об Эбигейл. Мы все очень встревожены, а Майкл Уитмен очень некстати решил, что сейчас самое время уехать в университет. Но по телефону вы сказали, что хотите поговорить о ком-то из моих учеников? У меня есть условие. Вы разговариваете с Черил Перелли-Ли, жительницей Санктуария и мачехой, о тех ребятах, которых я знаю, а не опрашиваете директора школы Ли относительно учащихся. Это ясно?

Я киваю. Господи, вот это кремень! Еще немного – и она заставит меня признаться, что это я в раздевалке залила суперклеем дверь шкафчика главного задиры нашего класса.

– Отлично. Как вы понимаете, у меня полная школа шокированных ребят, и я весь уикенд искала лучших психотерапевтов для консультаций. Чем скорее мы разберемся со случившимся, тем лучше для моих учеников. Так что спрашивайте.

И я спрашиваю. Ее ответы продуманы, и я ясно вижу, что несмотря на кажущуюся резкость директор Черил Ли глубоко неравнодушна к своим подопечным.

Я начинаю с Джейка. Раз уж он пожелал стать главным свидетелем, мне надо выяснить, насколько он заслуживает доверия. Насколько он надежен. По словам Черил, он парень уравновешенный. Хорошо себя ведет (неудивительно, ведь его отец – шеф полиции), но преувеличенно вежлив с девочками – настолько, что вызывает скорее презрение, чем одобрение. Учится средне и, в результате, скорее всего пойдет по стопам отца – в правоохранительные органы.

– Я не хочу сказать… – опоминается Черил.

– Конечно, – откликаюсь я. – Насколько он был дружен с Дэниелом Уитменом?

– Зависит от того, спросите ли вы об этом у Джейка или еще у кого-то.

– То есть?

Черил вздыхает.

– Джейк не особо спортивный, не пользуется популярностью, не считается красивым. Ну, вы поняли. А у Дэниела все это было. Джейк вроде как надеялся, что, держась рядом с ним, станет таким как он. Можете себе представить, что об этом думали в школе.

Я морщусь.

– Дэна это не смущало?

– Нисколько. Скорее уж, он это поощрял. Может, находил это забавным. А может, видел в этом очередное доказательство своего превосходства.

– А как насчет Харпер?

– Непростая молодая особа. Умная, но не прилежная, – отвечает Черил. Это перекликается с тем, что я услышала от Джулии Гарсия. – На мой взгляд, ее жизнь исковеркана тем, что ей не удалось пойти по стопам матери.

– Вы имеете в виду отсутствие у нее магических способностей?

Черил кивает.

– А у нее точно нет…

– На личном деле Харпер нет пометки «ПМ».

В соответствии с федеральным законом, все потенциальные маги – то есть ведьмы – обязаны зарегистрироваться в этом качестве к восемнадцати годам. Я уже справилась по базе данных относительно Харпер Фенн. Ее там нет – но, как выяснилось, она самая младшая в классе, и восемнадцать ей исполнится только летом.

Когда я напоминаю об этом Черил, та кивает.

– Восемнадцать – это юридическое условие, но если учесть, что способность проявляется к тринадцати годам (у них есть ритуал, который это подтверждает), то в определенных сферах, таких как здравоохранение и образование, принято регистрировать ПМ-статус в кратчайшие сроки. Можете себе представить, каково справляться с такими девочками в школьном учреждении, агент? В моей предыдущей школе в Нью-Джерси учились две сестры с этим даром. Уверяю вас, они из этого тайны не делали. На переменах торговали зельями, пытались очаровать мальчишек. Все, что угодно. Я потеряла счет наказаниям и конфискациям. В какой-то момент их мать стала угрожать школе иском за дискриминацию.

Она поднимает глаза, словно призывая небеса в свидетели. На стене напротив висит картина: темноглазый Иисус учит малышей – а рядом, видимо, свадебная фотография Черил и Бриджит: обе сияют, а между ними неловко улыбается Изабель с букетом в руках.

– Что еще вы можете рассказать мне о Харпер? Ее поведение в последнее время как-то изменилось?

Черил переминается с ноги на ногу, решая, что можно рассказать.

– Я полагаю, что примерно полтора года назад Харпер начала заниматься селфхармом. Я не знаю точно. Я не видела никаких шрамов, и другие сотрудники школы – тоже. Однако она начала носить закрытую одежду. Заметили, что у нее под футболку поддета вторая, с длинными рукавами. Два семестра тому назад она потребовала разрешения отказаться от школьных правил по религиозным соображениям и стала поддевать ее под спортивную форму.

– По религиозным соображениям?

– Как мусульманки надевают спортивные хиджабы, а мальчишки-сикхи – тюрбаны. Это меня озадачило: я считала, что ведьм правила не особо волнуют.

У меня в голове включается тревожный сигнал. Я не раз сталкивалась с домашним насилием. Когда женщина начинает носить закрытую одежду, это часто связано с тем, что у них властные партнеры, которые не хотят, чтобы на них смотрели другие мужчины. Или им нужно спрятать синяки.

– Миссис Ли, а когда Харпер и Дэниел Уитмен начали встречаться?

Черил качает головой.

– Я поняла, о чем вы подумали, агент, но они сблизились только в прошлом семестре. А сейчас прошу меня извинить: мне надо пойти и убедиться, что Иззи легла. Позвольте я вас провожу.

13

Эбигейл

Я просыпаюсь и моргаю под пристальным взглядом Тома Элви из «Филадельфия Иглз». Громадный плакат с этим квотербеком висит над кроватью Дэниела. Мы постоянно из-за него ссорились. Я говорила, что он портит вид комнаты. Не верится, что я могла ругать Дэна из-за такого пустяка.

Накануне, перед тем, как уйти, Тэд спросил, не хочу ли я, чтобы со мной пришла посидеть его жена, но я отказалась. Не нужно мне, чтобы меня держали за руку или со мной молились. Мне нужно остаться наедине с сыном.

Вот я и поднялась наверх, в эту комнату. Она рядом с той, где я ночевала, когда Дэн был младше – после того, как сказала Майклу, что его храп не дает мне заснуть. Муж не знает, что он не храпит и что я ночевала в этой комнате даже когда он уезжал, чтобы засыпать, слыша, как Дэн смеется, переговариваясь с друзьями по телефону, или под приглушенные звуки какой-нибудь компьютерной игрушки или фильма, которые он включил.

Но этой ночью я спала здесь, в постели Дэна. Моя одежда грудой свалена на полу, перемешавшись с его вещами. Я у него под одеялом, как когда-то, когда он был маленький и его мучили кошмары.

Вот только теперь все кошмары – мои. Стоит мне закрыть глаза, и я снова вижу последний кадр из видео, которое мне показал Джейк. Дэниел лежит на полу лицом вниз, а вокруг толкотня ребят, спешащих убраться из горящего дома.

Мой красивый, бесценный, талантливый сын.

Возможно – мой убитый сын.

Я сбрасываю одеяло.

Если бы можно было, я больше никогда не вставала бы. Не мылась, не одевалась, не выходила в мир, где для меня ничего не осталось, потому что в нем больше нет Дэниела.

Но я по-прежнему нужна Дэну. Потому что его смерть не была случайностью: его убила Харпер Фенн. По крайней мере, так показывает видео.

Я все еще с трудом в это верю. Я не хочу верить.

Я иду в ванну Дэна. Моюсь его гелем. Не могу даже думать о еде, но механически готовлю себе кофе. Вчера вечером я разбила пузырек с Сариным зельем, и опять плохо спала, так что мне нужно как-то взбодриться. А потом я хватаю ключи от машины.

* * *

– Эбигейл! Господи, как ты? Заходи.

Сара ошеломлена моим появлением. Она втаскивает меня в дом, и я пригибаюсь – как приходится делать всем гостям – проходя под пучком перетянутых проволокой веток, подвешенных под притолокой.

Внутри все как всегда. Я обожаю этот необычный домик. Опущенные жалюзи погружают комнаты в полумрак. В них царит привычный беспорядок, в котором невозможно отличить безделушки от ведьмовских инструментов, домашние растения от ингредиентов для зелий.

Ведьмы обожают такую неопределенность. Их бусы – это просто украшение или артефакт? Кошка – домашний любимец или фамильяр? Это меня всегда привлекало. Но теперь я думаю: а не относится ли Сарина дочь к тем вещам, чья истинная природа не такая, какой всегда казалось?

– Я как раз поставила чайник, – говорит Сара, направляя меня на кухню. – Выпьешь чаю? Может, валерианы?..

Валериана – успокоительное.

– Я здесь не ради чая, Сара. Я здесь из-за того, что сделала твоя дочь.

– Харпер? О чем ты?

– Харпер убила Дэна, – говорю я. – У полиции есть свидетель. Есть улики.

Сара отшатывается, словно я ее ударила. Из темноты доносится громкое мяуканье, и в комнату врывается Эйра. Кошка тычется лбом в щиколотку Сары, и та берет ее на руки, утыкаясь лицом в шерсть. Любой может заметить их общность, ведьмы и фамильяра. Между ними крепкие узы.

Такие узы были у меня с моим ребенком. Я до сих пор помню, как пахла кожа новорожденного Дэниела.

– Исключено, – говорит Сара. – Ты же знаешь, что наши принципы отвергают насилие по отношению к любому живому существу. А Дэн был чуть ли не на полметра выше нее и гораздо сильнее. Сделать это на вечеринке, в присутствии десятков свидетелей?

– Колдовство, – говорю я.

– Нет. Ты же знаешь, что это невозможно.

– Возможно. Это видели.

– Кто?

Я сжимаю зубы.

– Значит, ты имя назвать не можешь? Кто-то напился или накурился травки? Эби, скажи, кто это, и я быстро приведу их в чувство. Им должно быть стыдно, что они причинили тебе новую боль, когда…

– Сара, это может быть правдой?

То, как я говорю с ней, заставляет ее опешить – и наши взгляды встречаются. Сара все эти годы была мне подругой. Женщиной, которой я доверяла мои надежды и страхи. Она лгала мне – нам всем?

– Это неправда! Я тебе покажу.

Она ведет меня наверх. Покосившееся окошко на потоке впускает свет, что освещает стены. Они полностью завешаны всякой всячиной: семейные фотографии, старая карта пролива Лонг-Айленд, бледные акварели, зарисовки растений, деревянные маски, узорчатые керамические плитки. Полосы выцветшей ткани завязаны на балясинах, словно свадебные украшения. У самой площадки что-то щекочет мне щеку – и я отвожу алые ленты, свисающие с ивовой плетенки в форме обруча.

На второй двери слева – красивая табличка с именем Харпер. Я замираю, когда Сара перед ней останавливается. Я сейчас окажусь лицом к лицу с убийцей сына? У меня бешено колотится сердце, и мне вспоминается Сарин пузырек с фальшивым утешением. «Успокой сердце».

Тэд Болт намекнул, что Сара дала мне его намеренно, чтобы меня одурманить. Она и правда могла? Сара знает, что сделала ее дочь?

Женщина, которую я считала подругой, стучит в дверь и окликает дочь. Ответа нет.

– Видишь? – говорит она, распахивая дверь.

Это звучит яростно – почти обвиняюще. Словно она пытается доказать что-то не только мне, но и себе.

Комната Харпер – это полная противоположность остальному дому. Ее голые стены покрашены белой как мел краской, окно завешано несколькими слоями белого тюля, который колышется на ветру. Тут стоит двуспальная кровать: я зажмуриваюсь, стараясь не думать, лежала ли здесь Харпер с Дэном. Майкл был категорически против того, чтобы дети занимались «чем-то таким» в нашем доме.

Полки наполовину заставлены книгами, а наполовину – средствами по уходу за кожей (из тех, что можно купить в магазине, а не мамины зелья) и девичьими мелочами: щетка для волос, контурные карандаши для век, сережки, массивные серебряные кольца… Письменный стол выглядит аккуратно: компьютер, стакан с ручками и все. Книжная полка и кровать увиты гирляндами китайских фонариков. Мои глаза впиваются во все это, ища подсказки. Есть здесь что-то, что прошепчет: «Я собственность ведьмы. Я собственность убийцы?»

– Ничего, – говорит Сара. – Видишь? Совсем ничего. Никаких артефактов. Никаких гримуаров.

Она распахивает дверцы гардероба с такой силой, что они стукаются о стену. Содержимое такое же темное, насколько вся комната светлая. Сара лихорадочно открывает ящики, вытаскивая охапку стрингов и увеличивающих грудь лифчиков, словно это какие-то доказательства.

– Просто одежда. Обычная девичьи вещи.

Она плюхается на кровать, словно все силы ее вдруг покинули, и вытирает лицо. Когда она поворачивается ко мне, я вижу, что она плачет.

– Думаешь, я не знала бы, Эби? Моя родная дочь! Я для нее только и мечтала об этом.

– Почему ты так уверена?

– Из-за обряда. Ритуала Определения.

– Значит, он дал сбой.

Я смотрю на съежившуюся на краю матраса Сару. В нормальных обстоятельствах вид настолько расстроенной подруги меня больно ранил бы, но сейчас моих слез хватает только на моего сына и на меня саму.

Сара мотает головой.

– Он никогда не дает сбоя.

14

Сара

Устами Эбигейл говорит ее горе. Конечно же. Не могла же она поверить этой надуманной истории про полицию, улики и колдовство!

Я – единственная ведьма в Санктуарии. Эбигейл это знает. Тэд Болт это знает. Все это знают. И все знают, что это – мое горе.

Так что я подробно рассказываю ей об Определении Харпер. Я после него была сама не своя, и выстояла только благодаря подругам: Бриджит, Джулии и Эбигейл. Но я никогда не рассказывала им всего. Это было бы нарушением прав Харпер: ведь это она попросила, чтобы на обряде никто не присутствовал.

В ведьмовских семьях этот обряд – большой праздник. Представьте себе христианскую конфирмацию, иудейский бар-мицва, шестнадцатилетие и студенческий бал вместе взятые. Родные ведьмы и неодаренные члены ковена съезжаются со всех концов страны, чтобы одарить ее своей любовью и благословениями.

Мое собственное Определение стало одним из самых счастливых дней моей жизни. Его провели через несколько недель после моего тринадцатого дня рождения на поле, принадлежавшем моей бабушке, неподалеку от их с дедушкой дома. Там был ручей и заросли орешника: хорошее место для магии.

Бабушка развесила по деревьям фонари и расставила на длинном столе мои любимые блюда: пирог со сладким картофелем, макароны с сыром, шарлотка. Для взрослых было шампанское, а для нас, детей, вино из одуванчиков. Мы танцевали и бесились, а на восходе луны бабушка провела мое Определение.

Я помню свои ощущения, когда она завершила заклинания – и я вдруг увидела. Мы все увидели. Моя магия ярко засияла во мне. На несколько мгновений ты превращаешься в человека-светлячка. Магия освещает тебя изнутри и искрами сыплется с тебя, словно пыльца феи. Это быстро гаснет, но ты уже никогда не забудешь, что в тебе заключено.

Бабушка всегда повторяла мне, что ведьма должна проявлять этот свет во всем, что делает.

Когда Харпер была маленькая, я мечтала об ее Определении. То поле по-прежнему принадлежит нашей семье: я хожу туда собирать ингредиенты. Я не рассчитывала, что мама приедет из Флориды: я помнила, как на моем празднике она сидела одна и отказывалась принимать поздравления. Мне потом рассказывали, что она напилась и вела себя гадко. Но мои тетки, дядья и двоюродные братья и сестры ни за что этот день не пропустят. Как и те члены бабушкиного ковена, которые еще живы. Плюс мой собственный ковен: Бриджит, Джулия и Эбигейл со своими детьми и партнерами. Харпер тоже постоянно об этом говорила: «Когда я Определюсь», – твердила она. А я хохотала и говорила, что она родилась уже определившейся.

Но чем меньше оставалось до Определения, тем реже она об этом говорила. Поначалу я не могла этого понять. Я думала, уж не видела ли она то, что тогда происходило… может, это ее испугало, и она стала страшиться той силы, которую обретет. Я пыталась с ней об этом поговорить, вытянуть из нее, видела ли она что-то или, может, заподозрила, но она только сильнее замыкалась.

Когда я начала планировать праздник, она умоляла меня ничего не устраивать. «Я не хочу, чтобы кто-то там был». Я не могла ее понять, была уверена, что она передумает. Но ее день рождения приближался, а она была все так же тверда.

Я даже не заподозрила истинной причины ее нежелания праздновать Определение.

С тех пор прошло уже почти пять лет. Теплый сентябрьский вечер, через два месяца после того, как Харпер исполнилось тринадцать. Я уступила ее желанию: никакого праздника. Никаких свидетелей. Но я собрала пикник из ее любимых блюд. Я была уверена, что это просто нервы, вполне объяснимое волнение любого ребенка, достигшего первой важной вехи своей жизни. Когда все закончится, она будет в восторге. Но мы ни крошки не съели из того, что я приготовила.

Харпер потребовала, чтобы я не смотрела, как она переодевается в белую ритуальную рубаху. А потом, босая и серьезная, она легла на траву. Я помню ее глаза, пока я творила ритуал: широко распахнутые и мрачные.

Я выкопала вокруг нее канавку и заполнила ее водой, зачерпнутой из ручья серебряным ковшом. Я установила восковые свечи вторым, более широким, кругом и зажгла их. Вскрыла себе запястье ножом, чтобы обвести каплями крови еще больший круг на траве. Обошла по всем трем кругам против часовой стрелки, или против солнца, произнося слова заговора. Харпер лежала, окруженная водой и огнем, кровью и моим дыханием. Ее глаза следили за мной до самого конца.

Ничего не произошло.

Я думала, это ее рыдания – но это я плакала.

Упав на колени, я молила ее меня простить. Я выполнила ритуал неправильно. Сделала ошибку. Я его повторю. Все это – какое-то ужасное недоразумение. Конечно же, она ведьма. Конечно же!

Харпер обхватила меня своими худенькими ручками.

– Ты все сделала идеально, ма, – сказала она. – Но это не страшно. Не страшно.

И моя малышка утешала меня, плачущую.

– Так что, ты видишь, – говорю я Эбигейл, которая стоит надо мной в комнате Харпер – спальне обычной юной девушки, – если там и было колдовство, то этого не могла сделать моя дочь. Я понимаю, что тебе хочется найти объяснение или причину. Но это не Харпер.

По ее лицу я вижу, что ей хочется мне поверить. Но если тут замешаны полиция и свидетель, этого мало.

Мне необходимо доказать невиновность моей дочери. Любым способом.

15

Мэгги

Тайский ресторанчик, торгующий на вынос, не закрылся во время моего пятилетнего отсутствия, и мои вкусовые рецепторы сообщают, что их потрясающий пад тай ничуть не изменился.

Может, я пытаюсь мысленно вернуться в прошлое, проверить, не получится ли разбудить воспоминания и понять, почему столь многие имена и лица в этом деле кажутся знакомыми. А может, я просто люблю хорошую жареную лапшу.

Я горблюсь над дерьмовым офисным компьютером, просматривая старый список дел. Казалось бы, можно было просто нажать Ctrl+F с адресом Перелли-Ли – и оно тут же всплывет, но черта с два. Не могу решить, кто именно создавал базу данных органов правопорядка: человек, который ненавидел компьютеры, ненавидел копов или обожал доплату за сверхурочные.

Моя вилка уже безнадежно скребет по дну картонки из-под еды, когда я наконец его нахожу. Мои глаза больше не выдержат вглядывания в зернистый экран, так что я нажимаю «Печать», чтобы прочитать позже у себя на съемной квартире.

Я пытаюсь сообразить, как ввести код авторизации в принтер, и подумываю, не сработает ли просто удар кулаком по клавиатуре, когда у меня за спиной раздается нервное покашливание.

Это мой новый помощник.

Утром шеф вызвал меня к себе в кабинет, и мы обсудили, как свидетельские показания его сына сказались на моем расследовании. Я сказала, что нам лучше бы пока не оглашать заявление его сына, чтобы не нарушить ход расследования. Тэд сначала взвился, решив, что я подвергаю сомнению показания его сына. Я не стала напоминать, что подвергать сомнению показания – это то, что копы и делают.

Однако я убедила его в том, что так будет лучше для всех. Учитывая полную школу напуганных подростков, нельзя подвергать девушку риску из-за непроверенного утверждения. Что до Джейка… ну, я напомнила шефу поговорку: «Даже белые ведьмы становятся страшными врагами». Его голубые глазки выпучились, и он выдал какую-то чушь насчет того, что Сара Фенн «порядочная женщина». Тем не менее он принял мой довод. Обвинять ведьму в убийстве – это, возможно, немного рискованно.

Так что, чтобы расследование шло быстрее (иными словами, чтобы доказать правоту сына), он дал мне помощника. К счастью, это был не Мерзкий Коп и не Чрезмерно Увлеченный Просмотром Улики Коп. Это – Услужливый Коп, он же некий сержант Честер Гринстрит.

Честер настолько бледный, что чуть ли не прозрачный, с копной светло-рыжих волос, веснушками и невидимыми золотистыми ресницами, из-за которых он кажется постоянно изумленным. Но когда я поворачиваюсь, чтобы пригласить его войти, то замечаю, что он действительно изумлен. Я просила его просмотреть результаты экспертизы по дому, где проходила вечеринка, и поторопить токсикологов насчет трупа парнишки. Однако сейчас у него в руке увесистый юридический справочник.

– Можно с вами переговорить, сэр… то есть мэм? Приватно?

Знаком разрешая Честеру закрыть дверь, я слышу от дежурящего Мерзкого Копа восхищенный свист.

Он кладет том на стол – и можно даже увидеть, как с нее слетает облачко пыли.

– Я получил жетон только в прошлом году и, ну… на самом деле был так увлечен, что прочел эту штуку. От корки до корки.

Это «Уложение наказаний штата Коннектикут». Мы все во время подготовки слушаем курс по нему, но на самом деле он рассчитан на юристов – судей и адвокатов – а не на нас, простых копов. Мой сержант заложил нужное место кофейной салфеткой.

– Я рада, что вы так отдаетесь делу, Честер, но что бы Джейк Болт ни говорил, я пока не уверена, что преступление вообще имело место, не говоря уже о вердикте и приговоре.

– Ну, нам нужна будет уверенность, – говорит он. – Твердая уверенность. Потому что иначе полетят головы, – он морщится. – И это не каламбур.

Его палец уткнулся в абзац с подзаголовком «Исключение для отмены смертной казни за убийство».

Что неверно, потому что исключений нет. Коннектикут отменил смертную казнь в 2012 году. До этого в нашем штате лет за сорок был казнен всего один заключенный. И всего несколько лет назад власти штата отменили смертную казнь даже тем одиннадцати преступникам, которые ее ожидали. В Коннектикуте казни проводить не желают.

Тут всего один абзац, потому что исключение всего одно: «Убийство сверхъестественным путем». Я его читаю. А потом перечитываю.

– Я правильно поняла, что тут сказано? – спрашиваю я у Честера.

– Ага. Я собрал информацию. Колония Коннектикут получила королевскую хартию в 1662 году. С того момента и до Войны за независимость мы казнили десятки человек за преступления, совершенные с помощью колдовства. Руководство колонии считало магию такой угрозой «моральному и духовному спокойствию населения Коннектикута»… Это я цитирую, сам я ничего против ведьм не имею, – поспешно добавляет он. – Такой угрозой, что, когда мы в 1788 году присоединились к союзу и стали пятым штатом, нам навечно было гарантировано отсутствие любых поправок или отмен в отношении преступного колдовства, караемого смертью.

Я с шипеньем выпускаю воздух сквозь сжатые зубы. Это не пожелтевшие бесполезные бумажки. Это – неотменяемое современное требование закона штата Коннектикут.

Если то, что заявляет Джейк Болт, правда – или если жюри присяжных решит, что это правда – то Харпер Фенн умрет.

16

Журнал записи происшествий: округ Блэк Хилл, отделение Санктуария

Полученный вызов: 22:32, 8 августа

Выезжавший полисмен: сержант Найт, Маргарет

Номер записи: 14-1009

Вызов поступил в 22:32 на центральный узел от женщины, назвавшейся соседкой Пьера МАРТИНО и Бриджит ПЕРЕЛЛИ по адресу Шор-аппроуч, дом 258. Сообщение о нарушении тишины: женский крик. Также «шум».

По словам звонившей, это необычно, так как МАРТИНО и ПЕРЕЛЛИ «хорошие люди» и «обычно тихие», хоть и замешаны в «ведьмовских штучках». После этого вызывающая переключилась на осуждение «деятельности ковена» и сообщила, что соседи жаловались ПЕРЕЛЛИ, что это может сказаться на стоимости собственности.

Принимавший вызов сержант Грейсон вернул говорящую к конкретике. Звонившая сказала, что это «возможно пустое», но крик был «просто ужасный», так что она сочла нужным о нем сообщить. Звонившую поблагодарили и заверили, что офицер выезжает.

Проверка показала отсутствие дел на ПЕРЕЛЛИ. Пять нарушений дорожных правил со стороны МАРТИНО, но никаких иных преступлений.

Сержант Найт отправлена по вызову. На месте в 22:57.

Реагирующий полицейский выяснила, что на террасе дома шел праздничный обед. Присутствовали Пьер МАРТИНО, Бриджит ПЕРЕЛЛИ, Майкл и Эбигейл УИТМЕН, Сара ФЕНН и Джулия ГАРСИЯ. Кроме того, в доме находились четверо несовершеннолетних, дети вышеупомянутых взрослых.

Один несовершеннолетний, Дэниел УИТМЕН (12 лет) лежал на диване внизу, с ним находилась его мать.

Сержанту Найт сообщили, что мальчик упал с лестницы. Услышавшие шум взрослые нашли его без сознания, и его мать закричала. Однако мальчик быстро пришел в себя без каких-либо видимых травм.

Мальчик был в сознании и разговаривал. Сказал: «Пошел нам за печеньками, но было темно, и я шагнул мимо ступеньки».

На рекомендацию полицейского обеспечить ребенку осмотр профессионального медика Майкл УИТМЕН заявил, что он – профессиональный медик, профессор факультета медицины Йельского университета, и что он уверен, что его сын «немного испуган, но цел». «Мы все переволновались гораздо больше него», – сказал УИТМЕН.

Были проверены остальные дети наверху (в возрасте между 11 и 12): они не спали, но были спокойны. Все дети подтвердили, что с ними все в порядке.

Реагирующим было рекомендовано наблюдать за несовершеннолетним Дэниелом УИТМЕНОМ в течение всей ночи, а утром в случае появления каких-либо тревожных симптомов обратиться к врачу и получить второе мнение.

ДЕЛО ЗАКРЫТО

17

Сара

Когда я сказала Эбигейл, что она ошиблась, то не смогла ничего прочесть по ее лицу. Я сказала, что Харпер не смогла бы ничего сделать Дэниелу колдовством. Не знаю, правда ли то, что она сказала об обращении свидетеля в полицию, но это глубоко меня потрясло. Потому что пусть это обвинение и ложное, но доказать это будет ужасно сложно.

Я не могу допустить, чтобы дочь еще день со мной не разговаривала. И потому, после того как я все же взяла себя в руки, я зачаровала дверь спальни Харпер.

Солнце едва встало, и я сделала перерыв в бессонном приготовлении ингредиентов, чтобы подремать в бабушкином кресле-качалке – и тут мои чары заставили все часы и колокольчики в доме зазвенеть одновременно.

Харпер врывается ко мне, разъяренная. Когда моя девочка так злилась?

– Какого черта, ма? Ты заговорила мою дверь?

– Нам надо поговорить. Я никогда не спрашиваю, куда ты ходишь, но ты пропустила два дня в школе – и еще очень много чего.

– Вряд ли. Здесь меня ничего не держит.

Я понимаю, что она говорит о школе, о сплетнях на парковке, о посиделках в кафе – обычных элементах жизни подростка. Но ее «меня нечего не держит» ранит меня больнее ритуального кинжала.

– Харпер, я серьезно. Сядь.

Она мрачно плюхается на кухонный стул, пристраивая пятки на край сиденья. Она упирается подбородком в колени и наблюдает за мной.

– Ну, что?

Как сказать своему ребенку, что ее обвинили в убийстве? Как сказать девушке, лишенной дара, что ее обвинили в том, что она сделала это колдовством? Как объяснить, что женщина, знавшая ее с младенчества, считает ее способной на это?

Придется попытаться. Мне придется сказать ей правду, постаравшись не напугать. Сейчас речь дается мне труднее любых чар.

– Ко мне приходила Эбигейл. Она сказала, что кто-то явился в полицию и дал показания о том, что ты виновна в смерти Дэниела.

Харпер напрягается. Мрачность в ее взгляде сменяется потрясением и недоумением.

– На вечеринке?

– Это нелепость, конечно. Но это значит, что следователь снова вернется и будет задавать вопросы.

– Но это же невозможно! Когда Дэн упал, меня рядом не было. Я была на лестнице, а он стоял на площадке.

И вот сейчас – самое трудное. Вопрос, который даже обсуждать с Эбигейл казалось предательством: отсутствие у дочери дара. Я виню подругу (если она еще мне подруга) за то, что заставила меня разбередить эту рану.

– Свидетель говорит, что ты сделала это колдовством.

– Колдовством? – переспрашивает Харпер. А потом я изумленно слышу ее хохот. – Ну, в этом случае тревожиться не о чем.

– Боюсь, что не все так просто, милая.

Мне невыносимо ей об этом говорить. Хотя судебная система Соединенных Штатов вполне готова выносить приговоры за преступления, совершенные с помощью магии, она не принимает свидетельств, полученных с помощью магии. Спасибо Александру Гамильтону и его приятелям, составлявшим федеральные документы. Они внесли туда поправку: «Никто не должен быть осужден или оправдан свидетельствами, полученными сверхъестественным путем». Логика состояла в том, что ведьмы станут покрывать друг друга: всегда будут говорить, что магия не использовалась, или станут пытаться вывернуться, обвиняя невиновных. Короче, в том, что ведьмы по определению не заслуживают доверия.

А это означает, что неудачный обряд Определения Харпер нельзя использовать, чтобы доказать суду, что она лишена дара. И знаете что? Наука не имеет способа это выяснить. Никакого анализа не существует. Наша кровь не светится. В наших ДНК нет третьей спирали, в нашем геноме нет лишней буквы. Когда дело доходит до выявления ведьм, медицина получает один жирный ноль.

По сути, стоит кому-то сказать, будто видел, как ты колдуешь, то доказать, что ты не ведьма, сейчас так же невозможно, как в те дни, когда тебя кидали в деревенский пруд. Тогда доказать свою невиновность можно было только одним способом: утонуть.

Я вижу, как Харпер сжимается, пока я объясняю ей это по возможности мягко, и обнаруживаю, что почти боюсь той вспышки, которая обязательно должна последовать.

– Кто это сказал? – спрашивает она. – Кто этот свидетель?

– Понятия не имею. Эбигейл отказалась говорить.

– Джейк. Могу спорить, это тот неудачник Джейк Болт.

Я холодею. Потому что, конечно, если это и правда был Джейк Болт, сын шефа полиции, тогда, надо думать, на суде его слово будет весить гораздо больше, чем слово обычного подростка. Не говоря уже о том, что Тэд вряд ли потребует от своих подчиненных работать сверхурочно, доказывая, что его сын – лжец.

Я всегда прекрасно ладила с Тэдом Болтом. Он не из тех защитников правопорядка, которые видят в ведьмах идеального подозреваемого, когда команде не хватает результатов по раскрытию дел. Возможно, дело в том, что он время от времени консультировался со мной по поводу «одной проблемки».

Но если его сын официально стал обвинителем Харпер, у моей девочки громадные проблемы.

Как мне с этим справиться?

18

Эбигейл

Джулия с Бриджит приходят одновременно. Открывая дверь, я задумываюсь: не совещались ли они у меня на пороге по поводу моих звонков?

Мы обнимаемся, и они встревоженно меня разглядывают. Спала ли я? Ела ли я? Они рады видеть, что я умыта и одета. В конце концов они часто слышали от меня ту простую истину, которую я вынесла из подготовки к карьере психиатра, хоть потом от нее и отказалась: что поддержание внешней иллюзии чего-то может помочь сделать это реальным.

В данном случае, притворяясь, что я держусь, я буду держаться. Вот только это не совсем верно. Меня поддерживает только одно – и это не душ и не макияж. Это намерение добиться ответа за смерть Дэниела.

Я веду их в зимний сад. Майкл вернулся из университета, но закрылся у себя в кабинете, чтобы работать над статьей. Несмотря на мои мольбы, он только на секунду меня приобнял. Если я надеялась, что случившееся хоть как-то его изменит, я ошибалась.

– Не похоже на Сару – приезжать последней, – говорит Бриджит.

– Ее не будет.

Я разливаю холодный чай и рассказываю им все. О визите Тэда и Джейка. О видео Джейка, на котором Харпер с помощью магии убивает моего сына. О категорическом отрицании Сары, когда я с ней говорила. О ее утверждении, что у ее дочери нет дара.

Когда я заканчиваю, то вижу, что обе подруги смотрят на меня со снисходительным сочувствием родителей, чей малыш утверждает, что под кроватью и правда прячутся монстры.

– Ты же знаешь, что мы всегда рядом, Эбигейл, – мягко говорит Джулия.

– И ты так стойко держишься, – добавляет Бриджит. – Продолжай и дальше жить одним днем.

Они мне не верят.

– Вы меня не слушали! – говорю я. – Есть доказательство, что дочь Сары убила моего сына!

– Мы тебя услышали, но не требуй, чтобы мы при этом вставали на чью-то сторону, – Джулия бросает быстрый взгляд на Бриджит, проверяя, что она согласна с этим «мы», и Бридж кивает. – Не из-за слов какого-то школьника.

– Не просто какого-то школьника. Джейка. Сына шефа полиции.

– Джейк, – говорит Бриджит, – преклонялся перед Дэниелом, был зациклен на Харпер, а сейчас, наверное, вообще не в себе от горя.

– Но запись на его телефоне это доказывает! – шиплю я.

– Как Харпер с гневным видом машет руками? – уточняет Джулия. – Не вижу, чтобы это что-то доказывало.

– Хотя они недавно поссорились, так? – говорит Бриджит, и мне кажется, что она готова изменить свое мнение. – Была какая-то сцена в школьном буфете.

– Точно. Беа мне сказала, что Дэн с ней расстался прямо на публике, – соглашается Джулия. – Но это нельзя считать мотивом. Я неделю плакала, когда меня бросил мой первый парень, но я не собиралась его убить.

– Эби, – Бриджит кладет руку мне на локоть. – Харпер ведь даже не ведьма. Мы все это знаем. Ей пришлось бы об этом заявить.

– Мы этого не знаем. Нам об этом просто рассказали. Вы ведь знаете, что Сара не слишком стремится следовать всем правилам. У нее в шкафчике заперты тайны половины нашего городка. Готова спорить, что она делала для всех нас что-то такое, о чем больше никто не знает…

Я смотрю на них по очереди. Джулия неловко ерзает в кресле.

Наверху кресло Майкла катается по полу его кабинета. Помню тот день, когда я пришла к Саре, вне себя из-за того, что у этого умного перспективного мужчины, за которого я вышла замуж, не ладится карьера. У него был контракт, но он не продвигался вперед. Я помню, как просила ее – как умоляла – что-то сделать.

Как тщательно она готовилась. Какое количество вещей Майкла мне надо было собрать, сколько частичек тела добыть. Прядь волос, притворившись, что она неудачно подстрижена. Капельку крови, которую я якобы решила отправить для «анализа родословной», заслужив лекцию о том, что все эти анализы – чепуха. Ароматические масла, которыми мне надо было смазать его во сне, зелья, которые надо было подлить ему в питье. Обряд, который мы с Сарой провели в кабинете, окружив его стол линиями силы.

А потом – результаты. Невероятные результаты. Скрытые амбиции и харизматичность Майкла вырвались наружу и принесли те результаты, которых я всегда от него ожидала. Престижные исследовательские гранты. Приглашения на пленарные выступления. Место профессора.

Я никогда не рассказывала об этом Джулии и Бриджит. Но это не страшно, потому что уверена: они за эти годы тоже обращались к Саре за чем-то подобным.

Ну и что с того, если Майклу пришлось все больше времени проводить в кампусе, в лаборатории, на конференциях? У меня были способы это компенсировать. И у меня был Дэниел. Я создала сыну тот идеальный дом, о котором всегда мечтала. Я не жалела, ни о чем не жалела – ради него.

А теперь…

Теперь Джулия смотрит на меня с жалостью – и разве это не нелепость: ведь ее муж был одним из моих средств компенсации. Ее муж, который клялся, что любит меня и готов уйти от Джулии. Вот только в итоге это от меня Альберто ушел, не оглянувшись.

– Я не стану принимать ничью сторону, пока своими глазами не увижу доказательств, Эбигейл. Извини, я понимаю, что тебе ужасно тяжело. Не могу вообразить… – Джулия содрогается. – Но, по-моему, так ты ничего не исправишь. Ты в шоке. Джейк в шоке. Моя дочь сама не своя. Бриджит говорит, что у Иззи кошмары. С этим надо покончить, а не затягивать, иначе это отразится на всех наших детях.

– Ну, на моем это уже отразилось, – говорю я. – Он лежит в морозильнике с наполовину сожженным лицом.

– Господи, Эби! – вскрикивает Бриджит.

Джулия встает, чтобы уйти. Я ее шокировала? Мне не стыдно. Не собираюсь тихо сидеть в уголочке с грустным видом, пока вокруг меня ходят на цыпочках и шепчут бесполезные утешения. Дэниела нет, но я ему все еще нужна. Я буду сражаться за него – с поддержкой подруг или без нее.

– Пошли, Бриджит, – говорит Джулия.

Странно, что Бриджит так любит кошек, когда сама – стадное животное. Когда стадо разделяется, с кем пойдет Бриджит?

– Сара может тебе сейчас помочь, – говорит она мне. – Не обращайся против нее. Обратись к ней. Она готова для нас на все, тебе ли не знать.

Она встает и идет к Джулии. Она собирается меня обнять, но у меня вдруг так кружится голова, что я не могу подняться на ноги. Слова и образы сливаются у меня в голове, соединяются, образуя нечто единое, на что я почти не смею смотреть.

Сара не слишком стремится следовать правилам.

Он лежит в морозильнике.

Она готова для нас на все – тебе ли не знать.

А что, если я проверю слова Бриджит?

А когда Сара откажется – потому что, она конечно же откажется – у меня будет безотказный способ заставить ее передумать.

19

Сара

Харпер грозит опасность из-за ложных обвинений Джейка – и я должна что-то предпринять!

Так что я еду по Шор-роуд к развалинам виллы «Вояж». Мне надо убедиться, что тем вечером магия не применялась.

Мое заявление об этом суд не примет – не только из-за правил относительно доказательств, но и потому, что я мать обвиняемой. Но когда я в этом удостоверюсь, я обращусь за помощью в Собор – нашу национальную магическую организацию – если историю с Харпер будут развивать и дальше.

Собор существует уже больше века. Многие десятки лет он вел кампанию против дерьмовых законов, принятых против нас. Есть куча случаев, когда осуждение следовало даже за попытку колдовства – начиная с соблазнения несовершеннолетнего и кончая воскрешением мертвого. А в случае обычных преступлений использование колдовства автоматически увеличивает наказание. Если за ограбление магазина вы получаете два года, а за разбойное ограбление с оружием – пять, то за ограбление с использованием магии вам дадут десять.

Собор тщательно выбирает, когда стоит вмешаться. Но случай с юной девушкой, обвиненной в убийстве с помощью колдовства, когда не использовалось ни крупицы магии, игнорировать будет невозможно. Собор – уважаемая организация. Одна из старших его членов замужем за сенатором от штата Калифорния. (Конечно, нам, магам, самим нельзя претендовать на публичные должности: ведь мы якобы способны околдовать людей, заставив за нас голосовать).

Если я смогу убедить Собор осмотреть виллу и подтвердить, что там не применялась магия, разве суд сможет отказаться это признать?

Вилла выглядит неожиданно хорошо. О случившемся говорят разбитые окна. Вокруг каждого – черный след от сажи, словно само зло выползало изо всех щелей.

Вход затянут полицейскими лентами, а десятью метрами дальше копы вбили в землю металлические прутья и поставили хлипкое ограждение, которое хлопает на ветру. Я подныриваю под него.

Тут погиб сын одной из моих лучших подруг – паренек, которого я знала с самого рождения. И уже не в первый раз я плачу о Дэниеле Уитмене. Я помню, что его первым словом стало «дай» и что в какой-то период он ел только оранжевую еду. Я была рядом, когда он плакал из-за того, что его первый велосипед – красный, а не синий. Помню, как в десять лет я поймала его на краже четвертаков у меня из кошелька, хотя Эбигейл и Майкл давали ему карманные деньги.

Я помню тот вечер у Бриджит.

Дэн был сложным. Когда он стал старше и оказался отличным футболистом, он зазнался. Я гадала, вызвано ли это тем, что Эбигейл его обожала, или, может, дело в отстраненности Майкла – и если это так, то нет ли тут и моей вины?

Помню свое удивление, когда Харпер сказала мне, что с ним встречается.

Ужас, с которым я читала смс-ки Харпер с той вечеринки.

Что же произошло на этой вилле в тот вечер?

Я волновалась насчет того, что оставлю следы, но толстый слой золы на полу уже истоптан десятками ног: школьники, эксперты, полицейские. Если она и содержала какие-то тайны, они давно утеряны.

По крайней мере, для невооруженного взгляда.

Я засовываю руку в полотняную сумку для покупок и вытаскиваю длинный прут из орешника. Он раздвоен, и я берусь руками за оба конца.

Я получила свою лозу в двенадцать лет. Как-то в полнолуние за город меня отвезла бабушка, у которой я оставалась ночевать. (Мама всегда была в курсе, когда мы занимались колдовством, но о подробностях никогда не спрашивала). Бабушка натерла мне кисти рук соком омелы, обвязала оба запястья красной ниткой и положила на ладонь свой серебряный серп. А потом повела меня на холм с рощей и объяснила, что надо искать.

Я примерно час выбирала ту палку, которую сейчас держу. Бабушка подсказывала мне слова и жесты, с которыми надо было приложить лезвие к дереву. Срезав ветку, я проколола себе большой палец и запечатала пенечек своей кровью. Так устроена магия. Это – обмен. «Отдать что-то за то, что получила», – так всегда говорила бабушка.

В холле я вешаю сумку на плечо и поднимаю рогатину перед собой, бормоча нужные заклинания. Для поиска с орешником я, как правило, использую древнекельтский. Эту магию отточили на туманных островах, полных скал и предательства.

Дерево слабо вибрирует у меня в руках – и я не могу сдержать улыбку. Потому что здесь, у входа, я чувствую волнение. Возбуждение и предвкушение. Могу представить себе, как ребята собирались: девочки подкрепили уверенность в себе косметикой и тщательно подобранными нарядами, мальчики – энергетиками и напускной храбростью. Я вспоминаю то, что чувствовала в свои восемнадцать лет – и это действует, словно наркотик.

Волна эмоций участников вечеринки омывает меня, когда я прохожу дальше в дом. За юношеским гормональным фоном я ощущаю более мрачные потоки: тревога, неуверенность, ревность и жажда.

Я опускаю лозу и продвигаюсь дальше по холлу, сначала просто осматривая все обычным взглядом. Здесь пожар был самым сильным, и я ничем не помогу Харпер, если сломаю ногу, провалившись сквозь половицы. Напротив меня – та самая лестница. Круглая головка стойки перил в самом низу обуглена, словно колдовская кукла, которую сожгли, чтобы наложить проклятие на ее человеческое воплощение. Середина лестницы обрушилась, а дальше перила сохранились. Они проходят мимо высокой и широкой стены. Раньше белая, она исчерчена серым и черным, словно полотно абстракциониста, за которое Джулия готова отдать целое состояние.

Наверху – площадка, с которой упал Дэниел. Перила остались целы. Мне они выше пояса, но для такого высокого парня как Дэниел они оказались бы ниже. Легко представить себе, что он споткнулся или пьяно пошатнулся – и перемещение его собственного центра тяжести заставило его через них перевалиться.

Мой взгляд прослеживает траекторию его короткого спуска. Здесь. В центре этого открытого пространства он приземлился бы. Если он падал головой вниз, то шея переломилась бы. Типичная травма.

Все это мне слишком знакомо.

Меня посещает мрачная мысль, но я ее отгоняю и снова начинаю разыгрывать копа.

Я представляю себе панику, вызванную падением Дэна. Ребята бросились ему на помощь или в ужасе застыли? Был ли он еще жив, когда упал? Можно ли было его спасти?

Могла бы я его спасти, если бы я была в доме?

Но еще был пожар. Видимо, он разгорелся быстро. Несчастный случай или неудачное озорство? Могу представить себе, как ребята несутся к выходу. Втягивают чистый воздух на улице, набирают на телефонах 911, говорят себе, что отряд экстренной помощи займется и пожаром, и их пострадавшим другом.

Неудивительно, что Эбигейл обезумела от потери. И, возможно, Харпер гложет вина – если она убежала оттуда вместе со всеми и оставила Дэниела там лежать. Нужно будет сказать ей, что тут стыдиться нечего. Инстинкт самосохранения – один из базовых, он отключается только у родителей.

Больше мой разум ничего о вероятных событиях сказать не может. А мое искусство поведает ту же историю?

Я стараюсь успокоиться и снова поднимаю лозу, готовясь к неизбежному: я буду ощущать все: панику и страх ребят, их ужас и горе.

И я зажмуриваюсь, как от удара. Слишком много эмоций от слишком большого количества людей. Слишком сильных эмоций. Они рвут меня, словно когти.

И тут меня настигает еще одно – и я ахаю и падаю на колени. Лоза выпадает из трясущихся пальцев. Я давлюсь и сплевываю в золу, чтобы не задохнуться.

Магия.

Мощная, жестокая магия.

Достаточно сильная, чтобы сжечь дом и убить парня.

Я осознаю то, о чем до этой минуты не подозревала: я в Санктуарии не единственная ведьма.

20

Мэгги

– Э… босс?

Это Честер. Я как раз читала свой отчет шестилетней давности, пытаясь понять, следует ли принять во внимание общий с текущим расследованием состав действующих лиц, или же это чистой воды совпадение, когда в дверь заглянул мой помощник.

– Вас к телефону. Берил Варли из «Сентинел». Она их новостной редактор – вполне вменяемая.

– Поняла.

Пока нас соединяют, я готовлюсь к вопросу о том, правда ли, что у нас имеется обвинение в убийстве с помощью колдовства, потому что в таком городке, как Санктуарий, новость о показаниях Джейка обязательно рано или поздно разойдется. Пора задействовать старое верное «Без комментариев».

Однако, когда Берил Варли выходит на связь, она действует совершенно по-другому. Видимо, дело в том, что это и правда местная газета, а не «Вашингтон пост». Варли живет рядом с людьми, о которых пишет.

– Наш стажер только что сообщила мне кое-что о трагедии Уитмена, – говорит она. – Я решила, что вам это следует знать.

– Очень вам благодарна, миз Варли.

– Это гадость, но… – она неуверенно смеется, – вы ведь коп. Видели вещи и похуже. Только… почему нынешние девушки допускают подобные съемки? Они ведь должны знать, что в итоге это увидит весь интернет. Я отправлю вам ссылку. Это… как оно там? Скриншот! Я перешлю вам скриншот, агент, потому что часто эти штуки быстро стирают.

– Вы очень любезны, мэм.

Я едва успеваю продиктовать свой адрес, как она начинает говорить снова:

– И на странице в память о Дэниеле к тому же! Просто отвратительно. Что подумает его бедная мать? Эти подростки вообще хоть немного думают о других?

Взгляды Берил Варли пришли из другой эпохи, но, думаю, они вполне подходят для популярных высказываний: всегда проще винить молодежь, а не помогать ей. Я рисую облаченную в кардиган милую старушку – возможно, окончившую один из не особо хороших женских колледжей – когда она вставляет вопрос так непринужденно, что я чуть было не отвечаю, не успев понять, что она сделала.

– Надо полагать, Харпер Фенн не фигурирует в расследовании смерти Дэниела Уитмена, агент?

– Извините, миз Варли, но на данном этапе я не стану ничего комментировать. Вы же знаете порядок. Глубоко вам благодарна за обращение.

Я вешаю трубку, чтобы предотвратить новые нежелательные вопросы – и ощущаю, что трубка внезапно стала скользкой. И тут до меня впервые доходит, какая колоссально-дерьмовая шумиха поднимется в СМИ, если Джейк Болт не отступится от своего заявления, а его отец продолжит его поддерживать.

В нашей стране уже очень давно никого не казнили за убийство с использованием сверхъестественных сил. Видимо потому, что последнее дело стало одним из крупнейших скандалов в судебной истории. В полицейской академии ему посвятили семинар в качестве предостережения против ошибочного приговора – и такие истории не забываются.

Где-то в Пенсильвании в 50 годах прошлого века двоих богачей обнаружили мертвыми в постели. Никаких признаков насилия не было, так что их единственный сын получил наследство. А потом пару лет спустя какая-то девица обратилась в полицию и сказала, что этот сын хвастался, будто убил родителей, и ему это сошло с рук. Оказалось, он так же хвастался еще нескольким женщинам. Однако в тот момент, когда перед сыном уже маячил электрический стул, он указал на горничную своих родителей, полячку по имени Агнес Новак.

Он сказал, что Агнес была ведьмой. Была в него влюблена и считала, что его родители мешали их браку, и потому убила их проклятьем. Улики против нее появлялись одна за другой. Зачарованные безделушки, обвязанные одним из носовых платков его отца и опрысканные духами его матери. И решающими стали показания подпольной акушерки, которая клялась, что девушка обратилась к ней ради аборта, так как любовник отказался на ней жениться, хоть она и убила его родителей, чтобы расчистить им путь.

Новак признала, что она ведьма и что была влюблена в сына, который действительно ее обрюхатил, но у нее был выкидыш. Тем не менее она отрицала причастность к смерти его родителей. На суде у сына были адвокаты и куча свидетелей. Так что на электрический стул отправилась Агнес. И на этом все могло бы закончиться, если бы на смертном одре та акушерка не призналась, что ей заплатили, и ее показания – ложь.

В результате Агнес помиловали с опозданием в тридцать лет. Санктуарий готов стать центром нового скандального разбирательства с участием подростка?

На моем экране появляется сигнал «новая почта».

Итак…

На этом поганом компьютере картинка загружается медленно, постепенно вырисовываясь из тумана низкого разрешения – и это неспешное проявление почему-то делает ее еще противнее, еще непристойнее.

Первым можно различить облаченный в джинсы зад молодого парня. Штаны спущены, заставляя предположить, что впереди они расстегнуты. Стройная девичья нога висит вдоль его ляжки.

Следующая часть картинки не оставляет сомнений в том, что происходит. К счастью, тела девушки почти не видно: бедро и светлая ляжка. Ее джинсы и стринги спущены под раздвинутые коленки. Он даже не прикасается к ней, не считая того места, где их тела соединены.

Верхняя часть торса девушки закрыта – по большей части. На ней футболка с длинными рукавами, низ у которой задран, обнажая одну грудь. В полумраке спальни ее кожа кажется болезненно-белой, а на животе смазанно различаются спирали татуировки.

Я знаю, кто эти двое – и последняя часть снимка это подтверждает. Это Харпер: голова ее откинута на покрывало, рот открыт, глаза закрыты. Парень снят со спины, но у него широкие плечи квотербека, на нем спортивная футболка, а волосы коротко подстрижены, почти в военном стиле, знакомом по фотографиям Дэниела Уитмена.

Скриншот заканчивается надписью над снимком. Она короткая и по существу.

«Харпер Фенн шлюха и лгунья.

И кое-что похуже».

Запостивший обошелся без экивоков и при выборе ника: «Разобла4ительшлюхиСанктуария» – и, черт, как же мне надоело, когда девушек называют этим словом в подобных ситуациях.

Я отодвигаюсь от стола и выдыхаю. Передо мной один кадр из того секс-видео, которое показали на вечеринке. Неудивительно, что Харпер пришла в ярость – как и описывал Джейк. Что за грубейшее нарушение тайны личной жизни!

И когда я рассматриваю картинку, у меня возникает еще одна мысль. Как это было снято? Судя по ракурсу, камера была не у Дэниела в руке. Но закрепил ли он где-то свой телефон, чтобы вести запись – или в комнате с ними был еще кто-то? По этому кадру определить невозможно.

А как насчет того, кто отправил этот уродский пост? Разобла4ительшлюхиСанктуария не стал открыто называть Харпер убийцей – только шлюхой и лгуньей. Но это «кое-что похуже» явно намекает на большее. Он знал об обвинении Джейка Болта?

Мог ли этот пост отправить сам Джейк?

– Переправляю тебе письмо, Честер, – говорю я помощнику. – Там адрес сайта и аттачка с изображением. Позаботься, чтобы компьютерщики срочно это заархивировали. Пометь как неприличное с 18+ и «только по разрешению». Мне надо сделать несколько звонков.

Это фото оказалось в руках у журналистки, которая либо достаточно хорошо информирована, либо просто достаточно проницательна, чтобы задаться вопросом, подозревается ли Харпер Фенн в убийстве Дэниела. Поскольку шеф Болт оказался лицом заинтересованным, мне следует подключить моего босса на уровне штата.

Мне надо четко придерживаться процедур, чтобы прикрыть свою задницу. Однако тут под угрозой не только моя репутация. Девушку-тинейджера обвиняют в колдовстве, за которое ее ждет варварское наказание. Часы, ведущие отсчет времени до того момента, как эта история всплывет, тикают все громче и громче. И когда это случится, то все станет очень серьезно.

21

Эбигейл

Я два раза постучала Саре в дверь, но ответа не было. Ее машины тоже.

Ну и ладно. Буду ждать столько, сколько потребуется.

Слова Бриджит крутятся у меня в голове, и я замечаю, что постукиваю по рулю, произнося их про себя снова и снова, словно это обещание. Заклинание.

Она готова для нас на все.

Когда мы только познакомились с Сарой на предродовых занятиях, меня к ней потянуло из чистого любопытства. В противном случае наши пути никогда не пересеклись бы. Ведьму не встретишь в гольф-клубе или спа, с ней случайно не окажешься рядом за столом на торжественном обеде. Я всегда считала, что к их услугам прибегают только легковерные люди. Помню, как Сара со смехом сказала мне, что она была того же мнения о психотерапевтах: к этому моменту она уже узнала, что я училась на него.

Вот тут-то мы и подружились. Ну, и плюс к этому обе ходили на занятия одни. У Сары вообще не было партнера, а Майкл сидел дома, уткнувшись в свои незаконченные научные статьи, с ужасом думая о том, как мы будем растить ребенка на его скудное жалованье.

Она готова для нас на все.

Я видела ведьмовские атрибуты, когда приходила к Саре, чтобы дети вместе поиграли. Бриджит на тот момент была ее единственной помощницей не-магом, и мне ужасно хотелось тоже попробовать, отдать ей свою энергию для простых чар.

Никогда не забуду, какое это было захватывающее чувство, когда ее магия впервые прикоснулась ко мне и подпиталась от меня. Это было немного похоже на кормление грудью. Позволить кому-то набираться от тебя силы и чувствовать готовность давать ее и дальше, сколько бы ее ни забрали.

Я устала после того первого раза. А более серьезная магия, в которой мне затем довелось помогать, и вовсе выматывает. Но тебе все равно хочется отдавать. Когда начинается заговор, ты словно оказываешься под гипнозом. Ведьма – единственная, кто может перекрыть поток энергии и отстраниться.

– Вы – опасные люди, – сказала я Саре.

Я шутила, а она приняла это всерьез. Начала объяснять, что базовый принцип магии – это добровольность. Что ведьмы всегда строго придерживаются закона.

Ну, вот это последнее не совсем верно, так ведь, Сара?

Она готова для нас на все.

Изначально мы сошлись из-за наших детей. Так что кажется правильным – почти предначертанным – что и теперь судьбы наших детей переплелись.

Я для тебя готова на все, дорогой мой Дэниел.

Я припарковалась перед домом, и теперь замечаю движение за окном. Сара вернулась домой и зашла через заднюю дверь.

Мне приходится стучать несколько раз, и она открывает только после того, как, отодвинув занавеску, видит, что это я. Она бледная и потная.

Я опасалась, что она вообще меня не впустит после нашего прошлого разговора, но у меня приготовлен предлог.

– У меня закончилось зелье. Мне нужно еще.

– Так ты его пила? – кажется, ее это радует. – Я боялась… думала… Заходи.

Она ведет меня на кухню, не переставая болтать, словно боится того, что я могу сказать, если у меня появится возможность говорить. Словно я могу назвать еще одного свидетеля, видевшего, как ее дочь убила моего сына.

Я ничего не говорю, не мешаю ей суетиться. Мое молчание ее нервирует. Та часть меня, которой жаль, что я творю такое с этой женщиной, моей подругой, погребена под яростью, вызванной тем, что ее дочь сотворила с моим сыном – и решимостью добиться, чтобы она все исправила.

Она готова для нас на все. Для меня. Для Дэна. Но в особенности – для Харпер. Нисколько не сомневаюсь, что ради спасения своей дочери Сара Фенн сделает все, что угодно.

Наконец она поворачивается ко мне.

– Ты больше ничего не слышала про следствие? Про показания Джейка?

– Полагаю, они у властей.

Мне хотелось запугать Сару, но почему-то мои слова приносят ей удовлетворение. Я запоздало понимаю, что не поправила ее, когда она упомянула Джейка. Она не настолько растеряна, как мне показалось.

Поздно. На самом деле мне, возможно, даже на руку, что она знает про Джейка. Он тоже был предан Дэниелу. Сара должна понимать, что он безоговорочно меня поддержит. Как и его отец, шеф полиции.

– Я здесь не ради твоего зелья. Я его не пью. Я знаю, почему ты хочешь, чтобы я была тихой и спокойной. Я здесь потому, что хочу вернуть Дэниела.

Сара не реагирует на мой укол. Лицо ее полно доброты.

– Я не устраиваю сеансов вызова мертвых, Эби. Это незаконно и, как ты знаешь, я не считаю, что эти послания подлинные – то есть, что они действительно от умерших.

– Я не о сеансе. Я сказала, что хочу его вернуть.

Молчание между нами затягивается.

– Это невозможно. Этого нельзя сделать.

– Ты уже один раз это сделала – или почти.

– Почти! – это слово звучит как рыдание. – Эби, прости. Не могу. Поверь, ты не первая о таком просишь. Если бы можно было… отозвать его, если бы он был при смерти… не знаю. Я бы попыталась – ради тебя. Но он умер уже несколько дней назад. Он в морге!

– Майкл мог бы его забрать. Мы бы сказали, что перевозим его в факультетскую больницу в Йеле.

Сара отчаянно мотает головой. У нее такой вид, будто я подвела ее к обрыву и приказала прыгнуть.

– Его тело обгорело. Я ничего не могу сделать. Мне жаль…

– Жалостью ты не обойдешься, Сара. В противном случае твоя дочь пойдет под суд. Джейк тоже хочет вернуть Дэна. Когда ты это сделаешь, я позволю ему отказаться от его показаний.

– Эбигейл, как ты объяснишь, что мальчик воскрес из мертвых?

– А я не буду объяснять. Просто исчезну. Уеду и заберу Дэна с собой. Справимся.

Сара отодвигается от меня. А я придвигаюсь и с силой сжимаю ее запястье.

– Жизнь моего сына за невиновность твоей дочери. Разве не так говорится в ваших правилах: «Отдать что-то за то, что получила»? Дашь мне знать, когда будешь готова.

22

Мэгги

Мне надо закончить это дело, пока оно меня не прикончило.

Что у меня есть:

– один мертвый парень, и результаты предварительной экспертизы говорят мне, что он умер, сломав шею;

– один обвинитель, утверждающий, что повлекшее за собой смерть падение было вызвано магией;

– одна обвиняемая, бывшая девушка погибшего, которая могла пожелать отомстить за то, что ее бросили;

– одно видео, на котором она якобы использует магию, хотя она ведьмой не считается;

– одна размещенная в сети фотография, на которой погибший и обвиняемая запечатлены во время полового акта. Если бы это происходило не добровольно, то могло послужить более весомым мотивом, но по одной фотографии судить невозможно.

И вот теперь Честер увеличивает этот список. Он раздобыл результат токсикологического анализа трупа.

– Вообще никаких наркотиков, – сообщает он. – И почти нет алкоголя. Что выглядит достоверно, потому что Уитмен был спортсменом и поступил в университет на стипендию. Он не стал бы рисковать этим.

– И гипотеза о пьяном падении отпадает.

– Угу.

Мы какое-то время сидим молча. Что я упускаю?

– Все сводится к утверждению Джейка Болта, что Харпер применила магию, – говорю я. – Нам надо это либо чем-то подкрепить, либо отмести.

– Дать кому-то посмотреть то видео?

– Возможно. Но есть и другие способы. Ведьмы способны определить следы сильных эмоций на предметах и местах – например, орудие убийства или место преступления. А еще они могут сказать, применялась ли магия.

– «Данные, полученные сверхъестественным путем, не могут…», – начинает цитировать Честер, но я вскидываю руку, заставляя его замолчать.

– Ага, ага. Это нельзя использовать на суде. Но можно получить улики или подсказки для проведения следствия, если ты потом подкрепишь их независимым расследованием.

Он по-прежнему смотрит на меня скептически. Значит, пора поделиться историей, которую я храню глубоко в душе. Мне нельзя позволять себе думать об этом слишком часто.

– Один мой коллега расследовал похищение. Он нашел машину, которая соответствовала описаниям свидетелей, но эксперты не обнаружили в машине никаких следов. Он доверился чутью и пригласил ведьму. Она выявила в машине недавний страх и травму. Это заставило моего коллегу не отступиться, хотя у владельца машины оказалось железное алиби. Работа ведьмы дала ему ту уверенность, которая была нужна, чтобы не сдаваться.

Я не говорю Честеру, что тот коллега был моим напарником, а тем, кто утверждал, что с машиной тупик, была я.

Я не говорю Честеру, что, хотя мы поймали преступника, спасти его жертву мы не успели. Мы нашли Дженни Даунс прикованную там, где он ее держал, истощенную и обезвоженную. Затянувшееся расследование спугнуло похитителя, и он просто перестал ее навещать. Дженни так ослабела, что через несколько часов умерла в больнице от сердечной недостаточности, но все-таки успела опознать фотографию человека, который ее похитил. Я не могла смотреть ей в глаза, когда она благодарила нас перед тем, как умереть в кругу своих близких.

Ей было пятнадцать.

Я больше никогда не буду подвергать опасности человека, жестко придерживаясь правил работы полиции.

– Думаю, для того, чтобы идти дальше, нам нужен независимый следователь-маг, – говорю я ему. – Поищи в интернете надежного. Проследи, чтобы он базировался как можно дальше от Коннектикута: нам не нужен человек, который был бы знаком с Феннами. Однако для того, чтобы его пригласить, мне понадобится разрешение. Я отправлюсь за ним лично.

Это значит, что я не хочу, чтобы Честер, а уж тем более кто-то из рядовых полисменов Санктуария, и особенно шеф Болт услышали, как мне устраивает выволочку мой босс.

Лейтенант Реми Ламарр – мастер выволочек.

23

Мэгги

По автостраде до Миддлтона ехать меньше полутора часов, и поездка идет мне на пользу.

Я впервые выезжаю из Санктуария после того, как получила это дело, и я ощущаю себя свободной на прямом шоссе вместо извилистых улочек старинного центра, где живет Сара Фенн, и бесконечных пригородов, где даже солнечный свет художественно течет сквозь подстриженные кроны деревьев.

Наша штаб-квартира – это невысокое здание с тонированными окнами, вытянутое двумя крыльями, словно пара рук, готовых заключить тебя в ласковые объятия закона. Голос Реми слышен еще из вестибюля. Я иногда думаю, не пересыпает ли он матерком сказки, которые читает своим детям на ночь, и не орет ли, когда делится постельными секретами со своим мужем. Но надо отдать лейтенанту Реми Ламарру должное: даже когда он устраивает тебе разнос, ты можешь не опасаться, что останешься без поддержки.

Я стучу, и, гаркнув последний приказ, Реми бросает трубку и делает мне знак войти. Слушая мой отчет, он сидит как всегда неестественно прямо. Я пытаюсь подвести его к тому, что мне нужно – разрешению пригласить эксперта-мага – сделав при этом так, чтобы он решил, что это его идея. Он сверкает глазами, и я не могу понять, прошла ли моя задумка, или он меня раскусил.

– Так, посмотрим, правильно ли я все понял, Мэгз. У тебя парень погиб и дом сгорел. И вместо того, чтобы это оказалось тем, что любому в здравом уме было бы очевидно – неудачной школьной вечеринкой – у тебя какие-то полубредовые заявления насчет убийства с помощью колдовства. Надо полагать, с полетом на сраных метлах.

Меня передергивает. Шутки насчет метел считаются «оскорбительными и дискриминирующими» в применении к ведьмам, что легко может привести к автоматическому выговору за недостойное поведение. А Реми продолжает как ни в чем не бывало:

– И вишенка на этом многоярусном глазированном дерьмовом торте – это твои слова о том, что убийство с помощью колдовства запускает какое-то древнее правило из тех времен, когда дерюга считалась писком моды, по которому нарушителя карают смертью. А твоя якобы преступница – семнадцатилетняя школьница? Просто блинская дурь.

– Все примерно так и есть, сэр.

– Так что ты планируешь делать, агент Найт? Хочешь, чтобы я перекинул дело федералам? Пусть сами облажаются и расхлебывают дерьмо, если казнят ребенка. Ее не казнят, конечно. Губернатор ни за что на такое не пойдет. Но даже от самой возможности будет вонища.

От слов Реми у меня мороз по коже. Когда он произносит это вслух, то немыслимый вариант почему-то начинает казаться до ужаса вероятным. Харпер Фенн с ее печальным взглядом в камере смертников на много лет, пока законники будут спорить о ее судьбе? И несмотря на уверенность Реми, я не вижу гарантий того, что ее помилуют.

– Я не юрист, сэр, но судя по тому, как этот закон сформулирован, у губернатора не будет полномочий его отменить. Дело уйдет наверх.

Пусть наш губернатор здесь, в Коннектикуте, и состоит в либеральной партии, но сейчас Белый Дом и Сенат консервативные. Они должны отчитываться перед избирателями, а республиканцы относятся к колдовству гораздо более неприязненно, чем демократы. Да и Верховный Суд сейчас не особо расположен к ведьмам.

– Девушка не зарегистрирована?

– Ей еще нет восемнадцати, но – да. В школе и местной больнице пометки ПМ нет, а ее мать, местная ведьма, утверждает, что она лишена способностей.

– Тогда это будет не колдовство.

– Обвиняет ее сын местного шефа полиции.

– Что творится с этими деревенщинами? – Реми сводит кончики пальцев, взирая на печатку на левой руке. – Конечно, колдовством легко можно найти потерявшихся кошек и вылечить зубную боль. Но все остальное – это суеверие, плацебо, за которое в нашей стране цеплялись наши предки, чтобы оно помогло им наладить здесь жизнь.

Я ничего не отвечаю. Реми, как и все копы, яростный сторонник того, что мы можем увидеть, пощупать и доказать. Он считает, что его мозг, работающий со скоростью света, способен распутать все, что угодно. Как правило, это так: Реми к сорока годам вполне может стать комиссаром.

Однако иногда даже таких мозгов, как у него, оказывается мало. Их оказалось мало в деле Дженни Даунс. Я знаю, что Реми не меньше моего переживал из-за того, что нам не удалось добраться до Дженни вовремя. Я особо выделила ту виллу, как место где предположительное преступление – или магия – имели место, и надеюсь, что он сам сделает нужный вывод.

Он его делает.

– А как насчет того, чтобы следователь-маг исключил присутствие колдовства? Тогда ты в праве выяснять, что произошло на самом деле. Говоришь, парень был чист? Значит, виновато помещение. Что-то сломалось, он упал. Страховая компания может получить гражданский иск от родителей. Мы все знаем, что горе требует ответов, но иногда жизнь дает только смехотворное дерьмо. А если свидетель и его папаша начнут возникать из-за того, что ты не отнеслась к их заявлению серьезно, я тебя поддержу. Парнишка бросается дикими заявлениями насчет колдовства? Он просто расстроен. Это вполне понятно. Просто показывает, насколько сильно он потрясен. Просто супер-славный, а не психованный парень. И все выбираются из этого дерьма, благоухая как розочки. Ты все поняла?

– Поняла, Реми.

– Умница, Мэгз. Жду твоего скорого возвращения. Соскучился по нашим посиделкам за пончиками.

Я ухмыляюсь. Реми каждое утро в шесть приходит в спортзал. По-моему, он ни разу в жизни даже не посмотрел на быстрый углевод.

Я получила нужное разрешение. И заручилась поддержкой Реми.

Скоро я со всем этим разберусь.

24

Эбигейл

Прошла неделя.

Год. Вечность. Каждый день кажется бесконечным и невыносимым с тех пор, как Дэн погиб.

У его команды сегодня матч: «передача эстафеты», когда все поступившие в колледжи игроки встречаются с новыми талантами, которые придут им на смену.

Хочу ли я оказаться в привычной атмосфере шумного веселья, чтобы отвлечься? Вид лучших друзей Дэна – Фредди и всех остальных – наверняка поднимет мне настроение.

Или мне нужен вечер горя и траура – и мыслей о том, что парни так же подавлены? Могу ли я измерить их любовь к Дэну по тому, как они сожалеют о его уходе?

Нас с Майклом перед матчем встречает тренер и задерживает нас разговором. Я уже решаю, что мы пропустим розыгрыш мяча, но тут он смотрит на часы и ведет нас к нашим местам… и тут я понимаю. Когда мы входим, толпа на стадионе встает. На поле оркестр начинает играть боевой гимн «Спартанцев». Только никто не поет. Они молчат. Парни на поле прижимают ладони к сердцу.

У меня перехватывает дыхание. На громадном табло появилась фотография Дэна. Это его командный портрет: под мышкой у него шлем с маской. На строке внизу – его имя и знак «Спартанцев». Ниже – цифры, но в отличие от обычного, там не результаты его игр.

Там день его рождения и дата недельной давности. День, в который он умер.

Я проглатываю рыдание, а Майкл обнимает меня за плечи. Он прижимает меня к себе крепко. Слишком крепко. Он пытается удержать меня от какой-нибудь глупости, например, бурной истерики. Или я могла бы сорвать с ног туфли и швырнуть их в табло, потому что я не хочу видеть там эти даты. Я хочу видеть, как Дэн делает передачи, получает очки, завершает комбинации.

Мальчишки занимают места. Мне невыносимо смотреть на бывшего ученика, которого они включили в старшую команду вместо Дэна. С последними раскатами барабанной дроби матч начинается.

Майкл сидит рядом со мной. Взглядом он следит за игроками, но не думаю, чтобы он понимал, что происходит. Он никогда не ходил болеть за сына. Он оставался дома или в лаборатории и работал. Жалеет ли он сейчас об этом? Я всматриваюсь в его лицо, пытаясь хоть что-то на нем прочесть, но уже много лет я не могу понять, о чем он думает.

Без Дэна на поле игра не интересна и мне, так что я радуюсь, когда она заканчивается.

Когда игроки встречаются для прощального рукопожатия, я слышу в динамиках имя Дэна. Голос мне знаком: это Фредди Макконофи, лучший принимающий команды, и самый близкий друг Дэна после Джейкоба.

– … и сегодня вечером его родители с нами. Миссис Уитмен, профессор Уитмен, я говорю за всю команду: уход Дэна оставил громадную, громадную брешь не только в нашем нападении, но и в наших сердцах и нашей жизни.

Весь стадион затих, прожекторы притушили. Только Фредди стоит в ярком пятне света с микрофоном в крупной руке. По обе стороны от него выстроились «Спартанцы» со снятыми шлемами и склоненными головами. Члены тренерской группы и рефери держат кепки в руках.

Тренер берет микрофон и рассказывает о таланте Дэна. О том, как он в первый же игровой сезон разглядел его поразительный потенциал.

– Он всегда будет частью команды, – говорит он. – Spartana semper.

Он отводит микрофон, и стадион ревет ему в ответ:

– Spartana semper! Навсегда «Спартанец».

Теперь каждый из спартанцев по очереди говорит по паре фраз. Чему они научились у Дэниела. Как они его любили и как им восхищались. Некоторые вспоминают смешные случаи, и по стадиону разносится теплый смех. Эти парни преданы памяти Дэниела так же, как были преданы ему при жизни.

И тут мне в голову приходит мысль: могу ли я использовать эту преданность?

– Прошу всех встать, – говорит Фредди, снова завладев микрофоном. – Перед игрой мы молчали, а теперь споем так громко, чтобы Дэн оттуда нас услышал.

Вперед выходит девушка – из школьной команды чирлидинга – и ее звонкое сопрано возносится к небу в боевом гимне «Спартанцев». Вокруг меня все встают. Где-то рядом рыдает и улыбается какая-то девушка. У мужчин голоса хриплые.

На табло сменяются фотографии Дэна. Хохочет с товарищами по команде. Тянется за мячом. Сосредоточенно готовится к подаче. Широко улыбается, пожимая руку охотнику за талантами, который подобрал ему университетскую команду.

– Дэн, дружище! – орет Фредди, – мы тебя любим!

По его команде стадион разражается тройным приветственным криком, сотрясающим трибуны. Игроки убегают с поля – и их энергия вибрирует во мне.

Эта энергия дарит мне чувство, что все возможно. Абсолютно все. Мне надо просто постараться.

Я поднимаюсь с места и иду искать Фредди. Он с товарищами может сделать кое-что полезное.

25

Сара

По-моему, все ведьмы подсознательно ждут того дня, когда случится нечто подобное. Это – вопрос не «если», а «когда», и к такой ситуации все родители-маги готовят своих детей.

Конечно, на моем доме стоит защита. Однако она не очень сильная – иначе и не может быть при столь тесно стоящих домах старого города. Фасад нашего дома выходит на тротуар, а значит, я не могу окружить его защитой. Зачарованные пучки растений над дверями и окнами – гарантия того, что войти сможет только тот, кому я открою.

А большего нам не позволено. Закон не допускает использования колдовства для самозащиты – в отличие от огнестрельного оружия. Колдовство считается противозаконным при любых обстоятельствах, даже самозащита в случае нападения, даже если вы даете отпор напавшему на вас у себя в доме.

Это было не нападение. В том, что использовалось, не было насилия: яйца, мука, краска. Но тут есть злоба. Презрение и угроза.

Мне стало тошно, когда я это увидела. Они пришли к нашему дому глубокой ночью и сотворили вот это. Слава Богине, Харпер здесь нет.

Ночью меня разбудили громкие мужские крики с улицы. Но в Сатнктуэри, как и во многих других городках, исторический центр – это еще и туристический центр. Здесь расположены отели и бары. Тут бывает немного шумно. Так что я повернулась на другой бок и заставила себя заснуть.

А вот стоило мне утром спуститься вниз, как я это увидела. Первым делом мне показалось, что по окнам стекает кровь, так что я вызвала копов. Из патрульной машины вышел этот славный паренек, Гринстрит. Его бабушка время от времени ко мне обращается.

Его присутствие действует успокаивающе, хотя от возмущения я перехожу к пугающим мыслям о том, что это может означать. Мы с ним оцениваем ущерб, когда подъезжает вторая машина: следователь, которая ведет дело Дэниела.

– Есть предположения о том, кто это вам устроил? – спрашивает она. – Или предположения о том, почему?

– То, что здесь вы, а не обычный патруль, говорит, что мы обе знаем, почему. А вот кто…

Она кивает. Что она за человек, эта следователь? Она пошла в больницу, чтобы перехватить Харпер, а не стала разговаривать с моей девочкой дома, в моем присутствии. Зачем ей это понадобилось?

Она наверняка слышала обвинения Джейка Болта. Она поверила ему – сыну своего коллеги-правоохранителя? Она считает его достойным доверия свидетелем?

Как она относится к магии?

Я ничего не могу прочесть по лицу агента Мэгги Найт, пока она рассматривает мой испоганенный дом. А потом она хмурится.

– А это что значит?

Краску в основном просто наносили пятнами, но один участок явно сделан с помощью аэрографа: направленный под углом вниз луч, а от него вверх, тоже косой, словно завалившаяся на бок буква V.

Честер Гринстрит наблюдает за Найт, которая имитирует нужное движение: вниз, а потом вверх. Вниз, потом вверх. И когда она это делает, я опознаю, какой знак она нарисовала – вернее, начала рисовать.

Она тоже это поняла. Это говорит мне, что она – хороший коп. Не знаю, должна ли я почувствовать облегчение или еще сильнее встревожиться. Использует ли она свои умения для того, чтобы доказать невиновность моей дочери, или составить ложное обвинение против нее?

– Это – первые две линии пентаграммы, – говорит она. – Но на этом они остановились. Может, им помешали – тогда их кто-то должен был видеть. Или же они остановились, потому что осознали последствия.

– Мэм?

– Это было бы преступлением на почве ненависти, Честер. Метка на доме ведьмы из-за того, кто она. Если им не помешали, то они не закончили потому, что кто-то из них достаточно сообразителен, чтобы это понять.

– «Кто-то из них»? Откуда вы знаете, что тут было больше одного человека?

Найт указывает на разнообразные субстанции, украсившие мой дом:

– Краска. Мука. Яйца. Пробовали бегать, держа все это в руках или в пакете для покупок? Я не советовала бы. А все надо сделать быстро, пока вас не заметили. Бам-бам-бам! Больше народа – быстрее идет работа.

Она поворачивается ко мне.

– Мне понадобятся фотографии и образец краски. Сержант Гринстрит займется этим прямо сейчас. У меня в машине есть набор для сбора улик, Честер. А потом вам можно будет все это убрать. Вам кто-то сможет помочь?

– Пьер, – отвечаю я мгновенно. – Он мой друг. Занимается реконструкцией домов, интерьерами и прочим…

– Отлично. Звоните ему.

Трясущимися руками я набираю номер Пьера. Он часто бывает занят. Но мне можно было не беспокоиться – он отвечает тут же. Я рассказываю все как можно спокойнее, и он обещает быстро приехать. Закончив звонок, я вдруг начинаю плакать.

Что это за дешевая угроза? Зачем кто-то это сделал – и почему именно сейчас? Объяснение может быть только одно: они поверили обвинению против Харпер. Пентаграмма говорит именно об этом.

Следователь явно считает так же, потому что она спрашивает, где моя дочь, и говорит, что хотела бы еще раз с ней поговорить.

– Харпер нет дома, агент. Как правило, рано утром она уходит на пробежку, а то, что она делает потом – для меня тайна. Подростки – как коты: приходится просто надеяться, что они найдут дорогу домой.

Она кивает, явно удивляясь тому, что я не знаю о каждом шаге Харпер и не запираю ее на ключ. Но у нас так растить детей не принято – не важно, есть у них магические способности или нет. Моя дочь – вольная пташка.

Я не встречаюсь взглядами с соседями, пока следователь инструктирует своего сержанта, а сами они не решаются спросить, что случилось. Я испытываю глубокое облегчение, когда из-за угла появляется машина Пьера.

Он возмущен увиденным.

– Господи, Сара! – он поворачивается к следователю. – Надеюсь, вы намерены найти психа, который это сделал?

Мэгги Найт уставилась на Пьера. То есть – многие не могут оторвать глаз от Пьера: он мужчина красивый, тело у него в отличной форме благодаря его работе, и выгодно подчеркивается футболками и джинсами, которые он носит. Однако она уставилась на него так, будто его узнает.

– Мистер Мартино, – говорит она, протягивая ему руку для рукопожатия.

Я не называла его фамилии!.. Но тут я замечаю, что она написана на боку его фургона. «Успокойся, Сара. Не дай паранойе разгуляться».

– Я пару дней назад познакомилась с вашей дочерью, – говорит следователь. – Изабель, так?

– С Иззи? – по лицу Пьера расплывается улыбка – как всегда, когда упоминают его дочь. – Моя куколка все еще не оправилась после мононуклеоза. Как она?

– Чувствовала себя достаточно хорошо, чтобы открыть мне дверь. Славная девочка.

Коп ответно улыбается. Может быть, она уставилась на него по той же причине, по которой это делают все женщины. Господи, Пьер такой обаяшка! Благодаря его приезду мне уже лучше.

Я надеюсь, что коп нас оставит одних, но, когда Пьер уходит к фургону выгружать лестницу и банку с растворителем, агент Найт поворачивается ко мне.

– Мне действительно надо поговорить с Харпер, мисс Фенн. Вы не возражаете, если я зайду в дом и подожду ее? И в любом случае, мне хотелось бы переговорить и с вами.

И я, как опытная ведьма, знаю, что полисменам не отказывают.

26

Мэгги

На самом деле мне нужна Харпер, но пока что я хочу задать миллион вопросов ее маме. Так с чего мне начать?

Вопрос, который я задавать не буду, не оставляет меня все это время, но появление Мартино остро мне о нем напомнило. Почему уже через считанные дни после возвращения в Санктуарий я собрала всех действующих лиц того вечера шестилетней давности: Эбигейл Уитмен, Бриджит Перелли-Ли, Джулию Гарсия – и вот теперь еще Сару Фенн и Пьера Мартино? Единственный ребенок, которого я тем вечером видела – это Дэниел Уитмен, но судя по моему докладу, там находились и остальные: Харпер, Изабель и Беатриз.

Случайное совпадение?

А может и нет. Но сейчас у меня на первом месте не это.

Я еще никогда не оказывалась так близко от ведьмы. Я никогда не пользовалась колдовскими услугами, а в моей школе не было детей с даром. Пока Фенн наливает нам обеим воды, я изучаю ее лицо и манеру двигаться, словно они что-то скажут мне о ее способностях и способностях ей подобных.

Она высокая, с тонкой талией и широкими бедрами, и ноги она ставит широко, как будто они тянут силу из земли, словно корни деревьев. У нее густая темно-каштановая шевелюра, тронутая хной, чтобы скрыть появившуюся уже седину.

Мне представляются многие поколения подобных женщин: собирающие травы в горной Шотландии, нарезающие и растирающие их на каменных плитах, набирающие дождевую воду в серебряные ковши. Я представляю себе одну женщину – возможно, очень похожую на Сару – которая скатывает свои драгоценные схемы, заворачивает в промасленную козлиную шкуру, укладывает их в сундук. День за днем она ведет своих детей к берегу, к кораблю, который поплывет в новую страну.

Несмотря на напряженность, вызванную утренними событиями, Сара Фенн излучает внутреннее спокойствие, которое ощущается как сила.

– Сейчас слишком рано обнародовать детали расследования, – говорю я, – но Санктуарий – маленький городок. Права ли я, считая, что вам известно о том, что имя вашей дочери уже упоминали?

Я пристально за ней наблюдаю. Ее лицо скажет мне что-то, чего не скажут слова? Оказывается, практически ничего.

– Да, мне известно, что Джейк Болт обвинил Харпер в том, что она убила Дэниела Уитмена колдовством.

– Мне надо будет опросить вашу дочь, мисс Фенн. Официально. Если я ее здесь не застану, вы проследите, чтобы она пришла в отделение?

– Конечно.

– Это будет не допрос, но могут присутствовать вы или ваш адвокат.

– Не сомневаюсь, что вы в курсе того, что показало исследование Собора: для подозреваемых-ведьм присутствие адвоката создает презумпцию виновности у служащих органов защиты правопорядка, – говорит Фенн немного резковато.

– Заверяю вас, это не…

– Моя дочь невиновна, агент. Как я понимаю, ее обвинили в том, что она убила Дэниела колдовством. Она не могла этого сделать таким образом, потому что у Харпер нет способностей. И она не могла этого сделать каким-либо иным образом, если учесть, что ее от него отделяла целая комната.

– Ладно, это ясно. А вы уверены, что у вашей дочери нет способностей? Мне казалось, это нетипично? Дар ведь наследуется?

– Его не случайно называют «дар». Вы принимаете то, что вам дано. Моя бабушка была очень способной ведьмой, моя мать – бездарная. У меня есть способность, у моей дочери – нет. Это бывает нелегко принять, но так лучше. Представьте себе, что можно было бы вести селективный отбор на магию, как на сильное сердце и легкие у скаковых лошадей. Если бы у пары сильных колдунов рождались еще более сильные дети и так далее, то, наверное, понятно, кто бы сейчас правил миром.

Я и раньше знала, что ведьмовской дар изредка бывает и у мужчин – много говорилось об этом, когда предыдущий глава Собора стал первым мужчиной на этом посту за более чем сто лет. Но чтобы у двух сильных колдунов рождались суперсильные дети-колдуны? Я о таком не думала – и эта мысль пугает.

А потом я вспоминаю укол Фенн насчет презумпции виновности и беру себя в руки. Я веду разговор дальше.

– На момент смерти Дэниела Уитмена ваша дочь с ним встречалась. Сколько времени они были вместе? Их отношения выглядели счастливыми?

Фенн деталей не знает. У меня создается впечатление, что ведьмы как родители придерживаются правила «разберись сама». Однако названные ею даты совпадают с теми, которые мне дала Черил Ли. А потом я настораживаюсь.

– Конечно, из-за их отношений возникли трения с Беа.

– С Беатриз Гарсия?

– Да, она давно влюблена в Дэниела. Один раз даже спросила меня, не помогу ли я ей привлечь его внимание. Так что, когда Дэн с Харпер сблизились, это вызвало размолвку между девочками. Мы несколько раз устраивали совещания мам, пытаясь с этим разобраться, но потом решили, что не надо вмешиваться. А потом Беатриз начала встречаться с Фредди Макконофи, так что в итоге все наладилось.

– Извините, миз Фенн, а Харпер с Дэниелом спала?

– Думаю, да. У нашего сообщества нет предрассудков относительно телесных желаний, агент. Юноши в этом возрасте обычно желают секса, и у меня никогда не возникало ощущения, что Харпер не испытывает того же.

– Ей с ним было хорошо?

– А к чему эти вопросы? – спрашивает Фенн. – Пытаетесь выявить мотив? Послушайте, я не знаю деталей того, что между ними было, но если бы каждая девушка, поссорившаяся со своим парнем, его за это убивала, то Америка вымерла бы лет за пятьдесят.

Она улыбается. Улыбка бледная, но она есть. Если она все еще способна улыбаться, значит, ей не известно про смертную казнь, и я заканчиваю наш разговор, пока отсутствие упоминаний об этом с моей стороны не стало обманом. Записав ей свой телефон, я еще раз повторяю, что мне нужно поговорить с Харпер.

На улице вижу, что Мартино закончил отчищать фасад дома и загружает свой фургон. Когда я прохожу мимо, он поднимает голову.

– Мы с вами встречались, агент?

О!

Возможно, я все-таки что-то узнаю про тот давний вечер.

27

Мэгги

– Вообще-то, – говорю я Мартино, – я служила в Санктуарии пару лет назад. Может, наши пути пересекались?..

– Я ни за что не забыл бы, – он широко улыбается, и я вижу, что у него между передними зубами довольно большая дыра. – Похоже, ваш коллега увез вашу машину к отделению. Вас подвезти?

Я сказала Честеру, что пойду пешком. «Кухонный уголок» в моей съемной квартире состоит из микроволновки и чайника, а я пристрастилась к еде на вынос, что не идет на пользу моей талии. А свежий воздух и прогулки помогают мне думать.

В то же время имя Мартино присутствовало в том рапорте о вызове. Возможно, он – тот кусок мозаики, который поможет картинке сложиться.

Плюс к тому эта его улыбка с неровными зубами. У моего бывшего была такая. И у того бывшего, что был до него.

– Вы так любезны, – говорю я и залезаю в фургон.

Мартино предлагает провезти меня «маршрутом для туристов», чтобы я смогла освежить память. Это – удобный момент, чтобы расслабиться и позволить ему болтать и забыть, что я – коп.

– Я только рад, – говорит он, устроив на руле запястья. – Я родился и вырос в Санктуарии, и горжусь этим городком. Весь этот район – это Кобб, историческая часть города. У нас тут самые старинные дома во всем штате. Вот почему Сара здесь живет. Ведьмы любят историю.

Колеса катятся по булыжнику, в задней части фургона дребезжат вещи. Улицы и переулки узкие и кривые. Заметно, что планировка тут сохранилась со времен, когда не было асфальта и светофоров, а транспортным средством были только конные телеги.

– Эти часики установлены на месте, где была городская площадь. А видите вон там что-то вроде растрескавшегося тротуара? Это – край старинной площадки для выпаривания соли.

Он указывает на низкий ряд камней, выложенных по краю. Рядом с ними – информационный стенд с заголовком «Блэк Хилл превращается в Санктуарий». Я вытягиваю шею, и пока мы едем мимо, успеваю разглядеть репродукцию старинной гравюры, на которой горбатая черная фигура убегает от разъяренной толпы.

– Блэк Хилл? – спрашиваю я. – Значит, это не всегда был Санктуарий?

– Не-а. Получил это название после изгнания ведьм. Пока Салем бурлил в двухстах милях вон туда, – он показывает пальцем на восток, – здесь ведьм выгнали из города, а если они задерживались, то их фамильяров вешали на деревьях. А потом брошенные дома сожгли, а пепелища посыпали солью. Понадобилось столько соли, что специально устроили площадку для ее выпаривания. А когда дело было сделано, старейшины Блэк Хилл заявили, что это – первое поселение, уничтожившее всех ведьм, и переименовали его в Санктуарий.

Меня передергивает. С чего это Сара Фенн решила жить здесь, среди всех напоминаний о том, что творили с ей подобными? Не приходится удивляться, что она – единственная ведьма в городе.

Или, по крайней мере, единственная зарегистрированная ведьма.

Пусть Кобб и был первым обжитым районом, сейчас он находится на окраине Санктуария. Судя по претенциозным кафе и бутикам с названиями типа «Хитрая Лиззи» и «У Черного Кота», тут в основном бывают туристы. Я замечаю одну лавочку, позиционирующую себя как «бар зелий».

Однако вскоре мы оказываемся у одного из протоков реки Акконтик, которые разбивают Сатнктуэри на части, похожие на осколки разбитой тарелки. По низкому чугунному мосту мы выкатываемся из Кобба, и справа от нас – чаша стадиона, а вокруг внезапно возникают экспресс-кафе и аптеки, как в любом городке. Улицы становятся прямыми, с четкими перекрестками. Где-то рядом – Мэйн-стрит, и я прошу Мартино свернуть на нее: мне надо убедиться, что лавку Фенн не разукрасили так же, как ее дом.

Мне эта центральная улица знакома. Мы проезжаем кафе «Старбакс», которое единственное из всех, что работают в Соединенных Штатах, балансирует на грани разорения. Детишки Санктуария предпочитают веганское кафе в модном квартале неподалеку от здания полиции. Мартино указывает на памятник городскому старейшине, который переименовал Блэк Хилл. Он покрыт птичьим пометом, и кто-то напялил ему на голову оранжевый защитный конус, словно шляпу ведьмы – или шутовской колпак. Думаю, Фенн оба варианта одобрила бы.

Как раз за памятником – небольшой магазинчик ведьмы. Мартино тормозит у тротуара.

– Тут все в порядке, – радостно говорит он. – Это я Саре его построил. Всегда приятно видеть его ухоженным.

Аккуратный фасад лавки с опущенными жалюзи втиснут между шикарной оптикой и одним из салонов груминга Бриджит Перелли. «Перелли – уход за домашними любимцами» возвещает ярко-розовый навес.

Удачный момент для того, чтобы задать мой вопрос.

– Кажется, я догадалась, почему показалась вам знакомой, – говорю я. – Тогда, когда вы с Бриджит Перелли были вместе, меня вроде раз вызывали к вам в дом. Какая-то ложная тревога. Я тогда вломилась на праздничный ужин?

Настроение в фургоне моментально меняется.

– Это были вы? – говорит Мартино, поворачиваясь ко мне.

Лицо его напряглось и выражает подозрительность.

Черт! Я рассчитывала на другую реакцию.

– Вы ведь знали, уже когда садились ко мне в фургон? Знали, верно? Вот почему вы вообще согласились, чтобы я вас подвез! – теперь он явно разгневан. – Знаете что? До отделения полиции тут всего несколько кварталов, а погода хорошая, так что…

Он тянется мимо меня и открывает дверцу.

Господи. Неудачно разыграла карты, Мэгз.

– И проследите, чтобы ваши парни свою работу выполнили, потому что мне не хочется опять отчищать дом моего друга от дерьма, ясно?

Он отстегивает мой страховочный ремень – щелчок получается громким, как выстрел.

– Спасибо, что подвезли, – говорю я вяло.

И вылезаю, гадая, что это, к черту, такое было.

28

Эбигейл

– Спасибо, что вы были так любезны и пустили нас в ваш чудесный дом, миссис Уитмен, – мурлычет Берил Варли. – И за то, что предложили дать нам это интервью в такое тяжелое для вас время. Я так сочувствую вашей утрате!

Редактор новостного раздела «Сентинел» с пыхтением переваливается через порог. Она останавливается в прихожей, вытирая лоб и жадно озираясь.

Я с трудом выношу ее присутствие у меня дома. Я подозреваю, что именно ее голос в телефоне спрашивал про вечеринку в то жуткое первое утро. Но сегодня она мне пригодится.

Сара не разговаривала со мной с того дня, когда я пришла к ней домой и потребовала вернуть Дэна. Мне нужно дать ей понять, что поставлено на карту. Фредди со своей командой сделали первый ход, заляпав ее дом. Сегодня – мой следующий шаг.

Взгляд Варли падает на семейный портрет, который я заказала в честь шестнадцатого дня рождения Дэна. В тот год он ростом догнал отца. Майклу гордость не позволила бы видеть себя навечно приниженным своим более молодым и более красивым сыном, так что этот момент идеально подходил для создания картины.

Художник очень хорошо изобразил Дэниела. Он из нас троих получился лучше всего. Я уже несколько раз стояла перед ним, разрываясь между желанием смотреть на него вечно и изрезать ножом за то, что он – безжизненная копия парнишки, который был так полон жизни.

Что до меня, то я стала одним целым с моим изображением на холсте. Каждое утро я одеваюсь в ее вещи и рисую ее улыбающееся лицо на своем, полном грусти.

– Какой красивый, – говорит Варли. – Неудивительно, что его так любили. Меня не было на стадионе, когда его вспоминали, но наш спортивный редактор говорит, это было невероятно. Может, когда потом зайдет наш фотограф… может, вы встанете рядом с портретом?

– Конечно. А сейчас проходите, пожалуйста. Я приготовила нам закуски – и вас ждет еще один человек.

– Еще один?

В глазках Варли светится любопытство. Я веду ее в гостиную. Как и ожидалось, она чуть ли не зубами вцепилась в перспективу эксклюзивного интервью: ничто так не увеличивает тираж, как рассказ о чьей-то жизни. Но сегодня я приготовила ей нечто такое, о чем она и мечтать не могла.

– Добрый день, мэм, – говорит Джейк, поднимаясь на ноги.

– Джейкоб Болт, – говорю я. – Сын начальника полиции и очень близкий друг Дэниела.

– Очень мило, что вы пришли составить миссис Уитмен компанию сегодня, Джейкоб.

– Он сделает не только это, мисс Варли. Но сядьте, пожалуйста, и позвольте мне что-нибудь вам налить. Холодный чай? Лимонад? И что-то легкое перекусить?

Варли быстро расправляется с кексиком, а потом лезет в замызганную сумку за диктофоном. Она начинает с вопросов о Дэне: каким он был, чем занимался, чего достиг. Я, конечно, могла бы говорить целый день – и в какой-то момент вдруг замечаю, что громко плачу. Однако мне удается взять себя в руки.

– И Дэн стал тренером-волонтером в клубе «Спорт на берегу», верно? Тренировал младшую футбольную команду девочек?

Я шмыгаю носом.

– Он отдавал команде много сил. Ему нравилось помогать им обрести уверенность в себе. Он был очень огорчен, когда его собственные спортивные занятия не позволили ему заниматься этим и дальше.

– Какой пример социальной ответственности! – Варли одобрительно надувает губы и тянется за новым кексиком. – Потерю должны чувствовать очень многие. Этот трагический несчастный случай…

– Если можно, мисс Варли, я бы хотела привлечь к разговору Джейкоба. Думаю, вы знаете, что полиция Санктуария ведет расследование этого якобы несчастного случая, который стоил моему сыну жизни.

Варли хватается за мой намек.

– «Якобы», миссис Уитмен? Значит ли это, что, по-вашему…

– Смерть Дэна не была несчастным случаем, – говорит Джейк.

Он это сказал! Облегчение просто неописуемое. Я отчаянно надеялась на то, что он не передумает и выполнит мою просьбу. Именно ради этого я и позвала сюда Берил Варли.

Варли настолько заинтересована, что даже забывает про кексы – а Джейк выкладывает все о преступлении Харпер Фенн.

Теперь у Сары только один способ спасти дочь.

29

ИЗ «САНКТУАРИЙ СЕНТИНЕЛ»

Первая страница

СМЕРТЬ ВОСХОДЯЩЕЙ ЗВЕЗДЫ СПОРТА

БЫЛА НАСИЛЬСТВЕННОЙ?

Берил Варли, редактор раздела новостей

Санктуарий все еще оплакивает трагическую смерть Дэниела Уитмена, погибшего на прошлой неделе, но тем временем появилось новое ошеломляющее заявление относительно того как – и почему – он погиб.

«Санктуарий Сентинел» получил возможность поговорить со свидетелем и близким другом погибшего и его семьей. Их версия событий, похоже, потрясет наш город и перевернет ход следствия с ног на голову.

Утверждается:

– что смерть Уитмена стала результатом преднамеренного действия;

– что пожар, уничтоживший виллу «Вояж», угрожавший жизни других участников вечеринки и, возможно, помешавший оказанию своевременной помощи, которая могла бы спасти жизнь Уитмену, был устроен преднамеренно;

– что в обоих случаях применялось колдовство.

По словам свидетеля, виновницей стала бывшая подруга Уитмена, у которой «был на него зуб»: «Я стоял на лестнице, когда это случилось. Прямо рядом. [Некто] был в ярости. Вне себя. И все в школе могут сказать из-за чего».

Свидетель, из уважаемой семьи, говорит, что он и злоумышленник в момент смерти Уитмена находились в отдалении от него. В настоящий момент причиной травмы, повлекшей смерть, называют падение с верхней площадки лестницы.

«Так я и понял, что это колдовство. [Некто] смотрел прямо на Дэна, делая руками колдовские жесты – и он тут же упал».

Эти события были запечатлены на видео, которое находится в распоряжении полиции.

Единственная ведьма в Санктуарии – это Сара Фенн, чья магическая лавка находится на Мэйн-стрит уже больше двадцати лет. Фенн имеет полную лицензию на магическую практику и живет в Санктуарии всю жизнь. Есть сведения, что у ее дочери, Харпер Фенн, был роман с Дэниелом Уитменом.

Следователь Мэгги Найт, представляющая полицию штата Коннектикут, которую «Сентинел» спросил, является ли некто, близкий к Саре Фенн, подозреваемым, ответила, что на данном этапе она не имеет права давать комментарии.

Никаких обвинений пока не выдвигалось.

ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ

НОВОСТИ

Стр. 2 Материнское горе: эксклюзивное интервью с Эбигейл Уитмен

МНЕНИЕ

Стр. 12 Не развращает ли наших детей культура «посмотри-на-меня»?

СПОРТ

Стр. 36 Стадион слез: трогательное прощание с перспективной звездой высшей лиги

30

Мэгги

– Со всем уважением, шеф – какого хрена?

Я швыряю газету на стол Тэда Болта, пытаясь сделать так, чтобы мой голос не дрожал.

– Ваш сын, главный свидетель в обвинении Харпер Фенн – нет, на самом деле единственный свидетель, на данный момент обвиняющий Харпер Фенн – чьи показания, как мы с вами договорились, не будут разглашаться, чтобы не нарушить ход расследования, дал интервью местной газете, и оно на первой полосе.

Болт притягивает газету к себе. Неужели он тоже еще ее не видел? Честер отдал ее мне дрожащими руками, когда вернулся из похода за кофе. Оказывается, пачку бесплатных экземпляров завезли в отделение полиции после доставки подписчикам и после того, как пункты продаж получили свои.

Я смотрю, как багровая краснота ползет вверх из-под тугого воротника форменной рубашки Болта, пока у него не начинают гореть щеки. Что это: неловкость или гнев? Не может быть, чтобы он об этом знал. Поддержит ли он меня?

Он дочитывает статью. Просматривает интервью с Эбигейл Уитмен, напечатанное за ней. Снова переходит на первую страницу. Читает еще раз.

А потом его крупные лапищи переворачивают газету и отпихивают ее ко мне по столу.

– Наверное, ему надоело ждать, пока вы наконец хоть что-то сделаете, агент. Не могу сказать, что я его виню. У вас есть свидетель и улика. Чего вы так тянете?

Вот значит как.

Мне приходится спешно соображать. Нужна ли мне, чужачке, поддержка местного шефа полиции в моем расследовании? Или он слишком тесно со всем этим связан? Не слишком ли значителен здесь конфликт интересов? Потому что голубые глаза Болта смотрят пристально и вызывающе.

Он действительно хочет, чтобы я приняла заявление его сына и довела расследование до логического финала?

– Тэд, если ваш сын прав, тогда несовершеннолетняя девушка, коренная жительница вашего города, с мамой которой вы наверняка знакомы… – кажется, Болт на мгновение отвел взгляд? – …виновна в убийстве с помощью колдовства. Или, если использовать должную терминологию, «в лишении жизни сверхъестественным способом». А знаете, есть кое-что насчет именно этого вида преступлений в Коннектикуте? Благодаря древней, не отмененной поправке, оно влечет за собой высшую меру наказания. Харпер Фенн казнят.

Болт мгновение молчит. Мои слова попали в цель? Понял ли он, что именно в его силах положить этому конец? Что сейчас еще не слишком поздно?

Однако его слова убивают мою надежду.

– Вы хотите сказать, что ничего не предпринимаете по этому делу, потому что не принимаете законодательство нашей страны? Разве вы не зоветесь блюстителем… блюстительницей закона, агент Найт? Разве это не ваша обязанность – следить за соблюдением законов?

– Конечно, да. И я это делаю. Но с одной стороны у меня слова вашего сына и размытое видео, а с другой – никаких официальных данных, которые указывали бы на то, что Харпер Фенн – ведьма. Я была бы благодарна, если бы вы объяснили Джейкобу, что подобные выходки только мешают.

Это не та решительная отповедь, которую я надеялась дать, черт подери. Я хватаю газету и иду искать Честера. Хватит с меня этого дерьма. Нам срочно нужен следователь-маг.

31

Эбигейл

– Бросить все это? – кричу я мужу. – Речь идет о жизни твоего сына!

Майкл нагибается и хватает меня за запястья. Он сжимает их одной крупной ладонью – трафарет ловких рук Дэна, бросающих мяч – и мне больно.

– Эбигейл, ты ведешь себя неразумно. Предоставь все полиции, иначе превратишь нас обоих в посмешище.

– Мне наплевать, что думают другие. Я не перестану бороться за Дэниела!

– Имей хоть немного гордости, – говорит мой муж. – Все блага в твоей жизни ты получила от меня, и так ты выказываешь мне уважение: делясь нашими проблемами с этой газетенкой! Как, по-твоему, это отражается на мне?

Он не представляет себе, насколько сильно ошибается. Всеми благами жизни Майкл обязан мне. Его звание профессора. Дом, который мы смогли купить. Шале в горнолыжном поселке в Вермонте, каникулы в Европе и на Карибах. Все это сделала я, потому что обратилась к Саре.

Я прикусываю язык. Мне нельзя об этом говорить, если я хочу сохранить наш брак. Я ведь хочу, чтобы Дэниел смог вернуться в семью. Дэн преклоняется перед отцом – хвастается, что он – профессор Йельского университета. Он никогда не хватался мамой-домохозяйкой, но меня это не задевало. Успех отца – это просто еще один подарок, который я сделала моему мальчику.

– Даже сейчас, когда Дэниел ушел, ты ставишь его выше меня. Он умер, Эбигейл. Отпусти. Его.

И я не выдерживаю.

– Есть ли что-то более мерзкое, чем мужчина, который ревнует к своему собственному сыну? Как насчет мужчины, ревнующего к своему мертвому сыну и вымещающего это на своей безутешной жене?

Майкл моментально нависает надо мной, тыча пальцем чуть ли не в самый мой глаз. Я отшатываюсь, презирая себя за это.

– Не смей так со мной разговаривать. Ни сейчас. Никогда больше.

Он отстраняется – и я вздергиваю подбородок. Голова у меня на уровне его груди, так что мне приходится снизу вверх смотреть в эти глаза, которые только недавно обзавелись очками для чтения в тонкой металлической оправе. И на эту густую шевелюру, которая даже в пятьдесят не начала редеть, хоть и засеребрилась на висках. Классический облик уважаемого профессора.

Его переживут его труды. Его вклад в науку. Те блестящие исследования филовирусов, которые, возможно, в будущем принесут ему еще большее признание: «Шведская лотерея», так они с друзьями это называют, когда шутят о надеждах на Нобелевскую премию. Вот только глядя на Майкла я знаю, что для него это не шутка.

А у меня всегда был только мой сын.

В дверь стучат. Майкл хватает меня за плечо и встряхивает, словно пальто, которое слишком долго провисело в шкафу.

– Приди в себя, а потом уже открывай, – говорит он. – Я иду наверх. Мне надо закончить статью.

И, уходя, он бросает на меня взгляд, настолько полный презрения, что мне на секунду кажется, что он рад смерти Дэниела потому, что она так глубоко меня ранила.

32

Эбигейл

У двери оказывается Джейк Болт. С ним его папаша, шеф полиции.

Тэд пялится на меня – и я не знаю, насколько плохо выгляжу. Обычно если меня видят после того, как я поскандалила с Майклом, мне приходится придумывать какое-то извинение, вроде букета цветов, из-за которого у меня началась аллергия. Но не сейчас. Женщине, у которой только что умер сын, не нужно объяснять, почему она отвратительно выглядит.

Тэд шагает ко мне и крепко обнимает.

– Давай-ка отведем тебя в дом, – говорит он.

– Нет, постой. Майкл работает. Не надо ему мешать.

Я хочу оказаться подальше от разгневанного мужа. И мне надоело сидеть в четырех стенах с моим горем за компанию. Дэн никогда не любил торчать дома. Он старался как можно больше бывать на улице. Тренировался. Тренировал других. Проводил все лето на берегу, возвращаясь домой с золотой кожей, разогретый солнцем.

Так что мы садимся в патрульную машину Тэда, и он везет нас к воде. Когда мы проезжаем мимо дома Бриджит, я отвожу взгляд. Не хочу вспоминать тот вечер, всего неделю назад, когда все еще была счастлива. Буду ли я счастлива снова? Все зависит от Сары.

Я знаю, что она может это сделать. Знаю.

Когда Тэд заезжает на парковку у Хай-Пайн-Пойнт, я ежусь. Вторая дорога, которая сюда ведет, начинается в Аннаконе, где живут Гарсия. Это – одно из мест, где мы когда-то встречались с Альберто.

Меня прежде никогда так не любили – так страстно и жарко. Я столько думала о Берто, что едва способна была жить. Я забывала завезти вещи Майкла в химчистку – или забывала их забрать. Во время матчей Дэна я сидела, не глядя на сына, а каждые пять минут проверяя телефон, надеясь на новое сообщение.

Я призналась Саре, что влюбилась в другого мужчину. Что если бы не Дэн, я бы бросила Майкла. Но я не смогла сказать ей, что этот мужчина – муж Джулии, потому что даже Сара не осталась бы на моей стороне. Когда Альберто оборвал все контакты, то порой мне казалось, что меня разорвет от скопившейся во мне боли. Это ощущалось как тяжелейшая утрата… Так мне казалось. Теперь-то я знаю, что такое настоящая потеря.

Однако эти места бередят боль, которую мне причинило исчезновение Альберто. Мне казалось, он видит меня. Не жену профессора Уитмена или маму Дэниела. Просто Эби Андерсон, которая когда-то была капитаном школьной волейбольной команды, которая мечтала работать психотерапевтом в престижной больнице. Которая обожала летние пикники в прибрежном доме в Коннектикуте, принадлежавшем ее родителям и никогда не могла отказаться от еще одной зефирки.

Как бы та девушка отнеслась к женщине, в которую я превратилась?

Разве ее душа не болела бы за меня?

Я благодарна Тэду, который начал говорить, как только мы вышли на дорожку, популярную у всех выгуливающих собак. Аромат сосен поднимается ввысь, острый и чистый.

– Вот что, Эбигейл… Я уже поговорил об этом с Джейки, но решил, что нам стоит обсудить все втроем. Колдовство? Оказывается, в Коннектикуте есть закон, который не отменяли – и он говорит, что колдовство наказывается смертью.

– Смертью? – я решаю, что ослышалась. – В Коннектикуте нет смертной казни.

– Угу. За исключением случаев колдовства – нет. Отцы-основатели записали это в конституцию – нам и Массачусетсу – из-за того, что в те дни было в Салеме.

– Это же безумие!

Это так. По-другому и не назовешь. Я смотрю на Джейка. Он понял, что это значит? По одному его слову девушка, которую он знает с самого детства, может умереть. Всю эту неделю Джейк выглядел таким же убитым, как я, но в нем не теплится тайный уголек надежды, который бы помогал ему держаться – надежды на то, что Сара сможет вернуть нам Дэна.

Но я смотрю на Джейка и вижу, что в нем что-то продолжает пылать. Гнев – настолько яростный, что может уничтожить Харпер Фенн за то, что она сделала. И на одно мгновение его сила заставляет меня устыдиться. Разве мне не следует чувствовать то же самое?

Как мать, потерявшая сына, могу ли я приговорить другую мать и другого ребенка к такой же судьбе? Могу ли я сделать это и остаться человеком? Не следует ли нам сейчас все остановить?

Я наклоняюсь, обхватывая себя руками. Здесь, в лесной тени, холодно без куртки.

Если Харпер убила Дэниела колдовством (а это так, так, не унимается голос у меня в голове), то она тоже умрет. Никакой тюрьмы для несовершеннолетних. Ее казнят.

Но до этого дело не может дойти! Коннектикут – один из самых либеральных штатов. Наш губернатор наложила бы запрет на огнестрельное оружие, если бы могла – и, наверное, запретила бы и тюрьмы. Она ни за что не допустит, чтобы во время ее пребывания на посту привели в исполнение приговор о смертной казни. Меру наказания изменят.

Харпер не умрет.

Однако сама угроза такого? Ни одна мать не станет так рисковать. Ты пойдешь на все, лишь бы отвести от своего ребенка подобную опасность.

И я понимаю, что меня не пугает этот смертный приговор. На самом деле все складывается просто идеально!

После интервью я отправляла Саре голосовые сообщения, спрашивая, готова ли она вернуть Дэна. Сделать то, «что мы обсуждали», как я выражаюсь: не хочу показаться безумной, если она даст прослушать мои послания кому-то еще.

Однако Сара молчит.

Я знаю, что она может это сделать – и считала, что одного только обвинения Харпер будет достаточно, чтобы заставить ее согласиться. Однако пока этого оказалось мало.

Я рылась в памяти, пытаясь найти какие-нибудь компрометирующие детали. Те моменты, когда она отметала правила или нарушала закон, следуя велению своего доброго сердца. Я планировала пригрозить ей разоблачением, если она откажется помогать.

Но это? Смертная казнь? Это идеально!

Но, может, я уже опоздала.

– Зачем ты мне это рассказываешь, Тэд? Хочешь, чтобы мы с Джейком отступились из-за какого-то закона, который не применялся уже сотни лет – и который никогда не применят? Ты же знаешь, что губернатор не допустит казни.

– Вот именно! – выпаливает Джейк.

И его папаша мрачно кивает.

– Я хотел, чтобы ты знала все факты. И если вы с Джейком захотите отступиться, я вас поддержу. Но если вы решите довести дело до конца – ну, я с вами. Решать вам.

Они оба смотрят на меня: отец и сын. Мощный Тэд со стрижкой ежиком, и тощий Джейк, чьи жидкие волосы невнятного цвета уложены кое-как. Преданность Джейка Дэну всегда казалась мне немного нелепой и даже жалкой. С какой легкостью он принял жизнь в тени моего сына, лишь бы быть с ним рядом!

Но ведь это и про меня можно сказать.

– Я не желаю смерти Харпер Фенн, – говорю я Тэду и его сыну, – но этого и не будет. Мы все это знаем. Я хочу, чтобы она ответила за то, что сделала.

– Я тебя понял, Эбигейл.

Тэд приподнимает шляпу.

– Вот что мы предпримем дальше, – говорю я.

33

ЭЛЕКТРОННОЕ ПИСЬМО,

ОТПРАВЛЕННОЕ БЕРИЛ ВАРЛИ,

РЕДАКТОРУ РАЗДЕЛА НОВОСТИ «САНКТУАРИЙ СЕНТИНЕЛ»

ОТ: jakepaulbolt@gmail.com

КОМУ: bvarley@sanctuarysentinel.com

ДАТА: 22 мая, 20:54

ТЕМА: Расследование убийства Уитмена – ДОКАЗАТЕЛЬСТВО колдовства

Привет, мисс Варли!

Отличная статья получилась.

Я говорил, что у меня есть доказательство того, что там применили колдовство. Я сомневался, можно ли поделиться этим с вами, потому что полиция взяла копию в качестве улики. Но агент от штата, которая должна была вести расследование, держит запись уже неделю, а так ничего и не сделала.

Так что вот два кадра из видео, которое я снимал на той вечеринке. Они доказывают, что Харпер Фенн применила колдовство, чтобы убить Дэниела Уитмена.

Может, следователь испугалась шумихи из-за дела о колдовстве. Но я считаю, что это возмутительно – замалчивать то, как умер Дэн.

Вы все, кто работает в «Сентинел», знаете, как много Дэниел значил для Санктуария. Пожалуйста, помогите нам добиться справедливости.

Искренне ваш,

Джейкоб Болт

Прикрепленные документы:

HFwitchcraft1.jpg, HFwitchcraft2.jpg

34

Мэгги

– Мне бы не хотелось новых сенсационных вбросов от местных писак, – говорю я Честеру, – так что делаем вот что. Во-первых, разбираемся с вопросом о колдовстве. В случае отрицательного ответа мы перейдем к гораздо более простому вопросу: убийство или несчастный случай? Так кого ты мне нашел?

Мы засели в глубине зала «Старбакс». В Санктуарии обожают собственные независимые кофейни, так что это сумрачное помещение с липкими столиками – самое тихое место в городе.

Честер отрывается от шапки взбитых сливок своего мерзейшего холодного карамельного мокко. Он тщательно вытирает верхнюю губу, а потом вытаскивает блокнот и отлистывает на несколько страниц назад.

– Ну вот, – говорит он. – В сети масса фирм, но большинство довольно сомнительные. Но одна мне попалась… Там какая-то внушительная личность с дипломом Чикагского университета и двойной специализацией в магической этнографии и криминалистике. В биографии говорится, что эта личность была представителем штата в Соборе. И, что самое важное, имеет в послужном списке консультации в полицейских расследованиях с массой отзывов. Зовется Роуэн Эндрюс.

Он придвигает ко мне свой телефон, показывая сайт.

Роуэн Эндрюс… поражает. Кожа теплого яркого тона медной монетки, волевой подбородок, волосы на одной половине головы выбриты, а на другой падают неровными прядями. Светло-карие глаза с яркими янтарными искрами.

– Откуда он?

– Из Орегона. И «они». Он настаивает на таком местоимении.

Честер забрал свой телефон и любуется фотографией Роуэна.

– Давай продолжим, – говорю я. – С должным усердием. Позвони в Собор. Тебе надо сказать, что ты из полиции и нуждаешься в независимой магической оценке места происшествия, но не делись больше никакими подробностями и не говори, откуда звонишь. И когда будешь говорить с самими Роуэн, держись так же – пока не удостоверишься, что мы будем их приглашать.

– Говорить с ними?

Он от волнения дает петуха и краснеет.

– Да, Честер. Спроси, в каких штатах у них есть связи в магическом сообществе. Если они назовут Коннектикут, нам придется искать дальше. Позаботься, чтобы они подписали соглашение о неразглашении, и убедись, что они могут приступить немедленно. Если все сойдется, мы отправим их сюда первым же самолетом.

Честер от этой перспективы практически вибрирует. Он на пороге дивного нового мира полицейской работы за пределами ареста магазинных воришек и штрафов за пьяное вождение.

Тем временем мне надо к Феннам. Давно пора получить ответы от матери и дочери.

35

Сара

В этой статье мою дочь практически назвали убийцей.

Первым делом я пытаюсь связаться с Харпер. Она не отвечает ни на мой первый звонок, ни на десятый, ни на те, что были между ними. Так что в итоге я отправляю сообщение: «Глупая история в «Сентинел». Не приезжай. Устрою собственное расследование. Не допущу, чтобы кто-то сделал тебе что-то плохое. Так сильно тебя люблю! Целую, мама».

Как бы отчаянно мне ни хотелось увидеть мою девочку, обнять и пообещать, что все будет хорошо, я не желаю, чтобы Харпер оказалась здесь, в Санктуарии, где ее могут начать изводить или запугивать. Я не хочу, чтобы она была здесь, где следователь может утащить ее на допрос и подставить ее из-за того, что сказал Джейк Болт. Я хочу, чтобы она держалась подальше от Эбигейл с ее безумными обвинениями.

Мне нужно понять, как умер Дэн. Та магия, которую я ощутила на вилле – чья она, и она ли его убила? Когда я это выясню, то смогу пойти в полицию и снять с Харпер подозрения.

Мой магазинчик не постигла та же судьба, что и мой дом. Он по-прежнему аккуратно закрыт и жалюзи опущены. Я проскальзываю в проулок, который идет вдоль салона Бриджит, и отпираю дворовую калитку. Эйра носится среди цветов, а я проверяю бочку с дождевой водой. Обработанная химикатами вода из-под крана бесполезна для зелий и еще меньше подходит для моей сегодняшней цели – ворожбы.

На задней двери моей мастерской стоит тройная защита, как и на той двери, которая ведет в нее из приемной в передней части дома. Я снимаю висячий замок. Ввожу код электронного замка. Черчу знак на дверной раме.

Охранки здесь такие же, как у меня дома – с максимально допустимой законом мощностью. Если сорвать висячий замок и взломать электронный, дверной проем окажется открыт. Но если я не сняла охранные чары или у вас нет жетона (а он есть только у Харпер и Бриджит), то вас сильно ударит даже при мысли о том, чтобы шагнуть внутрь. Я попросила Пьера его проверить, и в результате бедняга упал на пороге на колени с плачем и рвотой, и дальше двинуться не смог.

Сегодня я запираюсь изнутри. Порой магия бывает слишком хрупкой, чтобы ей кто-то мешал.

Сегодняшний ритуал направлен на видение, и потому я не включаю электрический свет. Вместо него я зажигаю четыре масляных фонаря. Они сохранились с тех времен, когда тревожные женщины Санктуарий ставили их на подоконники, чтобы осветить моряку путь с моря.

Надеюсь, они осветят мне путь к ответам.

Схема, которую я выбрала, хранится на самом дне четвертого ящика стола. Не помню, когда я в последний раз ее доставала, потому что мне не разрешается пользоваться ею, чтобы консультировать клиентов: очередное законодательное ограничение, но в кои-то веки с ним я полностью согласна. Любая магическая практика скользкая, ненадежная, потенциально предательская. Однако ворожба – в особенности.

Занимаясь приготовлениями, я стараюсь привести мысли в порядок. Страх и тревога, словно ил, постепенно оседают на дно сознания, оставляя его ясным и спокойным.

В саду я срезаю белые гвоздики, а в закрытой теплице – паслен сладко-горький. Его фиолетовые звездочки из пяти лепестков лежат у меня на ладони. Я оторву и истолку его толстые желтые тычинки. Эти два цветка говорят правду.

С нижней полки стеллажа я беру две банки коричневого стекла: в одной – сухая кедровая кора, а во второй – полынное масло. Непритязательная полынь – один из наших древнейших помощников, она присутствует в Чарах Девяти Трав и в других из Лакнунги. В китайских стихах ее восхваляют уже больше двух тысяч лет. Я ставлю банки на рабочий стол, а потом заполняю один из серебряных ковшиков дождевой водой из бочки.

Моя магическая чаша хранится в полотняной ткани. Она – из сплошного обсидиана, успокаивающе-тяжелая. У раковины я сначала споласкиваю ее дождевой водой, а потом тщательно смазываю полынным маслом. И, наконец, я кладу горсть кедровой коры на горелку и провожу чашу сквозь дым.

Это – тройное очищение. Некоторые сочли бы это излишней тщательностью. Редкие скептики обвинили бы меня в постановочном ритуале, который направлен на то, чтобы увеличить мои доходы. Однако на самом деле любой практик делает то же самое: атлет проводит разминку, хирург моет руки и надевает перчатки.

И последний инструмент, который надо приготовить – это я сама. Для этого нужна настойка шалфея. Здесь, в Коннектикуте, salvia divinorum в 2012 году была внесена в список запрещенных растений. Лицензированным ведьмам разрешается ее выращивать и заготавливать, но только для личного использования. Это растение находится в той же теплице, где я выращиваю пасленовые и еще десяток ядовитых или наркотических растений. Срезав все необходимое серебряными ножницами, я запираю замок теплицы.

Шалфей действует недолго, так что я сначала убеждаюсь, что все готово, и только потом выпиваю настой. Я поправляю фитили ламп. Скоро я начну смотреть внутренним взором. Я зову Эйру в дом и запираю дверь. Пора начинать.

Ведьма обращается к ворожбе только от безысходности.

А я в безвыходном положении.

36

Сара

Практикующие ведьмы неустанно пытались усовершенствовать методы ворожбы. Ритуал имеет бессчетное количество вариантов с использованием всевозможных ингредиентов, начиная от костей и чайных листьев и кончая облаками и внутренностями животных. Однако для ворожбы всегда требуется вопрос, который задает ведьма, и предполагается ответ, который дает ритуал.

Вот только часто ответ не приходит.

Несмотря на столетия магических исследований, никто не знает, в чем причина. Был ли вопрос некорректно поставлен, или ведьма недостаточно сфокусирована? По одной теории ответ есть всегда, просто мы не способны его понять.

Сегодня мне ответ жизненно необходим – ради Харпер. Я тщательно обдумала вопрос.

«Как умер Дэниел?» требует слишком сложного ответа.

«Была ли смерть Дэниела несчастным случаем?» был бы полезен, но только если ответом будет «да». Если это будет «нет», то я никак не приближусь к тому, что мне необходимо узнать.

И вот я натолкнулась на тот, который, как я надеюсь, окажется правильным.

В тусклом свете я прохожу избранный мной путь по схеме. Слова. Жесты. Заново протертая чаша. В нее наливается дождевая вода. Обмакнув в нее пальцы, я посвящаю ее истинному зрению. Капаю одну каплю масла, которое мерцающей пленкой растекается по поверхности: это должно очистить восприятие, чтобы оно не показывало мне лжи.

Я выпиваю приготовленный шалфей. Эффект возникает почти мгновенно. Мир сворачивается. Все реальное содержится в этой чаше. Все иллюзорное мерцает вокруг меня в свете ламп.

Я ощущаю, как Эйра трется мне о ноги, слышу ее мяуканье. Фамильяры связывают нас с реальностью. Они привязывают нас ко всему, что нам знакомо, что нам близко. Не один раз именно мягкое присутствие Эйры возвращало меня к самой себе.

Последние элементы схемы, которые я выбрала для этой ворожбы, уже у меня в голове, на кончиках пальцев, на языке. Я произношу нужные слова. Формирую символы.

И, наконец, я смотрю в мою бездонную чашу и задаю вопрос: «Кто убил Дэниела Уитмена на вилле «Вояж»?»

Я смотрю.

И смотрю.

А ответа нет.

Я быстро озираюсь. Ответ может быть визуальным, ощутимым или слышимым.

Но я ничего не слышу, ничего не ощущаю и вижу только мое собственное отражение, мерцающее и искаженное.

А потом Эйра вопит, а моя обсидиановая чаша раскалывается, и ее пустые черные глубины – это последнее, что я вижу, падая.

37

Мэгги

Я уже почти дошла до магазинчика Фенн, когда он взрывается. По крайней мере, судя по звуку.

Я перехожу на бег. Входная дверь заперта и закрыта рольставней, так что я бегу к черному входу и в проулке сталкиваюсь с Бриджит Перелли.

Она вылетела со двора своего салона в соседнем доме. Позади нее – бедлам лая, воя и скулежа.

– Какого черта? – орет Перелли. Она начинает колотить в калитку, которая, видимо, ведет на двор за ведьминским магазином. – Сара, ты там?

Что-то хрустит у меня под ногами. Осколки стекла. Я проверяю оба окна, но на стекле следов нет.

Перелли трясет ручку двери, продолжая окликать подругу. Не получив ответа, она запускает руку в карман и вытаскивает связку ключей, которые начинает перебирать.

– У нас обеих ключи от помещения другой, – объясняет она, вставляя ключ в скважину. – Так мы можем за ними присматривать. В моем салоне масса оборудования, которое легко стащить, а у Сары, конечно, тоже много всего, что кому-то может понадобиться. Думаю, Сары нет на месте: она обычно не запирается. Но Пьер мне рассказал, что устроили у ее дома. Ублюдки.

Калитка открывается, и мы обе осматриваемся.

Окна по обе стороны от двери выбило. Дверь заперта, но странно перекосилась в проеме. Сад выглядит в основном неповрежденным, но кое-где цветы сорвало – стебли изжеваны. Теплица в углу цела.

В одном из разбитых окон я замечаю колеблющееся пламя. Огонь, разведенный поджигателем? Но нет, он маленький. Ровный. Свечи или лампы. Значит, Сара Фенн внутри, хоть калитка и была закрыта.

Зачем было запираться?

Перелли испуганно заглядывает во второе окно, пытаясь что-то разглядеть сквозь решетку.

– Сара? Сара! – зовет она. А потом: – Нет, не надо!

Это мне. Она вскидывает руку, увидев, что я потянулась к перекошенной двери – но я уже отшатываюсь. Что-то скрутило мне кишки мощным спазмом, а в горле стоит желчь.

– Охранные чары, – объясняет Перелли. – Отпугивающие. Погодите, дайте мне.

Я согнулась пополам, кашляя и отплевываясь. Перелли снова вытащила свои ключи и трогает что-то, что я приняла за брелок. Теперь я вижу, что это маленький блестящий кружок с выгравированными изгибами колдовского знака. Она сжимает его в пальцах и шагает к двери, осторожно дергая ее второй рукой.

Из дома с воплем выскакивает пушистая полосатая кошка. Фамильяр Фенн. Животное ныряет в проулок.

– Сара? Господи!

Перелли уже в доме. Я вижу, как она нагибается под рабочий стол. А потом она с хрипом пятится, волоча Фенн подмышки. Ведьма оглушена, голова у нее мотается. Однако признаков взрыва нет. Ни сажи, ни дыма.

– Осмотрите ее, – говорит мне Перелли, опуская Фенн на землю. – Там разбились лампы. Может начаться пожар.

Она снова уходит в дом, и я вижу, как она мечется по мастерской. Тут Фенн стонет – и я вспоминаю, что нужно делать. Я провожу обычную полицейскую проверку, но дыхание у нее не затруднено, и она постепенно приходит в себя.

Я спрашиваю, нет ли у нее травм – и если есть, то где. Она бормочет «нет», а когда я достаю рацию, чтобы вызвать скорую, она слабо трогает меня за руку.

– Не нужно.

– Что случилось?

– Зелье испортилось, ага? – спрашивает Перелли. Она стоит в дверях – и мне приходит в голову, что она довольно долго находилась в доме. – Ты в норме, Сара?

Ведьма кивает, и я помогаю ей сесть. Кошка проскальзывает обратно во двор и прыгает к Фенн на руки. Ее присутствие помогает ведьме оправиться.

– Что случилось? – спрашиваю я снова.

– Просто варила зелья, – повторяет Перелли, а Фенн одновременно говорит что-то похожее на «ворожила».

– Все в порядке, Бридж, – говорит ведьма подруге. – Это не запрещено, если это только для себя. Я обращалась к прошлому.

– К прошлому? То есть пытались что-то увидеть? Что именно?

– А вы как думаете, агент? – ее голос стал жестче. Словно она мне не доверяет. – Кто совершил то убийство, в котором обвиняют мою дочь.

– И?..

– Ничего. Я ничего не увидела.

– Но что же вызвало?.. – я обвожу рукой стекла, покосившуюся дверь и поломанные цветы, все еще явно испуганную кошку, дергающую хвостом.

– Наверное, допустила ошибку в ритуале. Ворожба не относится к тем средствам, которым я доверяю и часто использую. Но в данном случае я должна была попытаться.

Ошибка? Я не настолько хорошо разбираюсь в магии, чтобы судить, насколько это вероятно и может ли привести к подобным разрушениям.

– Вам помочь добраться до дома? – спрашиваю я.

– Спасибо, но мне надо закрыть дом. Я тревожусь не только о моем имуществе. Я веду подробные записи о клиентах и обязана позаботиться об их защите. Бридж, ты не могла бы позвонить?..

– Пьеру? – уточняет ее подруга. – Конечно.

Бриджит звонит своему бывшему и описывает ситуацию. Тем временем Фенн встает и делает несколько неуверенных шагов.

– Видите, – говорит она, – все работает. А как вы оказались так близко, агент Найт?

– Я хотела поговорить с вами о той газетной статье. Сообщить, что я никоим образом ее не санкционировала, и сказать, что, если в какой-то момент вы или Харпер почувствуете опасность, вам следует позвонить в отделение, и помощь придет немедленно.

– Спасибо. Мы так и сделаем.

– Значит, Харпер вернулась в город, да?

Фенн моментально замыкается. Кошка у нее на руках открывает пасть, демонстрируя мелкие острые зубы.

– Моя дочь – личность самостоятельная, агент. Уверена, что она вернется, когда сочтет, что тут безопасно. Но хочу вам напомнить, что ей семнадцать, и в последние пару недель она пострадала при пожаре, в котором погиб ее парень, ее обвинили в его убийстве и в том, что она – незарегистрированная ведьма, а ее дом подвергся нападению. Вы не можете винить ее в том, что в данный момент она предпочитает находиться не здесь.

Это правда. Это все – правда.

– Пьер уже едет, – объявляет Бриджит. – Давай-ка ты присядешь в доме, Сара. Приятно было познакомиться, агент.

Она протягивает мне руку для рукопожатия. Это явное приглашение уйти. Она уводит подругу в разгромленную мастерскую, оставляя меня по ту сторону порога, через который я не могу перешагнуть.

Я звоню Честеру.

– Ты уже закончил со звонками? – спрашиваю я. – Короче, Роуэн Эндрюс уже в самолете?

– Они нам подошли, – говорит он мне. – Мы хорошо поговорили, и они могут выехать немедленно. Собор дал отличные рекомендации. Как раз собирался позвонить, когда отвлекся.

– Отвлекся? Не забывай о деле, Честер. Купи им билет. Ты ведь знаешь, что это в приоритете.

– Знаю, – говорит он огорченно. – Просто… я ехал в отделение и… ну… оказался как раз у редакции «Сентинела».

– Если ты заехал, чтобы выговорить Варли за помехи следствию, то я беру свои слова обратно. Отличная работа, сержант Гринстрит.

– Нет, дело не в этом. У них у дверей стенд, на котором они еженедельно вывешивают свою первую полосу. И экстренный выпуск тоже…

– Экстренный выпуск?

– Вам надо бы поехать самой, – говорит он, – потому что его сейчас развозят по всем торговым точкам как бесплатное приложение. И все очень, очень плохо.

Черт. Чего Варли добивается? Надо посмотреть. Я знаю, что в унылом «Старбаксе» всегда есть «Сентинел».

Вот только когда я туда доберусь и увижу, что Варли натворила, то лишусь аппетита.

А еще, наверное, и работы.

38

«САНКТУАРИЙ СЕНТИНЕЛ» —

экстренный выпуск

ШЕФ ЗАЯВЛЯЕТ О ЗАМАЛЧИВАНИИ «УБИЙСТВА КОЛДОВСТВОМ»

ОШЕЛОМЛЯЮЩАЯ НОВАЯ УЛИКА – «ДОКАЗАТЕЛЬСТВО»

ОБВИНЯЕМОГО МОЖЕТ ЖДАТЬ СМЕРТНАЯ КАЗНЬ

ЭКСКЛЮЗИВНО

Берил Варли, редактор отдела новостей

Сегодня мы узнали, что необъективные власти штата игнорируют улику в деле о трагической гибели Дэниела Уитмена на вечеринке.

В поразительном интервью заслуженный шеф полиции Санктуария Тэд Болт сообщил, что ведущая следствие агент Маргарет Найт попросила его «скрыть» важнейшую улику.

Дэниел погиб десять дней назад при невыясненных обстоятельствах на празднике в честь начала лета. Свидетель утверждает, что для нападения на него было применено колдовство, повлекшее за собой его смерть.

НОВАЯ УЛИКА

Редакция видела кадры из видео, снятого в тот вечер. Это видео находилось в распоряжении следователя в течение недели – на нем ясно можно увидеть необъяснимые явления.

Арестов не производилось. Однако сразу несколько человек называют Харпер Фенн (17 лет), дочь Сары Фенн, единственной зарегистрированной ведьмы Санктуария, персоной, которая представляет интерес для следствия. Харпер Фенн до этого была подругой Дэниела Уитмена, но их отношения прекратились незадолго до вечеринки.

СМЕРТНАЯ КАЗНЬ

В случае доказанного «сверхъестественного убийства» с помощью колдовства закон штата Коннектикут требует смертной казни. Житель Санктуария, заслуженный профессор юриспруденции Малькольм Эмпсон, сказал «Сентинел», что, по его мнению, «немыслимо», чтобы губернатор Коннектикута демократ Тара Миллер, допустила осуществление такого наказания.

В таком случае, по его словам, единственной причиной не дать ход столь ясному делу может быть только «политкорректность».

Тем не менее похоже, что власти на уровне штата занервничали и намереваются прикрыть это дело.

ШЕФ: «НЕТ ДОВЕРИЯ»

Есть основания полагать, что два дня назад агент Найт возвращалась в Миддлтаун, в штаб-квартиру полиции штата, видимо, для консультации с начальством.

«У меня больше нет доверия к расследованию на уровне штата, – говорит шеф Болт. – Поэтому я официально отказываюсь от всякого участия и беру отпуск. Это позволит мне поддерживать моего сына Джейкоба и семейство Уитмен в это тяжелое время. Дэна Уитмена в нашем городе очень любили, а мы, жители Санктуария, такие: мы защищаем своих».

«Санктуарий Сентинел» будет сообщать вам новости по этому делу по мере их появления.

39

Сара

Бриджит помогает Пьеру ремонтировать мой магазин. Сначала он пришел в ярость, решив, что это опять было нападение, как тогда с домом. Я сказала ему, что это были просто неудачные чары.

Но так ли это? Был ли взрыв неудавшейся ворожбой?

Или он был моим ответом?

Я все еще одурманена выпитым настоем шалфея. Пока Пьер закрывает досками разбившиеся окна, я бездумно брожу по мастерской и, прибираясь, пытаюсь прочистить мозги. Бриджит в саду наощупь выискивает осколки стекла. Потом она присоединяется ко мне и делает то же в помещении: проверяет углы, протирает стойки. Она уговаривает меня сесть и отдохнуть.

И я слушаюсь, и наблюдаю за ними – этими двумя, которые дольше всех были моими друзьями. Даже когда мы учились в школе, Пьер забирал обрезки досок с лесосклада своего дяди и строил нам домики и укрытия. Бридж собирала старье для отделки. Ковер. Стул с вывалившимся сиденьем.

Мне было положено восхищаться их трудами и присоединяться к их планам. Их обоих никогда особо не интересовал мой дар. Для них он был просто еще одним навыком, таким же, как их собственные, только не таким полезным для наших игр.

Я до сих пор помню, с какой опаской Бриджит встретила мою первую просьбу о поддержке в применении чар. Ее энергия была чистой и надежной, похожей на природную силу деревьев и трав. Она никогда не получала удовольствия от участия в моих магических обрядах, но, как подруга и человек, которому я больше всего доверяю, она на это шла.

С Эбигейл я познакомилась гораздо позже, в школе будущих мам. Ее интерес постепенно рос, пока мы общались, когда наши малыши играли вместе. Ее заинтриговали предметы моего искусства и, в отличие от Бриджит, она сама попросилась участвовать в обрядах. Ее энергия дополняла энергию Бриджит, и почти десять лет я работала с ними двумя: надежной Бриджит и страстной Эбигейл. Их поддержка позволяла мне использовать более сложную магию, так что мне никогда не приходилось отказывать клиенту, нуждающемуся в моих услугах.

А потом, семь лет назад, в Санктуарий из Сан-Диего переехали Гарсия. Поначалу подружились Беатриз и Харпер. Джулия впервые участвовала в моем колдовстве в тот ужасный вечер – и с тех пор стала частью моего круга. Она обожает тайные ритуалы и откликается горячо, как и полагается художнику.

Мы вчетвером дружили, несмотря на явные различия. И мы стали настоящим ковеном. Бриджит меня привязывает к земле, Эбигейл – зажигает, а Джулия напоминает о красоте моего искусства. Они все участвуют в моей магии, хотя сами ею не обладают.

Но переживет ли наша дружба это испытание? Сможем ли мы с Эбигейл вернуться назад после того, что она сказала и сделала? Я рассчитываю на то, что Бриджит останется со мной. Да и Джулия тоже: ведь я помогла ей, когда она пришла ко мне в слезах, подозревая Альберто в очередной измене.

Помню, как я поняла, что мужчина, о котором мне рассказывали по секрету обе мои подруги – изменивший Джулии муж и новый любовник Эбигейл – это один и тот же человек. Я сохранила это в тайне, жалея их обеих. То, что я тогда сделала, делалось ради всех нас, и я уладила все так, что никто ни о чем не догадался. Конечно же, я смогу и сейчас со всем справиться.

– Похоже, все, – объявляет Бридж. – Умираю с голода, а у тебя вид все такой же ужасный. Давай-ка принесу тебе сэндвич и кофе – или даже миску с киноа.

Она повышает голос:

– Тебе итальянскую субмарину, Пэ?

Пьер со двора громко соглашается.

Пока она ходит, я отправляюсь к себе в кабинет. Катастрофа в мастерской его не затронула, но я все равно решаю проверить картотеку и записи. Правительство неизменно старается контролировать то, чего не понимает и чему не доверяет. Чем меньше они понимают и доверяют, тем серьезнее контроль. Мой заработок полностью зависит от соблюдения правил, предписанных нам, ведьмам.

Я снимаю охранки с картотеки – и мои пальцы моментально тянутся к картонной папке с именем Дэна. Оба образца его волос на месте: один от прошлого года, когда я занималась его травмой, и один – шестилетней давности.

Два образца, но – вопреки правилам – всего одно подписанное согласие.

Я не раз гадала, видел ли кто-то из детей то, что мы сделали тем вечером. Ощущали ли они потом в Дэне какое-то изменение. Потому что они все были так близки – до того случая. Набивались в одну спальню при ночевках. Дрались подушками и смотрели мультики под одним одеялом. Просто четыре нормальных ребенка.

А потом все прекратилось.

Иззи стала домоседкой. Дэн, конечно, всерьез увлекся футболом. Харпер и Беа по-прежнему дружили, но встречались только в общей компании, например, вместе с другими одноклассницами ходили в кино.

В то время мы над этим не задумывались. Было столько причин считать это совершенно естественным. У них у всех начался пубертатный период, когда мальчики и девочки реже общаются, а у девичьей дружбы возникают острые углы. После того, как талант Дэна заметили, он с головой ушел в тренировки. Иззи пришлось перенести разрыв родителей, и хоть Бридж и Пьер держались отлично, этот период для всех нас стал непростым, и Иззи пришлось нелегко. Она начала часами читать в компании коробки печенья, становясь все стеснительнее и прибавляя в весе как раз в тот момент, когда многие девочки начинают думать о свиданиях и диетах.

Детская дружба редко сохраняется. Я знаю, что мы с Бридж и Пьером – это исключение. Но все же я задумываюсь насчет наших детей.

Они не могли увидеть всего. Иначе Харпер не стала бы встречаться с Дэном, а Беатриз – мечтать о том же, так ведь? Тем не менее вопль Эбигейл должен был их разбудить. Что девочки могли заметить до того, как Пьер поднялся наверх и их успокоил? Мой друг не любит говорить о том вечере.

Никто из нас не любит.

И вот мы снова вернулись к тому же. Только на этот раз я ничего не могу сделать.

Я запускаю пальцы в пакетик с прядью волос Дэна и трогаю их, мягкие и тонкие. Это – первый из образцов, все еще по-детски светлый. Я помню, как срезала их кухонными ножницами Бриджит, пока Пьер держал Эбигейл, зажав ладонью рот, чтобы приглушить ее вопли. Я сделала это, как и все, что делала тем вечером, не задумываясь. Желая одного – прекратить этот кошмар.

Они были взяты без согласия Дэна. Хотя, конечно же, он бы согласился – если бы мог.

И тут я холодею.

«Что-то отдать за то, что получено». Таково правило. Моя бабушка вбивала это мне в голову. Эбигейл бросила это мне всего несколько дней назад, пытаясь обменять обвинение Джейка против Харпер на невозможное чудо воскрешения парня, умершего неделю назад.

Что-то отдать взамен. Но тем вечером, шесть лет назад, Дэн получил, не отдавая.

А что если…

Что если происшедшее на вилле «Вояж» просто забрало полученное им?

Что если на вечеринке действительно присутствовала магия? Но колдовство никто не применял. Просто равновесие восстановилось.

Что если это и есть тот ответ, который мне только что показала моя чаша для ворожбы?

40

Сара

Цепочку моих размышлений прерывает негромкий разговор во дворе, а потом чрезмерно радостное: «Вот ты где!», как будто я могла быть где-то еще.

Это Бридж вернулась с бумажным пакетом с ланчем. Пьер маячит на пороге у нее за спиной. Вид у обоих жутко встревоженный.

– Прости, Сара, – мямлит Бриджит, – я забрала в кулинарии все экземпляры, но по всему городу их еще много.

– Пойду их найду, – говорит Пьер, – все до единого.

– Что? Что там?

И тут я вижу у Бриджит подмышкой чуть ли не два десятка экземпляров «Санктуарий Сентинел». Но газета ведь выходит раз в неделю! Номер вышел всего пару дней назад.

«ЭКСТРЕННЫЙ ВЫПУСК». И дальше «УБИЙСТВА КОЛДОВСТВОМ». И уже совершенно непонятное «СМЕРТНАЯ КАЗНЬ».

Все замирает, словно я выпила настойку пустырника. В тишине, которая глубже валериановой, я протягиваю руку за газетой.

Это всего один лист. Такие срочные новости, что они не могли ждать. Такое бывает только во время выборов или при серьезных катастрофах. Всего несколько секунд – и я понимаю, что так ужаснуло Бриджит и возмутило Пьера.

И когда я это понимаю, то прихожу в такую ярость, что готова еще раз взорвать мастерскую. А еще лучше – редакцию «Сентинела».

Они вешают все на мою девочку. На Харпер. На этот раз – публично и однозначно.

– Исключено, – я швыряю лист на пол. – Как это могла быть Харпер? Все знают, что у нее нет дара!

– Нет, правда же?

Бриджит спрашивает встревоженно, словно ребенок, которому нужно прогнать страхи.

– Конечно, правда, Бридж. Я сама это определила. Любая ведьма может сделать то же самое.

– Тогда ты подаешь на этих мразей в суд, – рычит Пьер. – Подаешь в суд на эту суку Варли и выдаиваешь из этой газетенки все до цента, чтобы им пришлось закрыться. С чего они решили, что это им сойдет с рук? Прошлая публикация тоже была не слишком хорошей, но тут уже ни в какие ворота!

Харпер.

Как мне уберечь Харпер? Горе сделало Эбигейл чудовищем, и Джейка Болта тоже, и мне надо бы их пожалеть – но не когда они угрожают моему ребенку.

Смерть Дэна могла быть ужасной, трагической случайностью. Или тут могла действовать еще какая-то ведьма.

И есть вероятность, что он умер из-за того, что мы все сделали шесть лет назад.

Но абсолютно исключено, что моя девочка без колдовской силы имела к этому какое-то отношение.

Когда мы в последний раз виделись с Эбигейл, я ответила отказом на ее дикое требование вернуть Дэна. И теперь вот это! Это все ее рук дело. Раздувая подозрения против Харпер, она хочет меня принудить.

Я не могу допустить, чтобы это продолжалось.

– Ты в последнее время видела Эбигейл? – спрашиваю я у Бриджит.

Бриджит смотрит… виновато? Определенно смущенно. И она все выкладывает. Как Эбигейл вызвала их с Джулией и попросила ее поддержать.

От ее рассказа мне становится тошно – как от ставшего ядовитым зелья. Такое чувство, что меня вот-вот вырвет.

– Она сказала что?!

Пьер переминается с ноги на ногу, словно его так и подмывает кому-нибудь врезать – осталось только выяснить, кому. Бриджит набрасывается на него.

– Она вне себя от горя, Пэ. Представь себе, что с Иззи что-то случилось. В каком ты был бы состоянии?

– Не в таком, чтобы заодно убить и ребенка моей подруги, это уж точно.

Он сжимает кулаки до хруста, но его гневу некуда излиться.

– Пьер, – говорю я ему, – предоставь все мне. Бриджит, ты сходишь со мной к Эбигейл? Это зашло слишком далеко. Мне нужно, чтобы она четко сказала, что не верит, что это сделала Харпер.

Даже сейчас я не могу возненавидеть Эбигейл за то, что она делает. Но это не значит, что я не стану бороться с ней всеми доступными средствами.

А ведьмы все-таки владеют магией.

41

Эбигейл

– Эбигейл! Эби! Это Бриджит!

Я не собиралась открывать дверь.

Час назад заходила Берил Варли – принесла несколько экземпляров экстренного выпуска «Сентинел». Мы сели за стол на кухне и просмотрели его. Я поинтересовалась, почему там нет фотографий из той съемки, которую вел Джейк – там, где ясно видно, как Харпер колдует. Варли сказала, что их оставили «про запас».

– Сразу все не вбрасывают, – объяснила она. – Читатель способен усвоить за раз только два – три факта, и сейчас нужными словами были «колдовство», «убийство» и «замять». Плюс поэтапная подача лучше продвигает историю. Она укрепляет доверие.

Она сказала мне, что рассчитывает, что новость распространится по штату в ближайшие сутки, и посоветовала затаиться. Они с Тэдом и футболистами поставят вокруг меня «оцепление», чтобы не допускать посторонних.

Да, я не собиралась открывать дверь, но это же Бриджит, а мне так тошно одной в этом доме. В этом пустом гулком доме. Ни мужа. Ни любовника. Ни сына. Когда она стучит в дверь и окликает меня в третий раз, я открываю.

Вот только она меня предала, потому что с ней Сара.

Я не успеваю захлопнуть дверь: Сара просовывает в нее ногу. По крайней мере, так мне кажется.

– Сара?

Бриджит окликает ее неуверенно, и тут я замечаю, что дверь ничто не удерживает – если не считать поднятую Сарину руку, которая замерла сантиметрах в пятнадцати от двери.

– Ведьма! – бросаю я так ядовито, словно это грязное слово на букву «б». – Как ты посмела!

Сара дергается, словно не может поверить, что я обозвала ее этим словом. Однако дверь не двигается.

Бриджит шумно сглатывает:

– Я не знала, что ты…

– Согласие, – у Сары на губах мрачная усмешка. – Она открыла мне дверь. А если бы не открыла… ну, есть и другие пути.

– Уходи, пока я не вызвала полицию. Тебя посадят, как и твою доченьку.

– Прекрати, Эбигейл, – негромко говорит Сара. – Прекрати все это.

Она чуть выдвигает руку вперед – и дверь открывается шире, отодвигая меня, хоть я навалилась на створку всем весом.

– Уверена, что вламываться в дом колдовством незаконно! – шиплю я.

– Вламываться? Бридж, ты видела, что я что-то ломаю?

Бриджит стоит на ступеньке. О чем она думала, когда привела сюда Сару? И тут она объясняет.

– Вам надо поговорить, Эбигейл. Ты же на самом деле не думаешь, что Харпер убила Дэниела? Я понимаю, что ты… Это невероятно тяжело… Но ты не можешь знать наверняка.

– Не собираюсь. Обсуждать это. На пороге.

Я запыхалась. Трачу столько силы на то, чтобы не впустить Сару, что говорить трудно.

– Отлично. Тогда идем в дом.

Ведьма едва заметно толкает рукой пустоту, и моя дверь распахивается, а я пячусь.

Бриджет потрясенно ахает. Заходя в дом следом за Сарой, она тянется ко мне. Я стряхиваю ее руку и стою на месте.

– Убирайся немедленно, Сара.

– Только после того, как ты поговоришь со мной.

По мановению руки ведьмы дверь захлопывается. Руки у меня невольно покрываются гусиной кожей, а в животе разливается холод. Страх. Как ребенок, впервые увидевший, как их домашний песик скалит зубы и рычит. Понимающий, что то существо, которое он любил и которому доверял, может причинить ему вред.

Экземпляры «Сентинел» лежат на журнальном столике. Сара берет один из них.

– Видишь, что здесь написано? – Она указывает на вторую колонку и зачитывает: «Несколько человек называют Харпер персоной, представляющей интерес для следствия». А здесь? «Законодательство штата предусматривает смертную казнь». Я знаю, Эби, что ты сознаешь, к чему ведут эти ложные обвинения, потому что мы об этом уже говорили. Смертная казнь? Ты угрожаешь жизни моей дочери.

– У тебя хотя бы есть дочь.

При этих словах Бриджит сдается. Милая, добрая Бриджит. Ее тянет ко всем страдающим: побитым собакам и бездомным кошкам. Чем они несчастнее, тем сильнее она за них переживает. Она гладит меня по голове, словно я – раненое животное.

Если мы с Сарой соревнуемся в несчастности, то с умершим сыном я обязательно буду на первом месте. Может, Сара тоже это почувствовала, потому что сразу пошла в атаку.

– Бриджит, я еще не все тебе сказала, – объявляет она. – Я надеялась, что это говорит горе Эби, но ты должны знать, чего она пытается добиться. Для чего понадобились эти обвинения в адрес моей дочери. На прошлой неделе она пришла ко мне и сказала, что, если я не попытаюсь вернуть Дэниела – обгоревший труп умершего несколько дней назад – обратно к жизни, она добьется, чтобы Харпер обвинили в убийстве.

Я чувствую, как обнимавшие меня руки Бриджит разжимаются. Ее душные объятия слабеют. Впервые в жизни мне этого не хочется. Мне нужно, чтобы она была на моей стороне.

– «Жизнь моего сына в обмен на невиновность твоей дочери», – продолжает Сара. – Именно так ты сказала. Бросила мне в лицо мои же слова: «Что-то отдать за то, что получила». Ну, извини, Эбигейл. Я не могу тебе этого дать. И ты прекрасно знаешь, что это не могла быть Харпер.

Я знаю только, что я видела. Видео Джейка. Его показания.

Харпер виновна. Иначе и быть не может, потому что только тогда я получу Дэна обратно. Моего сына, снова живого.

А когда он будет со мной, обвинение в убийстве исчезнет. Харпер будет вне подозрений, а я никогда и словечка не скажу о том, что она сделала. Мы с Дэниелом уедем, подальше отсюда.

Все же так просто! Мне надо, чтобы Сара это поняла.

Я начинаю плакать.

– Ты так уже делала, – шепчу я. – Ты уже один раз вернула Дэниела. Пожалуйста, сделай это опять. Ну, пожалуйста!

Я опускаюсь на пол, словно у меня нет сил стоять. И я почти не притворяюсь. Я выжата, я совершенно не сплю из-за этого кошмара, который никак не желает заканчиваться.

Бриджит приседает на корточки и прижимает меня к себе. Я рыдаю, а ее ладонь снова гладит меня по голове.

– Ты ведь это сделала, Сара, – слышу я ее слова. – Мы все это видели. Он умер, а ты его вернула.

– Я… Нет. Там все было иначе. Он не был мертвым.

– Майкл щупал ему пульс, – говорит Бриджит. Я прижимаюсь к ней, становлюсь очень маленькой, очень несчастной, очень жалкой. – Его не было. И сердце не билось. Несколько минут. Думаю, профессор медицины может определить, умер ли его сын.

– Это была не… – теперь Саре приходится оправдываться, – …не настоящая смерть. Люди так постоянно «умирают»: на операционном столе, упав в замерзшую реку – и их реанимируют. Вот и все.

– У него был перелом черепа, Сара. Кровь лилась изо рта. Из носа. Из глаз.

Я чувствую, как моя подруга содрогается.

– Это были считанные минуты, Бриджит. Вот что важно. Не травма, а минуты, которые прошли после «смерти». Но даже и тогда мне не следовало этого делать. Это запрещено, и не случайно. Не только законом, но моими обрядами тоже. Это… неправильно.

– И все же ты нас в это втянула. Меня, Джулию и Эби.

– Вы пошли на это добровольно. Вы все. Вы сделали это из любви. Только поэтому я и согласилась. Я не считала, что из того, что было сделано из самых добрых и чистых намерений, может выйти что-то плохое.

– Но ты говоришь, что на этот раз слишком поздно…

Тон Бриджит мне не нравится. Он печальный. Смиряющийся.

Я отталкиваю ее руку.

– Это же магия, – сиплю я. – Да, он не пациент, на которого можно прилепить дефибрилляторы и током запустить сердце, но разве смысл магии не в том, чтобы делать то, чего не может наука?

– Например, способствовать карьере твоего мужа? Обеспечить тебе хорошую жизнь? – Сара садится рядом со мной на корточки, приближает ко мне свое лицо – и ей хватает нахальства плакать! – Ах, Эбигейл, если бы я могла сделать для тебя и это, то сделала бы.

– Ты не хочешь попытаться.

– Нет смысла.

– Даже чтобы спасти свою дочь?

– Мне было бы проще спасти ее, сделав то, о чем ты просишь, правда ведь? Как ты и сказала: нет трупа – нет убийства. Но сейчас совсем другой случай, Эби. Это невозможно. Мне так жаль!

И почему-то ее сожаление делает все реальным. У меня кончается запал. Когда я падаю на пол на этот раз, я не притворяюсь.

Слова Сары становятся идеально рассчитанным ударом ножа, и из нанесенной ею раны утекает надежда.

Внутри меня все обрывается. Маска Эбигейл, которая обманывала всех – порой даже саму себя – растворяется в слезах, которым я даю волю. Бриджит укачивает меня, а Сара становится на колени и гладит меня по голове. Они обе видят меня такой, какая я есть. Какой я все это время отказывалась себя считать.

Матерью умершего сына.

Я лежу на полу, еле дыша, и в наступившую тишину Бриджит шепчет глупости, поглаживая меня по спине. Меня поглощает зависть к тем переломанным, сбитым машинами бездомным животным, которых она успокаивала на металлическом столе ветеринара, пока игла не забирала их боль. Если бы она могла так же легко дать спокойствие мне!

Сара права. Она уже один раз вернула мне Дэниела. Она сделала бы это снова, если бы могла.

Но она не может, и мне надо ей верить.

Мне надо смириться.

Я делаю глубокий вдох, от которого у меня в легких что-то стучит, словно это меня возвращают обратно к жизни. Должен быть какой-то выход. Должен быть.

Я вытираю лицо. Тело Бриджит продолжает меня согревать, и я не знаю, сколько времени прошло, когда звонит телефон. Он звенит у Сары в кармане, но она не отвечает, пока он не замолкает.

Спустя секунду он звенит снова. И снова. И, наконец пищит предупреждение о сообщении.

Сара вытаскивает телефон. А потом она вскакивает, словно под ней вспыхнул костер, и бросается прочь.

42

Сара

Я получила сообщение от Харпер. И когда я оказываюсь дома, та мечется по кухне. Она высокая – за последние несколько лет очень вытянулась – но я вдруг замечаю, что она к тому же сильная. Такие крепкие, ровные мышцы, натренированные регулярными пробежками. Она – существо вольное, и в этой комнатке похожа на оказавшееся в клетке дикое животное.

Моя мятежная девочка.

Экземпляр «Сентинел» лежит на столе между нами.

– Мне написала Беатриз, – говорит она. – «Милая Харпер, какой облом с этим смертным приговором» и тэ дэ. Сука. Но она ведь не врет?

Мне еще никогда в жизни не было так страшно. Ни разу с того момента, когда мне в первый раз дали новорожденную Харпер. Но и тогда все было по-другому. Я смотрела на свою новорожденную дочку и знала, что защищу ее от чего угодно. Не случайно в волшебных сказках говорится, что магия и материнская любовь – это непобедимое сочетание.

Вот только мы живем не на страницах книги сказок. Мы живем в Санктуарии. Когда Харпер была маленькая, я подумывала о переезде в один из ведьминских городов: Саммер-Порт в Орегоне, Мердо в Северной Каролине или даже в Новый Орлеан. Однако мне хотелось, чтобы она знала и обычную жизнь тоже – на тот случай, если решит не идти по моим стопам. Когда обнаружилось, что у нее нет дара, это только подтвердило, что я сделала правильный выбор, и все хорошо.

До этого дня.

Я никогда не прощу себе, если с ней случится что-то плохое в этом месте, где мои предки и я сама помогали и исцеляли в течение стольких лет.

– Я ведь говорила тебе не приезжать, – говорю я ей. – Затаиться. Почему ты здесь?

– А тебе не кажется, что в этих обстоятельствах мое отсутствие будет выглядеть подозрительно? Как я буду защищаться?

– Тебе не надо защищаться.

Она хватает газету и зачитывает ту самую строку, которую я только что читала Эбигейл.

– «…называют Харпер персоной, представляющей интерес для следствия»? Конечно, мне надо защищаться, ма!

– Нет. На этом все. Я только что была у Эбигейл, разбиралась со всем этим.

– У Эбигейл «разбиралась»?

Я вижу ее недоумение. Эбигейл была частью жизни моей дочери с самого рождения. Практически тетей, пока Харпер была маленькой. Она знала, что Эбигейл не одобряет ее свиданий с Дэниелом, хотя она со смехом согласилась с моими словами о том, что в глазах Эби ни одна девушка не будет его достойна.

– Это… – я совершенно не знаю, как сказать это внятно. – Эбигейл сошла с ума, Харпер. Ты ведь знаешь, что Дэниел был для нее смыслом жизни. Она хотела, чтобы с помощью магии я…

– Что?

– Сама догадываешься, что. Не заставляй меня говорить.

– Вернула его?

Харпер продолжает смотреть прямо на меня. Я жду, что она вот-вот рассмеется и скажет что-то вроде «магия такого не может». А она не говорит. Вместо этого ее слова заставляют меня снова задуматься о том, что именно она видела в тот вечер шесть лет назад.

– Шутишь, ма? Ты же знаешь, что делают с ведьмой даже за попытку воскрешения! Пожизненное заключение.

Она права.

Наказание за некромантию суровое: пожизненный запрет на любую магическую практику, конфискация всех ведьминских артефактов и большой тюремный срок, вплоть до пожизненного заключения. Законодатели Соединенных Штатов, установившие такое наказание в период Гражданской войны, воображали всяческие непотребства: поднятых солдат, которых отправляют умирать снова и снова в виде неутомимой армии мертвецов, и ужасы рабства, продолжающегося даже после смерти.

В последний раз приговоренной за попытку некромантии стала молодая беременная женщина, муж которой погиб в автокатастрофе. Она потерпела неудачу – и все равно получила двадцать лет. Ее ребенок родился за решеткой и был отнят у нее и передан на усыновление. Это было десять лет назад, но я помню то дело – как и то, что общественность ее совершенно не поддержала. Люди предпочитают, чтобы мы лечили ангины и укрепляли браки. И они хотят, чтобы им не напоминали о том, на что могут быть способны ведьмы.

Но почему про это знает Харпер? Моя лишенная дара девочка, я ведь не знакомила ее с теми суровыми истинами, которым меня научила моя бабушка – тому, как себя должны вести ведьмы в обычном мире. Она никогда не ездила в летний лагерь, чтобы общаться с другими детьми ведьм с иными магическими традициями и усваивать те правила, которым мы все следуем.

Значит, она видела то, что я сделала тем вечером. Разбиралась с тем, что это означает. Не стало ли это еще одной причиной ее равнодушия к моему ремеслу? Не только из-за того, что у нее нет дара, но и потому, что он способен на нечто столь противоестественное?

Может, она не спала всю ночь, боясь, что за ее мамой-некроманткой явится полиция?

Есть ли в ее жизни хоть что-то, не испорченное моей магией и ее отсутствием у нее самой?

Пока все эти мысли кружатся у меня в голове, Харпер замерла передо мной в ожидании ответа. И сейчас на кону стоит не моя свобода, а ее жизнь. Ее надо успокоить.

– Послушай, у этих домыслов два источника: Эбигейл и Джейк Болт. Без них эти нелепые обвинения просто исчезнут.

Я рассказываю ей о том, что только что предприняла. Как мы с Бриджит пришли в Эбигейл. Я не делюсь с ней тем, как больно мне было так поступать с женщиной, чья жизнь настолько тесно переплелась с моей. Но я бы сделала это снова, хоть десять раз, если это убережет мою Харпер.

Я сделала бы и не такое.

– Так что, по-твоему, Эбигейл не станет обвинять меня в убийстве ее сына? Как это мило, – Харпер кривит губы. Остатки ее детской привязанности к тете Эбигейл выжжены белым огнем ее гнева. – А как насчет Джейка? Этот подонок все не мог разобраться, хочет ли он меня или ненавидит. Похоже, он наконец понял. И теперь он науськал на меня своего папочку. И что ты можешь с этим поделать? Я знаю, что шеф к тебе захаживает, так что, надо думать, у тебя есть образцы – волосы или еще что. Ты можешь провести обряд и заставить его закрыть дело.

– Нет, у меня другие планы. Так магия не работает.

В глазах Харпер вспыхивает ярость, и я снова ощущаю печаль – ту, которая никогда не исчезает – из-за того, что мне приходится растолковывать тонкости магии моей дочери, у которой ее никогда не было. Могу только догадываться, какой беспомощной она себя чувствует, как ей страшно и насколько она отчаивается, раз требует чего-то столь аморального.

Каково это – увидеть написанным черным по белому, что тебя обвиняют в преступлении, которое карается смертью?

– Ну, и что это за планы?

Я думаю о шантаже. Проблемка нашего шефа? Ему не захочется, чтобы она всплыла. Это поставит под вопрос его работу. И не только должность, но и спокойствие его семьи и его репутацию в церкви. Это ведь будет для него важнее, чем возможность поддержать фантазии своего спятившего от горя сына?

Я бы никогда не стала так действовать: это нарушает конфиденциальность отношений ведьмы и клиента и, что еще хуже, противоречит всем тем принципам, которые в меня вбивала бабушка. Но все это перестает иметь значение рядом с необходимостью защитить Харпер.

– Не бери в голову, – говорю я ей, – потому что тебя нельзя будет обвинить в соучастии в том, о чем ты вообще не знаешь.

Харпер кивает.

– Как скажешь, ма. Только не… не возвращай Дэниела.

– Я же сказала, что не могу это сделать.

Она вскидывает руку, но замолкаю я только из-за того, как она смотрит на меня. У Харпер очень-очень светлые глаза, так что создается впечатление, будто ты можешь заглянуть прямо в нее. Вот только это не так.

– Если ты о чем-то не говоришь, значит, я не смогу обвинить тебя во лжи. Нет: ты не должна возвращать Дэниела, потому что он заслуживал смерти.

43

Сара

О чем она? Каждое ее слово – это капелька аконита: пяти капель достаточно, чтобы мое сердце сжалось и остановилось.

– Он заслуживал смерти?

– Да. Я тебе не рассказывала, потому что мы с тобой хорошо умеем не разговаривать друг с другом. Мне хотелось разобраться с этим самой. Но Дэн сделал мне больно.

Харпер втягивает в себя воздух – столько, чтобы наполнить легкие до отказа – а потом вскидывает голову.

– Он меня изнасиловал, ма.

Это слово режет меня ножом – так глубоко, как никогда раньше. Это больнее, чем отсутствие у Харпер дара. Это больнее, чем смерть бабушки.

Я ее подвела. Я не справилась с единственным делом, которое было у меня на этой земле. Не уберегла своего ребенка.

И тут мои мысли уходят в прошлое – к тому, о чем мне невыносимо думать. Шесть лет назад я вернула к жизни парнишку, который изнасиловал мою дочь!

К горлу подступает желчь, я опираюсь на стол. Эйра влетает в дом с громким мявом и тычется мне в ноги. Я поднимаю ее и сжимаю до боли крепко, но она не протестует. Мой милый фамильяр, моя вторая душа. В тот вечер у Бриджит ее со мной не было. Она не замешана в том преступлении, которое я совершила. Преступлении против моего ремесла и против уроков моей бабушки. Преступлении против морали. Против закона и против законов природы.

И, как я узнала теперь, преступлении против моего ребенка.

Мне следовало оставить Дэна там, разбившимся у лестницы. Мне следовало игнорировать крики и завывания Эбигейл, мольбы Бриджит, потрясение и неверие Джулии.

– Меня от этого тошнит, – говорит Харпер, хватая газету. – В Санктуарии не знали, какой он на самом деле.

Я отодвигаю стул и сажусь. Сколько моя малышка держала это в себе?

– Я хочу, чтобы все это знали, – говорит она. – Тот парень, которого они оплакивают? Он был чудовищем. Меня опоили. Там был еще кто-то, кто это заснял. Это выложили в интернете. Мне сегодня кто-то прислал ссылку.

Она вытаскивает из кармана свой телефон.

«Номер неизвестен», – написано там, и открыт чат. Там только два сообщения.

«Приятные воспоминания?» – говорится в одном.

А второе – это ссылка, уже по адресу которой понятно, что это за сайт.

– Это видео прокрутили в тот вечер на вечеринке. Спроецировали на стену, чтобы все видели. Какая я шлюха: ведь всем известно, что все ведьмочки такие. Кажется, будто я пьяная, да? Кажется, будто я стараюсь произвести впечатление на того, кто держит камеру – типа, я не против, чтобы и он присоединился? Ну так вот: Дэн подлил мне что-то в стакан, так что я стала вялая и слабая. Не могла управлять телом. В голове туман. Я ничего не могла сделать. Только…

Дочь сует свой телефон мне в руку, идет по ссылке и поворачивает мобильник так, чтобы картинка заняла весь экран.

– Слушай, – говорит она, выкручивая громкость.

Я хочу попросить ее перестать, когда гремит знакомая мелодия.

Харпер звуковое сопровождение не удивляет.

– Понимаешь? – говорит она. – Аудио стерли. Чтобы не было слышно, как я говорю «нет».

Я не могу это развидеть. С моей бесценной девочкой обошлись так, словно она вообще ничего не стоит. Ее губы шевелятся, бормочут, пытаются сложиться в слова, которых никто не слушает. Я сую телефон ей в руку, чтобы не швырнуть им об стену.

– Когда? – выдавливаю я.

– Недели четыре назад. Я порвала с Дэном в том месяце. Какое-то время все было не слишком радужно. Я сделала это тихо, и знали только его дружки. Они его поддразнивали, но он довольно быстро нашел другую: ты ведь знаешь, что почитательниц у него всегда было много. А в тот вечер – это было на какой-то футбольной вечеринке – он сказал, что стал встречаться с… с другой, чтобы я ревновала. Она ему не нужна. Не дам ли я ему еще один шанс? Мне было не интересно, с кем он спит. Я так и сказала – и что между нами все кончено. Тут он извинился, что был такой болван и сказал, что мы останемся друзьями. Он принес пару бокалов, чтобы выпить за то, что мы расстались как взрослые. А в одном был наркотик. Я как выпила, так сразу поняла, что что-то не так. Он притиснул меня к стене и начал лапать. Я слышала, как ребята подходили и говорили: «О, значит насчет вашего разрыва врут?» А он им отвечал: «Ага, еще как!» А я не могла даже сказать, что нет, что он врет. Он провел меня по комнате. Дружки хлопали его по плечу, а он говорил, что я извинилась за то, что была глупой сучкой, и обещала это компенсировать. Я пыталась вырваться, спотыкалась, падала на лестнице, а он сделал вид, что я пьяная. Он чуть ли не отнес меня наверх и бросил на кровать. А потом стащил с меня джинсы и сделал это. Это было не так уж быстро.

Я слушаю Харпер, и меня тошнит, но спазмы сухие. Я постилась перед ворожбой, так что вырвать мне нечем. Горло дерет от кислоты. Я хочу взмолиться, чтобы она замолчала. Сказать, что я больше не могу это слушать.

Но я хочу, чтобы она продолжала, чтобы знать все, узнать самое страшное: потому что это моя магия спасла мальчишку, который такое с ней сотворил, и мне необходимо знать, насколько глубоко я ее ранила.

Мне надо вернуть свое бесстрашие, вырвать из себя последние угрызения совести из-за того, что мне, возможно, придется сделать, чтобы ее спасти.

– Когда он кончил, то оставил меня там, а сам спустился вниз. Я слышала, как товарищи по команде поздравляли его. Говорили, что он меня укротил. Показал, кто тут главный. Заставил меня умолять. Я не знала, что делать, и пропустила школу в понедельник и вторник, а потом мне позвонили из учебной части и предупредили насчет прогулов. В среду я пошла, а в перерыв он нашел меня в буфете. Начал громко говорить при всех. Сказал, что я умоляла его позвать других парней – и что, если я и правда такого хочу, он со мной встречаться не может. Он понимает, что это мое ведьминское наследие и что я ничего не могу с этим поделать, и что он надеется, что когда-нибудь я смогу найти парня – или парней – которых это устроит. Там присутствовало полшколы, и ручаюсь, что к концу дня вторая половина об этом уже тоже знала. Мне надо было сказать прямо там, в буфете, что он врет и что он меня изнасиловал, но я растерялась. Помню, что спросила, как он, блин, смеет так говорить – и ушла. Меня трясло. В следующие выходные я старалась с ним не столкнуться и думала, что мне делать. А через неделю был вечер в вилле «Вояж». Я знала, что он там будет, и решила заставить его объясниться. Но там у кого-то оказалось видео того, что он со мной сделал – и его спроецировали на стену, ма!

У Харпер дрожит голос. Ярость помогала ей говорить – но она наконец перегорела, и осталась только боль.

– И об этой… херне насчет «доказательств»? – она подтаскивает к себе экстренный выпуск «Сентинел» и яростно комкает. – Это Джейк Болт наводит свой телефон на меня в тот момент, когда я вполне объяснимо вышла из себя из-за того, что мой парень меня изнасиловал, а кто-то это заснял, а потом показал на вечеринке!

И впервые самообладание покидает ее. Голова опускается. Она смотрит на свои руки, которые двигаются механически, разрывая и сминая газетный лист. Сможет ли она когда-нибудь простить меня за то, что я позволила этому случиться? Что я даже не догадывалась об этом?

Что я сотворила чудо для мальчишки, который потом такое сделал?

Для парня, в убийстве которого ее теперь обвиняют…

И пока я думаю о последствиях, я ее утешаю. Обнимаю, притягиваю к себе, прячу ее лицо у себя на груди, чтобы успокоить – но еще затем, чтобы заставить ее замолчать. Я поспешно осматриваю кухню, проверяю открытые окна. Смотрю, не услышал ли слова Харпер кто-то, кто мог бы броситься в газету ради еще одного экстренного выпуска.

Потому что я очень ясно вижу заголовок: «ОБВИНЯЕМАЯ В УБИЙСТВЕ ВЕДЬМА ИМЕЕТ МОТИВ – «ИЗНАСИЛОВАНИЕ»».

44

Мэгги

Я позвонила Реми. Обязана была.

Зачитывая по телефону статью, я ждала, что он начнет орать на меня, но все оказалось еще хуже. Он молчал. А потом сел в машину и поехал в Санктуарий, чтобы орать лично. Сейчас вечер, и мы у меня на съемной квартире, а не в отделении полиции – по вполне понятным причинам.

– Мы договаривались, что ты. Это. Прикроешь, – орет Реми. – Знаешь, где я был, когда ты позвонила? Мы с Адамом были на балетном спектакле нашей дочери. Обычно я готов на все, лишь бы не смотреть на труппу шестилеток в костюмах диснеевских принцесс, упавших в бочку с сахарной ватой. На все. Разбить свою машину. Попасть под нож мстительного бандита. Но сегодня я узнал нечто новое. Потому что предпочел бы сейчас быть там и смотреть на идиотскую Фею Сладких Орешков, а не здесь, вот в этом дерьме.

– Следователь по магическим вопросам уже в самолете, – говорю я тем спокойным голосом, который выработала специально для истерик Реми. – И мы собираем все остальное – экспертизы и все такое, чтобы, как только эксперт подтвердит, что магии не было, сосредоточиться на определении реальной причины. Просто все должно быть неопровержимо, сэр. Уитмены имеют право на честный ответ – и он к тому же должен быть убедительным. Эбигейл Уитмен зациклилась на колдовстве. Она не успокоится, пока все не будет изложено так ясно, что спорить не получится.

– Мэгги, ты ехала сюда с условием, что это будет элементарное дело. Теоретически тут могло быть убийство и поджог, и потому полиция штата обязана показать, что работает, но, конечно же, это было просто дело о парне, с которым на вечеринке произошел несчастный случай. Галочка поставлена. Назад в штаб. Вместо этого ты тут уже вторую неделю, а рутинное расследование разрослось до долбаной первой полосы! Не хватает только телевизионщиков.

Реми театрально стонет и плюхается в кресло, ероша приглаженные волосы. Я его в таком состоянии вижу впервые – и мне не по себе.

Но – эй, это же мое расследование! И я не нарушу слово, которое дала, стоя у могилы Дженни Даунс тем холодным солнечным днем прошлой весной: я не допущу, чтобы еще одна девушка пострадала из-за моей халатности.

– Я этим занимаюсь, сэр, – говорю я ему, – как положено: веду расследование до тех пор, пока мы не выясним правды. Так мы и договаривались.

– Губернатор на нас насядет, Мэгз. Ты рискуешь своим местом. И знаешь что? Моим тоже. Назови мне хотя бы одну убедительную причину, по которой я не стану предотвращать катастрофу, перебросив дело федералам прямо сейчас. Да та жопа, которая сейчас возглавляет отделение Нью-Хейвен от радости кипятком будет писать. Спать не сможет от предвкушения казни ведьмы.

– Вот именно поэтому! – ору я, не успев прикусить язык. – Господи, Реми! Ты же знаешь закон, как он предвзято относится к ведьмам: презумпция использования колдовства, более строгие наказания и прочие радости.

– С каких это пор тебя заботят ведьмы, Мэгги?

– С каких это пор ты перестал бороться за справедливость, Реми?

– Иди в жопу, агент Найт.

Но это он говорит уже как тот Реми, которого я знаю. Тот Реми, который мог бы пойти на юрфак или на Уолл-стрит и получать в десять раз больше, чем в полиции штата. Только он страстный борец за справедливость – и к тому же как темнокожий и гей он знает, каково это, когда власть за тебя не заступается, и именно потому пошел в полицию.

– Послушай, – говорю я ему, – этот городок – настоящий котел дерьма, который варился уже много лет. Тут куча связанных между собой семеек, не только Уитмены и Фенны, но и другие. У Сары Фенн ковен, и мать погибшего в него входила. А еще на вечеринке в тот день показали секс-видео. Сплетни и подростковая вражда. Полный набор.

– Секс? Сплетни? Мне казалось, это дело об убийстве с применением колдовства, а не гребаный сериал про старшеклассников «Свит Вэлли».

– Я почти уверена, что в «Свит Вэлли» секс-видео не было, сэр.

Реми фыркает:

– Я не все серии смотрел. Но эта запись? Ты про нее не говорила.

– Я не была уверена, что она имеет отношение к делу. Пока сама запись не обнаружилась – только скриншот, на котором видны погибший и обвиняемая. Когда его запостили, то там обвиняли Харпер Фенн, дочь ведьмы, в том, что она шлюха «и еще похуже».

– «Похуже»? И какая она, эта ведьмочка? Что она говорит о том вечере?

– Я еще официально с ней не беседовала, сэр. У нас был короткий разговор, когда ее выписывали из больницы.

– Эй, слышишь стук, Мэгз? – Реми постучал пальцем по лбу. – Это звук твоего горшочка, который ни черта не варит. Почему ты с ней не беседовала?

– Поверь, я пыталась. Она проводила время вне Санктуария – что вполне понятно.

– Готовила побег? – рявкает Реми.

– Не думаю. Мать дала понять, что это ее нормальное поведение. Но – да, ее найти не получалось. И мне надо сделать еще много чего. Потому что на данный момент все это так называемое дело об убийстве в реальности остается на уровне «он сказал – она сказала». Единственное, что указывает на ее вину, это показания лучшего друга погибшего, от которого также пришло видео, на котором она якобы применяет магию…

– И там еще сын шефа, так? Ага. Это он сделал то заявление. Она все отрицает. Бесполезно. А беседа с ней создаст предположение о виновности, поощрять которое в создавшейся атмосфере было бы неправильно.

– Совершенно верно. Я решила, что лучше дождаться оценки эксперта по магии. Если мне скажут, что в том доме магии не было, а она махала руками просто в ярости из-за того, что кто-то показал ту запись, то разговор перейдет в другое русло.

– Ясно. Так что вези эксперта в тот дом, как только прутья ее гребаной метлы коснутся земли Коннектикута. А потом, как только поймешь, с чем именно имеешь дело, говори с той девицей. Когда мы будем знать, что магии не было, разговор станет чистой формальностью: «В каком настроении был погибший? Он очень огорчился, когда вы расстались?» и так далее. Если тебе надо, чтобы мамаша с минимальным шумом согласилась закрыть дело как смерть от несчастного случая, то достаточно намекнуть, что альтернативной версией будет самоубийство – и это ей мозги прочистит.

Вот дерьмо. Хорошо, что я по делу Даунс убедилась: у лейтенанта Реми Ламара есть сердце – иначе можно было бы подумать, что под этим шикарным пиджаком только дорогая рубашка и грудная клетка с крошечным кусочком льда.

– Я прошу мне доверять, сэр, – говорю я. – Я смогу рассказать этим людям правду насчет их детей. Мы ведь ради этого и работаем, верно?

Мой босс открывает рот – и тут же его закрывает. И у меня сердце готово выпрыгнуть из груди, потому что до этого мгновения, когда Реми еще может меня отстранить от расследования, я не осознавала, насколько меня в него затянуло. Я практически не дышу, пока он не начинает говорить.

– Ну да, продолжай добиваться истины и справедливости, Мэгз. Лично я здесь только для того, чтобы оплачивать счета моего мужа за костюмы от «Брукса» и покупать сыну экологические подгузники. Я буду просматривать СМИ – и жду отчета, как только твой эксперт проведет свою фигню.

Он шевелит пальцами мистически – чем заслужил бы выговор с занесением, если бы его увидели. А потом, взмахнув полами плаща, исчезает за дверью.

И мне можно работать дальше.

45

Мэгги

Новый день. Новое начало. И, надо надеяться, начало конца нашего расследования. Машина Честера с магом останавливается у виллы «Вояж». Он встречал нашего эксперта в аэропорту.

Если на фотографии Роуэн поражает, то при встрече действует, как удар метеорита. Судя по широко открытым глазам Честера, он оказался в эпицентре его падения на обычных людей. Мне еще никогда не приходилось оказываться в такой близости от колдовского высокого напряжения. Интересно: Сара Фенн свое приглушает, или она просто не настолько сильна?

Когда мы обмениваемся рукопожатием, рука Роуэн оказывается необычно твердой – и я опускаю глаза. Каждый палец у нее обернут спиралью. Большая часть из них металлические, но одна похожа на кость или рог… И я опознаю в ней внутренний завиток раковины. От одного взгляда на них у меня по спине бегут мурашки.

Я описываю детали выгоревшего остова дома, и зоркие глаза ведьмы все впитывают.

– Предполагается, что здесь произошло преступление, – сообщаю я. – Нам надо узнать, применялась ли магия и нет ли здесь какого-то эмоционального отпечатка, который указал бы на намерение или мотив.

– Понятно. Перед тем как начинать, мне надо провести ритуал подготовки. Естественно, при оценке я буду применять признанные Собором магические практики, но готовиться я предпочитаю в соответствии с традициями моего племени. Так что, было бы неплохо, если бы вы подождали в машине, – это не просьба, – и развернули ее задом к дому. Мое искусство не предназначено для посторонних глаз.

Ведьма снимает с плеча ремень дорожкой сумки и опускается на колени, чтобы ее распаковать.

– Я нашел Роуэн жилье вне города, – говорит Честер, – чтобы исключить предвзятость – статьи Варли о нашем деле, или то, что Варли увидит Роуэн.

– Молодец, Бэтмэн.

Однако во взгляде моего сержанта заметно какое-то беспокойство.

– Что тебя гложет, Честер? Магия? Или то, что в этом деле фигурирует семьи, с которыми ты всю жизнь был знаком?

– Наверное, и то, и другое, – признается он. – Мне казалось, я знаю, что такое магия: всякие мелочи. Моя бабушка постоянно ходит к Саре Фенн и в восторге от нее. И мне казалось, что я знаю этих людей. Дэн Уитмен был вроде как местная звезда, а его папа – реально важная персона. Но это дело все меняет.

– Понимаю, – говорю я ему, – но такая уж у нас работа. Мы видим то, что нас сбивает и путает, но мы должны разбить это на части, которые будут звучать убедительно и в чем присяжные увидят истину.

Кивок Честера чуть не превращается в удар головой, потому что в окно стучат.

Роуэн готова.

У нее в руках две палки, соединенные железным кольцом. Половина оплетена кожаным шнурком, образуя ручку. Мы подлезаем под ограждающей лентой, и, когда входим в дом, у Роуэн в руке дергается неоплетенная рогатина. Наши ноги загребают толстый слой пепла и хрустят по углям.

А потом наш следователь стонет – громко и болезненно.

– Роуэн?

Честер подскакивает к ведьме и поддерживает ее под локоть. Она хрипло дышит и на мгновение обвисает на моем сержанте.

– Как вы? – спрашиваю я.

– Это… – Роуэн вытирает лоб. – Это… очень сильно.

– Вы хотите продолжить?

Полные губы кривятся.

– «Хотите» – это не то слово, которое тут уместно.

Честер – словно нервозная мамочка, которая впервые привела ребенка в детский городок – не сводит глаз с Роуэн. Ведьма тяжело дышит.

У меня дурное предчувствие. Потому что, хоть я и не специалист, но догадываюсь, что на нормальные, магически не долбанутые места, Роуэн так не реагирует.

– Вы можете сказать нам, что испытываете, – спрашиваю я, – или предпочтете тишину?

– Я… Это… Сейчас я ощущаю присутствие всех этих ребят. Подростковые эмоции такие сильные и путаные! Но есть и еще что-то.

– Магия?

– Гнев. И страх.

Страх. Страх ребят, увидевших, как друг умирает в разгар вечеринки в доме, который загорелся? Может, страх Дэна в момент падения – или когда он понял, что кто-то из присутствующих замыслил против него недоброе? Возможно, страх того, кто пришел его убивать – боящегося самого себя и разоблачения.

Когда мы входим в вестибюль, деревянные палки Роуэн начинают вибрировать. Это так похоже на камертон, что я ожидаю услышать зловещую ноту. Тишина почему-то пугает даже сильнее.

Тут действуют силы, которые я не способна увидеть, услышать или ощутить. Это как жмурки, в которые я в детстве отказывалась играть. Меня всегда начинало тошнить при мысли, что я буду ковылять вслепую, протягивая руки к людям, которые оказались бы в пределах достижимости – если бы я только знала, где именно. Или – почему-то это было даже страшнее – находились бы где-то совсем далеко.

Честер поднимает руку, и я смотрю в ту сторону. Он указывает на пепел, покрывающий пол. Он начинает кружиться, словно собираясь в небольшой смерч. Взгляд Роуэн устремлен вперед. Ведьма этого не заметила.

Что более рискованно? Помешать ей – или не сделать этого?

Роуэн идет вперед. Полшага, и еще половина. И опять – пока мы не стоим именно на том месте, куда, как я знаю по фотографиям (но о чем не говорила Роуэн), упал Дэниел.

– Да, – сказано очень тихо, – определенно да.

– Что – да? – шепчу я.

Взметающаяся вверх пыль дает мне ответ. Магия. Она пытается принять какую-то определенную форму, но снова рассыпается. Я смотрю – и во мне поднимается нечто вроде отвращения. Кажется, будто невидимая рука пишет в воздухе все злобные и обидные слова, которые мне в лицо когда-либо бросали.

– О! – изумленно выдыхает Роуэн.

Она смотрит на двигающуюся пыль так, словно никогда ничего подобного не видела – и я улавливаю момент, когда на ее лице изумление сменяется ужасом. Одним стремительным движением она убирает свои палки и вскидывает руки, двигая ими с натренированной плавностью.

А потом ведьма прекращает жестикулировать и произносит звук, который явно является приказом.

Я ожидаю, что пыль послушается. Повиснет в воздухе какой-то значимой формой. Этого не происходит.

Она взрывается. Я падаю на колени, кашляющая и ослепленная, закрывая глаза ладонями. У меня трещат барабанные перепонки – от давления, а не от звука.

Роуэн падает на пол.

46

Сара

Журналисты принимаются за работу рано. Первый стук мне в дверь раздается в восемь утра.

– Сара Фенн? Я Анна Дао из ВКОН-ТВ. Извините, что так рано, но, думаю, у вас сегодня будет сложный день после той статьи в «Сентинел». Можно войти?

Она застала меня врасплох. Я уставилась на нее: налаченные волосы, макияж для камеры. Если я ее прогоню, она будет стоять у меня на газоне и повторять всю ту ложь, которую про нас уже напечатали?

– Мисс Фенн? – сочувствующе воркует журналистка.

Но я вижу, что в глубине ее глаз шевелится нечто, совершенно не похожее на мягкое участие.

И тут я слышу у себя за спиной шаги Харпер на лестнице, и Дао буквально подскакивает на месте, чтобы заглянуть мне через плечо.

– Мисс Фенн? Я как раз разговаривала с вашей мамой. Подходите, присоединяйтесь.

Я подтягиваю дверь к себе, чтобы закрыть журналистке обзор, но уже слишком поздно. Харпер стоит у меня за спиной.

Дао оборачивается и отчаянно машет в сторону улицы: на той стороне стоит фургон с логотипом телеканала.

– Бретт! – орет она, и мужчина в джинсах, прислонившийся к машине, бросает зажженную сигарету и распахивает дверь фургона.

Он ныряет туда и возвращается с громадной камерой, которую водружает себе на плечо, второй рукой уже возясь с десятками кнопок.

– Харпер, – говорит Дао, снова обращая к нам свое сочувствующее лицо, – как вы относитесь к тем шокирующим обвинениям, которые против вас выдвинули?

Оператор бегом пересекает улицу.

Моя дочь стоит с таким видом, словно собирается что-то сказать. Однако сейчас любые слова будут неразумными. Я захлопываю дверь, а потом закрываю ее на задвижку и цепочку.

Дао окликает нас с той стороны.

– Мисс Фенн? Харпер! Нам бы очень хотелось услышать вашу версию событий.

– Прошу уйти с моего участка! – говорю я как можно громче.

– Мы будем напротив, если вы передумаете.

Что-то скребется под дверью, и спустя мгновение под нее просовывают две визитки. Я смотрю на них, не поднимая, и понимаю, что это только начало. Харпер нагибается за одной – и показывает мне.

– А она прям рвется внутрь.

Рядом с номером телефона журналистка нацарапала: «Позвоните!»

Как мне обезопасить наш дом и защитить нашу личную жизнь?

Харпер тянется к замку. Мне кажется, что у нее мысль та же, что и у меня, но оказывается, что она пытается ее открыть. Только тут я замечаю, что на ней костюм для бега. Леггинсы и футболка с длинным рукавом, чтобы защитить кожу от солнца. Я шлепаю рукой, не давая двери открыться.

– Ты смеешься? Они же от тебя не отстанут.

– Ма, я пока еще не под арестом.

И она права. Моя вольная пташка! Нельзя, чтобы ее посадили в клетку. Ни здесь, ни в тюремную камеру.

Ведь это она была жертвой – жертвой Дэна Уитмена.

Мою дочь изнасиловали. Мою дочь лживо обвинили в убийстве. Эти ужасные мысли не позволили мне заснуть сегодня.

Чтобы обезопасить Харпер, мне нужно получить от Эбигейл заявление, что она не считает Харпер виновной в смерти Дэна – и мне нужно, чтобы она заставила Джейка Болта снять свое обвинение. Она сказала мне, что заплатить за это я должна возвращением ее сына. Это невозможно. Тело Дэна обгоревшее и холодное.

А теперь еще и это! Эбигейл не станет помогать, если я скажу ей, что ее сын сделал с моей дочерью. Это сожжет между нами последние мосты. Значит, чтобы уберечь Харпер, я должна смириться с тем, что она никогда не получит отомщения за то, что с ней сделал Дэн.

И это больно.

Есть и другие варианты. Я еще больше уверяюсь в том, что случившееся во время моей ворожбы – тот взрыв чаши – это ответ на вопрос о том, как умер Дэн. Что его убила сама магия. Смерть вернула себе парнишку, которого я шесть лет назад у нее утащила.

Так что я могу признаться. Сказать во всеуслышание, что я тем вечером вернула Дэна – и что на той вечеринке магия забрала его обратно.

Вот только сердце у меня обрывается при мысли о наказании за некромантию: тюремное заключение и конфискация дара. Моя магия – это моя жизнь, по важности она уступает только моей дочери. И для Харпер это тоже стало бы ударом. Она достаточно взрослая, чтобы вести самостоятельную жизнь и не попасть в детский дом, но она останется одна – и будет опозорена тем, что ее мать оказалась виновной в преступлении против самой природы жизни.

Я сделаю это, если это окажется единственным способом спасти Харпер. Но пока у меня есть и другие варианты.

Единственный способ, который не сделает все только хуже, связан с Эбигейл. Вчера мне показалось, что она наконец приняла то, что Дэн умер, и готова отказаться от своих обвинений. Она должна это сделать. Смогу ли я позвать ее сюда, чтобы она поговорила с этой журналисткой?

Харпер снова дергает дверь.

– Мам, алло! Ты что, решила запереть меня в доме на весь день?

Я бы так и сделала, если бы могла. Я бы не выпустила ее, не спускала бы с нее глаз, пока все не уладится. Но это невозможно.

Если мы будем вести нашу обычную жизнь, это покажет всем, что нам нечего скрывать. А если камеры покажут, какая Харпер юная, что она просто подросток…

– Все будут смотреть, – предупреждаю я ее. – Этот телеканал – только начало. Могут приехать фоторепортеры. Они делают сотни снимков, а потом используют всего один, на котором ты окажешься злой, опасной или ухмыляющейся. Не позволь им получить такой снимок. Не разговаривай с ними. Понятно? И если ты в какой-то момент почувствуешь опасность, беги домой – или найди какое-нибудь безопасное место и звони мне, да?

Харпер кивает. Я треплю ее за подбородок. Я такого уже много лет не делала.

– Вот и умница. Я пойду к Эбигейл, нужно покончить с этим. Она может сделать так, чтобы все это прекратилось, может заставить Джейка опомниться. Весь этот ужас, что навис над тобой, исчезнет, моя хорошая.

Я пытаюсь показать дочери свою любовь и заботу, смотрю ей в глаза. Но, как всегда бывает с Харпер, я не уверена, что могу увидеть больше, чем она сама покажет.

– И ты расскажешь ей то, о чем я тебе говорила? – спрашивает она. – Что со мной сделал Дэн. После всей этой болтовни насчет «безупречного Дэниела», пусть узнает, каким на самом деле был ее сын.

Мне становится тошно.

– Сейчас это неразумно, – говорю я. – Это ее расстроит. Нам нужно ее содействие – по крайней мере, пока все не закончится.

– Значит, я была жертвой, но мы будем молчать и умолять Эбигейл, чтобы она – «пожалуйста-пожалуйста» – сказала добрым копам, что я этого не делала? Ты об этом говоришь?

– Милая, прошу: ну ты же понимаешь почему!

Харпер кривится.

– И я что – должна быть благодарна, если меня перестанут обвинять в том, чего я не делала? Так благодарна, что буду просто молчать?

Что я могу сказать? Что нельзя воздать по заслугам парню, который умер? Что Эбигейл достаточно страдает из-за того, что лишилась сына, а если его назовут насильником, это ее убьет?

– Сейчас, – говорю я, – на первом месте твоя безопасность. Эбигейл на пределе. На грани срыва. Непредсказуема. Если она решит, что ты обвиняешь Дэна, то возненавидит тебя еще больше.

– Сейчас она обвиняет меня, а ты не можешь ее ненавидеть?

Ее обвинение – как пощечина.

Я готова сражаться за Харпер. Я буду это делать, если понадобится. Я сделаю все, лишь бы ее спасти.

Однако у нее нет дара, и она не понимает, что ведьма не имеет права бить первой. Она почти не имеет права даже отвечать на удар. Бабушка твердила мне, что терпимость по отношению к нам – лишь шаткий мостик над глубокой пропастью страха и подозрительности. Нам надо следить за каждым своим шагом, чтобы не наступить на подгнившую дощечку. Я буду действовать по-своему.

– Дело не… – начинаю я, но Харпер уже дергает дверь.

Я не хочу радовать телевизионщиков сценой, в которой я волоку ее назад или кричу ей вслед. Так что я просто оцепенело смотрю, как она сбегает по ступенькам.

На той стороне улицы оператор спешит взять свою камеру, но не успевает: взмахнув конским хвостом, Харпер сворачивает за угол и исчезает.

47

Эбигейл

– Так будет правильно, – говорит Бриджит.

Она шарит по шкафчикам – настолько грязным и захламленным, что мне непонятно, как там вообще можно что-то найти. У нее полно ярких коробок хлопьев с жутким количеством сахара. Она хватает сразу несколько и сваливает в центре стола.

Я всю прошлую ночь провела здесь. После той ужасной сцены с Сарой мне невыносимо было оставаться одной, так что я позволила Бриджит схватить меня в охапку и увезти к себе домой. Я думала, мне там будет легче, но пребывание в доме, где все кричит о том, что тут живет настоящая семья, только разбередило рану от моей потери.

Дверца холодильника покрыта бумажками и записками с эмблемой нашей средней школы. На одном из карнизов пристроен вымпел «Спартанцев». Подоконник заставлен фотографиями, и почему-то мой взгляд безошибочно находит ту, на которой сняты мы вчетвером – ведьма со своей стаей, как мы, бывало, шутили – с нашими детьми на берегу. Я отвожу взгляд.

– Иззи? Из! Завтрак! – орет Бриджит в сторону лестницы.

– Не надо кричать, золото мое.

Это Черил – в деловом костюме с шикарной сумкой от Гуччи, набитой папками. Как она выносит этот дом, полный кошек и беспорядка? Что она вообще нашла в Бриджит? Я не в первый раз задумываюсь, не приложила ли Сара к этому руку. Приворотные зелья – это область колдовства, где полно правил и законов. Применять их дозволено только с обоюдного согласия тех, кто уже состоит отношениях. Мужьям и женам, которые потеряли огонек, но хотят остаться вместе. Однако магией нельзя пользоваться, чтобы добиться чьей-то привязанности или убрать ее.

Не похоже, чтобы Черил нуждалась в поощрении: она хлопает Бриджит по попе и целует в щеку. А потом, уходя, треплет меня по плечу и говорит, что я могу гостить у них, сколько пожелаю. А потом, стряхивая кошачью шерсть с рукава, она скрывается за дверью.

– Иззи!

Раздосадованные вопли Бриджит обрывает появление ее дочери. При виде меня девица отшатывается за дверь кухни. Меня это не должно было бы задевать – и все-таки задевает. Это происходило уже множество раз. На каждого человека, переходящего через улицу, чтобы обнять меня и выразить соболезнования, находится тот, кто отводит глаза, чтобы не встретиться со мной взглядом или задерживается, чтобы наши пути не пересеклись.

Я знаю, что это стеснительность или нежелание ранить меня неудачными словами. Но почему кому-то кажется, что неловкое слово может причинить мне боль после той муки, которую принесла потеря Дэниела? Я хочу, чтобы люди о нем говорили. Превозносили его талант, привлекательную внешность, доброту. Не переставали говорить о нем, словно он просто сидит на втором этаже, или ушел на тренировку – и скоро вернется.

Бриджит успевает поймать Изабель, не дав улизнуть обратно к себе.

– Все нормально, – слышу я ее тихие слова. – Заходи и поболтай. Ей одиноко.

Она меня жалеет. Меня жалеет Бриджит! И я понимаю, что с позиции лидера нашей дружеской компании я скатилась на самый низ.

– Просто действуй, юная леди.

И Бриджит практически заталкивает дочь на кухню.

Побежденная Изабель заползает внутрь, заправляя за ухо прядь вьющихся волос. Трудно поверить, что она всего на год младше Дэниела. Ходили слухи о том, что Беатриз ее шпыняет, и на несколько месяцев между Джулией и Бриджит возникла напряженность, но, видимо, со временем все уладилось. Я всегда гордилась тем, что у меня сын: мальчики намного прямее и честнее. Девочки бывают изворотливыми стервами.

– Доброе утро, Эбигейл, сочувствую вашей потере, – механически бормочет Изабель, словно кто-то нажал на кнопку у нее на спине.

Бриджит ласково усаживает ее за стол и наливает большой стакан апельсинового сока. Дэн такой никогда не пил: там сплошной сахар.

– Поешь что-нибудь, моя хорошая, – уговаривает Бриджит. Выбрав хлопья, она насыпает в миску явно вдвое больше рекомендуемой порции. Из-за шоколадной обсыпки налитое молоко буреет. – Иззи наконец-то начала восстанавливаться после мононуклеоза. Правда, милая?

Девочка вяло отправляет хлопья в рот, и на несколько минут единственными звуками на кухне становится ее влажное чавканье и шебуршание кошек на полу. Я испытываю облегчение, когда она снова уходит наверх, и Бриджит предлагает нам посидеть на веранде. Приятно будет уйти от вонючей кошачьей еды и лотков.

Вот только стоит нам выйти из дома, как я замираю. Сердце у меня начинает колотиться вдвое быстрее обычного, и я вцепляюсь в дверную раму.

– Эби? Все нормально?

Задавая этот глупый вопрос, Бриджит наклоняется ко мне. Конечно, все не нормально. И тут ее осеняет.

– О, Боже, о чем я… Эби, у тебя паническая атака? Давай вернемся.

Это скорее похоже на инфаркт. Голос Бриджит едва слышен за оглушительным грохотом моего сердца.

Но это и не инфаркт. Мои почти позабытые знания о психоанализе подсказывают, что это такое. Это адреналин: реакция на опасность, «сражайся или беги». Только опасность угрожает не мне, а моему мальчику, а я бессильна ему помочь, потому что уже слишком поздно.

Именно здесь Дэниел умер в первый раз.

И именно здесь я сидела всего несколько недель назад, в те последние секунды, когда я была счастлива, пока мы ужинали и пили вино – а наши дети пытались спастись из горящего здания. Только мой сын уже был мертв.

Бриджит пытается уговорить меня уйти в дом. А я вместо этого отцепляюсь от дверной рамы и выхожу на улицу. Садовые кресла и стол по-прежнему на тех же местах. Только теперь они расставлены на настиле.

Я смотрю вверх – туда, откуда он упал – и вижу коровье лицо Изабель, которая смотрит на меня из окна, не понимая, из-за чего так суетится ее мама. Бриджит нетерпеливо ей машет, и она отходит от окна и задергивает занавески.

– Эби? Если не хочешь заходить в дом, то пройди и сядь.

Я позволяю Бриджит отвести меня к креслу. У меня кружится голова, словно я одновременно оказалась в двух местах – или в двух временах. Тогда и сейчас.

Если самое страшное в жизни – это потерять ребенка, то чем же я заслужила то, что потеряла своего дважды?

– Ты помнишь тот вечер? – спрашиваю я у нее. – Помнишь, что случилось?

48

Эбигейл

Дэниел упал без единого звука.

Детишки возились, играли. Им уже пора было в постель, и мы наивно думали, что они все спят. Старшие братья Беатриз остались дома: они перешли в последний класс и считали наше племя двенадцатилеток «малышами». Так что наверху были только Дэниел и девочки, а мы, мамы, сидели внизу. Майкл и Пьер тоже были здесь, а вот Альберто уехал в город.

Дэн упал на землю прямо здесь. В считанных шагах от нас.

И я ничего не могу с собой поделать: я нагибаюсь и касаюсь этого места. Я прижимаю ладонь к гладкому настилу, представляя себе, что крошечная капелька крови моего сына просочилась сквозь прежнюю отмостку и впиталась в землю. Что она по-прежнему здесь, в почве, теплая. Живая.

Мои воспоминания о том, что было дальше – это каша, хотя позже мы поняли, что все заняло не больше двадцати минут с начала до конца… С конца до начала. С того мгновения, когда мой мальчик лежал мертвым у моих ног, до того момента, когда мы занесли его в дом и положили на диван, с вновь бьющимся сердцем и поднимающейся и опускающейся грудью.

Майкл подбежал к нему первым. Я никогда не любила мужа так сильно, как в тот момент, когда он опустился на колени рядом с неподвижным телом нашего сына.

Окно было всего лишь на втором этаже! Дети падают с такой высоты и просто ломают руку или лодыжку – или даже вообще остаются невредимы. Но по тому, как именно упал Дэн, мы все поняли, что все плохо. Он падал головой вниз. Отмостка под ним стала темной, кровь текла из носа тонким красным ручейком.

Майкл сделал, что мог, но глаза нашего сына не открылись, и он не говорил. Даже тело его никак не реагировало – кажется, именно тогда я наконец завопила.

– Нет, – говорит Бриджит. Она устроилась рядом со мной и держит меня за руку. – Нет, ты кричала с того мгновения, как он упал. Похоже было на раненное животное. Только у Пьера хватало сил тебя удерживать.

И тут я вспоминаю: Пьер обхватил меня так крепко, что я не могла двигаться, не могла броситься к моему изломанному мальчику.

– Майкл просил тебя не пускать, – говорит Бриджит. – Он сказал, что при травме головы малейшее неправильное перемещение пациента может привести к смерти.

Я помню, как Майкл четко говорит, что нужно делать: нажать на кончики пальцев. Ущипнуть за ключицу. Прикоснуться под бровью.

По его лицу мы все понимали, что он не получает нужного отклика.

– И тогда ты повернулась к Саре, – подсказывает мне Бриджит. – Ты ее умоляла. Ты обмякла у Пьера в руках (он потом сказал мне, что принял это за обморок), но на самом деле ты пыталась встать на колени. Буквально умоляла на коленях. Боже! Это было невыносимо.

Она плачет. Моя подруга рыдает, пока мы сидим у нее на веранде и заново все переживаем. Теперь это я сжимаю ее пальцы и утешаю ее.

Потому что оплакивать тот вечер нет причин. Все закончилось тем, что мой сын оказался у меня в объятиях, целый и живой.

– Я помню, что ты сказала, – Бриджит судорожно сглатывает. – Никогда не забуду. Ты сказала: «Может, взамен отдашь им меня?» Я в жизни не слышала ничего ужаснее и прекраснее!

Я это тоже помню. Я не знала, кто такие «они». Ангелы. Демоны. Мне было наплевать. Я бы дала содрать с себя кожу и закупорить душу в бутылку в обмен на жизнь моего сына.

Но, конечно, никаких «их» не было. Была только Сара.

Она сказала нам, что это невозможно. А потом – что все равно попытается, и что только наша любовь, наша сила, заставляет ее хотя бы помыслить о таком.

– Я принесла нож с кухни, – говорит Бриджит. Ее второй подбородок дрожит, она вытирает бегущие по ее лицу дорожки слез. – Острый, он у нас был для особых блюд: индейки в день Благодарения, тортов на день рождения.

Мы обе смеемся: икающее, безнадежное веселье.

– Я обрызгала его дезинфицирующим средством для рук и вынесла из дома.

А потом Сара это сделала. Мы четверо сделали: Джулия впервые к нам присоединилась. Провели ритуал, который вернул мне Дэна.

Неверие, которое охватило меня в ту секунду, когда его тело дернулось вверх, словно магия вонзила ему в грудь крюк и выудила из глубин. Тот краткий миг почти нежелания поверить, что это так – потому что тогда это означало бы надежду, а если эта надежда окажется ложной, то наступит конец всему.

Мы четверо, полностью выжатые, смотрели, как Майкл снова осматривает Дэна. Как Дэн открыл глаза и кивнул в ответ на его вопрос. А потом Пьер подхватил его на руки – мой сын был выше и тяжелее меня даже в двенадцать лет – и отнес в дом, на диван.

– Вот тогда мы и услышали полицейскую сирену, – вставляет Бриджит. – Кто-то услышал твои крики. У нас с Пьером к этому времени отношения уже испортились, и мы оба знали, что кое-кто интересуется нашими делами не просто по-добрососедски. Одной старой сплетнице всегда не нравилось, что в доме напротив нее живет темнокожий. Ну, она взамен получила азиатку-лесбиянку. По-моему, потрясение ее и прикончило.

Тут мы смеемся уже по-настоящему, громким, чистым смехом. Я смеюсь впервые после смерти Дэниела. И хотя при этой мысли меня захлестывает чувство вины, я почему-то не тону. Рука Бриджит служит мне якорем. В тот вечер она была со мной. Они все были. И Сара в первую очередь.

Именно Сара снова начала командовать, когда мы услышали сирену. Она знала, что мы нарушили закон. Я помню: она заявила, что ради этого можно и на всю жизнь отправиться в тюрьму, после чего Джулия отвесила мне оплеуху, чтобы я пришла в себя. Я буду нужна Дэниелу. Мы все нужны нашим детям. А нужна-то была всего лишь простая история.

Сара встала рядом с Дэном на колени и сказала, что ему надо говорить: что он пошел вниз за печеньем, не включил свет, чтобы не беспокоить девочек – и поскользнулся на лестнице. Она заставила его несколько раз это повторить.

– Она была требовательной, – добавляет Бриджит. – Помню, как ты на нее разозлилась. Но она поступала правильно. А потом она просто рухнула в кресло. То заклинание из всех нас силы вытянуло… – ее передергивает, а я вспоминаю глубокую усталость, которая потом держалась несколько недель. – Пьер пошел наверх, проверить девочек. Сказал им, что Дэн упал с лестницы – и чтобы в случае вопросов они отвечали, что в это время спали. А потом заявилась коп. Слава Богу, что мы уже успели придумать, что говорить.

Я толком не помню ту полицейскую – только то, что она все настаивала, чтобы отвезти Дэна в больницу для осмотра. Я сидела рядом с ним на диване, держала за руку – и чтобы оторвать меня от него понадобилась бы сила десяти Пьеров.

Майкл все уладил. Разыграл карту медицинского факультета Йеля – и коп быстро отступила.

Вот и все. Никаких дополнительных расследований. Просто мой мальчик вернулся ко мне благодаря любви подруг.

У меня снова льются слезы. Поначалу тихие, но вскоре я уже сгибаюсь пополам и рыдаю. И эти слезы – нечто новое. Это не горе от смерти Дэниела и не презренная жалость к себе. Это стыд и раскаяние из-за того, как я обращалась с Сарой. Как я ей угрожала.

– Я – чудовище, – ахаю я, отшатываясь от утешений Бриджит: я их не заслужила. – Что я наговорила Саре, что сотворила. Господи, что я такое?

– Ты – женщина, которая перенесла такое, что мы даже вообразить не можем, – говорит Бриджит. – И чьи подруги ее любят.

– Как вы можете? Я угрожала Саре. Сказала, что верю тому, что Джейк говорил насчет Харпер. И я действительно этому поверила. Но это же не могла быть Харпер, да?

– Не могла, – подтверждает Бриджит.

– Сара должна меня возненавидеть.

– Нет, это не так. Ш-ш, нет.

Моя подруга прижимает меня к себе так, как тогда Пьер, и укачивает.

– Мы все понимаем. Сара понимает. Все будет в порядке.

Будет ли? Я разрываюсь на части. Я понимаю, что Дэн не вернется.

Понимаю, что Харпер не могла убить его колдовством.

Я не знаю, что делать теперь.

Но в этот миг сильных рук подруги и ее утешений достаточно.

49

Мэгги

Честер реагирует первым и тащит Роуэн к двери. Я кашляю и выплевываю черную мокроту на пепел, а потом стираю с глаз песок и пыль.

Когда ко мне возвращается зрение, я тоже ковыляю прочь. Роуэн сидит на корточках на истоптанной земле и кашляет. Я еще никогда так не радовалась, слыша, как кто-то издает такие звуки, будто вот-вот извергнет из себя легкие.

Честер подскакивает к ведьме с ее сумкой, и Роуэн откапывает бутылку с водой. Встать у нее получается лишь через несколько минут, да и то опираясь на плечо Честера.

– Итак, ответ на ваш вопрос довольно очевиден, – говорит Роуэн. – Да, в этом доме применялась магия. И она была мощной. Настолько, что даже ее следы имеют силу.

– То есть вилла и сейчас находится под действием чар?

– Активных чар нет. Представьте себе костер. Даже когда огонь давно потух, угли остаются горячими. Ну вот: эта вилла все еще магически «горячая». Что бы тут ни происходило, это сделал кто-то очень одаренный.

Я кошусь на виллу, почти боясь, что те дымные символы вырвутся из разбитого окна и задушат нас. То, что мы там почувствовали, было… неправильно. Даже одно воспоминание делает эту виллу какой-то грязной.

Но что я говорила Честеру? Наша работа состоит в том, чтобы превратить то, что мы видели, в нечто осмысленное.

– Есть ли какой-то способ определить, кто это сделал? Если я познакомлю вас с человеком или дам вам вещь, которая ему принадлежала?

– Это – довольно щекотливый вопрос, агент. Как, например, получение образца ДНК без согласия человека. Но в данном случае есть кое-что еще. Как бы лучше выразиться? Магия индивидуальна, как отпечатки пальцев или почерк. Но вот это? Это словно текст, который напечатали, а не написали от руки. Как отпечатки пальцев без узора. Это просто магия. Я не поняла, откуда она взялась или чья она.

– А что если тут колдовала не одна ведьма? – предполагает Честер.

Я впечатлена: это умная мысль. Однако Роуэн качает головой.

– Не думаю. Ведьмам запрещено творить магию совместно с другим практикующим магом. Мы обязаны работать поодиночке с не-магическими ассистентами: именно так Собор определяет ковен. Однако один раз я такое видела в Кентукки. Ведьмы-тройняшки четырнадцати лет, ставшие собственным незаконным ковеном, развлекались тем, что проклинали животных на фермах у конкурентов своего папочки. Распутать это дело было непросто, но я разобралась: хоть это и ощущалось, как одно заклинание, источников было три. Здесь же такое ощущение, будто источника вообще нет.

Роуэн шатается, и Честер помогает ей опереться о патрульную машину.

– Вам не нужна помощь врача? – спрашиваю я. – Честер мог бы вас отвезти.

– Я не пользуюсь коммерческой медициной. Никогда не пользовалась и никогда не буду. Посмотрим, как я буду себя чувствовать завтра.

Наш эксперт выглядит полностью выжатой. Мне не хочется задавать новые вопросы, но я обязана.

– И еще одно, прежде чем Честер отправит вас отдыхать. Я бы хотела кое-что вам показать. Можно?

Мы забираемся в патрульную машину и садимся рядом. Честер с заднего сиденья пялится, вытянув шею, а я кладу на колени Роуэн телефон и нажимаю «включить».

Ведьма смотрит внимательно и морщится, когда запись доходит до конца – жуткого крика Джейка при виде тела своего друга. Однако насчет Харпер она ничего не говорит.

– И все? – спрашивает она. – Тот парень, который упал – это якобы и устроено магически?

– То есть вы на этой записи никакого колдовства не увидели?

– Нет. Я увидела, как двое ребят ссорятся. Вернее, одна девушка, орет на того, кто это записывает. Полагаю, что в конце мы слышим именно его голос.

– А ее… – я останавливаюсь, не желая задавать наводящий вопрос. Однако Роуэн Эндрюс не дура. Она уже сложила два и два и понимает, что я расследую. – …ее руки? Они?..

Роуэн снова включает запись, в замедленном режиме. Кадр за кадром. А потом еще раз. И еще.

– Что я делаю? – спрашивает она, двигая руками так, как это делает Харпер на видео.

Жесты отрывистые, напряженные, гневные. В них нет текучести. Никакой видимой целенаправленности. Мы с Честером растерянно переглядываемся.

– Я кому-то говорю, что я о нем думаю, – говорит Роуэн наконец. – Я пытаюсь справиться с желанием придушить его голыми руками. Я, наверное, его матерю. Но я не колдую. Единственное, что пропускают через себя эти руки – это гнев. Полагаю, дело обстоит так – подтверждать даже не нужно. Девушку обвинили в том, что она магией заставила парня упасть. И мне вполне понятно, почему. Ее жесты идеально совпадают с происходящим.

Роуэн возвращается назад и показывает нам решающие секунды. Руки Харпер соединяются и надавливают вниз. Несколько мгновений – и раздается первый крик: кто-то заметил, что Дэн упал.

– Это – сильный жест, – выдает свое заключение Роуэн. – Подозрительный для того, кто не обучался магии. Но поверьте: когда в нашем деле используют руки, это выглядит не так. В некоторых школах движения плавные и текучие, словно у дирижера. В магии Западной Европы, которая превалирует среди белых ведьм Новой Англии, они обычно сдержанные и четкие. Но нет такой школы, в которой жестовая магия выглядела бы вот так необузданно.

Я протяжно выдыхаю. Значит, это не Харпер.

Это согласуется с тем, что директор школы говорила насчет отсутствия у нее дара. И ее мама тоже мне об этом сказала.

Вот только тогда именно ее мама остается единственным человеком в Санктуарии, имеющим дар. Я вспоминаю картину мастерской Фенн: сорванная с петель дверь и лопнувшие окна. Лопнувшие окна я видела недавно еще в одном месте – как раз в разрушенной вилле у меня за спиной.

Могла ли Сара Фенн быть виновной?

Она явно не была вполне откровенной насчет того, что произошло у нее в лавке. Может, она не рассказала мне еще чего-то?

Я вспоминаю недорисованную пентаграмму – линии, проведенные краской по фасаду их деревянного домика на извилистых улицах Кобба. Я связала это с обвинением против Харпер, но это с тем же успехом могло быть направлено против ее мамы.

Но с чего бы ей могло захотеться навредить парню дочери – сыну своей старинной подруги?

А что, если ответ содержится в другом кусочке этой мозаики? В том втором видео, запечатленном на телефоне кого-то из школьников. Записи секса, которую проецировали на стене во время вечеринки.

Что если Сара обозлилась на Дэна за то, что он позволил ее обнародовать, унизив ее дочь?

Это могло заставить ее на него разозлиться, хоть и не кажется достаточно веским мотивом, чтобы преднамеренно убить парнишку, которого она знает всю его жизнь.

Материнский гнев. Трагический несчастный случай. Убитый парень. Все складывается.

Честер молчит, ожидая моих распоряжений. Я прошу его отвезти Роуэн в снятую квартиру, отдыхать после случившегося.

Они едут за город, а я в центр – в исторический район, где живут Фенны. Перед их домом припарковалась чертова новостная команда телевизионщиков. Стоит мне затормозить, как ко мне спешит репортер. Анна Дао. Занимается судебными новостями, мы все знаем ее в лицо.

– Это обычный рабочий визит, Анна, – говорю я ей прежде, чем она успевает задать вопрос. – Извини, сегодня для тебя ничего нет.

Дао дуется и приказывает своему оператору все равно заснять, как я стучу в дверь. Не получив ответа, я догадываюсь, что Фенн знает о журналистах на пороге, так что я добавляю, что это полиция, и вскоре цепочка гремит, а дверь приоткрывается. Я успеваю задуматься, не магия ли это, но потом понимаю, что Фенн прячется за дверью, чтобы не попасть в объектив.

– Хороший метод, – говорю я ей – и получаю усталую улыбку.

– Чем могу быть полезна? – спрашивает она, заводя меня на кухню.

Несмотря на улыбку, я ощущаю в ее голосе настороженность.

На этот раз я подмечаю все. Дом похож на музей колдовства: на всех поверхностях видны странные предметы. Вон та штука на камине – это просто ветка или высушенный палец? Это зеркало для макияжа или для ворожбы?

После недавнего происшествия на вилле я немного дерганная. Все здесь приобретает зловещий вид.

– Вы поняли свою ошибку? – спрашиваю я.

– Какую ошибку?

– Ту, что сделали в ворожбе. Ту, что разрушила вашу мастерскую.

Она морщится.

– Магия очень сложна, агент, а такие вещи – в особенности. Я могла допустить чуть ли не сто ошибок.

– Но вы смогли спасти свою лавку?

– Да, спасибо. Хотя мне снова пришлось вызывать Пьера. Вы здесь поэтому?

– В основном убедиться, что у вас не возникло новых проблем после того экстренного выпуска. Я намерена сегодня посетить Берил Варли и напомнить про правила журналистики и указать на то, что они обязаны соблюдать осмотрительность в отношении вашей дочери, поскольку она несовершеннолетняя.

– Варли напечатала лживые вещи о моей дочери и заявила, что ее ждет смертная казнь, если они окажутся правдой, так что мне хотелось бы, чтобы она не отделалась одним только напоминанием о правилах журналистики. Но не стану учить вас тому, как вам надо исполнять свои обязанности.

– Я вас поняла. Мисс Фенн, вы не знаете какой-либо причины, по которой кто-то мог пожелать зла Дэниелу Уитмену из-за вашей дочери?

Вопрос оказывается неожиданным, как я и хотела. Фенн хорошо контролирует свою реакцию – но не настолько хорошо, чтобы я ее не заметила.

Она врет.

– Нет, не знаю, агент. Извините. И честно говоря, я так и не увидела ни одной убедительной причины, по которой имя моей дочери вообще связывают со смертью Дэниела Уитмена.

Я не настаиваю – вынужденно. Но тут же:

– Мисс Фенн, вы – единственная ведьма или магическая личность в Санктуарии?

– Да, – она делает паузу. – Насколько я знаю.

Между ее двумя ответами что-то меняется. Что именно?

Первый звучал искренне. Тогда зачем добавлять второй? Фенн почуяла, что в городе Роуэн? Она почувствовала ее работу на вилле?

Если именно она ответственна за то колдовство на вечеринке и знает, что есть следователь, который подтвердит использование магии, не готовится ли она переложить вину на какую-то таинственную ведьму?

– А может здесь быть кто-то, о ком вы не знаете?

– Я бы считала это маловероятным, но с учетом всего происшедшего, такое не исключено. А почему вы спрашиваете относительно магии? У вас есть доказательство, что ее использовали в доме, где была вечеринка? Я имею в виду – доказательство помимо того, что якобы видел Джейк Болт?

Она смотрит пристально – и мне приходит в голову, что ведьм не зря называют хитроумными. Меня так и подмывает сказать «да». Ее реакция скажет мне многое.

Но те брошенные Реми слова о возможном побеге меня останавливают. Если Сара Фенн стоит за случившимся и узнает, что у меня есть доказательство применения колдовства, она будет знать и то, что рано или поздно мы сможем связать его с нею. Она может покинуть город.

Сейчас я уклоняюсь от ответа, давая совет о том, как следует вести себя с репортерами, и еще раз повторяю, чтобы она немедленно связывалась со мной, если она сама или Харпер почувствуют любую угрозу. И, конечно, когда я наконец прощаюсь, фургон телевизионщиков уже уехал.

Фенн явно испытывает облегчение. Она закрывает за мной дверь, и в этот момент я слышу, что она берет какие-то ключи с тарелки в коридоре.

Вероятность побега.

Не пускайся в бега, Сара Фенн. Иначе мне придется считать тебя виновной.

50

Сара

Она подошло близко. Слишком близко, что пугает.

Коп спокойно так сказала: «Вы не знаете какой-либо причины, по которой кто-то мог пожелать зла Дэниелу Уитмену из-за вашей дочери?»

«Вы единственная ведьма в Санктуарии?»

Что она узнала? Что она услышала – или о чем догадалась? Еще кто-то знает о том, что то, что сделал Дэн с Харпер, было изнасилованием?

Она сформулировала свой вопрос так, чтобы меня подловить? Потому что на самом деле его смысл таков: «Дэн сделал с Харпер что-то такое, что заслуживало мести?». Мгновение мне хотелось сказать ей правду. Сказать: «Да, сделал. Он изнасиловал мою дочь». Но пока Харпер остается главным подозреваемым, я не скажу им ничего такого, что позволило бы им привязать к ней мотив.

И почему следователь спрашивала про магию? Она привлекла эксперта по магии, который обнаружил присутствие магии на вилле – как это сделала я?

Пора с этим заканчивать.

Мне надо поговорить с Эбигейл. Я была заперта здесь – ждала, когда уедут репортеры, но теперь путь свободен. Пора заставить ее сдержать слово и публично заявить о невиновности Харпер.

Вот только телефон Эбигейл звонит и звонит, а ответа нет. Я набираю ее домашний номер, но она все равно не берет трубку. Я задыхаюсь от досады.

Ну что ж: мне есть с кем еще поговорить. Есть еще один обвинитель, которому нужно помочь понять его ошибку.

Я иду к машине, строго наказав себе впредь парковать ее в переулке за домом, чтобы можно было приезжать и уезжать незаметно. Я не знаю точного адреса, который мне нужен, но я смогу узнать нужный дом. И у меня есть ориентир: громадная белая коробка церкви Путеводной Звезды Блэк Хилл.

* * *

Если бы прихожане знали, что я еду мимо, то, наверное, собрали бы молитвенную группу, чтобы меня отогнать.

Я не имею ничего против религии. Более того: меня восхищают люди, твердо придерживающиеся своих ценностей. Многие из последователей трех авраамических религий – христианства, иудаизма и ислама – примирились с колдовством, хоть и относятся к нему настороженно. Но во всех верах есть такие люди, которые с радостью проголосовали бы за то, чтобы объявить нас вне закона, если бы им предложили такой выбор на референдуме. К счастью, политиков это не привлекает: мы неплохо защищены Первой поправкой.

И во всех верах есть еще и те, кто пошел бы дальше и вернулся во времена гонений, если бы им позволили. Хотя это и не является официальной позицией церкви Путеводной Звезды, несколько членов прихода Блэк Хилл охотнее отправили бы меня на костер, чем пожали мне руку. Когда на той неделе испортили мой дом, я сначала подумала на них. Вот только там в основном старики, и они будут писать ворчливые письма своим представителям в Конгрессе, а не работать аэрографом, оставляя на стенах оскорбления.

Супруга шефа полиции – столп этого прихода. Я не знаю позиции Мэри-Энн Болт в отношении колдовства. Но готова спорить на хрустальный шар моей бабушки, что ее муж не признавался ей, что он – мой клиент.

Их дом стоит через две улицы за громадой храма. Мне достаточно проехать по улице, чтобы определить, который из этих одинаковых пригородных домиков – их. «Лето близко!» говорит плакат на дворе перед домом с изображением котенка и щенка, валяющихся на берегу. Я слышала, что Мэри-Энн меняет их каждый сезон, так что котенок и щенок неустанно резвятся среди листвы осенью, в снегу зимой и среди цветов весной. Через открытые окна доносится аромат выпечки: наверняка для церковной ярмарки.

Повсюду видны признаки того, что в этом доме росли четыре парня, начиная с громадного гаража и кончая баскетбольной корзиной, прикрученной к его стене.

Джейк – единственный ребенок, еще живущий тут. Его мама с папой воспитали трех примерных сыновей: один стал военным, один – пастором, а один пошел по стопам отца, став полицейским. Старший уже женат и, по слухам, Болты скоро получат внука. Однако привычная улыбка сбегает с лица Мэри-Энн, когда, открыв дверь, она обнаруживает за ней меня.

– Сара Фенн, – говорит она, обтирая припорошенные мукой руки о фартук. На нем размашистым, как на спортивных баннерах, шрифтом написано: «Команда Иисуса». – Чем могу вам помочь?

– Я ищу Тэда. Кажется, в газете было написано, что он взял отпуск на время ведущегося расследования?

Я стараюсь держаться как можно дружелюбнее, но она не реагирует на мою попытку пошутить.

– Он за домом, убирается во дворе с Джейком.

– Мне можно туда пройти? Просто на пару слов.

– Я думаю, это неуместно.

– И почему же?

Мэри-Энн не желает отвечать. Похоже, она раздумывает, не захлопнуть ли передо мной дверь. Но в конце концов она вздыхает.

– У нас свободная страна. Но мне нужна помощь Джейки, так что дайте мне секунду.

Она прикрывает дверь, и я слышу, как она зовет сына, требует, чтобы он вернулся в дом. Мне приходят в голову две вещи. Первая: мы, мамы, в душе все одинаковые. Готовы на все, лишь бы встать между нашим ребенком и опасностью. И второе: вот чем меня считает Мэри-Энн Болт – опасностью.

Это странное, колкое чувство.

До этого – если не считать обычных узколобых фанатиков – я была убеждена, что соседи считают меня и мои услуги благом. Пусть со мной консультировались не все, но, видит Бог, очень многие. Тем не менее всем нравится иметь альтернативу. Болит поясница? Обратись к врачу, рефлексотерапевту – или к ведьме. Проблемы в семье? Выбирай между адвокатом, занимающимся разводами, психотерапевтом – или ведьмой. Для тех, кому я не нужна, я не интересна. А для тех, кому нужна – я помощник, друг, наставник.

Подозрительность, которой щетинится жена Тэда, это новый опыт, и крайне неприятный. Неужели случившееся изменило то, как меня видят окружающие? Или она всегда так меня видела, но теперь считает возможным это демонстрировать? Оба варианта не утешают.

Я застаю Тэда за энергичным рыхлением насыпных огородных грядок. При виде меня он втыкает вилы в землю с такой силой, что их зубцы стучат о деревянное дно. Его лицо, и без того покрасневшее от работы, становится грозным.

– Чем могу помочь, Сара?

Я собираюсь с духом.

– Я хотела сказать вам, что мы с Эбигейл вчера поговорили – и она уже не считает, что Харпер имела какое-то отношение к смерти Дэна.

Тэд хмыкает, как будто я заговорила о какой-то мелочи.

– Я этим делом не занимаюсь, Сара. Оно ко мне не имеет отношения. Я сейчас оказываю поддержку моему мальчику, и я знаю, что думает он. В конце концов, он единственный, кто при этом присутствовал.

– В доме, где было абсолютно темно и шумно, а он, скорее всего, был пьян.

– Джейк знает, что он видел.

– Ну, если уж мы заговорили о том, что люди знают, то я и сама знаю очень много. Так ведь?

Шеф щурит глаза, соображая, действительно ли я говорю именно то, что ему кажется.

Действительно.

Это больно, почти физически. Высказывать даже завуалированные угрозы идет вразрез с теми принципами, которые прививала мне бабушка и те женщины, которые меня обучали. Мы, ведьмы, используем наше искусство, чтобы поддерживать людей и возвышать их над собой.

И я поддерживала шефа Тэда Болта с его нездоровым пристрастием. Оно из тех, которые с «почти незаконно» легко сползают до «преступно».

Я помогаю ему уже много лет. Тщательно подобранный ритуал подавляет его тягу – и он работает. Проблема в том, что всякий раз, когда он несколько месяцев проводит без срыва, то приписывает это силе воли или силе молитвы – и успокаивается. К тому же, ритуал сглаживает и то, что он называет своими «природными позывами», что вызывает трения с Мэри-Энн. Поэтому он частенько пропускает свои визиты, которые должны происходить раз в четыре месяца… с предсказуемым результатом.

Если об этом станет известно, он лишится работы и уважения окружающих – и, вероятно, жены и почтения своих богобоязненных сыновей. Я вижу, как он все это продумывает. Его взгляд возвращается ко мне, полный страха и ярости. Пора разрядить обстановку.

– Никому не пойдет на пользу, если все перерастет в шумное разбирательство, – говорю я ему. – В том числе и Джейку. Этим утром у меня под дверью дежурили телевизионщики. Если Джейк заявит о себе в качестве главного свидетеля, то завтра они будут уже у вашей двери. Так что я прошу вас, ради всех наших детей, добейтесь, чтобы он понял свою ошибку. Я могу сделать кое-что…

Тэд вскидывает руку. Я отшатываюсь, но он успевает остановиться, так что удара не следует. Однако он был настолько близок, что сам воздух меня бьет.

– Убирайся, – рычит он. – Не приближайся к моему сыну и моей семье. Я сказал правду в своем заявлении, Сара: я верю в закон судебной системы и закон Библии. Мой сын поклялся на Священном Писании, что говорит правду, так что я должен проследить, чтобы закону не ставили препон. Если Харпер невиновна, пусть будет так. Но Джейки считает иначе – а я верю ему.

Достаточно ли сильно я его напугала, чтобы он послушался? Или разозлила настолько сильно, что он попрет вперед, лишь бы меня задеть? Тэд может ерепениться, но он не дурак.

Но если принять во внимание угрозу насчет того, что мои знания о нем выплывут наружу, я испытываю спокойную уверенность в том, что еще несколько часов работы в огороде и размышлений приведут его к нужным выводам. А когда Эбигейл откажется от своих обвинений, ему с Джейком легко будет сделать то же.

И весь этот кошмар, окруживший мою дочку, закончится.

Вернувшись в машину, я отъезжаю на тихую улочку и снова пытаюсь позвонить Эбигейл. Ответа нет. Тут я вспоминаю, что вчера Бриджит взяла ее к себе. Возможно, она знает, где Эби.

Я набираю номер – и мне отвечают.

51

Мэгги

Пятна солнечного света, пробивающегося сквозь листву, усеивают дом Гарсия, но не могут замаскировать его сущность: стеклянный сэндвич между двух ломтей бетона. Он больше похож на автосалон, чем на жилой дом.

Стеклянный дом… Будет ли Беатриз Гарсия, вопреки поговорке, бросать камни? Мой первый разговор с нею прервали. Теперь у меня появились новые вопросы: в частности, что происходило между Харпер и Дэниелом и кто об этом знал.

Беатриз открывает дверь и хмурится, глядя на меня с вежливой враждебностью. Она оборачивается и зовет мать. Из дома вырывается запах – почти невыносимо сладкий. Сначала я решаю, что это – тошнотворные духи от какой-нибудь знаменитости, которые так обожают подростки, но потом за спиной Беатриз замечаю охапку роз – чуть ли не полный запас какого-то магазина – засунутую в вазу. Их так много, что тут даже нет претензий на осмысленность при составлении букета: количество должно говорить само за себя.

– У кого-то день рождения? – спрашиваю я, слыша, как Джулия шевелится где-то в глубине дома.

Девушка делает глоток из банки нулевой Колы со вкусом персика, которую держит в руке, и смотрит на меня, сузив глаза. Видимо, приходит к выводу, что ответ не требует присутствия адвоката.

– Мамины любимые. Папа постоянно их ей покупает.

– Агент, чем я могу быть вам полезна?

Джулия Гарсия в своем обычном монохромном наряде. Волосы у нее убраны в пучок, а очки на носу, похоже, стоят столько, сколько коп получает за месяц.

– Я просто хотела поговорить с Беатриз, если вы обе не против? Чтобы лучше понять динамику отношений Харпер Фенн и Дэниела Уитмена.

– Динамику отношений! – насмешливо произносит Беатриз.

Я вижу, что ее мать обдумывает, не отказаться ли: дедлайн, звонок клиента, школьное задание Беатриз. Они переглядываются. Я раздосадована. У них есть близкие, чуть ли не лучшие подруги, замешанные в этом деле. Я понимаю, что тут есть конфликт интересов, но разве им не хочется помочь найти объяснение и успокоиться?

– Если сейчас неподходящий момент, то, возможно, Беатриз предпочтет зайти в полицию?

Это стимулирует обеих.

– В полицию? Ну, не думаю… Заходите, агент.

Меня ведут в гостиную – громадное круглое помещение с видом на лес. На этот раз чая не предлагают. Беатриз устраивается на диване. Ее мама садится чуть в стороне на деревянном кресле, которое явно создано для эффектности, а не для удобства.

– Как бы вы охарактеризовали отношения между Харпер Фенн и Дэниелом Уитменом?

Беатриз Гарсия закатывает глаза. В свете огромных окон кожа вокруг них все еще воспаленная и натянутая. Возможно, она спит по ночам не больше двух часов, готовясь к экзаменам. А возможно, она все еще горюет.

– Неудачная идея.

– Почему это?

– Вы Дэна не знали, но у него было… все. Красивая внешность, ага, но еще он был умный, веселый, популярный. Он людям нравился.

– А Харпер?

– У нее ничего этого не было. То есть – да, привлекательна, если вам нравятся татушки и броский макияж. Но она не работала над отношениями ни с Дэном, ни еще с кем-то.

Я слышала, что Беатриз была неравнодушна к Дэниелу Уитмену, но в ее тоне ощущается нечто более серьезное, чем зависть влюбленной девчонки к официальной подружке.

– Тогда почему она с ним встречалась?

Лицо Беатриз становится жестким.

– Понятия не имею. Может, потому что могла. Он ее хотел, а она решила: «Почему бы и нет».

– Они по-прежнему были парой в день вечеринки, когда Дэниел погиб?

– Нет. Он порвал с ней за несколько недель до этого. Она была в ярости.

– Вы знаете, почему он с ней порвал?

– Ну, потому что она его не уважала. И потому, что она была как все ведьмовские детки, ну, вы знаете.

– Нет, не знаю.

Девушка прищуривается, ее голос полон яда:

– Шлюшистые, агент.

– Беатриз, следи за языком! – вмешивается ее мать.

Я стараюсь не выдать своего интереса и не податься вперед.

– В каком смысле?

– Вы ведь знаете, какая у них репутация. Ну, Харпер именно такая. Она никогда не проводила с ним уикенды, так что было ясно, что у нее где-то есть еще парень. Дэн сказал, что хочет все прекратить. Хочет встречаться с кем-то, кто ему лучше подходит. Кто просто лучше, – она вызывающе вскидывает голову, и у меня появляется одно подозрение. – Но она не могла просто его отпустить и успокоиться. Нет: она попыталась его вернуть, устроив все это на футбольной вечеринке.

– «Все это на футбольной вечеринке»?

Я почти уверена, что знаю, к чему относится «все это», но я хочу, чтобы Беа мне сказала.

– Она сказала, что хочет с ним помириться. Доказать, как сильно она его любит.

– И что она сделала, Беатриз?

Девушка кривится.

– Не хотелось бы говорить, но достаточно просто найти это в интернете.

– В интернете?

– Стоит что-то снять на телефон, и это увидят все, рано или поздно. А потом это утечет вообще куда угодно. Наберите на нужном сайте «старшеклассница-ведьма-шлюха» и…

– Беа!

Джулия вскакивает, возмущаясь грубостью дочери.

– Это же правда, ма. То есть – все знают, что она сделала. Какая она. А когда Дэн бросил ее из-за этого, она его убила!

У девушки срывается голос. Она часто дышит. Вот-вот расплачется, а ее мама вот-вот вышвырнет меня из дома.

Но это не страшно, потому что хоть это и звучит так, будто она просто подтверждает версию Джейка Болта о том, что Харпер убила Дэна после того, как тот ее бросил, Беатриз Гарсия на самом деле рассказала мне кучу интересных вещей.

У Харпер Фенн есть какая-то скрытая жизнь.

Харпер встречалась с Дэном несмотря на то, что не была им увлечена, что вроде как второстепенная деталь, но все равно любопытная.

И Беатриз дважды использовала слово, на которое я уже натыкалась в расследовании. Я вспоминаю скриншот из видео. Тот, кто его запостил, назвался «Разобла4ительшлюхиСанктуария». И там Харпер назвали «шлюхой и лгуньей. И кое-чем похуже». Джейк Болт тоже говорил о Харпер гадости, но использовал другое оскорбление.

Когда мать Беа заключает ее в объятия, а я замечаю большой смартфон девушки, брошенный там, где она сидела. Когда я в первый раз сюда заходила, он был у нее в руке.

Когда звонит телефон, я вздрагиваю с мыслью, что это мобильник Беа, и нелепо решив, что я могла включить его одним взглядом. Джулия сжимает плечо дочери и спешит ответить. Она стоит, слушая звонящего и хмыкая, словно ей хочется говорить, но она считает, что делать этого не следует.

– Понятно, – говорит она в конце концов. – Нет, просто тут некто… Да, как только смогу… ОК, пока, Бриджит.

Джулия снова подходит к нам, но не садится. Беатриз съежилась на диване, прижимая к себе подушку. Она снова взяла свой телефон, но не смотрит на него – просто держит, чтобы успокоиться.

– Это все, агент? Просто Беа очень тяжело, и теперь мне пора…

– Конечно. Это было полезно. Только еще одно, если можно, мисс Гарсия. Вы знакомы с Харпер с раннего детства. Ее мать всегда считала, что она не может колдовать?

Беатриз шмыгает носом. Глаза у нее покраснели, взгляд возмущенный. Джулия поднимает руку в успокаивающем жесте.

– Ты слышала вопрос, милая. Если ты собираешься стать юристом, тебе надо отвечать на тот вопрос, который тебе задали. Вопрос не в том, колдовала ли Харпер в тот вечер. Вопрос в том, думает ли Сара, что ее дочь умеет.

Она снова поворачивается ко мне.

– Я познакомилась с Сарой после того, как мы переехали сюда из Калифорнии. Там одна практикующая магию помогала мне с текущими проблемами со здоровьем и лечила аллергии у старших детей, так что, когда мы с Альберто переезжали, то одним из критериев было найти город с хорошей ведьмой. Мы с Сарой обнаружили, что наши дочери одного возраста, им по одиннадцать лет, и мы много о них говорили. Именно это сделало нас подругами, а не просто практиком и клиентом. Поначалу Сара рассказывала, как Харпер радуется, что станет ведьмой. На следующий год я стала членом ее ковена вместе с Эбигейл и Бриджит. Мы все знали, что ведьмовской дар проявляется после тринадцатого дня рождения – что-то вроде магического созревания. Для этого существует специальная церемония и, как правило, устраивается большой семейный праздник. А Сара не заговаривала о том, чтобы устроить такой для Харпер. И как-то вечером, когда мы все немного выпили, Эбигейл спросила, когда же он будет. Вот тут Сара сорвалась. Я никогда не видела ее в таком отчаянии, ни до того, ни после, даже когда… Ну вот: она сказала, что уже провела ритуал, и он показал, что у Харпер нет дара. Мы больше об этом не говорили. Так что вот ответ на ваш вопрос, агент: насколько я знаю, мать считает, что она не имеет способностей к магии.

– Она лжет, – заявляет Беатриз решительно. – Или Харпер лжет. Они обе лгуньи.

«Харпер Фенн шлюха и лгунья.

И кое-что похуже».

Я смотрю на них обеих – на мать и дочь. Беа уже уткнулась в свой телефон, и ее пальцы набирают текст. Пишет Джейку Болту, чтобы сообщить, что коп ему не верит?

Или, может, отправляет новый пост с разоблачительной фотографией Харпер Фенн?

Я пока еще очень далека от понимания всего этого. Одно я знаю точно: Беа Гарсия – еще один травмированный подросток, убежденный в том, что Харпер убила Дэниела Уитмена.

– Спасибо вам обеим, что уделили мне время, – говорю я.

На выходе от запаха роз я почти задыхаюсь.

52

Эбигейл

Я каким-то образом проспала весь день.

После того как мы с Бриджит у нее на веранде заново пережили тот ужасный и чудесный вечер шестилетней давности, когда Дэниел упал и разбился, а Сара и мы трое снова его вернули к жизни, я чувствовала себя измученной и опустошенной. Но избавившейся от яда. Очищенной. Мы, психотерапевты, называем это целительным кризисом.

Постепенно выходя из сна, я обнаруживаю, что лежу на диване под мягким пледом. Мои туфли аккуратно поставлены рядом, а еще – стакан воды. Стенки у стакана влажные, но вода уже не холодная. Она стоит тут уже какое-то время. Солнце опустилось так низко, что светит в окно.

В моменты сильных эмоциональных стрессов организм способен просто отключаться. Горе отправляет людей в постели на целые дни, недели или даже месяцы. Я видела это у других – у моих пациентов – а теперь мягкое забытье омыло и меня. Доброта Бриджит и этот дом, так непохожий на мой собственный, помогли этому – и меня переполняет чувство благодарности.

Меня не беспокоит даже то, что этот диван – именно тот, на который мы положили Дэниела тогда, до приезда копов. Наоборот, это приносит мне странное умиротворение. Круг замкнулся. Он был здесь, а теперь я здесь, и он был частью меня и по-прежнему ею остался.

Мой любимый мальчик.

Я встаю на ноги, немного неуверенно – и еще не успеваю дойти до двери, когда в комнату заглядывает Бриджит.

– Ты встала!

Я не сопротивляюсь, когда она заводит меня на кухню и готовит суп. Черил только что вернулась и сидит за столом, стремительно переводя взгляд с кипы бумаг перед нею на Изабель, что готовит домашнее задание, которое ей передали, чтобы она не отстала от класса.

– Ну вот, – говорит Бриджит, устраиваясь рядом со мной, пока я ем, – мне звонила Сара. Она пыталась связаться с тобой. Спрашивает, можно ли ей подъехать, чтобы вы поговорили. Я сказала, что дам ей знать, если ты будешь в состоянии. Что скажешь? Мне кажется, это было бы правильно. Может, и Джулия тоже? Но, может, тебе это будет слишком…

«Слишком больно», – имеет она в виду, помня, когда мы в последний раз были здесь вместе.

Это опять замкнет круг. Собраться вчетвером и именно здесь кажется правильным. Сара, Бриджит и Джулия подарили мне бесценное дополнительное время с сыном. Хотя у меня не будет невесток, на которых можно будет жаловаться, рассказывая, что они недостаточно хорошие, или внуков, которых я могла бы обожать, эти женщины разделяют мои воспоминания о Дэниеле, и когда мы станем вспоминать о детстве наших детей, мой мальчик будет там вместе с остальными.

– Это было бы хорошо, – говорю я.

Бриджит идет звонить Саре и Джулии, а я привожу себя в порядок. В ожидании их приезда я молча сижу и обдумываю, что мне сказать. Я спрашиваю у Бриджит, нельзя ли нам снова выти на улицу, сесть вчетвером на веранде, как тем вечером.

Джулия приезжает первой. С берега прилетают порывы ветра, и мы зажигаем свечи, хоть вечер только-только наступает. Бриджит неизбежно приносит бутылку вина, хотя кроме нее никто не пьет. Я говорю и плачу, и позволяю этим женщинам меня утешать.

А потом снова звонят в дверь – это Сара.

Черил приводит ее к нам, а потом исчезает в доме, а Сара остается стоять: напряженная и прямая, словно на суде. Я не могу расшифровать выражение ее лица. Испуганное? Наполненное надеждой? Но бессонница и тревога оставили на нем следы, как и на моем.

Сможет ли она меня простить? Пора произнести то, что я заготовила.

Я тоже встаю, и мы смотрим друг на друга, словно принося обеты – или, возможно, вспоминая их снова.

– Я должна перед тобой извиниться, Сара, – говорю я. Она издает какой-то звук, словно возражая, что в этом нет никакой необходимости, но я не соглашаюсь. – Я была вне себя. То, что я говорила и о чем тебя просила. Ты меня простишь? Я не хотела сделать плохо Харпер. Вернее, я хотела, чтобы всем было плохо. Чтобы все страдали так, как страдаю я – и это было очень нехорошо с моей стороны.

– Конечно, я тебя прощаю, Эбигейл, – говорит Сара.

Ее руки тянутся к моим. Умные руки, которые когда-то собрали достаточно силы, чтобы вернуть Дэниела, ступившего за порог смерти. Моя творящая чудеса подруга.

У нее на глазах тоже слезы, но я вижу, как она смотрит на Бриджит и Джулию, словно проверяя, слушают ли они – и только потом продолжает говорить. Она выглядит невыносимо напряженной.

– Харпер не имела никакого отношения к смерти Дэниела. Ты это знаешь, да?

Я киваю.

– Мне надо слышать, как ты это говоришь, Эбигейл. И мне надо знать, что ты скажешь это всем. Тэду Болту и его сыну, журналистам, даже футбольной команде. Потому что они все пытаются возложить вину на мою девочку. Кто-то испачкал наш дом. У нас на пороге дежурят репортеры. Харпер подвергается опасности – и будет подвергаться, пока ты не скажешь всем о своей уверенности в том, что она этого не делала.

Я колеблюсь. Сара это видит – и я вижу, как ей больно. Она моя подруга. Она уже один раз вернула мне Дэниела, хоть и не может сделать это снова. Неужели кто-то настолько хороший, мог иметь ребенка настолько плохого, что он сделал бы то, в чем Джейк обвинил Харпер? Конечно, этого не может быть!

– Я им скажу, – говорю я так серьезно, словно это мой брачный обет.

– Спасибо, – все ее тело расслабляется. – Спасибо тебе, Эбигейл. Я знаю, как тебе тяжело.

У меня нет слов. Я молча сжимаю пальцы Сары, а она тянется меня обнять. Джулия и Бриджит подходят ближе и все трое смыкаются вокруг меня. Вот истинная магия: дружеское сочувствие.

Мы отскакиваем друг от друга: стеклянные двери с шумом распахнулись.

– Вам всем нужно немедленно зайти в дом, – говорит Черил.

Она белее белого, и я проваливаюсь в то мгновение, когда она вернулась после телефонного звонка в день вечеринки. У нее опять известие о пожаре? Умер еще кто-то из наших детей? Эта абсурдно, но почему-то не кажется невозможным.

В гостиной Черил включила телевизор, занимаясь своими бумагами. Листки разбросаны по полу: так она спешила к нам. На местном канале идут новости. Я опознаю репортера – ту самую Дао: она взволнованно спрашивает:

– Колдовство?

Строка в нижней части экрана возвещает: «ОБВИНЕНИЕ В КОЛДОВСКОМ УБИЙСТВЕ В Санктуарий». Я думаю, что когда мы увидим интервьюируемого, то это окажется Джейк Болт – и мне стыдно, что я уже подвела Сару. Я поворачиваюсь к ней, чтобы объяснить, что не знала о его намерении, и мне очень жаль, что я его не остановила.

Но это не Джейк. Это Харпер.

– Хотите знать правду о Дэниеле Уитмене? – говорит эта девушка, – так называемой жертве? Весь город ведет себя так, словно он был святым. Звезда спорта. Тренер малышей. Мистер Популярность. А на самом деле он подсыпал мне наркотик и надо мной надругался, пока кто-то из его друзей это снимал. Он меня изнасиловал.

Рядом со мной раздается тихий стон: Сара.

Что? Изнасилование?

Я смотрю на Сару, ожидая, что она будет не меньше меня потрясена грязной ложью дочери. Но это не так. Я вижу это по ее лицу. Она выглядит потрясенной. Перепуганной.

Но не удивленной.

Она знала об этом!

И я не понимаю, как я могла поверить ей хотя бы на минуту. Она заметала следы дочери. Она, наверное, заколдовала меня, чтобы заставить меня ее слушать эти последние два дня.

Харпер убила Дэниела один раз – и теперь убивает второй. Очерняет его прекрасный образ.

Я выхватываю у Черил кружку с чаем и швыряю в телевизор. Половина экрана чернеет, и он начинает качаться на подставке, назад, вперед, назад…

… и падает.

Застывшая в дверях Изабель скатывается в истерику. Бриджит бросается к ней. Джулия не шевелится – окаменела от потрясения.

Мы встречаемся с Сарой взглядами. Мои пустые, беспомощные руки дергаются: в них нет силы, в отличие от ее шлюшистой дочки. Если бы были, я бы убила ее на месте.

Но, кажется, силы есть у моей ярости. Ее хватает на то, чтобы Сара сдавленно вскрикнула и выбежала из комнаты. Входная дверь за ней громко хлопает.

Эта ведьма почти уговорила меня похоронить сына и похоронить себя в горе. Она была так близка к тому, чтобы хитростью заставить меня все прикрыть.

Не вышло, Сара. Все только начинается.

53

СКРИПТ НОВОСТНОГО СЮЖЕТА

И ИНТЕРВЬЮ АННЫ ДАО С ХАРПЕР ФЕНН,

СЕГОДНЯШНЯЯ ПЕРЕДАЧА МЕСТНОГО

ТЕЛЕВИДЕНИЯ КОННЕКТИКУТА

Подготовлено для отдела юридических и редакционных стандартов

ДАО: Городок Санктуарий – тихое местечко, которое облюбовали профессора Йеля и отдыхающие манхэттенцы. Можно утверждать, что здесь редки преступления, связанные с насилием. Как и – по крайней мере за последние триста лет – обвинения в убийстве с помощью колдовства.

Но ситуация изменилась на этой неделе, когда в качестве экстраординарного шага местная газета «Санктуарий Сентинел» опубликовала статью, в которой чуть ли не напрямую обвинила учащуюся старшего класса в убийстве ее бывшего парня.

Эта молодая женщина – Харпер Фенн, и она сейчас здесь, со мной. Харпер, спасибо, что согласились со мной поговорить.

ФЕНН: […]

ДАО: Ну, Харпер, расскажите, что вы чувствуете. Может, вы боитесь?

ФЕНН: Боюсь?

ДАО: На прошлой неделе обезобразили ваш дом. Это не заставило вас опасаться за свою безопасность?

ФЕНН: Те, кто это сделал, наверное, надеялись именно на это. Но боятся как раз они.

ДАО: Чего? Колдовства?

ФЕНН: Правды. И хотите знать правду о Дэниеле Уитмене – так называемой жертве? Весь город ведет себя так, словно он какой-то святой. Звезда спорта. Тренер малышей. Мистер Популярность. А на самом деле он подсыпал мне наркотик и надо мной надругался, пока кто-то из его друзей это снимал. Он меня изнасиловал…

ДАО: [перебивает] Харпер, я должна остановить…

ФЕНН: [Перебивает, не слышно] …меня.

ВЕДУЩИЙ: Анна, я вынужден вмешаться и сказать, что никаких обвинений не выдвигалось ни против Харпер Фенн, ни против Дэниела Уитмена, ни против кого бы то ни было еще.

ФЕНН: Пусть попробуют меня убить. Я не виновна.

ВЕДУЩИЙ: Боюсь, что ваше время закончилось, Анна. Повторю для всех наших зрителей: никакие обвинения в данном деле не получили подтверждений. Мы продолжим следить за развитием этой истории.

А теперь приятная новость для отдыхающих, направляющихся в заповедник Кеттлтаун. Администрация подтвердила, что кемпинг будет открыт в ближайший праздничный уикенд. […]

54

Сара

Ох, Харпер. Ох, милая моя девочка.

Неужели нельзя было предоставить мне все уладить?

Что ты наделала?

55

Мэгги

По дороге на съемную квартиру я заезжаю в тайский ресторанчик. Мне предстоит много работать мозгами, а для этого нужно заправиться.

Мне надо позвонить Реми – как я и обещала – и сообщить о результатах Роуэн. Но сначала мне надо сообразить, что же, к черту, ему говорить: сегодня на меня высыпалась масса новой информации и идей. К сожалению, это не только нисколько не облегчает мне дело, но и еще сильнее запутывает следствие.

Наш магический консультант подтвердила присутствие на вилле мощной, но не индивидуализированной магии. Но она также сказала, что на видео Джейка не показано, что Харпер колдует. Тогда кто же виновен, и что именно было сделано?

Меня до сих трясет при одной мысли о том, что случилось этим утром на вилле «Вояж».

Если не считать Сары Фенн, разозлившейся на видео со своей дочерью, я по-прежнему не знаю никого, у кого была бы причина навредить Дэну. Я не могу прямо сказать об этом Реми. Я не забыла его слова о том, что, если я налажаю, мы оба можем вылететь с работы.

Так что я стараюсь быть краткой: говорю шефу, что Роуэн еще не отдохнула после перелета. Он как раз спрашивает, были ли подвижки еще в чем-то, когда мне поступает звонок. Вообще-то прерывать разговор с лейтенантом Реми Ламарром не положено ни в коем случае, даже ради сообщения о пойманном преступнике, за которого предложено вознаграждение, но звонит Честер, а значит, это может быть важно.

– Мэм! – Честер явно в панике. – Включите телевизор, срочно, там новости местного телеканала!

На экране крупным планом – Харпер Фенн.

– Не вешай трубку, – говорю я Честеру, и слышу, как он стонет от ужаса, пока мы смотрим передачу.

Изнасилование. Харпер добровольно заговорила – и заявила, что Дэн Уитмен ее изнасиловал.

И хотя из-за этого мое опасно запутанное дело становится еще запутаннее, почему-то я ощущаю, что успокаиваюсь.

Потому что я ей верю.

Я знаю, о чем она говорит. Тот эпизод, который показан на скриншоте, присланном мне Варли. Который, готова спорить, запечатлел «все это на футбольной вечеринке», о которой мне недавно рассказывала Беатриз Гарсия. «Поищите «старшеклассница-ведьма-шлюха» на нужном веб-сайте»…

Я приказываю Честеру на ночь установить дежурство у дома Фенн – на тот случай, если после этого вернутся те, кто испоганил стены в прошлый раз. После этого я хватаю ноутбук и убеждаюсь в том, что функция «безопасный поиск» отключена. Честно: кому-то надо бы разработать для копов такой браузер, который сразу осуществлял бы «опасный поиск», приводя ко всем темным закоулкам сети, где обитают мрази, с которыми нам приходится иметь дело. Я ввожу эти слова, а потом включаю фильтр «видео» на странице с результатами.

Экран моментально заполняют превью. К счастью, мне не приходится просматривать их все, потому что одно из них очень похоже на тот нечеткий скриншот. Я вижу его еще раз чуть ниже по списку. И еще раз. Сайт каждый раз другой. Я кликаю на первое превью – и оно соединяет меня с одним из крупнейших хостов для онлайн-порно, загруженного юзерами.

Видео на месте, готово и ждет – все две минуты сорок восемь секунд. Ему дали заглавие – оскорбительно-щекочущее, из тех, что манят уродов, которые пользуются подобными сайтами: «Похотливая шлюшистая старшеклассница-ведьма».

Я проверяю ник того, кто загрузил это видео. Это не Разобла4ительшлюхиСанктуария, а некто, назвавшийся Анаксандером. Что кажется мне необычным выбором для подобного сайта. Я гуглю имя – отчасти чтобы оттянуть тот момент, когда мне придется смотреть само видео – и получаю название группы и Вики-ссылку на какого-то древнего царя.

А! Царя Спарты. Господи! А Дэн играл за «Спартанцев Санктуария».

Надо нажимать просмотр, Мэгз.

Иногда я реально ненавижу свою работу.

Видео отвратительно. Оно было бы таким, даже если бы я только что не услышала подтверждение Харпер о том, что на нем показано изнасилование.

Качество низкое. Съемку вели при плохом освещении, в кадре плывет дым. Видна кровать, но комната за ней неразличима – ничего, что помогло бы ее опознать.

Харпер сказала репортеру, что Дэн Уитмен ее опоил. Она в сознании – мотает головой из стороны в сторону, и губы у нее шевелятся. Но аудиозаписи нет – только музыка, отрывки из нескольких песен, от Тейлор Свифт до вроде бы шведского тяжелого металла. Видео уже набрало несколько тысяч лайков от извращенцев, которые на подобных сайтах использует слово «старшеклассница» для поиска. Завтра я отправлю копию в нашу базу данных, а на сайт – требование об удалении.

Мне больно за Харпер Фенн, хоть она и не первая изнасилованная в моей карьере – и явно не последняя. Мне вспоминается изможденное больное лицо Дженни, бледное даже на фоне больничной подушки. Несмотря на все, что ей пришлось перенести, она лучилась благодарностью за то, что мы ее спасли.

А Харпер Фенн в новостях пылала справедливой яростью.

Не все считают, что следует верить жертве. Но я верю этой девушке, потому что, публично высказав обвинение в адрес Дэниела, она создала себе мотив к убийству. Так что, рискуя жизнью в случае, если дело дойдет до суда, она должна быть или очень-очень уверенной в себе лгуньей, или очень-очень невиновной.

Что сходится, потому что на вилле применялась магия – а Харпер магией не обладает.

А вот ее мать обладает. И по опыту я знаю, что чаще всего насильнику мстит не жертва, а родитель жертвы. Обычно это отец, который бьет или даже стреляет в изнасиловавшего или обманувшего его дочь парня.

Я недавно прямо спросила у Сары Фенн, была ли причина, по которой кто-то захотел бы навредить Дэну из-за Харпер. И Сара сказала мне «нет». Когда она это говорила, я почувствовала, что она лжет. Теперь я знаю точно, что она лгала. Она знает, что Дэниел изнасиловал ее дочь – знала еще до того, как Харпер оповестила об этом весь штат по телевизору.

Значит, я уже раскрыла дело? Парень насилует девушку. Мать девушки убивает парня. Семь коротких слов, которые суммируют нечто столь огромное и болезненное.

Экспертиза Роуэн означает, что мне следует добавить к этому еще одно слово. Решающее слово: «колдовством». Это означает смертную казнь. Сара Фенн умрет из-за того, что отомстила за изнасилованную дочь.

Если я сделаю хоть один неверный шаг, женщину казнят за преступление, которое на ее месте обдумывал бы любой американский родитель.

Итак: никаких неверных шагов, Мэгз.

Сводка как раз переключается на службу повтора, так что я просматриваю новость снова и снова. И на третий раз я замечаю нечто интересное.

Харпер не замолкает после своего заявления, но берущая интервью журналистка говорит одновременно с ней, стараясь заткнуть после того скандала с соблюдением правил, который она обеспечила редакции программы.

Ясно я слышу только «… меня». А перед ним могло прозвучать «не только»? Оператор развернул объектив на журналистку сразу после заявления Харпер, так что прочесть по губам не получится.

Я спрошу у нее самой – если смогу ее найти.

И тут возникает еще одна кошмарная мысль. Когда Харпер осознает последствия своего поступка, не сбежит ли она из города насовсем? Это стало бы катастрофой. Однако даже представить себе нельзя, насколько плохо будет выглядеть все, если я ее арестую – семнадцатилетнюю девушку, которая только заявила, что ее изнасиловали.

Я набрасываю список срочных дел. Он довольно простой: Харпер. Джейк Болт.

А потом я набираю в грудь воздуха и перезваниваю Реми, чтобы объяснить, что только что произошло.

* * *

Как это ни странно спится мне плохо.

Как можно раньше утром я звоню домой Феннам. Включается автоответчик. Я вчера посоветовала Саре проверять звонящих, но, как это ни досадно, она не берет трубку, когда я оставляю сообщение, что мне срочно надо побеседовать с Харпер.

Немного подумав, я перезваниваю, чтобы спросить, услышала ли она слова Харпер, когда ей начала мешать журналистка, однако линия уже занята: значит, она дома. После еще пары бесплодных попыток я сдаюсь.

Следующим в моем списке значится Джейк Болт. К телефону подходит его отец.

– Казалось бы, первым делом надо было арестовать эту маленькую сучку, – говорит он, а потом отмахивается от моих заверений, что этим утром я первым делом пыталась связаться с Харпер.

Он в ярости, что можно понять. Харпер всему штату Коннектикут объявила, что лучший друг его сына – насильник. И мне интересно, задумался ли он над тем, кто из «друзей» этот момент заснял.

– Джейк сегодня не в форме, Мэгги, – говорит он мне. – Может, тоже подхватил мононуклеоз. Думаю, он не в состоянии сегодня прийти в полицию.

– Если это мононуклеоз, – чему я ни на секунду не верю: скорее хроническое нежелание отвечать на непростые вопросы, – то ему станет еще хуже до того, как начнет становиться лучше. Так что надо сделать это сейчас.

– Надеюсь, это будет о том, что она сделала с Дэниелом, а не то дерьмо, которое она вчера несла по телевизору. Если ты не арестуешь ее за убийство, я с радостью посажу ее за клевету.

Он этого сделать не может, конечно. Нельзя оклеветать покойника. Однако сейчас не время ему об этом напоминать. Вместо этого я говорю, что поскольку сам Дэниел не может за себя говорить, это способен сделать только Джейк.

– Я тоже там буду, – рычит Болт и бросает трубку.

56

Полицейский протокол: Джейкоб Болт

Опрашивающий следователь: агент Найт, Маргарет

Присутствует: Болт, Тэддеус (отец)

Агент Найт: Спасибо, что пришли сегодня, Джейкоб. Дадите мне знать, если нужно будет остановить наш разговор.

Болт: Это важно, агент.

Агент Найт: Как несовершеннолетний, добровольно явившийся в полицию, вы сочли нужным присутствие взрослого, который является вашим отцом, Тэддеусом Болтом. Следует отметить, что мистер Болт – шеф полиции Санктуария, но присутствует сегодня здесь в качестве родителя. Пожалуйста, подтвердите, что это так, мистер Болт.

Родитель: Это так.

Агент Найт: Итак, с момента нашего прошлого разговора были подвижки. Я хотела бы показать вам второй скриншот видео, которое выложено онлайн. Мы скрыли отличительные черты двух главных фигур, но мне бы хотелось, чтобы вы сказали, узнаете ли эту сцену.

[Эпизод находится в цифровой базе данных следствия, идентификационный шифр IB-9-02360. Действуют ограничения.]

Болт: Что это за хрень? Я думал, мы будем говорить о том, что Фенн сделала на вечеринке?

Агент Найт: Вы хотите сказать, что эти двое людей на снимке – это…

Болт: Ага, это Дэн и Харпер. В школе вам любой скажет. Вот ведь тля… Он на следующий день ее бросил.

Агент Найт: Ясно. Так что это за эпизод? Когда это было снято?

Болт: Откуда мне знать?

Агент Найт: Вас при этом не было?

Родитель: Ясно же, что там были только те двое, которых видно на съемке и тот, кто ее вел. А как вам известно, агент, этот человек окажется виновным в создании непристойных изображений несовершеннолетней. Следующий вопрос.

Агент Найт: Тэд, это… Итак, Дэниел разрывает свои отношения с Харпер на следующий день после съемки этого видео. Он обсуждал с вами свое решение?

Болт: Да нет. Мы вообще про девчонок не говорили.

Агент Найт: Но вы были его лучшим другом?

Болт: И что?

Агент Найт: И я считала бы, что парень, который собирается порвать со своей девушкой, может рассказать об этом своему лучшему другу.

Болт: В отличие от девчонок, парни не сплетничают, агент.

Агент Найт: Как скажете. Какое объяснение ваши одноклассники или вообще ребята в школе дали этому разрыву?

Болт: Ему и раньше уже стала надоедать Харпер. Она вела себя так гордо: не приходила на его игры, не проводила с ним уикенды. За Дэном половина школы ухлестывала. Вот и все.

Агент Найт: Так что это никак не связано с тем вечером, который отражен на этом видео? Помогите мне разобраться, Джейк: я запуталась.

Болт: И связано – и нет. То, что она сделала тем вечером – все решили, что это потому, что она увидела приближение разрыва, решила, что все-таки хочет оставаться с ним и потому позволила снимать их секс. Дэн сказал, что она умоляла позвать остальную команду. Вот тля.

Агент Найт: Поосторожнее с выражениями, Джейк.

Родитель: Она права, Джейки.

Болт: Но…

Родитель: Просто рассказывай агенту, что происходило, и скоро сможешь назвать ее так, как она этого заслуживает: убийцей.

[Болт смеется. Смех переходит в кашель. Болт задыхается.]

Агент Найт: Джейкоб? Джейк, вы как? Беседа прервана.

[Запись остановлена. Возобновлена.]

Агент Найт: Джейкоб, если вы чувствуете себя слишком плохо, можно в любой момент прекратить наш разговор.

Болт: Гребаный мононуклеоз.

Агент Найт: Пойдем дальше. Итак, съемка, которую я только что вам показала – это именно та, которую проецировали на стену во время той вечеринки, когда умер Дэниел. Верно?

Болт: Угу.

Агент Найт: Давайте поговорим про тот вечер. Вы можете сказать, откуда примерно проецировали то изображение? Рядом с вами или в отдалении?

Болт: В отдалении. И выше.

Агент Найт: В отдалении и выше. Так что, возможно, примерно в районе той площадки, где находился Дэн?

Болт: Возможно. Вроде как верно.

Агент Найт: Так. А вы с Харпер были на лестнице? В предыдущем разговоре вы говорили, что Харпер «орала».

Болт: Ага.

Агент Найт: А что именно она говорила?

Болт: Там было очень шумно, агент.

Агент Найт: Вы сказали, она ругалась, так что явно расслышали какие-то слова. Она могла разозлиться из-за записи? Может, говорила то же, что вчера на телевидении?

Болт: Если бы я услышал, что она говорит: «изнасилование», я бы это так не оставил. Мама учила меня рыцарскому отношению к женщинам, пусть даже сегодняшние девицы такие страхолюдины, что этого не ценят. Так что я тогда от нее этого не услышал. И вам не кажется, что она очень уж вовремя начала теперь кричать про насилие? Она старается отвлечь всех от того, что сделала, или, может, смягчить наказание. Наверное, узнала про смертную казнь и перепугалась.

Агент Найт: Пожалуйста, только факты, Джейкоб. Вы видели падение Дэниела? Как он перевалился через перила?

Болт: […]

Агент Найт: Если Харпер орала вам в лицо, вы, наверное, не обратили внимания на то, что происходит на площадке, так?

Болт: Я, типа, переводил взгляд с одного на другую. Я хотел проверить, заметил ли он ее. [Кашляет.]

Агент Найт: Можете выпить воды. Мы почти закончили.

Болт: Никакой воды не нужно. Просто неважно себя чувствую.

Родитель: Давайте заканчивать, агент.

Агент Найт: Так вы видели, как Дэн упал, или нет? Просто во время съемки ваш телефон следует по направлению вашего взгляда, но вы не засняли момента его падения – только уже когда он лежит внизу на полу.

Болт: Я снимал телефоном Харпер, просто держал его поднятым, типа, но смотрел на Дэна.

Агент Найт: И как он упал?

Болт: Я не помню.

Агент Найт: Не помните? Джейкоб, вы не видели того момента, когда Дэн упал через перила, так?

Болт: Это была вечеринка. Было темно, полно народа. Никто не мог толком ничего увидеть. Но не важно, что я не видел, как он упал. Я снял самое важное: ее руки. Тот момент, когда она применила свою грязную магию.

Агент Найт: Вы до этого когда-нибудь видели, чтобы Харпер Фенн использовала магию, Джейкоб?

Болт: Я… Ну, наверное.

Агент Найт: Наверное? Но это же было бы достаточно легко заметить, так?

Болт: Она же не варила зелья на уроках химии, агент.

Агент Найт: Так что же вы видели?

Болт: Ну, ясно же, как она вообще заполучила Дэна.

Агент Найт: Вы считаете, что она использовала колдовство, чтобы заставить Дэниела Уитмена с ней встречаться?

Болт: А почему бы и нет. Ага.

Агент Найт: Значит, не очень хороший был приворот, если он ее бросил. Почему ей было не применить его снова, чтобы вернуть Дэна, вместо того, чтобы соглашаться на съемку секса на футбольной вечеринке?

Болт: Думаю, ей нравилось то, что она делала на той вечеринке. Ведьмы такие.

Агент Найт: Вы находились в той комнате, когда это происходило, Джейкоб? Это вы вели съемку?

Болт: Это был не я, точно нет. [Кашляет.]

Родитель: Последний вопрос, агент. Мальчику надо домой, в постель, а не сидеть здесь, отвечая на идиотские вопросы.

Агент Найт: Ладно, последний вопрос. Присутствовали ли родители на той вечеринке, когда умер Дэн? Чьи-либо родители? Или еще кто-то, кого вы не узнали бы?

Болт: Ну, я не со всеми знаком, но, типа, в лицо знаю. Все, кто обычно приходят на вечеринки. А родители? Для того мы и собирались на вилле, а не у кого-то дома.

Родитель: И это все.

Агент Найт: Да… Да, все. Спасибо, Джейкоб. Благодарю, что пришли. Было приятно еще раз поговорить.

Болт: Хотел бы сказать то же самое, агент, но мама учила меня не врать.

57

Мэгги

– Мне показалось, что сегодня день для углеводов, – говорит Честер, ставя мне на стол крепкий кофе и коробку.

Под прозрачной крышкой завлекательно блестят донаты.

– Ты совершенствуешь свои навыки не только в ведении расследования, но и в покупке выпечки, – говорю я ему. – Садись.

Я не случайно не позвала его на беседу с Болтом. Я-то уеду, а ему еще долго работать под началом у Болта, и я не хочу портить ему отношения с шефом. Я делюсь с ним результатом разговора, а он сосредоточенно хмурится.

– Джейкоб прав, – говорит он озабоченно. – Если Харпер раньше никому не говорила про это «изнасилование», то не подозрительно ли, что она упомянула о нем после смерти Дэниела?

– Честер, ты знаешь, какой процент женщин, подвергшихся изнасилованию, обращаются в полицию? Примерно треть. Почти ни одно заявление не принимают к рассмотрению, а до суда доходит и того меньше. Девяносто девять процентов насильников в нашей стране остаются на свободе. Ну что, хочешь повторить этот вопрос?

Честер не хочет. Он сидит задумчиво, а я объясняю ему, что именно меня зацепило в этой беседе.

– Джейк признался, что не видел момента падения Дэниела. А это важно, потому что он утверждал, что ее жесты – это применение магии, чтобы заставить его упасть. Однако если он не видел, как Дэн падал, тогда эта последовательность событий – всего лишь его предположение. Плюс, по словам Роуэн, движения Харпер не соответствуют магическим жестам. Так что его рассказ не выдерживает проверки.

Я ожидаю, что Честер поздравит меня с удачной дедукцией, но он замирает.

– Мэгги… мэм… не обижайтесь, но вы, кажется, очень хотите доказать, что Харпер этого не делала. Мне представлялось, что нам положено расследовать дело.

– Но не пришить дело тому, кто невиновен, Честер, – огрызаюсь я.

Однако его слова меня задели, потому что в них есть доля истины.

Я не хочу, чтобы эта девушка-тинейджер оказалась виновной в убийстве своего парня, будь то колдовство или какой-либо иной способ. Дочь ведьмы, на которую повесили все те ярлыки, что по-прежнему лепят на всех магов, но которая не имеет дара, гарантировавшего бы ей солидарность и поддержку магического сообщества.

Я не хочу подвести еще одну девушку, оказавшись недостаточно хорошим полицейским. Реми прочел мне лекцию после того дела Даунс. Он сказал, что у каждого копа бывает такое дело: одно сожаление, одна неудача. То Самое. Но, по его словам, это как в любви: нельзя зациклиться на Том Самом, иначе для всех остальных ты будешь потеряна. Со мной сейчас происходит именно это?

Прошлой ночью я целый час провела в бесплодных раздумьях, ища другие варианты. Кто мог желать Дэниелу смерти? Озлобившийся коллега Майкла Уитмена или отвергнутый влюбленный в Эбигейл Уитмен? Кому могло понадобиться обвинять семейство Фенн? Возможно, кто-то, кого разочаровала Сара Фенн? Но это все фантазии. Пустые домыслы.

– Экспертиза Роуэн – вот что запутывает дело, – говорю я Честеру. Тот хмурится, но слушает. – Согласно ей, на вилле присутствовала магия, но Харпер ее не применяла… или по крайней мере, не делала этого в те минуты, которые Джейк заснял – а это именно те минуты, когда Дэн упал. Нам остается сделать нечто элементарное: раскрыть преступление, совершенное ведьмой, в городе, где есть только одна ведьма.

– Сара? Она тут живет, сколько я себя помню, – говорит Честер. – Моя бабушка – ее клиентка. Я понимаю, что у нее есть мотив, если Харпер сказала правду насчет изнасилования…

– Кстати, Сара могла мне насчет этого солгать, – я поясняю, что ведьма заявляла, будто не знает никакой причины, по которой кто-то захотел бы Дэну зла.

– Но она кажется такой… доброй. И у ведьм же есть закон насчет ненасилия, непричинения зла, так?

– Это было бы преступлением, совершенным в порыве чувств. Материнское горе. Возможно, убийство не замышлялось – скорее, планировалось просто напугать его.

– Гмм…

– В Санктуарии же нет других ведьм, о которых ты просто забыл мне рассказать? Ковен, судя по словам Роуэн, они магией не обладают, так? Ты не мог бы прощупать почву насчет того, не ходили ли в городе слухи о каком-то одаренном маге?

Честер кивает и идет к двери. После его ухода я звоню в местную телестудию и у угрюмого координатора новостного отдела узнаю мобильный номер Анны Дао. Когда журналистка мне отвечает, голос у нее усталый и к тому же виноватый.

– Надеюсь, я не испортила вам расследование, агент. Мое начальство мне уже сделало втык. Это было задумано как интервью в стиле «каково тебе», чтобы показать, как на человека воздействует угроза смертной казни. То есть – господи, она же школьница, а это – Коннектикут. Мы обсуждали, что она скажет. Я совершенно не ожидала, что она вдруг заговорит про изнасилование. Полный кошмар. Мне остается только извиниться. Так расследование идет нормально?

Ха! Копает, даже извиняясь. Дао способная.

– По этому поводу я высказываться не могу, Анна. Но у меня к вам вопрос. После того, как Харпер сделала это заявление, вам пришлось закругляться, и вы перебили ее. Что она говорила? Камера направлена не на нее, так что…

– Боже! Понятия не имею. Я думала только о том, чтобы ее заткнуть. Но, может, выпускающий редактор? Подождите.

Микрофон прикрыли рукой, а потом говорит другой голос.

– Агент Найт? Я выпускающий редактор Анны. Кажется, она уже сказала вам, как мы сожалеем об этом вчерашнем сбое. Харпер в эфире была совершенно не такой, как во время предварительного разговора. Вы спрашиваете, что она говорила в тот момент, когда Анна, в соответствии с редакционными правилами, начала завершать интервью. Я должна подчеркнуть, что это не показания, и я пересказываю то, что, как мне кажется, было сказано. Договорились?

– Договорились.

– Хорошо. Тогда я услышала от Харпер вот что…

Я записываю четыре слова. И этот безумный автомат для пинбола, в который превратилось дело, еще раз меняет наклон.

Прошлой ночью я досадовала, что не знаю никаких причин, по которым кто-то мог желать Дэну зла, не считая мести со стороны самой Харпер или за нее, или чего-то, связанного с ревностью и трагедией от разрыва отношений.

И вот четыре слова, которые я услышала от выпускающей, дали мне именно это.

Она услышала, как Харпер Фенн говорит: «И не только меня».

Где бы Харпер ни находилась, мне надо поговорить с ней немедленно.

58

Эбигейл

Джулия побежала за Сарой. Я этого не забуду.

Бриджит осталась со мной. Она позвонила Майклу, и он тут же приехал из Нью-Хейвена. Я не дура, чтобы решить, что это было сделано ради меня. Я слышала, как Бриджит с ним разговаривала. Слов «тут кое-что случилось, и вы нужны Эбигейл» оказалось мало: чтобы он согласился вернуться, ей пришлось открыто сказать, в чем обвинили его сына.

Пути назад не будет – для меня и для Сары. Мой сын невиновен: я это знаю, и знают все, кто его знал.

По дороге домой я обсуждала с Майклом, что нам следует сделать.

– Иск против новостного канала за трансляцию этой гнусной лжи. Иск о возмещении убытков. Иск против Харпер.

Муж кивал, слушая меня. Не помню, когда он в последний раз так внимательно относился к моим словам.

– Это законные методы, – продолжила я. – Но мы можем этим не ограничиваться. Сара знает тайны всех вокруг. Но я знаю ее тайны.

Я мысленно перебирала их, пытаясь припомнить все, что она нам рассказывала или что она делала такого, что выходило бы за рамки. Магические нарушения: незаконные чары, использование ингредиентов с ограничениями на применение, использование магии для несовершеннолетних. И чисто технические: нарушение конфиденциальности, хранение собранных человеческих ингредиентов.

– Хороший юрист сможет все это превратить в какое-нибудь дело, – сказала я Майклу, – но есть и более действенный способ этим воспользоваться. Сара обожает проповедовать единство и согласие, словно они – ее ведьмовские суперсилы. Но они так же хорошо подействуют против нее. Когда я закончу, Санктуарий объединится – для того, чтобы уничтожить Харпер и Сару.

Я все говорила и говорила, даже не заметив, что мы уже подъехали к дому.

– Мы с этим разберемся, – сказал Майкл. – Отдыхай, а утром обсудим планы.

Я принимаю снотворное, которое он мне дает, потому что иначе вообще не заснула бы, а мне силы понадобятся. Когда я просыпаюсь, то весь ужас лживого, гнусного интервью Харпер снова ко мне возвращается, и я бегу в туалет, где меня рвет. Но потом, вымывшись и одевшись, я ковыляю вниз – и вижу ясное доказательство прекрасной невиновности сына.

В гостиной полно спартанцев. Секунду я стою в дверях, наблюдая за ними, вдыхая чудесный запах подростков: легкий оттенок пота, едва заметная нотка поношенных кроссовок – плохо скрытые дезодорантом. Этот букет все еще задержался на вещах Дэна. На грязной одежде, которую я вытащила из корзины для стирки и закрыла в пакете, чтобы запах сохранялся на них как можно дольше.

Здесь Фредди Макконофи и его папа Митч, управляющий магазином «Спорт на берегу». Здесь тренер: лицо у него сосредоточенное, словно перед матчем. Это команда Дэна, они по-прежнему его друзья. «Спартана семпер» – спартанец навсегда.

– Присоединяйся к нам, Эби, – Майкл приглашает меня на диван, похлопывая рядом с собой. – Я пригласил этих ребят, чтобы обсудить планы. Нужно нечто публичное – нечто громкое.

– Мальчики, – говорю я, занимая место, – вы не представляете, насколько мне это важно.

Напасть на одного – значит, напасть на всех. Они это понимают. Эти мальчики станут моей волчьей стаей, и мы загоним Харпер и разорвем ее.

59

Сара

Харпер прошлой ночью не вернулась. Куда она уезжает? Как она могла отказаться уснуть со мной, укутанная моими чарами и талисманами?

Как она могла отказаться от того, чтобы мать ее оберегала?

Моя девочка стала для меня тайной – и это ранит меня, словно осколок стекла в сердце. Несколько недель она втайне носила в себе то, что с ней сотворил Дэн. Да, она мне открылась. Но всего за несколько часов до того, как рассказала об этом журналистке и всему штату.

Однако эта печаль – эгоистичная. Единственное, что сейчас важно – это обеспечить ей безопасность. Теперь у копов есть мотив. Та следователь позвонила мне рано утром между звонками репортеров. Я не ответила – только прослушала ее сообщение с вопросом, где Харпер. Какой бы понимающей она ни казалась до этого, сейчас она против моей девочки.

А Эбигейл…

Эбигейл этого никогда не простит. Я видела ее лицо. Она разнесла телевизор, но ей хотелось разнести весь мир. Если бы Харпер оказалась там, Эби схватила бы не кружку, чтобы бросить в нее – она схватила бы кухонный нож.

Теперь нет шансов на то, что все это закончится. Поначалу мне казалось, что Эбигейл убеждает себя в том, что Харпер убила Дэна, чтобы получить возможность поторговаться о его воскрешении. Но теперь, по-моему, она действительно в это верит.

Так что же мне делать? Мое главное желание – позаботиться о дочери. Обнять ее, знать, что она цела. Но ритуалы поиска основаны на воспоминаниях людей, определении места, где в последний раз что-то видели. Они – для потерянных предметов, а не для людей, которые пожелали затеряться. Иначе не было бы ни пропавших детей, ни сбежавших супругов.

Но где бы она ни была, мне остается только верить, что она знает, что делает, и находится в безопасности.

Моя задача – защитить ее от последствий того, чем она только что поделилась со всем миром. Джейк подтвердит свое обвинение, а значит, Болт не отступится. Он свяжется с Эбигейл. Мой визит к нему не даст никаких результатов. Тогда что мне теперь делать?

В дверь стучат. Это, конечно, опять репортеры. Я этим утром игнорировала их непрекращающиеся телефонные звонки и стук. Попытки заглянуть за занавески. Я видела на улице три команды телевизионщиков, и после того, что они сделали вчера, у меня пальцы чешутся наслать на них всех порчу. Стук продолжается, и я его игнорирую, пока меня не окликает тот голос, который я игнорировать не могу.

Это Черил.

Почему здесь жена Бриджит? У нее какие-то известия о Харпер?

Я открываю. Черил в своем брючном костюме выглядит властно и спокойно. Пара камер повернулись в ее сторону – возможно, недоумевая, кто эта официального вида гостья. Может, переодетый офицер ФБР. Или представительница органов опеки, приехавшая забрать мою девочку.

Она медлит, и я ее тороплю. От меня не укрывается то, как она вздрагивает, подныривая под связку веточек, подвешенную у притолоки. Ее взгляд скользит по прихожей, подмечая все.

Я и забыла, что она еще никогда здесь не бывала. Поначалу меня беспокоило то, что жена моей самой давней подруги не хочет заходить в жилище ведьмы, но я заставила себя не воспринимать это как нечто личное. Сказала себе, что это примерно то же, как если бы аллергик избегал дом с кошкой или собакой.

Вот только это все равно обидно.

– Бриджит шлет привет, – говорит Черил так, словно это формальность, на которую не стоит тратить время, – но я хотела поговорить с тобой как директор школы. Понятно, что начнется в школе после того, о чем заявила Харпер…

– Ты хотела сказать – после того, что сделал Дэн?

– Сара, я сочувствую тебе всем сердцем, правда. Но не нам решать, правда ли то, что случилось. Это дело полиции. А если учесть, что Дэн умер, то заявление об изнасиловании до суда не дойдет, поэтому правды мы никогда не узнаем.

– Я правду знаю. Она в том, что сказала мне дочь.

Как она смеет стоять у меня в доме и говорить такое? Однако Черил, похоже, поняла, что ведет себя неправильно.

– Послушай, я не хочу показаться черствой. Просто моя обязнность – заботиться обо всей школе. О сотнях ребят. Они уже травмированы смертью Дэниела, а это снова по ним ударит. Я должна думать об их благополучии. Но хотя я не имею права становиться на чью-то сторону, мне надо было зайти и заверить вас с Харпер, что я сделаю все от меня зависящее, чтобы в школе она чувствовала себя в безопасности. Просто ей нельзя больше прогуливать. Ее посещаемость и так уже упала ниже девяноста процентов, а если она еще ухудшится, мне придется занести это в ее личное дело.

Один прогул каждые две недели учебы. Я об этом не знала, но признаваться Черил не собираюсь. Моя девочка только что призналась, что ее изнасиловал ее парень, а директор школы нудит мне про посещаемость?

– После этого я бы сказала, что у нее есть вполне понятная причина не чувствовать себя в школе защищенной.

Черил явно в смятении.

– Да, конечно, я… Сара, я говорю это ради самой Харпер. Я знаю, что для таких как вы образование может и не быть в приоритете, но я полагаю… полагала, что твоя карьера для Харпер недоступна. Мы хотим, чтобы она закончила школу, но для этого ей нужно туда ходить. Я сделаю все возможное, чтобы она ощущала поддержку.

Я понимаю, что Черил хочет нам помочь. Но в том, что она сказала сейчас, столько всего неправильного, что я не знаю, с чего начать. Образование не в приоритете для «таких как я»? Она имеет в виду ведьм. Потому что мы не только шлюхи, но и дуры? А что это за оговорка, что она раньше считала, будто для Харпер закрыта магическая практика? Черил знает, что Харпер не одаренная! Она это всегда знала. Ничего не изменилось.

– Спасибо, – говорю я, приклеивая на лицо улыбку. – Конечно, окончание школы для Харпер в приоритете. Не имея дара, она должна как-то строить свою жизнь. Я дам ей знать, что она может рассчитывать на твою поддержку.

– Я прикреплю к ней личного психотерапевта, – поспешно говорит Черил. – Как директор, я должна оставаться…

Я киваю, но в душе я злюсь. В молодости Черил участвовала в кампаниях как «обычная разгневанная феминистка», сказала она как-то с нехарактерным юморком. Но неужели теперь ее работа означает, что ей нельзя встать на сторону девушки, которую изнасиловал ее парень?

Провожая ее до двери, я думаю, что очень скоро мы с Харпер узнаем, кто наши настоящие друзья.

Мне так страшно, что их окажется неожиданно мало!

Однако магическое сообщество всегда будет нас поддерживать. Отношение к нам – явный случай дискриминации. Невинную, неодаренную девушку преследуют без каких-либо доказательств только потому, что ее мама – ведьма?

Я могу обратиться за помощью к своим.

Может, один из членов совета Собора проведет для Харпер обряд определения, доказав, что у нее нет способностей? Да, сведения, полученные магическим путем, нельзя использовать на суде. Но мы все знаем, что полиция привлекает магических следователей при сборе информации. И, конечно же, когда у них не останется сомнений, копы прекратят расследование еще до суда.

Рабочий день почти наступил, и ровно в девять я звоню в Собор и прошу соединить меня с их юристом. Скучающий дежурный администратор спрашивает, в первый ли раз я обращаюсь со своей проблемой, и когда я говорю «да», он переадресует меня к онлайн-анкете, которую надо заполнить.

– Речь идет об убийстве с помощью колдовства в Коннектикуте, о котором вы скорее всего слышали, – говорю я сквозь зубы. – Я мать обвиняемой.

Он шумно сглатывает и моментально меня соединяет.

Однако, как только юрист берет трубку, я чувствую, что Собор не станет тем решением, на которое я надеялась и о котором молила Богиню.

– Да, Собор знает про это дело и следит за ситуацией, – сухо говорит она.

А потом все становится только хуже, когда я рассказываю о том безумии, которое происходит в Санктуарии.

– Позвольте вас прервать, мисс Фенн, – говорит юрист наконец. – Я понимаю, что вы расстроены, но тут есть два ключевых момента. Первое – это то, что ваша дочь не ведьма, и сама не подпадает под защиту Собора. Представьте себе, что нас начали бы просить вмешаться в дела всех немагических персон, обвиненных в колдовстве, чтобы доказать их невиновность. А во-вторых, то вмешательство, которое вы предлагаете – чтобы какой-либо значимый член Собора провел Определение вашей дочери, доказывая, что она лишена магии? Ну, именно такие запросы и привели к созданию правил, согласно которым магические доказательства не принимаются судом. Ведьмы защищают друг друга. Мы с самого начала неустанно боролись против подобной предвзятости. Вы ведь знаете о возникновении Собора для борьбы за права ведьм еще в то время, когда наше ремесло оставалось незаконным, и для выражения протеста подобных нам против дискриминации. Мы были созданы ведьмами и существуем для ведьм. Вы знаете наше предназначение: позитивная пропаганда колдовства.

Я знаю этот лозунг – сокращенно ПОПКА и его идиотский значок с попугайчиком. Мы из кожи лезем, чтобы казаться неопасными, и все равно глубоко в душе люди нас боятся.

– Так что извините, мисс Фенн. В случае вашей дочери Собор оказать поддержку не может.

И она кладет трубку.

Я несколько секунд смотрю на телефон, а потом бросаю его. Мне хочется колотить им о стол, пока он не разобьется.

Неужели нам никто не станет помогать?

Я почти добилась, чтобы Эбигейл и Болт отступили. Зачем Харпер все испортила?

Тут меня охватывает отвращение к себе, и я опускаюсь на пол, обняв руками колени. После всего, что перенесла моя бедняжка, я еще за что-то ее виню? Что со мной такое? Неудивительно, что она мне ничего не рассказывает.

Да, Харпер поняла, что, если следовать тому плану, который я начала осуществлять, все пройдет тихо. Что преступление Дэниела умрет вместе с ним: из-за расследования его смерти ей станет слишком рискованно говорить правду о том, каким он был на самом деле.

И она отважнее меня. Сильнее меня. Она выпрямилась и рассказала правду.

Я знаю, что мне нужно делать. Мне нужно сражаться рядом с ней, поддерживать, несмотря ни на что. Потому что я уже вижу, во что это превратится: в охоту на ведьм, такую, которую так любили в Санктуарии. Будут слова Джейка, Тэда и Эбигейл против слов моей семнадцатилетней дочери, которая не только не виновна, но еще и является жертвой.

Я не позволю им победить.

Я умываюсь и переодеваюсь. Я тщательно подбираю себе наряд, самый консервативный, наношу минимум косметики и выхожу из дома. Я переставила машину, но все равно выхожу через парадную дверь, потому что мне надо кое-что сказать журналистам. И я хочу кое-что сказать Харпер: публично заявить о том, что верю в нее. Тогда, может быть, она вернется домой.

Журналисты тут же на меня набрасываются.

– Мисс Фенн, как Харпер?

– Где ваша дочь, мисс Фенн?

– Харпер гостит у подруги, – отвечаю я им. – Не хочу никого обидеть, но вам должно быть понятно, почему ей не хочется возвращаться в дом, который вы окружили.

– Мисс Фенн, ваша дочь убила Дэниела Уитмена?

– Вам следовало бы спрашивать: «Насиловал ли ее Дэниел Харпер?». Ответ: «Да, он ее изнасиловал». Моя невинная семнадцатилетняя дочь пострадала от рук этого молодого человека, а сейчас страдает снова из-за ложных обвинений, выдвинутых против нее. Обдумайте свою роль во всем этом. Больше мне сказать нечего.

Я не задерживаюсь, чтобы проверить, как они на это отреагируют. Мне надо к себе в лавку. Только работой все можно исправить.

Магические действия, проведенные над кем-то без их ведома или согласия – это всегда плохо, но я уже это делала, конечно. Для Эбигейл. Для Джулии. Цель оправдывает средства.

И сейчас это важно как никогда.

60

Мэгги

В доме Феннов дверь никто не открывает, а репортеры на меня налетели, так что мне приходится орать «без комментариев!» и заставлять опускать камеры. Только после этого я готова обменяться с ними парой слов. Они разочарованы – решили, что что-то от меня получат, а на самом деле это я от них получаю все, что мне надо знать: Харпер Фенн никто не видел, а ее мать сказала, что она гостит у подруги.

В обмен я читаю им короткую лекцию насчет харассмента несовершеннолетней, которая только что заявила, что была жертвой сексуального преступления.

– Так вы ей верите? – спрашивает один из репортеров.

– В мои обязанности не входит вера во что бы то ни было, – говорю я ему. – Моя обязанность – собирать сведения по поводу предполагаемого преступления. И, официально вам заявляю: я расследую смерть Дэниела Уитмена, и больше ничего.

– Так вы считаете, смерть Уитмена была преступлением?

– Я сказала «предполагаемое преступление».

– Вы здесь больше недели. По-моему, вы не считаете, что это не было преступлением.

Я прожигаю репортера взглядом. Я с ним не знакома, но в лицо узнаю: он из регионального отдела одного из национальных новостных агентств. Черт. Национальные!

– Я не намерена это комментировать.

– Ваше «без комментариев» – официальное или неофициальное заявление, агент?

Чтоб его…

Мне нужна не мамочка Харпер, а сама Харпер. Ее отсутствие – словно закрытая дверь, за которой, как мне кажется, спрятаны все факты по этому делу.

Как мне ее найти? Ее мама либо не знает, либо не хочет говорить. Может ли Роуэн мне помочь? Ведьмы ведь находят всякое разное, так? И мне надо бы убедиться, что мой эксперт в порядке после всего, что было на вилле.

* * *

Я сворачиваю на прибрежную дорогу и в нескольких милях за Грин-пойнт вижу ее – бегущую.

У копов чутье на бегущих людей. Мы автоматически их замечаем. Почти всегда это спортсмены, и они редко привлекают наше внимание. Так происходит и сейчас, но потом я резко настораживаюсь, опознав в бегущей Харпер Фенн. Похоже, мне впервые за долгое время повезло.

Я совершаю маневр, который был бы нарушением, не служи я в полиции (ага, плюс моей работы), и торможу перед ней. Она прибавляет скорость.

– Подвезти до Санктуария? – спрашиваю я через окно.

Услышав женский голос, Харпер останавливается, однако держится на почтительном расстоянии. Сказав «нет, спасибо», она отворачивается.

– Подождите. Я – агент Найт, – говорю я, высовываясь в окно. – Рада вас видеть. С вами все нормально? Вы вчера совершили смелый поступок. Харпер, мне действительно очень нужно с вами поговорить.

– А мне нужно с вами говорить?

В ее голосе нет враждебности, это точно. И она явно не боится. Не знаю, как истолковать ее тон.

– Это может быть полезно нам обеим. В любом случае такая остановка на дороге привлечет к нам внимание, а я полагаю, что вы этого не хотите.

– Я могу бежать дальше.

– А я могу ехать за вами, потому что на это реально не станут обращать внимания.

– А я могу побежать вон туда, где вы не проедете.

Она указывает на мелкий перелесок, который явно ведет к дюнам и берегу.

Но она не убегает.

– Очко в вашу пользу, – говорю я с улыбкой. – Но, Харпер, вы же понимаете, что когда-то нам надо будет поговорить. И не лучше ли сделать это здесь, не в Санктуарии? У вашего дома репортеры, – тут она хмурит брови. – Разве вы не хотели бы, чтобы они уехали? Чтобы все закончилось?

Она обдумывает мои слова, а потом кивает, открывает пассажирскую дверь и скидывает рюкзачок. Она указывает мне дорогу: чуть дальше в том направлении, куда я ехала, а потом по узкому проселку до парковки позади поросшей травой дюны. Одно из таких мест, куда ребята приезжают на барбекю или просто потусоваться, покурить и заняться тем, что подростки обычно делают, когда родители не видят.

– Вы знаете эти места? – спрашиваю я. – Вы эту ночь провели где-то здесь?

– Знаю. У меня в той стороне друзья.

Я вспоминаю, что говорила Беа Гарсия с покрасневшими глазами и ядом в голосе. «Ясно же, что у нее есть парень не в нашем городе».

– И вы добираетесь к ним бегом?

– Мне нравится бегать. Иногда обратно меня подвозят. Мне надо было уехать, агент. Я знала, что мама устроит шум из-за того, что я сделала вчера.

– Это правда? То, что вы сказали журналистам?

Харпер гневно сверкает глазами.

– Конечно, правда. Я была бы дурой, если бы призналась, что у меня был мотив для убийства, будь это не так.

– Вы ведь знаете, что ничего нельзя сделать, раз Дэниел мертв? Мертвых на суд не пригласишь. Полиция даже думать не станет, нужно ли было выдвигать обвинение раньше.

– А зачем, по-вашему, я это сделала? Я понимала, что иначе меня не услышат.

Я бросаю на нее взгляд – на эту открытую ясноглазую девушку – и вспоминаю нашу первую встречу в больнице. В ее реакции на происшедшее есть что-то неправильное, и в то же время я не могу определить, что именно не так.

– Когда мы разговаривали в больнице, я спросила, считаете ли вы происшедшее с Дэниелом несчастным случаем. Вы сказали, что это уж точно не было самоубийством из-за… такой, как вы. Вы не думали, что это было убийство, что вас могут обвинить?

– Конечно, я не думала об убийстве. И нет: я не могла и представить, что кто-то меня обвинит, раз меня не было рядом с ним.

– Вы не убивали Дэниела Уитмена тем вечером, колдовством или каким-либо иным способом?

– Не убивала, – по ее губам пробегает бледная улыбка. – Ни колдовством, ни каким-либо еще способом.

– Тогда как вы объясните случившееся?

– Он был пьян, споткнулся и упал.

– Но Дэн был спортсменом. Разве он стал бы столько пить?

Медэксперты сказали мне, что в крови у парня алкоголя почти не было, но я не могу сказать об этом Харпер.

Она наклоняет голову, обдумывая мои слова.

– Вы правы. Наверное, нет. То есть – он пил иногда, но меньше других. И намного меньше после того, как получил стипендию. Значит, дело в видео. Легко отвлечься, когда на стену во время вечеринки проецируют видео того, как ты кого-то насилуешь.

– Но по видео нельзя понять, что это насилие. Звука нет. Все те, кто видели то проекцию, называли ее просто съемкой секса и не подразумевали, что там что-то не так.

Харпер щетинится. Ее гнев почти физически ощутим. Однако, когда она задает свой вопрос, в ее глазах есть и что-то еще. Стыд?

– Вы это видели?

– Видела.

Нет, это печаль. И это меня больно ранит. Ее часто видишь у жертв насилия – целую гамму чувств. Вину и стыд. Недоумение и неверие. И да – печаль.

– Он знал, что это изнасилование, агент. И я знала. И тот, кто это заснял, знал. Не важно, как это выглядело для всех остальных.

– Вы не видели, кто это снимал?

– Нет. Было темно, а я была в полубессознательном состоянии. Я не управляла своим телом настолько, что даже не могла поднять голову.

– Вчера на ТВ, после того как вы сделали свое заявление, вы продолжили говорить, но ведущая вас перебила. Вы можете сказать мне, что именно говорили?

Харпер кривит губы.

– Конечно. Я же пыталась сказать об этом всему штату. Я сказала: «И не только меня».

– Что вы имели в виду?

– Дэн нападал и на других девушек. Но он действовал хитро. Они не из тех, кто станет в этом признаваться – и кому поверят.

– Вы мне их назовете?

– Вы им поверите?

– Я… Для копов это так не работает, Харпер. Но это в ваших интересах. У родителя, чью дочь изнасиловал Дэн, может быть вполне понятная причина причинить ему вред.

– Столкнув с лестничной площадки посреди вечеринки в присутствии кучи подростков? Не обижайтесь, агент, но я давно ничего глупее не слышала.

Разговор идет совсем не так, как я рассчитывала. Харпер гораздо более сдержана, чем я бы ожидала от девушки в ее ситуации. Что может быть подозрительно или же означать, что она просто говорит мне одну только правду.

Ее заинтересовали мои вопросы – и она многое обдумала. Лгущие обычно так не делают. У них есть свой сценарий – и они за него цепляются. Все мои инстинкты говорят мне, что она невиновна.

– А если все было не так? Если был другой способ?

– Какой – другой?

– Колдовство.

– Колдовство? – она смотрит на меня в полном недоумении. – Моя мама – единственная ведьма в Санктуарии.

– Ну, а если это была ваша мама? У нее ведь был мотив.

И несмотря на такой прямой вопрос, Харпер успокаивается. Я вижу, как уходит напряженность.

– Это не она. Про то, что Дэн со мной сделал, я сказала ей всего пару дней назад. Накануне того интервью. Она пришла в ужас. Так расстроилась! Она не притворялась. Она точно раньше об этом не знала.

– И в Санктуарии больше никто не владеет магией? Ни у кого из ковена вашей матери? Она ни разу не говорила о своем ощущении, будто магия есть у кого-то еще?

Харпер качает головой.

– У членов ковена нет магии. В этом весь смысл. Нет, Фенны были единственными ведьмами в Санктуарий уже много поколений.

Я киваю. Мозг лихорадочно пытается усвоить все, что она говорит, чтобы после ее ухода это можно было бы записать. Если будет сказано что-то еще, я просто все в памяти не удержу. Так что я благодарю ее за уделенное время. Харпер очень серьезно благодарит меня в ответ и вылезает из машины.

– Осторожнее с репортерами у вашего дома, – говорю я ей.

– Я ненадолго зайду к Иззи. Не стану высовываться, пока они не уедут.

– Если вы почувствуете какую-то опасность, немедленно со мной свяжитесь.

Я записываю свой телефон и отдаю ей бумажку. Она заправляет ее в поясной карман леггинсов – когда она задирает край майки, я мельком вижу ее живот с татуировкой – и убегает. Из-под ее ног разлетается грязный песок парковки, коса прыгает по спине. А я начинаю строчить у себя в блокноте, словно от этого зависит моя жизнь.

Записав насколько возможно точно наш разговор, я все перечитываю.

История Харпер проста. А жизнь учит копов, что в девяноста девяти случаев из ста простое объяснение – верное. Муж убил жену. Наркоман ограбил магазин. Секретарша подделала счета.

Дэн был изумлен тем видео, потому что знал, что на самом деле оно показывает изнасилование.

Он упал.

Это был несчастный случай.

Но как же тогда магия?

Я звоню Честеру с хорошей новостью: я наконец поговорила с Харпер Фенн. Но и у него для меня новость. В полиции все суетятся, потому что на сегодня назначено мероприятие и затребовано присутствие полиции.

Уитмены устраивают пикет у магазина «Спорт на берегу».

– У него даже есть хэштег, – говорит Честер, словно это – самое ужасное. – «ПравосудиедляДэниела».

61

Эбигейл

Когда сгущаются сумерки, мы с Майклом идем на берег. Спартанцы собрались ради Дэниела всей командой. И еще они целый день обзванивали народ и писали в соцсетях, чтобы пришли все.

Здесь сотни людей. Громадные фотографии Дэна вывешены вдоль прибрежной беговой дорожки, и перед каждой – свечи в банках из-под варенья. У одного из спартанцев отец владеет сетью бакалейных магазинов, и он пожертвовал продукты для барбекю, так что ветерок разносит запах жарящегося мяса. Играет оркестр команды. Атмосфера почти праздничная, карнавальная. Единственное, что выдает истинный характер события – это громадная растяжка на здании клуба: #ПравосудиедляДэниела.

Эта демонстрация любви и поддержки – лучшее доказательство того, что нелепое заявление Харпер было ложью. Сначала мы очистим имя Дэна, а потом добьемся наказания его убийцы.

В толпе снуют несколько операторов с телекамерами и репортеров с микрофонами и записывающим оборудованием. Я иду уведомить их, что позже планируется еще кое-что.

Двигаясь дальше, я замечаю Тэда. Официально он еще в отпуске, но позвонил в отделение с приказом прислать сюда местных парней и девушек в форме.

– Где Джейк? – спрашиваю я, когда он, пыхтя, подходит ближе.

– Дома. Слег с мононуклеозом: в школе несколько человек заболели. Я считаю, это из-за стресса от всего этого дерьма.

Я сочувственно прикасаюсь к его плечу. Жаль, что Джейка здесь нет, но он свою роль уже сыграл. Сегодня я буду рассказывать не его историю.

Растяжка хлопает на ветру. Ко мне с соболезнованиями подходили уже многие спартанцы и их родители. Несколько мамочек плачут. Я – их самый страшный кошмар. Я улыбаюсь и благодарю их – и в самой глубине души ненавижу их всех за то, что у них здоровые, счастливые, живые дети.

– Дэн столько сделал для клуба, – шмыгает носом одна из них. – Моя дочка прямо рвалась в младшую футбольную команду и ужасно расстроилась, когда ему пришлось прекратить помогать в клубе. По-моему, она была в него чуть влюблена. Плакала целый день, когда услышала, что случилось.

Я тепло обнимаю женщину. Сколько слез по моему сыну! Конечно же, ее дочка была в него влюблена. Все были.

Двигаясь дальше, я вижу несколько копов в форме, уплетающих под пиво залитые соусом крылышки. А еще там та следователь: разговаривает с Пьером Мартино. Я удивляюсь присутствию Мартино, помня о его тесной дружбе с Сарой. Но, с другой стороны, он же связан и с клубом «Спорт на берегу»: ведет там занятия боксом.

Я рада, что эта женщина все это видит: ей надо понять, как моего сына любили. И что он невиновен.

И как неудачно она ведет следствие.

Тут и Бриджит с Черил: у бара. Она машет, но от жены не отходит. Я знаю, что она по-прежнему переживает, потому что ее не отпускает старая дружба с Сарой. Но очень скоро она станет целиком моей.

Джулии тут нет. Я ей звонила, но она отказалась делать выбор между нами, сказав, что слишком многим обязана Саре. Когда я возразила, что снадобья против аллергии для ее старших вряд ли считаются, она сказала, что все гораздо глубже. И стоило ей объяснить, какой именно у нее долг перед Сарой… ну, очень многое мне стало понятно.

Если бы Джулия сегодня была здесь, пришла бы меня поддержать, то та речь, которую я произнесу, была бы иной. Но она сама виновата.

Ко мне подскакивает Фредди Макконофи.

– Нам раздавать свечи, миссис Уитмен? – спрашивает он.

У него под мышкой коробка свеч, у другого спартанца тоже. Вот и хорошо. Здесь сотни людей – разошлись по спортплощадкам, беговой дорожке и берегу. Я рада, что Митч наладил громкоговорители. Никто не пропустит ни слова.

– Действуй, Фредди.

Небо темнеет, я смотрю на часы. Пора.

На всей территории клуба загораются свечи. Огоньки разбегаются от человека к человеку. Я поднимаюсь на помост – и картина меняется. Вместо отдельных огоньков я вижу целое море света. Санктуарий пылает любовью к моему сыну.

А теперь мне надо превратить эту любовь в ярость.

62

СЛОВА ЭБИГЕЙЛ УИТМЕН

НА СОБРАНИИ #ПРАВОСУДИЕДЛЯДЭНИЕЛА,

ОТПРАВЛЕННЫЕ НА САНКТУАРИЙЗАДЭНИЕЛА.COM

Мне жаль, что это – не просто дань потерянным жизни и перспективам моего сына. Но, как вы все знаете, мы с Майклом не можем просто оплакивать нашего чудесного мальчика. Мы не можем достойно похоронить его и позволить его душе покоиться с миром.

Дэниел не получил правосудия.

Истину о том, как он умер, скрывают.

А вчера вечером мы на телевидении штата увидели злобную ложь, брошенную в его адрес. Со стороны персоны – вы все знаете, кто она – которая самым непосредственным образом связана со смертью Дэниела.

Мы словно увидели, как его убивают во второй раз.

Это хуже убийства, потому что нацелено на то, чтобы убить единственную часть Дэниела, которая еще живет – его репутацию. Добрую память о нем.

Извините. Дайте мне минутку.

Мне так тяжело!

Не проходит ни дня, чтобы я не жалела, что не умерла вместо него. Что это не на меня напали. Когда это твой ребенок, а ты не можешь его защитить…

Так что вот что я хочу сказать. Колдовство. Мы привыкли считать его чем-то безобидным. Чем-то полезным. Мы все к нему прибегали – или подумывали об этом. Амулет, который не даст собаке писать на ковер? Да, конечно! Подвеска, чтобы муж перестал храпеть, или жена – пилить? Вот здорово!

Я знаю, что с тех пор, как это все случилось, некоторые люди стали спрашивать себя: но может ли колдовство убить?

Большинство из нас толком не знает, на что оно способно. А я знаю, потому что много лет считала подругой ту ведьму, чья дочь дважды убила моего сына: один раз на вилле, и второй раз – вчера, на телевидении. Я хорошо знаю, что именно может колдовство.

Вот пример. Всего один, хотя я могла бы привести еще много. И приведу, если власти продолжат бездействие в деле убийства моего сына. Некая женщина – назовем ее Дж. – сказала Фенн, что муж ее разлюбил. Он влюбился в кого-то еще. Это была правда: тот мужчина был безумно влюблен в другую. Преследовал ее. Забрасывал сообщениями и звонками.

Я это знаю, потому что это я была той женщиной, которой тот мужчина был одержим, хотя я на его чувства не отвечала. Я была счастлива в браке с моим потрясающим Майклом.

Так что Дж. потребовала, чтобы Фенн магией заставила ее несчастного мужа хранить ей верность.

Вы, наверное, думаете: разве такое возможно? И я говорю вам: возможно. Хотя, конечно, противозаконно.

Фенн использовала свои способности, чтобы подавить волю того человека. Заставить его выполнять ее приказ.

Вот правда о том, на что способны ведьмы. Для них права других людей, их любовь и жизнь – это то, что их магия способна изменять по их прихоти.

Несколько заклинаний. Обряд. Снадобье. И это изменяет жизнь: вашу или мою.

Или обрывает жизнь, как у Дэниела.

Еще раз спасибо, что вы сегодня пришли. У меня нет слов, чтобы выразить мою благодарность.

63

ЭЛЕКТРОННОЕ ПИСЬМО,

ОТПРАВЛЕННОЕ АГЕНТУ МЭГГИ НАЙТ

От: soccergirlsdad@outlook.com

Кому: m.knight@csp.harford.gov.us

Время: 28 мая, 06:55

Re: Дэн

Агент,

Я слышал, что вчера вечером в клубе было большое сборище, прославляющее Дэна Уитмена вроде бы. Меня там не было. Решил, что вам стоит узнать, почему.

Дэн тренировал мою дочку. Он тренировал всю младшую футбольную команду девочек. Что уже странно, поскольку там-то он играл в американский футбол, а девочки ведь в американский футбол не играют, так?

Моей дочке было тринадцать, когда Дэн отобрал ее в команду.

Сначала она была в восторге. Ходила на личные тренировки по субботам и вторникам. Оказывается, иногда «тренировками» были походы в боулинг или на прибрежное барбекю.

А потом она уже не была в восторге. И в конце концов сказала мне и маме, что хочет прекратить играть. Далеко не сразу призналась нам, почему.

Не стану все это пересказывать в письме. Мы не обратились в полицию, потому что дочка боялась, что это свяжут с ней и люди узнают. Санктуарий – маленький городок, агент. Мне хотелось переломать этому парню все кости, но моя девочка умоляла, чтобы я этого не делал.

Моя дочка со слезами разбудила нас с женой после того интервью Фенн на телевидении. Оказывается, ребята обсуждали это в соцсетях. Когда мы ее немного успокоили, она сказала: «Папа, если бы я не промолчала, может, он не тронул бы ту другую девушку». Вчера она опять всю ночь плакала.

Так что да: я считаю, что правосудия для Дэниела не было. Потому что тогда про этого говнюка сказали бы, что он был за парень. Не думаю, что эта ведьмочка врет – и вы не думайте.

Разгневанный Отец

64

Мэгги

Так-то вот: подтверждение слов «и не только меня», сказанных Харпер, пришло мне на почту.

Совершенно ясно, что именно имеет в виду Разгневанный Отец, хоть он и не пишет прямо: он считает, что Дэн Уитмен домогался его дочери, когда тренировал команду.

А если была Харпер и дочь этого мужчины, то могли быть и другие. Покушение на растление часто проявляется в виде повторяющегося поведения. Мы все знаем случаи, когда насильники добиваются таких должностей, которые обеспечивают им легкий доступ к жертвам.

Дэн мертв, так что его нельзя судить ни за какое преступление. Но то, что он сделал – или мог сделать – все равно остается частью моего дела, потому что дает мне еще один вариант мотива убийства. Что если он погиб – преднамеренно или случайно – в результате мести со стороны какого-то родителя?

Но Харпер ведь сказала: разве какой-то родитель смог бы остаться незамеченным на вечеринке подростков? Так что, возможно, старший брат или сестра… Пусть Честер проверит, у кого из членов девчачьей футбольной команды брат или сестра были в тот вечер на вилле. И нам надо поговорить с самим Разгневанным Отцом. Я отправляю ответное письмо с просьбой о встрече.

Впереди трудный день. Но прежде всего надо позаботиться, чтобы с Феннами ничего не случилось из-за того, что вчера Эбигейл Уитмен рассказала горожанам. Я иду в полицию сказать дежурному, чтобы мимо их дома и лавки каждый час проходил патруль.

Меня ждет сюрприз. Гневный и нежеланный сюрприз, пусть и красиво упакованный.

В комнате для посетителей сидит мужчина в брюках с отглаженными стрелками и темно-сером свитере, словно связанном из шерсти с животиков детенышей альпак, вскормленных на средстве для роста волос. Он что-то рисует электронным пером на экране явно дорогого телефона. Одна нога – и да, ботинки на нем тоже безумно дорогие – постукивает по полу.

– Агент Найт? – говорит он, вскакивая, едва моя задница успела вписаться в дверной проем, – мне нужно срочно с вами поговорить.

Не он ли Разгневанный Отец, папа девочки-футболистки? Однако пижонский вид этого типа не соответствует простецкому стилю того письма. У него калифорнийский говор и волосы длиннее, чем обычно носят в наших краях – прилизанные, с сединой. Темные глаза сверкают за небольшими очками без оправы.

– Вы, конечно, понимаете, сэр, что мое расследование отнимает у меня немало времени, – говорю я ему.

Мне знакомы такие мужчины – и женщины тоже, потому что в себялюбивом чванстве наблюдается гендерное равенство. К черту мое дело о колдовском убийстве, подразумевающим смертную казнь. Наверное, ему выписали штраф за превышение скорости, и он решил сообщить мне, что в тот момент за рулем сидел не он, а его няня.

– Я это прекрасно знаю, агент. Моя жена – Джулия Гарсия. Я – Альберто Гарсия и хочу обсудить то, что было сказано вчера вечером.

О!

Внезапно небольшой кусочек мозаики встает на место. Тот случай, который использовала Эбигейл – неверный муж и жена по имени Дж. А что если Дж. – это Джулия?

Но тут какая-то бессмыслица. Альберто – явно глубоко любящий муж. Я помню фотографии по всему дому. Громадную вазу с розами.

И… А! Поняла.

– Идите за мной.

Пока я веду Альберто Гарсия в мой обшарпанный кабинет, он презрительно смотрит на ленточные лампы и потертый ковролин. Когда я предлагаю ему сесть, он оглядывается, проверяя, не спрятала ли я углу шикарное эргономическое кресло.

– Так чем я могу вам помочь?

Он достает сложенный листок бумаги, который похож на распечатку из интернета.

– «Дж. потребовала, чтобы Фенн колдовством заставила своего несчастного мужа быть ей верным», – зачитывает он с мрачным лицом. – «Фенн использовала свою силу, чтобы подавить волю этого мужчины». Это сказала вчера вечером Эбигейл Уитмен, агент. Дж. – это моя жена Джулия, а мужчина – это я.

Он убирает листок и садится прямо, выжидающе глядя на меня.

– И что, мистер Гарсия?

– И то, агент, что тут описано явно противозаконное действие, и я желал бы знать, как вы намерены это расследовать.

Он серьезно? В моем деле решается вопрос жизни и смерти подростка – девушки, которая играла у него в доме, ела за его столом, болтала с его дочерью о первых месячных и первом парне. И Альберто Гарсия желает, чтобы я бросила это расследование и занялась Приворотным зельем номер 9 Сары Фенн, которое выпросила его жена, потому что Альби приударил за ее подругой?

Нетерпеливое притоптывание возобновляется. Он это серьезно.

– Этим утром мне позвонила та жалкая ведьмочка из «Сентинел», Берил Как-ее-там, редактор раздела новостей. Там собрались продолжить эту тему, и она попросила, чтобы я дал интервью или хотя бы короткую реакцию. Я сказал ей, что, если она не притормозит, ее ждет судебный иск.

– Извините, вы хотите сказать, что Берил Варли – ведьма?

– Не могу понять, вы шутите или тупите, агент, но хочу сказать, что ни то, ни другое не в ваших интересах.

Уф, ну и тип! И его жена и правда решила удержать его с помощью магии?

Я терпеливо объясняю, что я нахожусь в Санктуарии для расследования одного и только одного дела – смерть Дэниела Уитмена. И с учетом всего, что с ним связано, в том числе смертной казнью, интересом СМИ, а также руководителей полиции и администрации, у меня, к сожалению, нет ни времени, ни прав расследовать иные дела. Однако я сейчас приглашу кого-то из дежурных принять заявление.

– Вы все просто не понимаете, – говорит Альберто, поправляя очки на переносице.

Я вспоминаю, что он архитектор и представляю себе, как он демонстрирует планы коробок из стали и стекла клиентам, которые просили уютный дом для семьи, произнося эти же слова.

– Пусть Эбигейл и сумасшедшая – кстати, у нас была связь по взаимному согласию, и это она меня добивалась – но в одном она права. Это – ваше дело. Ведьма, которая готова вот так вмешиваться в чью-то жизнь, явно не признает никаких ограничений. Как, по-вашему, я сейчас себя чувствую?

– Вы хотите сказать, что не любите жену, мистер Гарсия?

– Конечно, люблю! Я ее обожаю. Я каждую неделю покупаю ей сотню роз. Весь чертов дом провонял розами. У меня на цветы аллергия, так с чего бы я стал это делать, если бы ее не любил? Если только…

Я смотрю на него. У него на лбу набрякли жилы. И я невольно понимаю, что его гложет. В мире, где часто мало что зависит от нас, единственное, что мы привыкли считать себе подвластным, это сердечные дела.

– Извините, – говорю я. – Я и правда рада была бы помочь. Я сейчас кого-нибудь найду.

Мне не сразу удается найти того, кто бы с ним поговорил: рабочий день только-только начался, и не меньше троих ребят отзвонились и сказали, что больны. Они все вчера дежурили на сборище у «Спорта на берегу» и готова спорить, что их недуг вызван чрезмерным количеством недожаренных крылышек, слишком обильно залитых бесплатным пивом.

Это значит также и то, что в отделении не хватит людей, чтобы отправлять патруль к дому Фенн. Если я заскочу к Саре предупредить, что дежурных сегодня мало, то смогу спросить относительно обвинения Гарсии. Потому что Альберто, хоть он явно и жопа, в чем-то прав. То, о чем сказала Эбигейл – это темная и подавляющая волю магия. Не могу поверить, что Сара Фенн на такое способна.

Я не хочу верить, что Сара Фенн на такое способна.

65

Сара

Я вздрагиваю при каждом стуке в дверь, но это решительное «бам-бам» мне уже знакомо.

Лицо агента полно сочувствия. Она все еще на моей стороне… пока. Будет ли это так, если она узнает, чем я занималась весь вчерашний день и почти всю ночь?

– Вы слышали про собрание? – спрашивает она, глядя, как я готовлю чай. – О чем говорила Эбигейл Уитмен?

Я отвечаю утвердительно. Пьер заехал, чтобы рассказать нам все, а потом настоял на том, чтобы остаться на ночь. Он переночевал на диване, а утром отвез Харпер в школу. Коп рада, что он за нами приглядывает, и объясняет, что в отделении сегодня мало народа.

– Но как вы себя чувствуете? Заявления миссис Уитмен звучали очень серьезно – а ведь вы были близки много лет.

Вопрос настолько неожиданный и такой тяжелый, что я спешу поставить чайник на стол, пока не уронила.

Как я себя чувствую?

Я чувствую себя вымотанной, полной горечи и ужасно испуганной – за себя и за Харпер. Мне жаль ту дружбу, на которую я полагалась много лет и которая этого не переживет. Я беспокоюсь за этот город, где родилась моя дочь, и где мои предки варили зелья и плели чары – и который готов обратиться против нас.

Пьер сказал мне, что вчера на вечер памяти пришли сотни людей. Я понимаю, что они пришли поддержать Эбигейл в ее горе, а не ополчиться на меня и Харпер, но именно так это ощущается.

– Сара?

Коп выдвигает стул и усаживает меня на него.

Я всю жизнь избавляла людей от проблем. И вот теперь появилась проблема, с которой надо справиться мне, мне одной – и я жутко боюсь не справиться. Что если то, что я сделаю, окажется недостаточно действенным? Или подействует не так?

Я не могу этого допустить. Мне надо в мастерскую.

– Я справлюсь, – говорю я копу. – Просто хочу, чтобы все закончилось. Не буду вас задерживать.

– Прежде чем уйти, Сара… мисс Фенн… Извините, но мне нужно задать вопросы и кое-что записать. Вы действительно магическим способом заставили Альберто Гарсию прекратить связь или увлечение Эбигейл Уитмен и возобновить супружеские отношения с его женой?

Следователь перешла на официальный полицейский язык, скрывая свои чувства.

Интересно, может ли она представить, как я разрывалась прошлым летом? Сначала Эбигейл признается, что она полюбила женатого мужчину, а потом Джулия приходит ко мне в слезах, уверенная в том, что у его мужа появилась любовница. Я назначила встречу ковена на тот уикенд, когда Альберто якобы был на конференции, а Эби сказала, что не сможет прийти, потому что гостит у кузины, я поняла, что имею дело с одной проблемой, а не с двумя.

Как мне было выбирать между ними? Я знаю, что брак Эбигейл совершенно лишен любви. И в то же время она могла бы присмотреть себе кого угодно. Почему это должен был оказаться муж той женщины, которая так рисковала, чтобы помочь ей в тот вечер, когда ее сын выпал из окна?

Джулия сказала, что Беатриз распустилась и перестала выполнять домашние задания, а двое старших жутко ссорятся с Альберто (близнецы уже уехали в университет). Эбигейл сказала, что, наверное, не уйдет от Майкла, потому что это может слишком сильно ударить по Дэниелу на этом важном этапе его футбольной карьеры.

Так что я сделала выбор. Я сделала его, искренне любя обеих женщин. И я сохранила единство моего ковена.

– Любовная магия очень строго прописана, – говорю я следователю. – Вы знаете, насколько в нашем ремесле важна идея добровольности. Дать зелье не знающему о нем, чтобы добиться теплых чувств? Нет смысла говорить, как это звучит.

– Сексуальное насилие с помощью наркотика или алкоголя, – говорит следователь, и вздрагивает – видимо вспомнив про Харпер.

– Эбигейл очень сообразительная, агент. То обвинение, которое моя дочь выдвинула против ее сына, теперь выдвинуто ею против меня. Видите?

Найт кивает.

– Но вы это сделали, мисс Фенн?

И мне надо быть осторожной. Очень осторожной.

Потому что, конечно, я это сделала.

66

Сара

К счастью, мои записи этой истории не содержат.

Я знала, что либо Альберто даст свое согласие, либо мне придется нарушать запреты, ломая его волю. Так что у нас состоялся откровенный разговор, после того, как я добавила ему в бокал мягкое растормаживающее. Я подвела его к вопросу о супружеской измене, и, как и ожидалось, он начал оправдываться, заявлять, что сильно любит Джулию и что семья для него очень важна, и что с Эбигейл у него просто «интрижка», что это она ее начала, и так далее и тому подобное.

Это были обычные оправдания разоблаченного изменника, но для меня их хватило. Я занесла этот разговор в свой журнал в раздел Гарсия А., как будто это обращение было сделано отдельно от его жены, Гарсия Дж.

Ведьмам разрешается создавать мягкое зелье, изменяющее привязанность, если его принимают «по взаимному соглашению в рамках уже существующего и юридически оформленного союза», как сказано в законе. «Клиент Гарсия А. демонстрирует ясно выраженное желание примириться с женой», – записала я, опустив тот факт, что не спросила у него, желает ли он, чтобы я для этого применила магию.

Я связалась с Джулией, которая, конечно, была в восторге. Единственное, о чем я умолчала – это о том, что не поверила ни единому его слову. После этого мне осталось только зарегистрировать ее желание получить тот же результат, после чего можно было готовить зелье.

В моих записях содержится сожаление по поводу того, что из-за неожиданной занятости Альберто я вручила зелье только Джулии. Она расписалась в журнале, что ей изложили схему приема.

Альберто каждый вечер в чае получал большую дозу, и не прошло и недели, как он утащил Джулию в Париж на романтический уикенд и сделал постоянный заказ на розы – такой, что если бы местная флористка знала причину, то я заслужила бы ее вечную благодарность. Эбигейл так и не узнала, почему он неожиданно с ней порвал – и мне было больно видеть ее переживания. Но я никогда не усомнилась в том, что действовала во благо всех участников.

Понятно, что агент Найт получает сильно отредактированный вариант этой истории – но, кажется, она его проглотила.

– Значит, у вас есть записи ваших разговоров и подписанная схема приема? – уточняет она. – И вы можете поехать со мной в вашу лавку и показать их мне прямо сейчас?

Этого я не ожидала. Мне не хочется пускать ее в лавку – не с тем, что я там устроила. Она, конечно, не разберется, зачем это нужно, но количество отмазок у меня ограниченное, иначе безнадежно замажусь сама.

Люблю правду. На ней тебя не поймают.

Однако порой ложь бывает необходима. На еще одну меня хватит.

– С удовольствием.

– Тогда поедем. Я смогу поделиться этим с мистером Гарсией и, надо надеяться, он отступится. Я одного не понимаю. Почему он прибежал в отделение и рвал и метал, отрицая, будто знал о вашем вмешательстве, тогда как вы только что мне рассказали, что он о нем просил?

Следователь искренне недоумевает. У меня нет ощущения, что она пытается меня подловить – просто она слушала внимательнее, чем мне казалось. Это тревожит. У меня по-прежнему такое чувство, что она на нашей с Харпер стороне, и вот еще одна причина желать, чтобы это так и оставалось.

– А вам не кажется, что рассказ Эбигейл о том, как он ее домогался, представляет его с дурной стороны? И не лучший ли способ переключить внимание – это ухватиться за вторую часть ее заявления и утверждать, что он стал жертвой магического принуждения?

– Это распространенная стратегия, – соглашается Найт. – Виновник говорит, что он был жертвой.

А потом она замолкает – и я понимаю, о ком она сейчас подумала.

Ох!

Не усомнилась ли она в показаниях Харпер? Харпер сказала, что следователь вчера с ней пересеклась и что они поговорили. И то, как следователь Найт следила за нашей безопасностью, внушало оптимизм.

Нельзя ли просто рассказать ей все? О сырой, бесформенной магии, которую я ощутила на вилле, и моей уверенности, что это связано с тем, что произошло шесть лет назад. Что смерть Дэна на вилле была просто откатом от того, как мы вернули его тем вечером.

В конце концов это не будет признанием в некромантии. Я ведь смогу рассказать эту историю достаточно хорошо: Дэн был на пороге. Еще не умер. Просто был близок к этому.

Но тут я вспоминаю, как она только что зацепилась за единственное несоответствие в моей истории про Альберто. Она и с этим разберется – или будет опрашивать магических экспертов, пока не поймет все детали. Смерть может забрать назад только то, что было у нее отнято обманом, а не то, что не побывало в ее когтях.

Я не могу пойти по этому пути – пока не могу. Пока это не станет моим последним козырем. Тот ритуал, который я готовлю у себя в лавке, сработает. Обязательно. А во время поездки я смогу придумать какое-нибудь невинное объяснение, что у меня там за устройство.

– Хорошо, – говорю я бодро, – поедем, и я покажу вам записи Гарсия.

У дома дежурит фоторепортер – наверняка по поручению «Сентинел». Пока мы идем с копом к машине, он бросается к нам, сверкая вспышкой.

– Улыбайтесь, – бормочет Найт. – И поправьте волосы, чтобы было видно отсутствие наручников. А потом садитесь на переднее сиденье рядом со мной, а не на заднее, для преступников.

Мы уже проехали мост и, покинув старый город, направляемся к центру, когда у меня звонит телефон.

– Мисс Фенн, это Анита, секретарь директора школы. У нас тут инцидент с вашей дочерью и мне бы хотелось, чтобы вы приехали прямо сейчас.

– Я сейчас… Секунду…

– Мисс Фенн, – не сдается секретарь у моего уха, – что бы вы ни делали, вам надо бросить это немедленно.

– Можно? – спрашиваю я у следователя, ощущая прилив паники.

И, к счастью, она кивает, разворачивается прямо через разметку – и мы спешим к школе.

67

Мэгги

Школа в Санктуарии шикарная. А я еще удивлялась, почему такие ребята как Дэн Уитмен и Беа Гарсия, дети богатеньких родителей, ходят сюда, хотя могли бы учиться в частных школах. Теперь-то я вижу. Центральное здание – старинное, в хорошем смысле, а не ветхое, а по бокам – новые строения, сплошное тонированное стекло и высокие потолки. Все ребята в форме, почти без уступок подростковой моде: юбки у девочек прикрывают колени, брюки у парней не съезжают с задниц. Ни у кого из тех, кто сейчас толкутся в коридорах, я не вижу пирсинга на лицах или крашеных волос.

Неудивительно, что Харпер прогуливает.

– Сара.

Мы сворачиваем за угол – и навстречу выступает Черил Ли. Судя по поджатым губам директора, меня она видеть не рада.

– Чему обязаны удовольствием, агент Найт? Пусть инцидент и неприятный, но участия полиции не заслуживает.

– Когда от вас позвонили, Сара была со мной, так что я ее сюда и привезла. И совершенно понятно, что после вчерашнего вечера мне надо убедиться, что в школе Харпер оберегают должным образом. Так что здесь происходит?

– Все уже закончилось, практически. Мы пытаемся найти для Харпер сменную одежду.

– Почему? – в панике спрашивает Сара. – У нее травма? Кровь?

– Ничего подобного. Просто вода.

– Вода? Кто это сделал? Что они сделали?

– Сара, это же приватное дело. Позвольте…

– Я хочу, чтобы агент Найт это слышала, Черил. Если кто-то пытается запугать мою дочь, это важно для следствия.

Хорошо, что в мои обязанности входит полный игнор тех, кому хотелось бы, чтобы меня тут не было, потому что директор Ли пытается убить меня взглядом. Когда она начинает говорить, мне становится понятно, почему.

– Это была Беа Гарсия. Она и еще несколько человек окунули Харпер в фонтан.

У Сары вырывается громкий стон. Окно комнаты, в которой мы оказались, лопается по всей ширине с громким четким звуком, заставляя нас всех вздрогнуть. Вопроса, кто это сделал, нет. Судя по виду Сары Фенн, она бы сейчас и стену пробила. Директор в ужасе – и ее рука рефлекторно тянутся к изящному крестику у нее на шее.

– Ведите меня к дочери, – говорит Сара.

Голос Харпер мы слышим, уже подходя к кабинету школьного психолога.

– Не желаю, чтобы мама меня такой видела. Ваш свитер сгодится.

Мы слышим протесты и возню, а когда входим, то Харпер уже сидит в мужском свитере, а заполошный тип в полосатой рубашке приглаживает волосы. Он нервно представляется нам школьным психологом.

Вода под стулом Харпер собирается в лужицу, стекая с волос. Обмякшие манжеты белой школьной рубашки выглядывают из-под рукавов свитера. Сама рубашка должна была от воды стать практически прозрачной. Как они могли оставить ее сидеть в таком виде перед взрослым мужчиной, даже если он и психолог? Мне противно. К Харпер здесь явно относятся, как к проблеме.

Сара тут же бросается к ней, и Харпер ее не отталкивает. Она к ней прижимается. Мама убирает со лба девочки мокрые волосы.

– Мне так жаль, что с тобой такое случилось, милая. Я им этого не спущу. Ни за что!

– Вы сказали – в фонтан? – спрашиваю я у Ли. – В такой воде может плавать, что угодно. Девочке нужен горячий душ, сухая одежда – и немного тишины. Мисс Фенн, вам следует немедленно увезти Харпер домой. Директор, пусть ваша секретарь вызовет такси.

Черил Ли возмущена. Она не привыкла получать приказы у себя в школе. Ну, так пусть подавится. Как она могла такое допустить?

– Вы ведь понимаете, – говорю я ей, – что тогда как обливание водой можно посчитать обычным физическим насилием, то «притапливание» человека, связанного с магическим сообществом – это преступление на почве ненависти? Именно так в старину проверяли обвиненных ведьм.

Это побуждает ее к немедленным действиям. Полагаю, преступление на почве ненависти будет плохо смотреться в годовом отчете для отдела образования. Мы провожаем Фенн к такси, а когда оно отъезжает, появляется другая машина. Это Джулия Гарсия, и вид у нее не менее встревоженный, чем был у Сары – и еще такой, словно она не спит с… Ну, наверное, с момента откровений Эбигейл относительно ее мужа.

– Из Анаконны плотное движение, но я старалась ехать как можно быстрее. Что случилось, Черил? У Беа все в порядке?

– Она у меня в кабинете, и она в полном порядке, Джулия. Но нам надо поговорить. Идемте.

Я вытягиваю руку, останавливая их.

– Технически я могла бы потребовать, чтобы я при этом присутствовала, – говорю я Ли. – Но, полагаю, без меня разговор получится более конструктивным. Однако, полагаю, ваш психолог подготовит отчет о случившемся? Я бы попросила прислать мне копию до конца этого дня.

– Конечно, агент, – цедит Ли сквозь зубы.

Уводимая директором Джулия оборачивается на меня. Она встревожена и озадачена, а я вспоминаю, как ее муж всего несколько часов назад сидел у меня в кабинете с диким взглядом и утверждал, что Сара Фенн его околдовала. Что происходило вчера вечером в доме Гарсия? Не поэтому ли Беа сегодня выкинула свой номер?

Весь город начинает разлезаться по швам. И вместо того, чтобы его заштопать, каждый мой следующий шаг вспарывает его чуть сильнее.

68

Докладная записка

о происшествии 28 мая,

ПОДГОТОВЛЕНА ШКОЛЬНЫМ ПСИХОЛОГОМ

СЭМЮЭЛОМ ДАМАСИО

ПРИЧИНА

Происшествие имело место в обеденный перерыв и возникло в результате разговора между Беатриз ГАРСИЯ и Харпер ФЕНН при выходе из класса.

ФЕНН говорит, что ГАРСИЯ утверждала, будто ее мать околдовала отца ГАРСИЯ, а что сама ФЕНН – «шлюха», которая околдовала покойного Дэниела Уитмена, а потом «прикинулась изнасилованной».

ГАРСИЯ заявляет, что ФЕНН «смаковала» слова, сказанные накануне Эбигейл Уитмен относительно того, что ее мать магически манипулировала отцом Гарсия.

Вероятность восстановления точной картины разговора представляется низкой.

ПРОИСШЕСТВИЕ

Когда девушки вышли на внутренний дворик, они уже громко ссорились с применением слов, запрещенных разделом 7б Правил поведения учащихся. Собралась небольшая группа зрителей, включая Фредди Макконофи, Оливера Уэлланда и Дейла Гамильтона. По словам свидетелей, обе девушки казались «злыми», «взвинченными» или «в ярости».

Все свидетели утверждают, что ФЕНН напала первой, бросившись на ГАРСИЮ. ГАРСИЯ признает, что использовала провоцирующие фразы, но отрицает брань. ФЕНН утверждает, что Гарсия использовала разжигающие ненависть слова, включая такие как «леталка по палкам», зарегистрированное в качестве обвинения в сексуальной распущенности, применяемое исключительно в отношении членов магического сообщества.

Присутствовавшие не подтверждают слова ФЕНН относительно использования слов, разжигающих ненависть.

ГАРСИЯ оттолкнула ФЕНН, и ФЕНН упала в фонтан. ГАРСИЯ заявляет, что это была случайность. ФЕНН утверждает, что ГАРСИЯ задумала это с самого начала, и именно поэтому начала ссору, а затем довела ее до драки именно в этом месте школы.

Присутствовашие подтверждают, что ФЕНН оказалась в фонтане в результате примененной ГАРСИЯ силы.

Стоя в фонтане, ФЕНН продемонстрировала ГАРСИЯ жест угрозы, который описывают как «сжатые кулак» или же «удушение».

По словам ГАРСИЯ, она почувствовала, что у нее сдавило дыхательные пути и она начала задыхаться. Свидетели наблюдали, что ГАРСИЯ упала на колени, хрипя и хватаясь за горло, и слышали, как она обвиняет в этом ФЕНН.

ФЕНН заявляет, что ГАРСИЯ «просто придуривалась», и повторяет, что всем известно об отсутствии у нее магических способностей.

ГАРСИЯ настаивает, что испытанное ею ощущение удушья было реальным. Школьная медсестра предполагает паническую атаку.

ФЕНН утверждает, что после этого ГАРСИЯ велела Макконофи, Уэлланду и Гамильтону задержать ее в фонтане, а сама ГАРСИЯ заявила, что они проверят ее на ведьмовство, окуная в воду.

ФЕНН напоминает, что эти трое юношей – члены футбольной команды и близкие друзья Дэниела Уитмена. Она утверждает, что это доказывает, что все происшествие было преднамеренным нападением, предпринятым ГАРСИЯ с ведома упомянутых юношей. Кроме того, она заявляет, что ГАРСИЯ не имела проблем с речью, побуждая юношей погрузить ее в воду, опровергая ее утверждение относительно «удушения».

ГАРСИЯ говорит, что действительно попросила юношей пойти к ФЕНН, но для того, чтобы «вытащить ее из фонтана и убрать от меня». По ее словам, она «по-настоящему испугалась» того, что ФЕНН может сделать дальше.

Макконофи, Уэлланд и Гамильтон единодушно говорят, что схватили ФЕНН, но не сразу извлекли ее из фонтана. По их словам, она «лягалась», «царапалась» и «дергалась». Макконофи говорит, что велел ей успокоиться, чтобы они смогли ее вынуть. ФЕНН не послушалась и, пока они пытались ее сдержать, поскользнулась и ушла под воду.

ФЕНН утверждает, что ее насильно окунали.

В этот момент преподаватель Кэйзи Ходьяк (география) вмешался. Мистер Ходьяк говорит, что, приближаясь к месту происшествия, услышал сильный шум собравшихся учащихся, который стих, как только его присутствие заметили. Они приказал юношам вынуть ФЕНН из фонтана, что они тут же сделали. Он описал обеих девушек как «перевозбужденных» и «агрессивных».

Он отправил ГАРСИЯ в медпункт, после осмотра в котором той следовало явиться в кабинет директора, а ФЕНН привел ко мне Джереми Дамасио (школьный психолог). Родители обеих были тут же оповещены.

ВЫВОДЫ

Это был некрасивый эпизод, в котором участвовали учащиеся, большинство из которых до этого вели себя безупречно. ФЕНН – единственная с зарегистрированными замечаниями, в основном по поводу неоправданных пропусков занятий и многочисленных нарушений формы одежды. ГАРСИЯ – один из признанных лидеров (президент в 9 и 11 классах) и сосредоточена на изучении политологии и юриспруденции. Все три юноши – члены школьной футбольной команды.

Все участвующие были близки с Дэниелом Уитменом, чья трагическая смерть так глубоко воспринята всем сообществом школы. Имеет место напряженность из-за заявлений, сделанных в результате этой смерти.

В свете этого я рекомендую снисходительное отношение ко всем участникам. См. приложение: план действий.

Подпись: Сэмюэл Дамасио

Представлено директору, вице-президенту и зарегистрировано

69

Эбигейл

Дверь открывает Мэри-Энн Болт. Ее толстое тело перетянуто завязками фартука, словно окорок – бечевкой, а лицо каким-то образом кажется одновременно опухшим и осунувшимся.

Если она и удивлена моим приходом, то никак этого не показывает. В ее вежливом вопросе, чем она может быть полезна, ощущается нечто механическое.

– Тэд дома? – спрашиваю я. – Мне надо с ним поговорить.

– Он с Джейком. Наверху.

– Мне можно войти?

Мэри-Энн стоит в дверях: она явно не в состоянии ни пригласить меня войти, ни прогнать.

– Мэри-Энн, что-то случилось?

И в ней что-то ломается. Жена шефа разражается рыданиями – беспомощными, словно у ребенка. Я подаюсь ее утешать, пользуясь возможностью перешагнуть порог и закрыть за собой дверь.

– Вчера приходил врач, – рыдает она. – Сказал, что это обычный мононуклеоз, и Джейки нужно просто лежать и больше пить. Но ему с утра так плохо, Эбигейл! Он не стал завтракать, а когда мы снова попытались его накормить, то не смогли разбудить. Когда ты позвонила в дверь, я подумала, что, может, это уже «скорая». Но так же не может быть!

Мне хочется отвесить ей оплеуху и заорать, что это же просто болезнь, а не убийство, и что ей надо собраться. Вот только мне нельзя отталкивать Болтов. Нужно, чтобы шеф был с нами заодно.

– Скорую вызывать не стоит, – говорю я ей. – Его просто отвезут в местную больницу, а от Майкла я знаю, что статистика у них плохая. Очень плохая.

Мэри-Энн снова начинает завывать.

– Майкл дома. Давайте я ему позвоню.

Жена шефа тупо кивает: корова, настоящая корова! Мне трудно находиться в этом доме, где на каждой стене фотографии ее ухмыляющихся здоровых сынков, но упускать такой случай нельзя.

Майкл соглашается подъехать немедленно. Он понимает, что Джейк и его родители – наши союзники. Я быстро веду Мэри-Энн наверх, сказать шефу, что помощь скоро придет, и завести разговор об отстранении следователя и осуществлении должного судебного преследования этих двух ведьм.

Джейк лежит в постели, Тэд держит сына за руку.

– Мэри-Энн? – каркает он, не оборачиваясь.

– Это Эбигейл. Я позвала мужа, он будет здесь с минуты на минуту. Он поставит Джейки на ноги, – говорю я ему.

Тэд разворачивается на рабочем кресле Джейка, которое он подтащил к кровати. Его мясистые бока выпирают из-под пластиковых подлокотников, а его лицо приводит меня в шок. Тэда Болта нельзя считать мужчиной в расцвете сил, но он всегда полон энергии. Сейчас он смотрит на меня безучастно.

Видно, что болезнь сына его подкосила. Как это раздражает! Мне нужно, чтобы он работал в полную силу, иначе мы не добьемся нужного результата. И зачем это Джейку именно сейчас понадобилось заболеть?

И тут я леденею.

«Почему именно сейчас»? Почему сейчас, когда он владеет доказательством противозаконных действий Харпер? Когда он первый об этом заявил, стал лучшим и самым убедительным свидетелем преступления Харпер, источником статей Варли в «Сентинел»?

Что если тяжелое состояние Джейка – не результат мононуклеоза? Что если это Сара с помощью колдовства устраняет главного обвинителя своей дочери?

И даже если это не так, как удачно было бы, если бы Тэд и Мэри-Энн считали, что это так!

Мне надо осторожно посеять это зерно. Я говорю с Тэдом быстро, настойчиво – молясь, чтобы мои слова все-таки проникли в его мысли, занятые состоянием сына.

– Эта следователь привыкла иметь дело с коллективными изнасилованиями и поставщиками наркотиков, – говорю я. – Может, она даже хорошо с ними справляется, хоть я в этом и сомневаюсь. Но все это явно выходит за рамки ее компетенции. Колдовство – и то, как Сара и ее дочь злоупотребили своей силой. Кто знает, что еще они устроили?

Я позволяю своему взгляду грустно устремиться на Джейкоба и беру парня за руку, бессильно лежащую на одеяле. Пусть Тэд сам придет к напрашивающемуся выводу.

– Это – преступления против нашего города, – продолжаю я. – И как таковые должны расследоваться и судиться нашим городом. А это значит – вами, шеф. Вы нужны Санктуарию. Вернитесь к расследованию.

Тэда зацепило. Я читаю это по его несчастным глазам. Еще шаг – и он придет к такому же выводу. Может, в тот момент, когда медицинские фокусы Майкла не вылечат Джейкоба. Тогда все поймут, что сын шефа полиции – как и мой сын, как и Альберто – стал еще одной жертвой ведьм.

Пока мы дожидаемся моего мужа, мои мысли устремляются к Альберто. Как странно! Я так сильно его любила, а потом, когда он со мной порвал, не сказав ни слова, мне пришлось отучаться от этой любви. Привыкать вместо этого его ненавидеть.

И вот теперь я знаю правду – благодаря тому, что Джулия призналась, как она обязана Саре, не подозревая о том, что роман, который она попросила Сару прекратить, был со мной. Альберто отвернулся от меня не по своей воле.

Когда он это поймет, когда узнает о том, что я вчера сказала – что он будет делать? Может, это разрушит чары Сары и вернет его мне? Или я все испортила, выставив его таким мужчиной, которым манипулировали его прилипала-жена и ведьма?

А мне это вообще-то важно? У меня такое ощущение, будто мое сердце застряло на половине дороги от любви к ненависти, а потом смерть Дэна превратила его в пепел. Я теперь даже думать об Альберто не могу.

В дверь звонят – и я рада отвлечься от своих мыслей. За дело. Я оставляю Болтов у постели Джейка и иду впустить Майкла.

– Наверное, это просто мононуклеоз, – говорю я ему, – но как полезно было бы, если бы это оказалось колдовство.

Майкл встречается со мной взглядом – и я вижу их блеск. За последние два дня мы стали понимать друг друга лучше, чем за все последние годы, благодаря тому, что объединились, чтобы защитить память о Дэне.

Я смотрю, как он проводит стандартное обследование. Я уже видела, как он это делает – с нашим сыном, в тот день, когда он выпал из окна.

– Мне очень жаль, Тэд, Мэри-Энн, – голос мужа приобретает тот пугающий тон, каким врачи сообщают дурные вести. – То, что я вижу – очень тревожно, и я хотел бы немедленно ввести Джейки антибиотик.

Мэри-Энн с рыданием мнет свой фартук, и Тэд отрывисто кивает. Я стараюсь не ежиться, глядя, как Майкл достает из саквояжа тонкий шприц и ищет у Джейка вену. Кто знает, что находится в том пузырьке, который он перевернул? Я стараюсь подавить дрожь: мне страшно от того, что он с такой охотой подхватил мои слова.

– Его нужно срочно везти в больницу. Я бы хотел поместить его в мое отделение РИ, если вы не против. Мы начнем применять экстренные меры, чтобы стабилизировать его состояние и одновременно будем разбираться, что с ним. Тэд, вашей страховки на все хватит.

– РИ? – переспрашивает шеф.

– Редкие и инфекционные. Моя специальность, а команда в Йеле – лучшая. Джейку будут помогать лучшие умы страны.

– И вы все-таки не знаете, что это?

– Признаю, что ничего подобного не видел. Будь я склонен к суевериям… Но нет. Я – человек науки.

Он идеально отыгрывает свою роль. Но мы с ним оба это умеем: мы так долго притворялись идеальным семейством!

Первой наживку заглатывает Мэри-Энн.

– Вы говорите, что это магия? – испуганно спрашивает она. – Колдовство?

Майкл разводит руками:

– Не могу сказать, что нет.

Мэри-Энн стонет и крестится.

А Тэд? Тэд Болт возвращается к жизни, и в глазах у него вспыхивает гнев.

70

Сара

Мне не хотелось оставлять Харпер одну, но она поднялась к себе и легла. В такси по дороге домой мы напряженным шепотом переговаривались. Когда я спросила, не было ли ей страшно, то ответом стал хриплый смех.

– Эти лузеры меня не пугают.

– Но чувствуешь ли ты себя в безопасности здесь – после того, что вчера говорила Эбигейл? Может, нам уехать из Санктуария – перебраться куда-нибудь?

– Я убегать не собираюсь. Хочу посмотреть на их лица, когда они поймут, что я не виновата. Хочу услышать, как они будут просить прощения: за это расследование, за все, что нам устроили, и за то, что Дэн со мной сделал.

Скорее Мэри-Энн Болт присоединится к моему ковену, чем Эбигейл признает своего сына насильником, но я ей об этом не говорю.

– Но, может, нам стоит об этом подумать? – настаиваю я. – Перебраться на новое место, где на тебе не будет этого ярлыка, «дочери ведьмы»? Я могу найти другую работу, обычную. Несколько лет не практиковать. Тебе ведь нелегко.

– Знаешь, что мне не легко, ма? Смотреть как ты, с такими способностями, выкладываешься ради людей, которые втайне тебя боятся и ненавидят.

И это ранит. Я помогаю людям. Я исцеляю их сердца, их тела, их разум. Это – большая честь. И мне больно, потому что, боюсь, Харпер не видит, насколько она чудесная и невероятная даже без дара.

Я опасаюсь, что слова вызывают между нами отчуждение, и потому молчу – просто протягиваю руку и переплетаю наши пальцы. Она свою руку не отдергивает, и я считаю это победой – хоть какой-то.

– Я собираюсь принять ванну, – объявляет она, когда мы оказываемся дома. – А потом, может, посплю.

Я слышала, как полилась вода и закрылась дверь ванной комнаты.

Я не хочу ее оставлять, но меня подгоняет то, что я начала – еще сильнее после сегодняшней выходки Беатриз.

Тот обряд, который я выбрала, требует создания периметра. Ведьмы использовали эти чары с древнейших времен: ставили защиту вокруг походного лагеря, обводили поясом плодородия поле, с которого кормилась вся деревня, оберегали дом во время чумы.

И есть еще один вид чар с долгой и благородной историей. Мы называем их обрядом солнечного камня, по названию минерала, который викинги использовали, чтобы прокладывать курс даже в хмурые дни. Мы, ведьмы, используем его, чтобы привнести ясность во времена заблуждений, разрешить споры и устранить противоречия.

Непосвященные воображают, что это «чары правды», но на самом деле все не настолько просто. Магия – это искусство делать что-то обходными путями. Магия солнечного камня помогает людям увидеть сияние истины в облаках предрассудков, невежества и лжи.

Если соединить два обряда – периметра и солнечного камня – то, как я думаю, как надеюсь и молюсь, я смогу заставить Санктуарий опомниться.

Но, чтобы создать периметр, мне нужна помощь. Для этого нужны четыре человека, как это бывает со многими схемами чар. Мы называем это Силой Четырех: четверо могут создать замкнутый контур, четыре – это самое маленькое число, из которого можно извлечь корень. У компаса – четыре стороны света, стихий – четыре. Вот почему те ведьмы, которые, как я, используют ковен, обычно работают с еще тремя людьми.

Вот только в моем ковене теперь не хватает одного человека. Эбигейл для меня потеряна. А после того, что Эбигейл сказала про Альберто и что только что случилось с Беатриз, я не уверена, что смогу в будущем рассчитывать на Джулию.

Трое тоже могут создать периметр. Треугольный. А поскольку с юга Санктуарий ограничен морским берегом, то, если расположить точки на берегу на востоке и западе, а потом отнести третью достаточно далеко на север, то город окажется внутри образованного треугольника.

Мне нужно вернуться в лавку и закончить приготовления. На них уйдет не так уж много времени – всего несколько часов. Может, Харпер даже не заметит моего отсутствия. Я делаю ей сэндвич и пишу записку, как обычно делала, когда она была маленькая.

* * *

Моя лавка еще цела, но, проходя мимо фасада, я вижу, что в витрину бросали яйца.

Ну, это достаточно часто бывает, если ты ведьма – или занимаешь важный пост. Я помню, как в нашей школе какой-то парень сделал такое с домом нелюбимой учительницы. Если эта выходка и сегодняшнее нападение на Харпер – это самый неприятный результат речи Эбигейл, то мы с Харпер справимся.

Куча собачьего дерьма на ступеньках черного хода тоже не полная неожиданность, но все-таки противно и воняет. Я содрогаюсь, но к счастью у меня по соседству салон для домашних любимцев, так что у них найдется, чем это убрать. Я заглядываю к ним во двор, и, как обычно, те служащие, которые там работают, поворачиваются ко мне.

Вот только сегодня на их лицах нет привычного дружелюбия. Никто не предлагает мне бокал вина и не подводит только что подстриженного клиента, хвастаясь своим мастерством. Одна девушка – самая большая болтушка – молча наклоняется к спаниелю, которого вычесывала. Остальные следуют ее примеру. На дворе тихо – не считая лая и сопенья животных. Из салона выходит администратор, и когда я излагаю свою просьбу, приносит мне пакетик и молча отворачивается.

В чем причина? В интервью Харпер? Или во вчерашних обвинениях Эбигейл?

Стоит мне закрыть калитку и опустить засов, как я слышу, что разговоры возобновились.

– У меня мурашки бегут, как подумаю, что она рядом, – говорит одна.

– Плохо для бизнеса, – добавляет вторая.

– Если мы останемся без работы из-за этой… – говорит третья, применяя ругательство в адрес ведьм, с которым мы все знакомы, хотя воспитанные люди и притворяются, будто им и в голову не придет его использовать.

Убирая дерьмо, я говорю себе, что они просто обеспокоены. Вот и все.

Вот только я в это не верю.

Сняв защиту, я отпираю мастерскую. В темном кабинете за ней мигает красный огонек автоответчика. У меня обрывается сердце. Я понимаю, что мне следует его игнорировать, но что если это что-то важное? Что если это Харпер, или следователь, или Бридж, или Пьер? Или мне звонят с сообщением, что с мамой во Флориде что-то случилось?

«У них у всех есть твой мобильник», – твердит мой разум, но я все равно нажимаю кнопку.

Шесть сообщений. Первые два от постоянных клиентов: теплые и полные сочувствия. Они слышали интервью Харпер и надеются, что с ней все в порядке. Они ей верят и передают ей привет. А потом их сменяет ненависть. Один мужской голос возмущается тем, что такие шлюшки, как моя дочь, развращают хороших американских парней.

И две женщины, невнятные и злобные. Одну бросил муж, в чем, как она теперь поняла, каким-то образом виновата я. Еще один мужчина вежливо сообщает мне, что я буду гореть в аду.

Я стараюсь дышать размеренно и глубоко. Немного успокоившись, я отключаю автоответчик. Красный огонек мигает и гаснет.

Чем скорее я завершу обряд, тем лучше.

Приготовление зелья идет своим чередом. Новых ингредиентов добавлять не нужно. Только постепенно настаивать и заваривать.

А вот солнечные камни можно уже подготовить. Я тщательно промазываю их маслами, накрываю стеблями мускатного шалфея и сушеными лепестками примул и заворачиваю в чистые льняные тряпицы. Выбранная мной схема лежит в кожаном тубусе.

После этого я набираю все то, что понадобится при подготовке мест. Травы для обряда должны быть достаточно сухими, чтобы гореть, но достаточно свежими, чтобы не потерять силу, так что я срезаю их на дворе и кладу сушиться на решетки. Выбранные кристаллики кладутся в сетку. Они будут висеть на ветках деревьев.

Я заостряю серебряный серп на точильном камне. От одной мысли у меня зудит кожа, но это сделать необходимо.

Когда все готово, я надежно запираю лавку и накладываю сильные отвращающие чары на нее и двор. Они чересчур сильные. Салон груминга будет практически пустовать до тех пор, пока я не сниму их завтра, но я вспоминаю девиц, которые так охотно меня ругали, и давлю в себе чувство вины.

Теперь я проведу подготовку мест. Я кладу сумку, ставшую увесистой из-за серпа, на заднее сиденье. Эйра оборачивается вокруг нее, оберегая в пути, словно знает, что поставлено на кон.

В центре каждого места стоит дерево: они станут якорями моих чар. У дубов самая сильная связь с моей магической традицией. Лозой для поисков я вычерчиваю знаки на земле вокруг стволов. Я подвешиваю сетки с камнями на нижние ветки и расчищаю участок почвы, где будут гореть травы. Бриджит и Джулия знают, как пользоваться кремнями, которые ведьмы используют вместо спичек или зажигалок. Наконец я беру серп и провожу им по тыльной стороне предплечья.

Кровь усиливает магию. А эти чары должны раскинуть сеть на площади в нескольких миль, должны нашептывать разумные мысли в уши тысяч людей. Так что я стискиваю зубы и режу глубоко. Кровь течет по руке в подставленную ладонь, где я посвящаю ее работе, а потом разбрызгиваю каплями.

Когда я еду от третьего места, пальцы у меня на левой руке онемели и бессильно лежат на руле. Теперь остается только ждать. Зелье будет готово сегодня вечером, а утром я отправлюсь поговорить с Бриджит и Джулией.

Пока же нам с Харпер нужнее всего нормальность. Может, устроим совместный просмотр какого-нибудь фильма, устроившись на диване в пижамах, а Эйра будет мурлыкать рядом с нами. Я заезжаю за любимыми вкусностями Харпер.

Однако, когда я возвращаюсь домой, то вижу, что она даже не прикоснулась к оставленным сэндвичам. Мою записку не читали. В доме тихо. Я напоминаю себе: она спит. Тревожиться не о чем.

Но я не могу удержаться, чтобы не подняться наверх и проверить – и заранее догадываюсь, что именно увижу.

Ее постель пуста. Окно открыто: наверное, она думала, что я внизу.

А Харпер исчезла.

71

Сара

Ночью я несколько раз встаю, проверяя, не вернулась ли Харпер, но, когда я наконец поднимаюсь в последний раз в семь утра, ее кровать по-прежнему пуста.

Я снова говорю себе, что паниковать не стоит. При всех ее отважных заявлениях относительно запугивания, вполне понятно, что после того отвратительного эпизода в школе ей захотелось уехать из Санктуария. Я рада, что не надо рассказывать ей про девиц из салона груминга, отвратительные сообщения в автоответчике и яйца на витрине.

Пора вправить этому городу мозги, пока он не слишком сильно настроился против нас.

Я знаю, что Черил уходит на работу в семь тридцать, так что еду к Бриджит. Припарковавшись, я слышу невнятные голоса у них во дворе. Черил еще не ушла. Я иду к калитке, но, уже взявшись за засов, слышу нечто, заставившее меня замереть.

Мое имя.

– …Сара делала для тебя что-то, о чем ты мне не рассказываешь? – говорит Черил. – Раз она была готова сделать такое для Джулии, а ведь ты с ней дружишь со школы…

– Ничего. Честно, ничего.

Голос у Бриджит расстроенный. Мне хочется распахнуть калитку и сказать Черил, чтобы она не лезла не в свое дело. Однако жена моей подруги не отступается.

– Ты уверена? Насчет твоего бизнеса: он шел бы так же хорошо, не будь у тебя в лучших подружках ведьмы? Или моя прибавка к жалованью? У меня это вчера весь день из головы не выходило. Все, чего я достигла за последние несколько лет, ради чего так надрывалась и чем так гордилась… Хоть часть из этого заслуженна? А как насчет тех неожиданных денег, которые пошли на лечение Иззи и на эту твою нелепую машину? Это действительно была какая-то щедрая двоюродная бабка, о которой ты до этого даже не вспоминала?

– Ты же знаешь, что да. Это было наследство. Спроси юристов. А что до моего бизнеса, так я уже много лет рву жилы. Ты что, считаешь, что если я не кончала университетов, то настолько тупа, что не могу добиться успеха? Ты именно так обо мне думаешь?

Дальше – слезы. Не могу понять, кто из них плачет, хотя поставила бы на Бриджит. Моя мягкосердечная подруга!

– Бэбс, милая, – говорит Черил таким ласковым голосом, какого наверняка ни один ученик ее школы не слышал. – Не плачь. Прости. Просто… вчера. Ты их не видела. Харпер такая необузданная, а Сара… И та коп у них совсем ручная, что совершенно неестественно. Она даже не поинтересовалась версией Беатриз.

– Ты же знаешь, что Беа ревновала к Харпер чуть ли не вечность.

Черил хмыкает.

– Прекрасно знаю. Бридж, милая, мне очень жаль, что я все это сказала. Это было чересчур. Но пообещай, что не станешь дальше в это лезть. Эбигейл сбрендила, раздувает всю эту историю. Теперь и мужа Джулии в это втянули. Я не хочу, чтобы в этот ураган затащило и нашу семью.

Я ожидаю, что Бриджит начнет страстно меня защищать. Напомнит своей жене, что мы дружим уже тридцать лет. И, главное, заявит, что Харпер не виновата. Но она ничего из этого не делает. Она только шмыгает носом.

– Ненавижу, когда мы ссоримся.

– Я тоже. Тоже.

Они замолкают. Я представляю себе, как они обнимаются. Может, Черил гладит Бриджит, словно она пудель из ее салона.

– Ты с самого начала наших отношений хотела, чтобы я вышла из ковена, – говорит Бриджит. – Ты сейчас не просто воспользовалась этим как предлогом, правда?

– Ты же знаешь мое отношение к колдовству. Моя вера… Тут ничего не изменилось. Но я тревожусь за тебя, дорогая. Это – серьезные обвинения. Кто знает, какие темные делишки Сары всплывут дальше? Я не хочу, чтобы при этом пострадала ты или Иззи.

Бриджит молчит. Она думает о том же темном деле, что и я. О том, которое было сделано именно там, где сейчас стоят Черил и Бриджит, и которое не давало нам всем покоя с тех самых пор.

Но если я не признаюсь, никто об этом не узнает. Альберто при этом не присутствовал. А Эбигейл и Майкл вряд ли поведают всему миру, что их золотой мальчик был обязан своей жизнью чему-то настолько противоестественному.

Углубившись в воспоминания, я чуть было не пропускаю тихий ответ Бриджит.

– Хорошо, дорогая. Больше никакой магии – пока. Хотя я останусь Сариной подругой, что бы ни происходило. А теперь иди и ложись. Я не отпущу тебя с мигренью и аурой. Мы обе знаем, во что это выливается. Я позвоню в школу.

– Спасибо. Я понимаю, что это тяжело, но так будет лучше – на время.

«Навсегда, – с горечью думаю я, – если Черил своего добьется». Но я этого не допущу.

А потом я понимаю, насколько все плохо: потому что как я теперь проведу свой ритуал солнечного камня?

В попытке найти выход мои мысли мечутся, словно лисица, запертая в сарае. Хотя бы лучик света. На кого еще я могу положиться? Кто был на моей стороне безоговорочно?

Есть только один такой человек: Пьер. Он никогда не входил в мой ковен, и он мужчина. Но мы дружим всю жизнь, так что у меня должно получиться подсоединиться к его энергии, и он родился и вырос в Санктуарий, что особенно удачно для той магии, которая распространится на наш город. Джулии и Пьера хватит.

Джулия будет зла на Эбигейл за то, что та сказала. У нее доброе сердце. Разве она откажется помочь мне в обряде, который должен успокоить наш растревоженный город?

* * *

Я не хочу ехать к Джулии слишком рано: пусть Беа и Альберто уйдут из дома. Он завозит дочь в школу, а потом едет на вокзал, чтобы поработать в городе, и я уверена, что сегодня он обязательно уедет в город, чтобы сбежать от сплетен, ходящих по Санктуарий. Так что я беру пример с дочери: немного тишины на природе помогут мне успокоиться. Тропы, идущие в сторону Анаконны пустынны и красивы.

Я уже выезжаю из города, когда кое-что замечаю в зеркале заднего вида. Я останавливаюсь на обочине и иду назад.

Это очень дерзко. Готова спорить, что это сделал тот, кто тогда испоганил наш дом, потому что красная краска та же. На дорожный знак с гербом и названием города нанесли лишние слова. Выше названия написано «ОСВОБОДИМ», а под ним «ОТ ВЕДЬМ».

ОСВОБОДИМ САНКТУАРИЙ ОТ ВЕДЬМ

Сотворившие это осмелели. Тогда они не дорисовали пентаграмму, которая сделала бы их граффити преступлением. А вот здесь они не сдерживались. Это ненависть – буквами размером чуть ли не в полметра.

Я записала номер следователя, так что теперь я его набираю. Она не отвечает, и я оставляю сообщение. Я подумываю, не позвонить ли в полицию, но потом решаю, что они просто закрасят слова, не задавая никаких вопросов. Так что я делаю несколько снимков. Позже я отправлю их в Собор. Если они не хотят помочь мне на моих условиях, я добьюсь их помощи по-другому.

Когда я возвращаюсь в машину, у меня трясутся руки. Мне надо прийти в себя. Вдоль прогулочных тропинок тут есть масса кафешек. Надо купить горячего шоколада, чтобы получить дозу быстрых углеводов.

Но когда я сворачиваю к первому попавшемуся кафе и захожу в зал в псевдо-деревенском стиле, то вижу, что на стойке с чтивом для клиентов лежит стопка экстренных выпусков «Сентинел». Парень за стойкой поворачивается ко мне с услужливой улыбкой. Она гаснет, когда он меня узнает. Он поднимает крышку стойки и выходит.

Я знаю, что будет дальше. Я поворачиваюсь и спешу уйти, пока он не попросил меня об этом – или даже не выставил силой.

На стоянке я сижу за рулем и рыдаю, захлебываясь соплями и не могу остановиться. Я ведь всегда старалась использовать мой дар так, как меня учила бабушка: чтобы помогать и исцелять.

Чем я такое заслужила?

Не будет ли это стоить жизни моей дочери?

72

Сара

Когда я подхожу к дому Гарсия, я уже пришла в себя. Я все равно это сделаю. Иначе просто нельзя.

Вот только я ужасно тревожусь, глядя сквозь стекло, как Джулия идет открывать дверь. Вид у нее ужасный. В пижаме и халате, с неаккуратно собранным на макушке пучком. Когда она оказывается ближе, я вижу, что лицо у нее в пятнах, глаза опухшие. Похоже, она не спала всю ночь, и все то время, которое следовало бы спать, она проплакала.

Она открывает мне дверь после недолгого колебания.

– Зачем ты здесь, Сара?

Я надеялась на другую встречу. Мы смотрим друг на друга настороженно.

– Джулия, что с тобой?

– Все было именно так плохо, как ты можешь себе представить, – говорит Джулия. – На самом деле даже хуже. Альберто уехал сегодня рано утром, и я не знаю, куда. Может, говорить с адвокатом. А Беа просто вне себя. Твоя дочь на нее набросилась.

Я глотаю готовое сорваться возражение – это ведь Беатриз натравила на Харпер свору спартанцев и чуть не утопила в школьном фонтане. Обвинениями я ничего не добьюсь.

– Мы можем все исправить. Я кое-что подготовила: простой обряд, которым поможет всем жителям Санктуария прийти в себя.

– Обряд? – смех у подруги горький. Она вытирает сопливый нос. – Опять колдовство? Ты с ума сошла, Сара? Все же началось именно из-за колдовства! Я была уязвима, когда узнала про Берто. Тебе надо было дать мне выплакаться и рекомендовать хорошего психотерапевта, а не варить запрещенное зелье.

– Джулия, ты же сама меня умоляла. Сказала, что пыталась с ним говорить, когда он до этого тебе изменял. Что ты предложила семейную психотерапию, а он не пожелал об этом слышать. Ты сказала, что я – твоя «последняя надежда», а ты так много для меня значишь, что мне невыносимо было видеть твои страдания. В моих записях все выглядит совершенно нормально. Никто не сможет тебя ни в чем обвинить.

– Дело не в том, чтобы выглядеть невинно, Сара. Я его люблю. Я бы стерпела его измены, лишь бы он меня не бросал. Но ты же его знаешь. Он гордый. По-моему, на этот раз все кончено.

Она прихватывает пальцами край рукава и, рыдая, прячет лицо. Я протягиваю руки, чтобы ее обнять, но она меня отталкивает. Ее удар приходится на порезанную руку, и я сдавленно вскрикиваю. Джулия устремляет на меня свои опухшие от горя глаза – и я понимаю, что она увидела. Бинты, которыми я перевязала руку, промокли от крови. Я делала глубокие разрезы, чтобы закрепить чары.

– Что за чертовщину ты творила, Сара?

– Это тот обряд. Заклинание солнечного камня. Он проливает свет – делает все ясным. Помогает найти путь. Мне просто нужна ты… и еще кто-то один… чтобы создать защиту вокруг Санктуария и…

– Вокруг Санктуария?

– Да. Все так взбаламутилось. Так запуталось. Все дело в этом: это просто ошибка, а не злоба. И мы можем это исправить.

Джулия отступает на шаг – и я запоздало понимаю, что на ее лице отражается страх.

– Ты хочешь заколдовать весь город?

– Не заколдовать. Просто… помочь ему успокоиться. Помочь всем нам.

– Сара, я не думаю, что кому-то нужна такая помощь. Пожалуйста, уходи.

И она медленно и демонстративно закрывает передо мной дверь.

Еще на секунду она задерживается, глядя на меня сквозь стекло. А потом моя подруга отворачивается.

73

Мэгги

Я отправила Честера побеседовать с Разгневанным Отцом. Подумала, что местному парню в первом разговоре удастся вытянуть из него больше. Тем временем я быстро заезжаю к еще одной персоне со связями в «Спорте на берегу».

Я удивилась, увидев Пьера Мартино на том сборище: ведь он так дружен с Сарой. Оказалось, он в клубе тренер по боксу. Я извиняюсь за то, что не была с ним вполне честна при нашей первой встрече, и он немного оттаивает. Когда я утром ему позвонила и попросила заехать для разговора, он охотно согласился. Оказывается, Сара рассказала ему о происшествии в школе, и он решил, что я отношусь к ней и Харпер без предубежденности.

Пьер уже загружает свой фургон, собираясь на работу, но он варит мне кофе, и мы устраиваемся рядом друг с другом у него на заднем крыльце и разговариваем.

От него исходит ощущение надежности: мозолистые руки, заляпанный краской комбинезон. Я завидую его работе. Он строит что-то из кирпичей, дерева и цемента. Надежные здания, которых хватит на десятки лет. А я строю только шаткие теории, которых редко хватает даже на сутки.

– Вы помните, когда Дэн Уитмен прекратил тренировать футбольную команду девочек? И почему именно?

Пьер дует на исходящую паром чашку и пытается вспомнить.

– Может, года полтора назад. Помню, Митч еще дергался, потому что это случилось в середине сезона. Типа неожиданно. Но, по-моему, Дэн тоже был огорчен.

– Почему?

– Потому что это его папа положил этому конец. Пару раз встретился с Митчем, а Дэн при этом не присутствовал. Примерно в это время стало понятно, что у Дэна есть шанс в будущем стать профессионалом. Вы ведь знаете Майкла Уитмена. Честолюбивый – это еще слабо сказано. Мы все решили, что он заставил сына бросить все лишнее, чтобы сосредоточиться на собственной подготовке.

– И все?

– Больше я ничего не слышал. А что, вам по-другому рассказывали?

Я медленно выдыхаю и ставлю кофе на ступеньку.

– Просто пытаюсь кое с чем разобраться, мистер Мартино. Кое-что пока остается совершенно непонятным. Можно задать вам еще один вопрос: вы верите Харпер Фенн – в том, что она рассказала той журналистке?

Пьер чешет в затылке. Он тщательно обдумывает свои слова.

– Харпер, она… Понимаете, ее отца и на горизонте не было. Я с ним даже не знаком, хотя мы с Сарой очень давно дружим. Так что я был для нее вроде дяди. А она всегда помогала моей Изабель. Так что – да, я ей верю.

Однако в его темных глазах читается тревога, так что я гадаю, о чем он умолчал. Ему больно из-за того, что она с ним не стала делиться? Или дело не только в этом? Он не понимает, почему она не сказала об этом раньше? Или, несмотря на свои слова, гадает, можно ли ей верить?

Мне пока хватит услышанного.

– Большое спасибо, мистер Мартино. И еще раз простите, что я не была полностью честна с вами в отношении первой нашей встречи.

– В тот вечер, когда Дэн выпал из окна? Ага, ну… В тот вечер Эбигейл Уитмен узнала, кто ее настоящие друзья, и Сара была первой из них. Очень жаль, что она об этом забыла.

Значит, хотя бы один верный друг у Сары есть. Но когда я слушаю ее сообщение, становится ясно, что одного друга ей может не хватить. Я еду проверить знак на въезде в город – и это позорище. Я звоню в отделение и вправляю мозги насчет того, чтобы все заснять, а потом отчистить. Пока я соскребаю образец краски, чтобы сравнить с той, которую нанесли на дом Фенн (я не верю, что болваны Болта сделают все как надо), рядом тормозит машина, и парень с камерой и бейджиком «Сентинел» начинает отщелкивать кадры.

– Передайте своему боссу Варли: пусть изволит напечатать это с нужным заголовком, – предупреждаю я его. – Что-то вроде «Постыдная травля ведьм», а не «Отличная идея». Я прослежу.

Я тоже делаю несколько снимков и уже иду к машине, когда моя рация подает сигнал. Это Честер. Я с трудом разбираю его слова. Дело не в неисправности рации: от возбуждения он несет невнятицу.

– Так, Честер: глубоко вдохнул и сказал все то же, но вдвое медленнее.

– Я в Грин-пойнт. Как раз закончил говорить с Разгневанным Отцом, когда позвонила Роуэн, которая пока еще не оправилась. Так что мы поехали в ближайшую ведьмовскую лавку вне Санктуария, а это здесь. Сонный такой поселок. Ну, знаете: жирует на туристах каждое лето, а в остальное время занимается своими делами. Пара сувенирных лавок, школа водного спорта, тату-салон, прибрежное кафе – и ведьмовская лавка.

– Звучит чудесно. Съезжу в следующий выходной. А, стой: а что такое «выходной»? Ну, и?

– И она здесь. Харпер Фенн.

– Что?

Черт! Неужели эта девица не может остаться в доме у матери хотя бы на одну ночь? Я знаю, что она бунтарка и все такое, но при этом против нее выдвинуто обвинение в убийстве, а она выдвинула обвинение в изнасиловании.

А потом я вспоминаю, что Беатриз Гарсия и спартанцы окунали ее в фонтан. Что одноклассник заснял ее изнасилование, а кто-то запостил эти кадры в сети. Что ее дом испоганили, а местная газета печатает обвинения. Что Эбигейл Уитмен во всеуслышание заявляет, что Харпер убила ее сына. И даже эти мерзкие надписи на табличке при въезде в Санктуарий, которые ясно говорят, что их с матерью больше не хотят видеть в городе, в котором она родилась.

И вспоминаю о смертной казни, которая ей угрожает.

Мне надо радоваться, что она не сбежала из штата или вообще из страны.

А потом мне приходит в голову еще одна мысль. Грин-пойнт – убежище Харпер. Тогда понятно, почему она бежала с той стороны в тот день, когда я ее встретила. «У меня друзья в той стороне», – сказала она.

А в Грин-пойнт есть ведьма! Не могла ли она оказаться именно тем человеком, чью магию Роуэн ощутила на вилле, где проходила вечеринка? Тем человеком, чья магия определенно убила Дэниела? Потому что зачем скрывать свою личность во время колдовства, если ты ничего плохого не делаешь?

Возможно, та ведьма – друг Харпер. Или, может, у нее есть сын, который и есть ее тайный парень (утверждения Беа насчет «другого парня не из нашего города») и который умолял мать отомстить за нее. Или преданная подруга. Которая, в отличие от Харпер, унаследовала дар и пожелала вступиться.

– Постарайся, чтобы она не увидела твою патрульную машину, – приказываю я Честеру. – Мы же не хотим ее вспугнуть. Я сейчас приеду.

Похоже, у нас прорыв. Наконец-то.

74

Мэгги

Честер с Роуэн присоединяются ко мне на придорожной площадке для пикников, не доезжая до Грин-пойнт. Ведьма сидит впереди: она не очень сильно страдает, но испытывает то, что называют психическим истощением – а Честер тем временем рассказывает.

– Лавка открывается только в десять, так что я зашел в кафе купить попить… в то, что на берегу. Там довольно людно, потому что серфингисты выходит на воду рано. А она там: смотрит в сторону моря, словно кого-то ждет. Так что я сразу с вами связался.

– Это точно она?

– Определенно. Хотя выглядит немного не так, как обычно. Вы увидите…

– Ну, тогда возвращаемся, – говорю я, заводя машину. – План такой. Патрульную машину оставим здесь. И, Честер, ты в своей форме слишком заметен. Сиди в машине и будь готов ехать за Харпер, если она куда-то направится. Я пойду в кафе наблюдать. Роуэн, а вы идите в лавку за лечением, но попытайтесь разговорить владелицу насчет Санктуария. Выясните, знакома ли она с Харпер. Может, представитесь ведьмой, которая приехала сюда отдыхать и встревожена новостями, не знает, разумно ли в этих местах задерживаться. Вас такое не затруднит?

Роуэн показывает в улыбке свои острые белые зубы.

– Конечно. Это гораздо приятнее, чем выяснять, не сглазила ли шумного пса клиента разозлившаяся ведьма-соседка или не прокляла ли способная девица член бросившего ее парня. Оба случая из реальности, – добавляет Роуэн, кладя руку на локоть моего помощника. – Напомни потом, чтобы я тебе про них рассказала.

Честер снова багровеет, как свекла. Слава Богу, что я просто попросила его оставаться в машине.

В кафе шумит кофе-машина, а к кофе предлагается шесть сортов молока, причем только один как-то связан с коровой. Меню на пятьдесят процентов состоит из «суперпродуктов» и на восемьдесят процентов вегетарианское. Пока я стою и пытаюсь все рассмотреть, у меня появляется хорошая возможность найти в помещении Харпер.

И она здесь. Несомненно, это она – и в то же время, как Частер и сказал, определенно «не такая как обычно». На ней маечка с узкими бретельками, и она просто покрыта татушками. Я невольно засматриваюсь на нее.

Татуировки словно рукава поднимаются от ее запястий до ключиц, но их почти нет там, где они были бы видны, когда она полностью одета. Все, что я слышала про «стеснительность» Харпер, теперь становится понятным. Почему она надевает футболки с длинными рукавами на физкультуру и отняла у школьного психолога свитер, когда рубашка на ней промокла до прозрачности. Почему она в тот первый день в больнице задвинула занавески.

Это не самоистязания, как тревожилась Черил Ли, и не следы насилия. Наоборот. Харпер превратила свою кожу в художественное произведение. Есть нечто возмутительное в таком количестве чернил на столь юной девушке, но в то же время картинки просто чудесные. Мне трудно оторвать от нее взгляд. Но надо, потому что она не одна.

Он – типичный пляжный парень. Тусклые блондинистые завитки слиплись от соленой воды. Лет двадцати пяти – достаточно молодой, чтобы его лицо казалось привлекательно-загорелым, а не просто выдубленным. И он тоже покрыт татуировками. Вокруг выпуклых бицепсов обернуты кельтские кресты. На правой половине груди – русалка, на левой – подмигивающий моряк.

Харпер перегибается к нему через стол и улыбается, как будто у нее нет никаких проблем. Как будто ее не обвиняли в убийстве. Не насиловали. Не задирали. Как будто ей не угрожает смертная казнь.

Это поразительное преображение, и теперь мне понятно, почему девушка так часто сюда приходит. Чтобы быть кем-то другим. Не дочерью ведьмы и не подругой спортсмена. Не бездарью.

– Я говорю: что будете?

Я называю первое, на чем мой взгляд останавливается в списке напитков, к несчастью зацепившись за «чай латте с куркумой». Я уношу свой напиток к неприметному столику и стараюсь не давиться, отпивая понемногу и продолжая наблюдать за парой у окна. Я опасаюсь, что этот тип окажется каким-нибудь подонком или наркошей, но в нем не ощущается ничего хищного, а в ней нет никакой напряженности. Может, он просто не знает, насколько она юная?

В кафе заходят новые мокрые парни и девицы. Несколько останавливаются у того столика. Один тип сдвигает водонепроницаемую повязку, чтобы показать Харпер тату на руке – судя по виду, недавнее. Она проверяет татуировку взглядом профессионала, одобрительно кивает и возвращает повязку на место. Владелец руки хлопает Харпер по спине – да так увесисто, что она поперхнулась – после чего они стукаются кулаками.

Это еще что такое? Ясно одно: Харпер – часть этого сообщества, какой никогда не была в Санктуарии. Я вспоминаю все, что слышала про ее нарастающее равнодушие к учебе, дистанцию, которая возникла между нею и Беатриз даже без учета трений из-за Дэна Уитмена. Слова Джулии Гарсия насчет различия в устремлениях. Что не удивительно, если она нашла свое место здесь. Обитатели Грин-пойнт – полная противоположность целеустремленным любителем фирменных лейблов вроде Беатриз Гарсия.

Неужели это именно та история, которую я искала?

Харпер вырастает из своих дружеских связей в Санктуарии, выбирая иной образ жизни. Пытается порвать со своим спортивным парнем Дэниелом. Юный альфа Санктуария, не желая терять лицо, опаивает Харпер и совершает с ней половой акт, а его приятель это записывает, чтобы ее унизить.

Харпер решает бросить ему вызов на вечеринке с гневной тирадой – именно так, как рассказывает Джейк – но ее не слышат за шумом и музыкой. Может, кто-то из приятелей из Грин-пойнт – один из этих крепких парней – пришел с ней в качестве поддержки. Дэн, испугавшись, теряет равновесие и падает, разбиваясь насмерть.

Несчастный случай. Все-таки просто несчастный случай.

Вот только эта версия никак не объясняет того, что вилла пропитана мощным колдовством.

Но, кажется, я предпочла бы ее.

Я беру себя в руки. Я ведь сама сказала Честеру: мы – правоохранители. Мы не решаем, кто виновен, а кто нет.

Для моего дела требуется ведьма, а в Грин-пойнт она имеется. Может, она серфингистка и не открывает лавку, пока не окунулась в море.

В этом прибрежном поселке прячутся мои ответы: я в этом уверена.

Когда та парочка встает, я иду следом за ними по променаду. Мы минуем лавку ведьмы. Симпатичное местечко: небесно-голубая краска, каллиграфическая вывеска «Шивон Малони – зарегистрированная ведьма. Обращайтесь к лицензированному магу! Все будет волшебно!»

Сбоку от двери висит корабельная рында, чтобы клиент мог сообщить о своем присутствии, а за витриной опущены жалюзи. На двери табличка «Ведьма работает!». Роуэн там. Отлично.

Тем временем Харпер со своим другом зашли в заведение тремя дверями дальше. И – вот сюрприз! – это тату-салон.

Его название – «Холст» – нанесено на большую витрину шикарными завитушками. По обе стороны от входа висят рамки с фотографиями, демонстрирующими таланты владельца. Там воспроизведена газетная статья. На снимке друг Харпер показывает большой палец рядом с забитым татуировками мужчиной.

«Блеск тату», – гласит заголовок. – «Художник из Грин-пойнт Джонни Малони отхватил первое место в конкурсе татуировок штата». Дальше я не читаю. Фамилия говорит мне все, что я хотела узнать. Друг Харпер в родстве с ведьмой Грин-пойнт. Сын, брат или муж.

Я делаю несколько снимков на телефон. Я опасаюсь, что меня заметят, но парочка занята. Харпер уверенно двигается, приготавливая инструменты, синхронизирует телефон, включая музыку, басовитую и рычащую. Она достает из-под прилавка альбом и что-то показывает Малони. У него, видимо, есть какие-то предложения, и они обсуждают рисунок.

Малони уходит в глубину здания, а я наблюдаю, как Харпер устанавливает зеркало рядом с медицинской кушеткой, на которой клиенты получают наколки. Она стягивает с себя майку и вертится так и этак, осматривая себя. Ниже лифчика ее живот покрыт извилистыми узорами.

Она аккуратно вставляет иглу в индукционную машинку и кладет ее обратно на металлический поднос. А потом она задвигает безупречно чистую занавеску и скрывается из вида. Джонни Малони не показывается. Спустя мгновение на фоне музыки едва слышно начинает жужжать машинка.

А я понимаю, что тату на Харпер – это не просто красиво, это ее собственная работа. Неудивительно, что она здесь чувствует себя дома.

Чуть дальше по променаду звенит колокол у двери ведьмы – и из нее выходит Роуэн. Я спешу следом за ней в машину к Честеру, чтобы поскорее услышать, что она узнала.

Поскорее все сложить воедино.

75

ЗАМЕТКИ МЭГГИ НАЙТ

О РАЗГОВОРЕ РОУЭН ЭНДРЮС (РЭ)

С ШИВОН МАЛОНИ (ШМ),

ВЕДЬМОЙ ГРИН-ПОЙНТ

– РЭ представилась отдыхающей ведьмой, у которой началась мигрень.

– ШМ около 50 лет. Выполнен утвержденный правилами осмотр РЭ.

– РЭ затрагивает тему Санктуария и Харпер Фенн.

– «Гадкая история, все ведьмы Коннектикута испуганы, – говорит ШМ. – Конечно, это вовсе не колдовство».

– А ШМ не тревожно быть так близко от Санктуария?

– «И да, и нет. У девушки, которую обвинили, здесь есть друзья. Местные жители ее знают. Она очень хорошая молодая особа. Никакой магией не владеет».

– ШМ с ней общалась?

– Немного. Она дружит с сыном ШМ. С того момента, как разразился скандал, ШМ держится от нее в стороне, чтобы никто не смог связать девушку с практикующим магом.

– А она точно не ведьма?

– «Определенно». ШМ считает, что смерть Уитмена – это просто «прискорбная случайность». Никакого колдовства. Выражает сочувствие Саре Фенн, которую она «почти не знает».

– ШМ ставит диагноз РЭ: отрицательная реакция на недавнее воздействие магии. Проводит ритуал очищения ауры и рекомендует пить готовую смесь трав.

– РЭ хвалит лавку и работу ШМ. А ее сын – ведьмак и продолжит семейную традицию?

– ШМ смеется. «Он увлечен серфингом. Ни капли магии, а вот иглой работает очень неплохо».

– РЭ расплачивается и уходит.

76

ИЗ «САНКТУАРИЙ СЕНТИНЕЛ»

Первая страница

ОКОЛДОВАН ИМИ?

МЕСТНЫЙ ЖИТЕЛЬ – ПРЕДПОЛАГАЕМАЯ ПОСЛЕДНЯЯ ЖЕРТВА ВЕДЬМ

Берил Варли, редактор отдела новостей

Санктуарий снова кипит возмущением из-за действий живущих среди нас ведьм.

Утверждается, что местный житель (источники называют Альберто Гарсия, 48 лет, из Анаконны) был подвергнут магическому принуждению без его ведома.

Мы обратились к официальному представителю Собора США, национальной организации практикующих магов, и он прокомментировал это следующим образом: «В США по праву гордятся установленными здесь правилами колдовства – самыми строгими в мире. Любой, кто действует вразрез с этими правилами, будет лишен лицензии и, если потребуется, будет преследоваться в судебном порядке».

В свете последних событий шеф полиции Тэд Болт эксклюзивно сообщил редакции, что он отменяет свое решение не участвовать в расследовании смерти Дэниела Уитмена.

«Не могу стоять в стороне и позволить ошибкам следователя от штата уничтожить возможность справедливого суда для Дэниела и его родителей, – сказал пользующийся всеобщей любовью местный правоохранитель. – И я не допущу, чтобы люди не спали ночами, боясь сил зла, орудующих в нашем городе. Здесь, в Санктуарии, мы решаем наши проблемы сами».

К Альберто Гарсия обратились за комментариями.

77

Сара

Моя дочь пропала. Мой ковен рассыпался и распался. Эбигейл ополчилась на меня, Джулия обвиняет меня, а Бриджит меня сторонится.

Обряд солнечных камней, который я задумала, чтобы прекратить это безумие, теперь невозможен.

Площадки для обряда придется оставить нетронутыми: когда приношение совершено, забрать назад его уже нельзя. Однако свою мастерскую я могу привести в порядок. Запах зелья все еще наполняет ее: резкий шалфей и затхлая, сальная вонь от масла энотеры. Но пока я мою и очищаю сосуды, оттираю камни и убираю их, я начинаю размышлять о том, надо ли мне останавливаться на этом. Не запаковать ли все, даже мои ингредиенты и лозы. Все продать – или пожертвовать Фонду воспомоществования ведьм, чтобы они принесли пользу какому-нибудь молодому и неимущему практикующему магу.

Уехать подальше отсюда. Может, навестить маму и ее третьего мужа во Флориде. Мама все надеялась, что я, как и она, не буду иметь дара, и наши отношения резко изменились после того, как во мне проявился талант моей бабушки. Теперь то же самое происходит со мной и Харпер. Отсутствие способностей у моей дочери вбивает между нами клин. Может, если моя дочь поживет со своей тоже лишенной дара бабушкой, это поможет ей успокоиться?

Могу ли я сделать так, чтобы мы исчезли?

Чары могли бы нас замаскировать. Позволили бы нам пересечь страну незамеченными и затаиться во Флориде, пока все не уляжется, а имя моей дочери не обелят. Тогда мы смогли бы спокойно подумать о том, возвращаться ли в Санктуарий.

Однако в глубине души я понимаю, что если мы уедем, то никогда не вернемся. Все будут говорить, что мы сбежали не просто так.

Я иду к шкафчику в углу. За самыми повседневными расходниками – рулоном туалетной бумаги, пачкой бумаги для принтера – спрятан сейф, который для меня установил Пьер. Я ввожу шифр: 05261647 – дату, когда штат Коннектикут повесил Элис Янг за колдовство. Она стала первой ведьмой, погибшей в Тринадцати колониях, и ее труп много дней висел на площади перед ратушей Хартфорда. Это случилось почти на пятьдесят лет раньше Салема. Моя бабушка всегда твердила, что мы не можем быть уверены в том, что это не повторится.

Как бы мне сейчас хотелось с ней посоветоваться!

В сейфе хранится только одна вещь: книга. Или, точнее, гримуар.

Его напечатали больше двухсот лет назад, после того как ведьмы якобы были реабилитированы, продемонстрировав свою отвагу и верность во время Войны за независимость. Молодое американское государство признало нас, хотя еще двести лет ушло на то, чтобы официально нас декриминализовать, и результатом стал такой расцвет нашего искусства, какого в этой стране мы больше не наблюдали.

Ковен в городе Старкросс, штат Пенсильвания, десять лет трудился над созданием того, что они сами именовали «Стандартной американской книгой премудрости», которую очень скоро стали называть «Старкросским гримуаром». У них был покровитель – богатый землевладелец, который оплатил тиражирование. Экземпляры бесплатно раздавались магическим семействам «хорошего происхождения», а некоторые были куплены теми неодаренными, которым очень хотелось больше узнать о нашем искусстве.

Однако создание «Старкросс» – невероятно детализированного – оказалось гибельно для него и для нас. Его страницы показали, что мы способны заставлять людей влюбляться, чахнуть, выполнять наши указания. Там даже были намеки на тот прием, который я использовала, чтобы вернуть Дэниела. Не прошло и года после создания гримуара, как его тиражирование было запрещено.

А потом неизбежно последовали карательные меры. В стране, где пытались установить главенство закона, с подозрением смотрели на силы, которые невозможно увидеть или определить. Орган, который в конце концов превратился в Собор, пошел навстречу властям, не желая, чтобы население узнало о наших реальных силах и испугалось. Экземпляры «Старкросс» конфисковывали и сжигали.

Некоторое их количество, конечно, уцелело. В их числе и тот экземпляр, которым владела моя семья.

Даже сейчас считается преступлением воспроизводить или продавать копии книги, которую я сейчас держу в руках. Любые фрагменты, попадающие в интернет, устраняются, и даже университетам и государственным библиотекам запрещено ее оцифровывать. Никто не знает, сколько оригинальных экземпляров сохранилось. Однако здесь, в Новой Англии, не одна наша семья хранит свой гримуар даже более бережно, чем старинную домашнюю Библию.

Я переношу книгу на рабочий стол, наслаждаясь тактильными ощущениями: кожа стала невероятно мягкой от прикосновений рук женщин и мужчин, которые лелеяли ее до меня. Переплет износился, кусочки превращаются в пыль при каждом пролистывании страницы. Я сверялась с гримуаром на следующий день после того, как вернула Дэна, проверяя, насколько мои действия совпадают с теми намеками и подсказками, которые запечатлены на этих страницах. Мне пришлось сократить сложный обряд до десяти минут лихорадочной работы, так что сделанное мной совпадало лишь приблизительно с настоящим ритуалом. Но «Старкросс» уверил меня, что это было близко. Достаточно близко.

Ароматы, источаемые этими страницами – это запах самой магии. Ладан, травы, кровь и железо. Сладость, горечь и соль. И некое ощущение: покалывание кожи, вздыбившиеся волоски на руках.

Когда Харпер была маленькой, она была одержима этой книгой. Она обожала историю и случаи из практики, длинные списки ингредиентов для зелий. Но больше всего она любила иллюстрации: гравюры с изображением ведьм за работой, ингредиентов и инструментов. Она копировала их на альбомных листах и раскрашивала. И она все время спрашивала, когда же проявится ее магия.

Ей хотелось поскорее стать ведьмой.

Только когда на помятой странице появляется влажное пятно, я замечаю, что плачу.

Я не смогла подарить Харпер магию. Но я использую все, что имею, лишь бы подарить ей такую жизнь, какую она выберет. За книгу, которую я держу, частный коллекционер, не боящийся нелегального приобретения, отдаст значительную сумму.

Гримуар – это прошлое моей семьи. Но если мне придется продать его, чтобы обеспечить моей дочери будущее, я это сделаю.

Я глажу страницы, а потом обращаюсь к разделу «Чары для сокрытия человека, силы или предмета».

И тут звонит мой телефон. Я хмуро смотрю на номер. Это не Харпер, не школа, не коп, не Пьер, не Бриджит, не Джулия, не Эбигейл, так что я перевожу звонок на голосовое сообщение и только потом его слушаю.

Женский голос, умоляющий, совершенно отчаянный.

78

Сара

Заперев мастерскую и выскочив на улицу, я вижу ее совсем близко: растерянная и уничтоженная, она стоит в маленьком сквере в центре Мейн-стрит. Она не смогла найти мою лавку, хоть и стояла практически напротив нее – сработали наложенные мною чары сокрытия.

Я хочу быстро увести ее в дом, а не стоять вот так у всех на глазах. Но не успеваю.

– Это ты сделала, да? – кричит Мэри-Энн Болт. – Это ты! Чтобы его наказать.

О чем она? Что-то стряслось с Тэдом?

– Когда приходила к нам домой. Ты пришла утром, а он к вечеру заболел. Ты его прокляла!

Она истерически рыдает, указывая на меня пальцем. Сейчас разгар дня, и на Мейн-стрит многолюдно. Не меньше пяти человек слышали ее обвинение.

– Я ничего Тэду не сделала, Мэри-Энн.

Ну… если не считать того, что я ему угрожала.

– Не Тэда. Джейка!

– Джейкоба?

– Он в коме! Майкл Уитмен пришел – и не смог понять, что с ним. У моего мальчика в скорой остановилось дыхание, и теперь какой-то аппарат не дает ему умереть. И ты это сделала, так ведь? Чтобы он замолчал.

Я теряю дар речи. Мне изменяет мое мастерство. Я понятия не имею, что сказать или сделать, потому что хороших вариантов нет. Вокруг нас уже начали собираться зеваки.

– И не только Джейка. Некоторые парни Тэда тоже заболели. Те, кто дежурили на том вечере памяти Дэниела. Только они. Это ты сделала. Ты.

Завизжав и размахивая руками так, словно хочет мне глаза выцарапать, Мэри-Энн бросается на меня.

Я хватаю ее за запястья, чтобы остановить. Она сильная, но собой не владеет и пытается вывернуться. Есть только один способ быстро ее успокоить, но это значит, что я буду воздействовать магией на жену шефа полиции в присутствии свидетелей. Но если я этого не сделаю, непонятно, сколько эта сцена будет продолжаться, привлекая внимание.

У меня нет выбора. Я делаю знак умиротворения – такой, какой применяю против кусачих собак – и бормочу соответствующее заклинание, моля богиню, чтобы фотограф «Сентинел» не прятался за деревом, щелкая нас.

Однако кто-то замечает, как мои пальцы шевелились.

– Магия! – раздается голос из собравшейся на тротуаре толпы. – Ведьма только что ее прокляла!

Какой-то малыш с криком бросается наутек. Кто-то плюется. Я не успеваю вовремя уклониться и неверяще смотрю на пятно у себя на рукаве.

Мэри-Энн немного утихает. Вырывается слабее. Вот только я не знаю, что с ней делать. Несколько зевак последовали примеру малыша и сбежали. Однако оставшиеся придвигаются ближе. Меня охватывает паника. Накладывать чары на них всех посреди Мейн-стрит было бы безумием. Но что мне делать? Еще секунда – и они на меня набросятся.

– Руки прочь от нее, ведьма! – рычит какой-то мужчина, самый смелый из всех.

И в этот момент появляется Бриджит, которая сильно запыхалась, спеша из своего салона.

– Пойдем, Мэри-Энн. Пойдем, посидим. Чего вылупились? – рявкает она на зевак. – Неужели не видно, когда женщина готова упасть в обморок? Тут нет ничего серьезного.

– Это магия, – говорит тот мужчина. Кулак у него стиснут, словно он рад был бы им замахнуться. – Это ведьма сделала.

Бриджит его игнорирует, уводя жену шефа в свой салон для домашних любимцев, а я неуверенно задерживаюсь. Однако Бриджит обо мне не забыла. Она кричит, обернувшись, чтобы я шла за ними. Мы все сможем «выпить и спокойно поболтать».

Толпа расходится, пропуская нас, но я слышу оскорбления в свой адрес. Угрозы. Когда я прохожу мимо старого Никоса из кулинарии, где покупаю пахлаву, он складывает пальцы в фигу, защищаясь от дурного глаза. Их страх и ненависть гнетут меня. Как странно: Санктуарий паникует по поводу моей предполагаемой мощи, тогда как я еще никогда не чувствовала себя настолько беспомощной.

Бриджит уводит нас в свой кабинетик и снимает с кресла коробку с шампунем для собак, чтобы усадить Мэри-Энн. Она кричит одной из помощниц, чтобы та принесла нам всем по бокалу вина и печенье, и я не могу не заметить отвращения во взгляде, который бросает на меня принесшая поднос девица. У Мэри-Энн трясутся плечи, но она затихла. Бриджит вкладывает ей в руку бокал, заставляет немного отпить и выуживает из нее всю историю.

И для меня все плохо. Похоже, что сразу после моего визита в дом Болтов Джейку стало нездоровиться. Они решили, что это мононуклеоз, но его состояние стремительно ухудшалось. Майкл Уитмен увез его в университетскую клинику на обследование, и Мэри-Энн провела там весь день, рассыпаясь на кусочки по мере того, как жизненные показатели у ее сына становились все хуже.

В конце концов Майкл дал ей успокоительного и отправил домой отдыхать. А она не поехала домой. Она отправилась искать меня.

– Зачем ты это сделала, Мэри-Энн? – спрашивает Бриджит.

Вид у жены шефа отупевший, и Бриджит хмурится. Это – побочный эффект от магического умиротворения, но зная, как Черил ко мне относится, я не собираюсь говорить Бриджит, что я только что сделала, и подливать масло в огонь.

– Наверное, успокоительные, – говорю я, пока мы обе смотрим, как она пытается ответить.

– Остальную историю она ведь смогла рассказать.

Ну да – не исключено, что я сделала умиротворение более сильным, нежели простое «успокойся». Сцена, которую она устроила, была из ряда вон.

Но я явно не сделала его достаточно сильным.

– Сара прокляла его! – хрипит она. – Я пришла просить, чтобы она сняла проклятье. И она прокляла тех копов, которые были на вечере. Она собирается проклясть весь город, чтобы нас наказать.

– Тише, Мэри-Энн, – говорит Бриджит. – Успокойся. Я знаю Сару всю жизнь. Она не стала бы так делать.

Но когда моя старинная подруга смотрит на меня, в ее глазах я вижу вопрос. И вопрос этот: «Правда ведь?»

– Она это сделала. Сделала! – не сдается жена шефа, раскачиваясь вперед-назад. – Мой сын умрет!

– Мэри-Энн, прекрати! – Бриджит чуть встряхивает женщину за плечо. – Ты ведь знаешь, что многие начали себя плохо чувствовать задолго до того, как это случилось. Ребятишки больны мононуклеозом, как у моей Иззи. Даже Черил не пошла на работу, а уж у нее здоровье просто железное!

– Конечно, Черил болеет! – сипит Мэри-Энн. – Все знают, что она решила не исключать никого из тех парней из школы. Так что она тоже проклята.

– Вот уж нет! – огрызаюсь я. – Бриджит, ты ведь в это не веришь?

– Нет, конечно.

Но я опять вижу ее – эту же каплю сомнения в ее взгляде.

Исправить это можно только одним способом. Я опускаюсь на колено рядом с Мэри-Энн, чтобы казаться менее опасной, и тянусь за ее рукой. Ее пальцы дрожат.

– Мэри-Энн, наши дети росли вместе! Я никогда никому из них зла не желала. Я могу попытаться помочь Джейкобу, но мне надо его видеть, чтобы поставить диагноз. Ты ведь знаешь.

Она отдергивает руку.

– Нет! Знаю, чего ты хочешь добиться! Ты попыталась его убить, а Майкл его спас, и вот теперь ты хочешь закончить начатое. Тебя рядом с моим мальчиком не будет! Ты его прокляла, ты можешь проклятье снять.

– Я этого не делала, так что не могу. Честно, Мэри-Энн. Это наверняка какая-то нормальная болезнь.

Рука Мэри-Энн взлетает вверх и отвешивает мне пощечину – с такой силой, что у меня голова мотается. Я шлепаюсь на попу, цепляясь за коробки. Она нависает надо мной.

– Ведьма! – шипит она. – Убийца. Ты и твоя ведьма-дочь! Сначала мы вас сожжем. А потом вы будете гореть в аду!

79

Эбигейл

Бриджит позвонила мне, чтобы рассказать про скандал Мэри-Энн Болт и Сары прямо на Мейн-стрит. Она попросила меня образумить жену шефа полиции.

Я ничего подобного делать не собираюсь. Вся сцена получилась просто идеальной – я лучшего и пожелать не могла бы. Сара использовала запретную магию публично? Она же практически признала себя виновной!

Так что, когда звонит телефон, я ожидаю, что это будет Мэри-Энн со своими новостями. Но это не так: звонят из школы. Заместитель Черил Ли. Он просит меня зайти, чтобы обсудить «важный вопрос», но не поясняет, какой.

Когда-то такой вызов наполнил бы меня ужасом, заставил представлять худшее: спортивная травма, мой прекрасный мальчик привязан к кровати с фиксатором на шее, его жизнь полностью поменялась… Теперь такого быть не может. Значит, это как-то связано с Харпер. Может, они нашли новые свидетельства против нее.

* * *

– Миссис Уитмен, спасибо, что приехали, – говорит мужчина, представившийся школьным психологом. Это чопорный тип лет тридцати, с такой внешностью можно только выслушивать рассказы про романтические проблемы школьников: секс ему не светит. Второй мужчина – заместитель Черил Ли. Он объясняет, что директор больна.

– Вот как? – отзываюсь я. – Плохо не только ей. Джейкоб Болт в интенсивной терапии. Несколько полисменов, работавших по делу Фенн, тоже нездоровы. А теперь и миссис Ли. Странное совпадение.

Однако замдиректора, в отличие от Мэри-Энн, не спешит проглотить наживку и говорит, что у Черил просто очередная мигрень.

Может, это мои фантазии, но атмосфера здесь прохладная. Со мной всегда были уважительны, как и подобает говорить с матерью талантливого спортсмена и женой университетского профессора. С тех пор, как умер Дэниел, люди из кожи вон лезли, выражая соболезнования, и это стало только заметнее после отвратительных обвинений Харпер. Что-то явно случилось.

На столе у замдиректора лежит небольшой планшет. Один из тех, на которых ребята смотрят телепрограммы. У Дэниела было несколько таких.

– Я недавно конфисковал его у Фредди Макконофи, – поясняет психолог, обхватывая устройство пальцами так, словно он – полисмен, пытающийся не затереть отпечатки пальцев. – Вчера ученица десятого класса сказала, что видела, как Фредди показывал нескольким ее одноклассникам неподобающие вещи.

Я остаюсь бесстрастной. Я Фредди Макконофи не мать. Он был Дэну товарищем по команде и только.

– Девочка – достойная доверия ученица, так что я предупредил классного руководителя и учителей Фредди, и во время перемены один из моих коллег счел нужным это конфисковать. На нем несколько неприятных видео, но одно из них…

Я продолжаю молчать. Какое это имеет ко мне отношение? Замдиректора прокашливается: мерзкий влажный звук.

– Ваше приглашение сюда идет вразрез правилам, миссис Уитмен, но, надеюсь, вы поймете, почему это было сделано. Далее мы этот вопрос будем обсуждать в полиции, и, учитывая недавние ужасные события, я решил… То есть, мы…

Значит, я права. Это – новые улики против Харпер.

– С вечеринки? Я уже ее видела. Вернее, вариант Джейка…

– Да? И тем не менее, вы…

– Чем больше данных у полиции – тем лучше. То есть, по-моему, более ясного варианта, чем у Джейкоба и быть не может. Он стоял рядом с Харпер, когда она это сделала. Но он не снял момент падения Дэниела. Или того, что происходило на площадке перед этим. То, что заснял Фредди, может только помочь.

Двое мужчин переглядываются. Психолог ярко покраснел: классический признак тревоги. Замдиректора, похоже, вообще лишается дара речи, но я итоге все-таки выдавливает из себя:

– Извините, миссис Уитмен, это не та вечеринка.

Не та вечеринка?

– Видео, о котором идет речь, похоже, является оригиналом того ролика, о существовании которого онлайн школьное руководство осведомлено – то есть, в интернете была отредактированная версия. Именно ту съемку и показали в тот вечер, когда ваш сын трагически лишился жизни.

– Съемки секса?

Заместитель подается вперед. Он – мужчина непривлекательный, с огромными залысинами, но что-то в его взгляде сейчас позволяет мне понять, почему он получил эту должность. Он способен внушить страх и уважение хулиганам и лентяям. Я отшатываюсь. Он собирается сказать мне что-то, что будет страшнее всего, что случалось слышать ученикам в этом душном тесном кабинете.

– Боюсь, это было бы неверным обозначением, миссис Уитмен. Видите ли, на видео Фредди звук не редактировался. Там нет музыкального сопровождения. Там показано, как ваш сын совершает половой акт с Харпер Фенн, но слышно, как она говорит – невнятно, но все время: «прекрати» и «нет».

Подчиняясь инстинкту, я выбрасываю руку, чтобы схватить планшет и швырнуть его в стену, разбив на такие осколки, что ни один судебный эксперт его обратно не соберет.

Однако психолог оказывается быстрее и придвигает его к себе.

– Мне искренне жаль сообщать вам дурную новость, миссис Уитмен, – говорит замдиректора, – но я надеюсь, что вы сможете за это время подготовиться. Мы сегодня вечером передаем его полиции.

80

Мэгги

Запись у Фредди на планшете? Ужас. Голос у Харпер тихий и невнятный, но, когда она говорит «нет» и «прекрати», ошибиться невозможно.

Во время просмотра Честеру пришлось встать и отойти: похоже, его завтрак активно просится обратно.

Я вглядываюсь в экран. Запись длится десять минут, это не урезанная версия с порносайта. Парни за дверью пьяно улюлюкают и орут что-то подбадривающее. В какой-то момент кто-то барабанит в дверь с криком: «Я следующий!». Ничто не доказывает, что они знают об изнасиловании за дверью, но все равно тошнотворно.

И Харпер приходилось видеть их в школе, каждый день.

– Господи! – говорит Честер, когда видео заканчивается. Лицо у него бледное и покрыто испариной.

– Ага. Нет никаких сомнений в том, что именно происходило. Так что мы имеем некую последовательность событий. Изнасилование. Приведшее к конфронтации на вечеринке. И Дэн гибнет – случайно или в результате предумышленных действий. Колдовских или не-колдовских. И от чьих рук, как мы думаем?

– Думаю, мы исключаем папу той девочки, которую Дэн… которая говорит, что Дэн… Нет-нет, – Честер кривится: его полицейская непредвзятость борется с отвращением от только что увиденного. – Он ведь действительно надругался над той девочкой, да? Если он способен на такое…

– Выглядит именно так, – я переворачиваю планшет экраном вниз, чтобы нам обоим больше не пришлось на это смотреть. – Расскажи еще раз, каким он тебе показался при разговоре.

Честер напоминает мне главные моменты показаний Разгневанного Отца. Тот рассказ, который этот человек вытянул из дочери, намек за намеком – и в итоге отчаянное признание в том, что творил Дэн. Каждое непристойное прикосновение, начиная с того, что он прижимался к ней, показывая, как бить по мячу, кончая лапаньем в боулинге на совместном вечере команды. Как эти руки потом пробрались к ней под юбку.

– Он сказал, что хотел пойти в полицию, но дочь умоляла этого не делать. Она считала, что все ребята в школе будут настроены против нее. Плюс, мама ходит в ту же церковь, что и Болты. Это – маленький городок, а Дэн был так популярен, что девочка боялась того, как это на них всех отразится. Надо было видеть этого отца: он был совсем никакой, когда рассказывал все это.

– Так. И если уж он тогда не накинулся на Дэна, то с чего бы делать это сейчас? Так что он у нас в конце списка. Харпер тоже: потому что если это сделала она, то зачем ей было публично заявлять о своем мотиве? Плюс…

– Плюс, – договаривает за меня Честер, – есть же еще магия. Мы с Роуэн это обсуждали на пути в Грин-пойнт. Она ужасно досадует, что не может определить, для чего именно она была использована, но намерения там явно были дурные.

– Еще бы. Она же чуть Роуэн голову не оторвала. Ты видел, как она… превратилась в мини-торнадо? Это же не мои фантазии, а?

Мой коллега мотает головой – выразительно, как ребенок.

– Но Харпер вроде как должна стоять ближе к началу списка, так? Потому что, хоть она сама не может колдовать, она могла попросить об этом кого-то. Например, ту ведьму из Грин-пойнт, Шивон Малони.

– Или ее сына, Джонни, – добавляю я. – Пусть Шивон и сказала нам, что у него нет дара, нельзя верить ей на слово. И если ты подозреваешь сына в убийстве с применением сверхъестественных сил, то вряд ли станешь признаваться какому-то незнакомцу в том, что он ведьмак, так ведь? Может, Харпер попросила кого-то из этих двоих применить против Дэна колдовство. Может, один из них решился на это без ее подстрекательства. Харпер в том поселке, похоже, своя. Если она рассказала им, что с ней сделал Дэн, Джонни или его мать могли действовать по собственной инициативе.

– Но они там не присутствовали. Мы же первым делом составили список тех, кто был на вечеринке. Я сам его вам передал.

– Скажи, Честер, кто сегодня в отделении? – он явно недоумевает, и я ему подсказываю: – Здесь. Сейчас. Назови их.

Он перечисляет фамилии четырех коллег, которые сегодня дежурят: в их числе старикан-пенсионер, которого попросили заменить тех троих, которые заболели, обожравшись на барбекю.

– Ладно. Хорошо. Но ты забыл двоих, которые сидят в приемной, чтобы поговорить с дежурным.

– Но они… Я не знал, считаются ли они – и как их зовут я не знаю.

– Вот именно.

Я смотрю как меняется его лицо, когда он понимает, о чем я. На вечеринку пришли ребята из нескольких компаний: старшеклассники Санктуария, но также футболисты со всего штата и девицы из частной загородной школы. Никто не смог бы перечислить всех присутствующих. Так что все упоминали только тех, с кем были знакомы.

– Если там был кто-то, кого никто не знал, – говорит он, – то нам никто про него не сказал бы.

– Отлично соображаешь, Честер. Нам надо опросить всех тех ребят насчет людей, которых они не знали, а точнее – кого-то, кто с виду ни к одной из компаний не относился.

Я прячу планшет, а потом делаю несколько фотокопий списка гостей, и мы собираемся идти. Я прошу Честера позвать того из присутствующих коллег, которого он оценил бы выше остальных, и он выбирает симпатичного парня в аккуратной форме.

– Не могу помочь, Чес, – говорит коп, щелкая жвачкой во рту. – Приказ шефа. Никто из нас не прикасается к этому дерьмовому делу. На самом деле, когда он вернется, проведав своего парня в больнице, куда он попал из-за ведьмы, и тебя тоже отзовет.

– Стойте, стойте, – перебиваю я его. – «В больнице, куда он попал из-за ведьмы»? Вы что хотели сказать?

– Именно то, что сказал, – коп смотрит на меня со сдержанной враждебностью, словно ждет, чтобы я возразила. – Ведьма прокляла Джейка. Может, даже пыталась его убить, чтобы он не смог дать показания.

Это что еще за безумие? Мало в городе неприятностей, так теперь еще и шеф все раздувает, утверждая, что ведьма прокляла его заболевшего ребенка. Господи!

– Похоже, вам нужна помощь, – неспешно произносят у меня за спиной.

Старикан, которого вызвали на замену, поднялся с рабочего кресла. Форма на него уже еле налезает. Выпирает на бедрах, а поверх ремня свисает второе мягкое пузо. Вид у него такой, будто он рухнет с инфарктом, даже если его позовут снять котенка с дерева, не говоря уже о погоне за преступником.

– Не патрулировал уже несколько лет, – продолжает он, – но никогда не слышал, чтобы полисмен отказывался выполнять свою работу. Тэд Болт новичком кофе мне таскал, когда только пришел в полицию. Что он может мне сделать – отправить в отставку?

Старикан хрипло смеется, покачивая обоими животами. Он берет свой жетон и выходит за мной и Честером.

Я рада выбраться из отделения, и по дороге в школу инструктирую Честера и Старикана. Я объясняюсь с заместителем директора и слежу, как моих парней усаживают в две комнатенки. Секретарь будет вызывать участников вечеринки по одному, а мои коллеги расспросят их насчет тех присутствующих, кого они не опознали.

Готова поспорить на последний пончик, что кто-нибудь вспомнит, что видел загорелого и лохматого Джонни Малони.

81

Мэгги

Я оставляю их работать, а сама иду охотиться на мистера Малони в базах полиции. Однако результаты мизерные. Есть предупреждение за хранение каннабиса, давностью в несколько лет: со дня на день должно исчезнуть из его дела.

И больше ничего. Этот тип ни разу не участвовал в драке и не пытался пырнуть кого-нибудь ножом – по крайней мере так, чтобы об этом узнали копы. Я не могу понять, вспыльчив ли он и склонен ли к насилию. В прибрежном кафе он меня не насторожил, но бывают такие люди, которые словно рубильником переключаются.

Я снова вспоминаю то, что видела его и Харпер в тату-салоне, но опять же – никаких улик. Она чувствовала себя непринужденно, орудовала иглой умело. Поскольку я морщусь, даже налепляя пластырь, мне и в голову не приходило, что кто-то может сам себе сделать наколку. А он предоставил ей свободу действий.

Наверняка хоть какую-то часть рисунков ей делал он. Поскольку она несовершеннолетняя, по закону штата за это полагается штраф в сто долларов или заключение вплоть до трех месяцев. Но опять-таки, если мистер Малони любитель делать тату школьницам, это в его деле не отразилось.

Надо спросить у мамы Харпер, что та знает насчет убежища своей дочери. Однако картина, которую я вижу у дома ведьмы, меня потрясает. Сара Фенн похожа на собственную тень.

Она плетется к кухонному столу и плюхается на стул. Правая рука у нее перебинтована от запястья до локтя – раньше этого не было. Она вдруг кажется мне очень маленькой, когда садится так, уперев локти о стол. Словно она – ребенок, а жизнь – это завтрак, который ее заставляют съесть.

Кто-то может позаботиться об этой женщине? Не могу себе представить, каково это, когда весь твой город на тебя ополчился. Из трех женщин, которые ей были ближе всего, одна сейчас пытается ее уничтожить, а еще одна – Джулия Гарсия – в лучшем случае не определилась. А Перелли-Ли по-прежнему на ее стороне? По крайней мере, Пьер Мартино – точно да. Я мысленно делаю заметку, что надо попросить его к ней заглянуть.

А потом я мягко ее расспрашиваю. Насколько хорошо Сара знает, куда ее дочь направляется из Санктуарий и кто ее друзья там?

Ответ, как это ни досадно, почти никакой. Фенн предоставляет дочери немалую свободу и доверяет ей. Оказывается, у ведьм так принято растить детей. Мне любопытно, каково ей чувствовать, что дочь такого же доверия ей не оказывает. Не делится подробностями своей жизни в Грин-пойнт и даже (если Харпер меня не обманула) не рассказала ей об изнасиловании.

– Я не смогла передать ей магию, – грустно говорит Фенн, – но я могу не мешать ей разобраться с тем, кто она, если уж она не ведьма. Я думала, расти с даром трудно – с тем, как люди к тебе относятся. Но оказалось, что расти без него еще труднее. Я проявляю к своей дочери уважение, агент – и делаю это, давая ей свободу.

Я подавляю желание сказать ей, что ее дочь нашла такое место, где она своя, но тут моя рация трещит – и я виновато радуюсь, что мне помешали.

– Мэм, – говорит Честер с обычной официальностью, – вы не могли бы заехать в школу? Тут кое-что довольно интересное.

Я рада закрыть за собой дверь ведьминого дома.

* * *

– Мы опросили не всех, – поясняет Честер, когда я усаживаюсь напротив него и Старикана. – Сегодня нескольких ребят нет.

Он озвучивает три имени: Фредди Макконофи, Оливер Уэлланд и Дейл Гамильтон. Парни из того происшествия с фонтаном. Они больны – точно так же как Джейк и копы Болта. Что это вообще?

Однако Честер хотел показать мне не это.

– Никто не сообщил о ком-то, кто бы подходил под описание Малони. На вечеринке были только лица школьного возраста. Описывая тех, с кем они не знакомы, они все равно могли определить их отношение к какой-то из компаний: «не знакомы, но из той элитной школы» и так далее. Однако одно имя, которого не было в первоначальном списке, упоминалось несколько раз. О ней чуть не забыли или не были уверены, что ее видели…

– И?

Старикан подвигает мне экземпляр списка, который он помечал в соответствии с ответами школьников, и тычет пальцем в имя, нацарапанное внизу.

– Изабель Перелли-Мартино, – говорит он.

Иззи? У которой мононуклеоз и которая не ходит в школу уже несколько недель?

Ее мама считала, что той ночью девочка спала у себя в постели. Но, похоже, Иззи улизнула на виллу. Видимо, она убежала с вечеринки раньше, так что не получила травмы при пожаре, а потом вернулась домой. В сумятице после известия о смерти Дэна и о том, что Харпер и остальные оказались в больнице, никто не обеспокоился ребенком, который наверняка был вне опасности – который оставался дома.

Эти четверо ребят – Харпер, Дэн, Беатриз и Изабель – росли, часто проводя время вместе. Вполне естественно, что ей не захотелось пропустить вечеринку просто из-за плохого самочувствия.

– Ну и что: больная девочка улизнула на вечеринку, – скептически бросаю я своим помощникам. – Они постоянно так делают.

– Так и подумал, что вы это скажете, – кивает Честер с мрачной улыбкой. – Но тут одно: все те ребята, которые говорили, что видели Изабель? Они говорят, что она была наверху. На площадке.

Договаривать не обязательно.

На той площадке, с которой упал Дэн.

82

ГЛАВНАЯ НОВОСТЬ, ВЕБСАЙТ SENTINEL.COM

ТАИНСТВЕННАЯ БОЛЕЗНЬ ПОРАЖАЕТ САНКТУАРИЙ

ПОСРЕДИ УЛИЦЫ ВЕДЬМА ПРОКЛЯЛА ЖЕНУ ШЕФА

Сын шефа госпитализирован, сообщили другие жертвы

ЭКСКЛЮЗИВНЫЙ МАТЕРИАЛ С ИЛЛЮСТРАЦИЯМИ

Берил Варли, редактор отдела новостей

Джейкоба Болта, 18 лет, младшего сына местного полисмена Тэда Болта и его жены Мэри-Энн, срочно увезли в больницу, где его состояние описывается как «угрожающее жизни, но стабильное».

Юноша, ученик выпускного класса средней школы Санктуария, заболел несколько дней назад. После того, как его состояние стремительно ухудшилось, житель Санктуария и специалист по редким болезням Йельского университета, доктор медицины, распорядился о его срочной госпитализации в специализированное отделение интенсивной терапии.

Пока непонятно, что за недуг поразил Джейкоба.

Однако появились сведения о том, что ряд других жителей Санктуария также странно заболели. В их числе несколько игроков футбольной команды «Спартанцы», трое служащих отделения полиции города и директор школы Черил Ли.

Тем временем свидетели сообщили о гневной стычке между Мэри-Энн Болт и ведьмой Сарой Фенн вчера на Мейн-стрит.

«Совершенно ясно, что делает эта ведьма, – сказал один из свидетелей, пожелавший остаться анонимным. – Парень ведь видел, что ее дочь сделала с Дэном Уитменом. Она хочет его заткнуть».

После того, как миссис Болт выдвинула свои обвинения, Фенн наложила на нее чары. Это ясно видно на видео, снятом присутствующим при происшествии.

<<ССЫЛКА НА ЮЗЕР-ВИДЕО_ФЕНН/БОЛТ МЕЙН СТРИТ>>

«Это было страшно, – рассказал свидетель. – Она подвигала руками – и жена шефа вдруг замолчала. Она онемела. Это точно то же, как она поступила с тем беднягой».

Несколько дней назад мисс Фенн обвинили в сверхъестественном воздействии на местного жителя, подвергшегося магическому принуждению.

Ее дочь, Харпер Фенн, обвинили в убийстве Дэниела Уитмена с помощью колдовства. На видео, снятом в день смерти Уитмена, видно, как Харпер Фенн аналогичным образом использует свои руки. «Санктуарий Сентинел» получил кадры этого видео, которые впервые здесь публикуются.

<<ССЫЛКА НА ЮЗЕР ФОТО_ХАРПЕР ФЕНН КОЛДОВСТВО НА ВЕЧЕРИНКЕ>>

Испуганные местные жители вполне обоснованно спрашивают себя, не кроется ли что-то большее за странно избирательной «болезнью». И еще – почему следователь от штата не осуществил ареста ни матери, ни дочери.

Она тоже ими заколдована?

Что ведьмы будут делать дальше?

83

Эбигейл

– Это видео явно постановочное, – говорю я Майклу. – Ты же знаешь современных девиц: творят такое, что десять лет назад делали только порно-актрисы. Она наверняка подстроила это, чтобы его шантажировать. Ты ведь знаешь, какие ведьмы изворотливые.

– А что, если это не постановка? – отзывается мой муж с неестественным спокойствием.

– Конечно, постановка! Господи, Майкл, неужели тебе хочется, чтобы твой сын оказался из тех, кто принуждает девиц к сексу?

Рука Майкла – сильная и уверенная рука врача – стремительно хватает меня за запястье, приковывая к месту. И по привычке, порожденной долгим опытом, я обмякаю.

– Именно таким он и был. Мне ли не знать: сколько раз мне приходилось за ним подчищать!

– Что?!

– С какой-то девчонкой из футбольной команды мы еле выкрутились. А как ты думаешь, почему я запретил Дэниелу их тренировать?

– Дэн сам отказался, чтобы сосредоточиться на своих тренировках.

Майкл фыркает.

– Он отказался, потому что я сказал ему, что иначе будет скандал. Он как-то вечером привел ее сюда. Ты легла спать, а я спустился вниз и их застал. Зачем зажимать девице рот рукой, если ей нравится то, что ты с ней делаешь?

– Что за чушь! Дэн мог заполучить себе любую понравившуюся ему девушку! Зачем бы ему кого-то насиловать? Тем более ребенка, даже не подростка: ни сисек, ни ума.

– Двенадцать, – говорит Майкл.

– Что?

– Ей было двенадцать, когда это началось.

Я съеживаюсь в кресле. С чего вдруг Майкл так заговорил?

– Он просто уделял ей больше внимания, потому что у нее были перспективы в спорте, – я слышу в своем голосе мольбу. – И зачем Дэну было насиловать Харпер, которая и так была его подругой?

Майкл пожимает плечами:

– Может, ему это нравилось.

Я не могу этого вынести: ни слов Майкла, ни холодной отстраненности, с которой он их произносит. Я взрываюсь: машу руками, царапаюсь.

Что-то… кулак? ваза?.. врезается мне в подбородок, и голова дергается назад с такой силой, что я наверняка что-то ломаю.

Я отключаюсь.

Когда я прихожу в себя, я лежу на своей постели. Занавески задернуты, свет тусклый.

Я вижу в кресле в углу фигуру. Майкл, спит.

Кто этот мужчина, за которым я замужем?

Мне надо уйти, обдумать все то, что он сказал этим вечером. Я умею двигаться неслышно, так что сползаю с кровати.

– Нам надо поговорить, Эбигейл.

У меня колотится сердце. Значит, Майкл не спал. Он придвигает кресло, и я вжимаюсь в подушки. Муж окружает мою руку своими: не дотрагиваясь, но удерживая, словно птицу в клетке.

– Ты сказал все это, потому что ревнуешь к Дэну? – спрашиваю я. Страх делает меня безрассудной. – Ревнуешь, да? Всегда ревновал!

Он ударяет меня по подбородку с такой силой, что зубы у меня щелкают и во рту появляется вкус крови.

– Заткнись, Эбигейл, и слушай. Ты знаешь, что Дэн такое делал, а теперь есть видео, которое это доказывает. Так что наш сын был насильником. Вот что все будут говорить. Я сказал, ЗАТКНИСЬ!

Он выкручивает мне руку, потому что я рыдаю в голос. Он прав. Он совершенно прав – и это невыносимо. Те сестры, за которыми Дэн вызывался присматривать? Девочка с нашей улицы, к которой он заходил поиграть с ее щенком? Как я гордилась моим очаровательным, предупредительным сыном!

Был ли такой момент, когда я решила ничего не понимать?

– Подумай, как это скажется на нас, – продолжает Майкл. – Я столько лет потратил. И все зря. Я стану просто «папой насильника». Как я смогу смотреть в глаза коллегам? Кто согласится со мной сотрудничать? Что станет с моими исследованиями? С моим наследием?

Он пристально смотрит на меня, переживая насчет своей карьеры, и это неправильно. Так неправильно!

И тут я наконец понимаю, что я вижу.

Это опять работа Сары.

Я тогда, давно, умоляла ее сделать Майкла успешным. Придать моему робкому мужу напористость и честолюбие, которые были бы равны его таланту. И она это сделала.

Сделала слишком хорошо. И теперь в Майкле осталось только это. Не любовь ко мне. Не гордость за сына. Если он о нас заботился или что-то для нас делал, то только потому, что наши поступки отражались на нем.

Он знал, что наш сын гнилой внутри, и покрывал его. Он созвал спартанцев, чтобы организовать вечер памяти – мощное заявление о том, каким популярным был наш сын – чтобы любой компромат на Дэна умер вместе с ним. Важно только положение самого Майкла.

Есть ли в моей жизни хоть что-то, чего не коснулось бы колдовство Сары – и не испортило бы?

– Если это видео разойдется, есть вероятность, что кто-то из этих других девиц тоже выскажутся, – Майкл продолжает говорить. – Так что нам надо это прихлопнуть. Найти объяснение, по которому это стало бы ее виной, а не его. Может, использовать твои слова насчет того, что Харпер это сыграла, чтобы как-то его шантажировать или вытягивать из нас деньги. Или, может, это просто такие сексуальные игры. Подростковые эксперименты. Ведьмы – они такие, и полгорода все равно считают ее шлюхой.

Но я почти не слушаю, потому что внезапно все складывается.

Сара поколдовала над Майклом и изменила его.

Сара поколдовала над Альберто и изменила его.

И Сара колдовала над Дэном. Над моим милым мальчиком. И она его изменила!

Да, технически говоря, Дэниел мог это сделать. С той девчонкой-футболисткой и с теми другими. Изнасиловать. Но он не был виноват. Он ни в чем не был виноват. Наш мальчик умер, выпав из окна у Бриджит. И что бы Сара ни сделала, возвращая его, она при этом его извратила.

– Нет, – спокойно говорю я Майклу и беру его за руку. – Вот что мы будем говорить. Да, Дэниел сделал это с Харпер. Но он ничего не мог с собой поделать. Это не его вина, а Сары. Мы расскажем все, что она сделала тем вечером шесть лет назад. Как она его вернула. Но мы скажем, что она вернула его обратно неправильным. Это защитит нас от любых обвинений. Что бы ни всплыло, Дэниел – жертва. А виновата Сара.

Это не просто удобное оправдание. Это правда. Я это сердцем чую.

Сара испортила моего мужа и мой брак.

Она испортила моего сына.

И теперь весь мир услышит о том, что она сделала.

84

Мэгги

Мне приходится колотить в дверь и кричать «Полиция!», чтобы Бриджит наконец ее открыла.

– Агент? Я чем-то могу вам помочь? Просто Черил нехорошо, а Иззи все еще…

– Уделите мне минутку.

Бриджит неохотно меня впускает, и то ли мне, то ли самой себе рассказывает о состоянии жены. А потом она останавливается и поворачивается – так неожиданно, что я чуть было на нее не налетела.

– Эта болезнь – она же не магическая? Я знаю, что Сара не стала бы… Но в той статье сказано, что кто-то из копов и те футболисты тоже больны, а вы ведь знаете, что Черил пришлось разбираться с тем неприятным происшествием с Харпер и Беатриз, и она тревожилась, не сочла ли Сара, что Харпер не получила достаточной поддержки… У нее бывают мигрени, но эта уж очень сильная. Она лежит, шторы задернула, есть не может, и не спит из-за боли. О, Боже, как я вообще могу так думать? Мне надо было просто спросить у Сары, но она будет убита тем, что я даже допустила мысль…

И прямо в коридоре Бриджит Перелли-Ли начинает лить слезы. Она плачет тихо, чтобы не потревожить родных, и вытирает каждую слезинку, как только она выкатывается. Я мягко касаюсь ее плеча и не мешаю выплакаться.

– Извините, – она шмыгает носом. – Мне очень стыдно. Просто я боюсь за Черил, боюсь за всех нас. Я была у Сары в ковене. В последние пару дней мой салон почти пустует. Что, если никто не приходит, потому что решили, что я во всем этом тоже замешана? Я подумываю, не закрыть его на несколько дней. Я видела, что сделали со знаком на въезде в город, до того, как его почистили. Знаете, нам на уроках истории говорили, что во время преследований изгоняли не только ведьм, но и невинных людей. Всех, кого только заподозрят. Я много лет с ней колдовала…

Она замолкает. Мне странно и грустно видеть, насколько она растеряна. Боится за жену. Боится, что все это сотворила ее самая близкая подруга. Боится, что подозрения города могут пасть и на нее.

Когда я скажу ей, зачем пришла, она будет в шоке из-за того, что это подозрение падает и на ее дочь.

– Я все еще стою, кажется? – пытаюсь я вызвать у нее улыбку.

У меня не получается.

– Садитесь, – говорит Бриджит, направляя меня к кухонному столу.

В комнате полно кошек: одни играют в прятки в коробке из-под нового телевизора, другие свернулись на всех свободных поверхностях. Когда Черил слегла, дом явно пришел в свое естественное состояние.

– Кыш! Пшла!

Бриджит смахивает кошку со стола. В последнюю секунду животное ловко уворачивается, и она отправляет на пол стопку учебников и папок, которые рассыпаются по крошкам для кошачьего наполнителя для туалета.

Бриджит матерится. Она на грани нервного срыва.

– Я их подберу, – говорю я. – Мне не трудно. А вы пока приведите Изабель. Я пришла повидаться именно с ней.

– Иззи?

От испуга Бриджит повышает голос. Она смотрит на меня, как на предательницу. Я догадалась, что если бы на пороге сказала, что пришла поговорить с ее дочерью, она могла меня и не впустить. Похоже, я не ошибалась.

– Это просто касается того, что она могла видеть. Извините, если она спит. Всего на несколько слов.

Бриджит уступает так, как это делают звери: неохотно, но покорно. Я наклоняюсь подобрать книги. Это школьные учебники: Иззи занималась, чтобы не отстать от класса. Я собираю учебники в стопку и тянусь за последним томиком. Это оказывается ежедневник, нежного цвета и обклеенный радужными стикерами. Он приземлился, раскрывшись, и когда я его поднимаю, страницы развертываются веером – и я вижу нечто совершенно неожиданное.

Я поспешно вытаскиваю телефон и делаю несколько снимков. Перелистываю несколько страниц. И еще один.

Щелк, щелк, щелк.

На последней странице у меня сердце дает сбой.

– Что с вами, агент?

Бриджит вернулась с Иззи. Я бормочу что-то насчет прострела, забрасываю ежедневник подальше под стол и со стоном распрямляюсь. Когда они потом его найдут, то решат, что я просто его не заметила.

Иззи стоит передо мной в мятой пижамке-комбинезоне. Она кажется милой и робкой: мамино круглое лицо и папины редкие зубы.

– Заходи и садись, Изабель. Извини, что подняла тебя. Не пугайся, просто мы снова опрашиваем всех, кто были на вечеринке в тот день, когда умер Дэниел, и…

Иззи только успела сесть на стул – и тут же вскакивает, словно ошпаренная. Бриджет возмущена.

– Вы, видимо, забыли, агент: Изабель на вечеринке не была. Она уже несколько недель болеет.

– О, точно! – я изображаю смущение. – Так. Первый список присутствующих составляла не я, но когда мы его обсуждали с ребятами из школы, четыре ученика подтвердили, что видели тебя, Изабель, так что я подумала…

Вид у Иззи перепуганный.

– Я не… Я…

Она мотает головой, и ее тугие кудряшки дергаются.

– Агент, нам всем сейчас трудно, и это уже совсем лишнее. Иззи не была на вечеринке, так что она ничем вам не поможет.

– Конечно, конечно, – бормочу я, вставая. – Ошибка. Спасибо, Изабель. Рада видеть, что тебе лучше.

Девочка уставилась на меня, как на самый свой страшный кошмар, который ожил и стоит у нее на кухне.

У самого порога я оборачиваюсь к Бриджит.

– Извините, мне нужно сделать пометку в записях на тот случай, если у кого-то возникнут вопросы. В тот вечер, когда вы в последний раз заглядывали к Изабель? И заглядывали ли вы к ней потом?

– Не знаю, агент. Можете себе вообразить, что в тот вечер творилось. Я точно к ней заглядывала перед тем, как готовить ужин. А потом тот звонок и сообщения от Харпер и Беатриз превратили вечер в ад. Я заглянула к Иззи перед тем, как лечь, но понятия не имею, когда именно это было. Только она там никак не могла быть. Ребят с той вечеринки увезли в больницу, их опрашивали копы. Вы ведь видели, какая Иззи ранимая. Она не могла просто прокрасться домой и лечь спать, как ни в чем не бывало.

– Поняла. Спасибо. Надеюсь, Черил быстро поправится.

Бриджит поспешно захлопывает за мной дверь.

Не понимаю, что происходит, но я не была бы копом, если бы моментально не определила, какой именно в тот момент была реакция Иззи.

Вина.

Я вытаскиваю телефон, листаю иконки и составляю быстрое послание Честеру.

«Возвращайся в отдел, пусть Старикан заканчивает опрос. И привези Роуэн».

85

Мэгги

– Это – Старинные Знаки, – говорит Роуэн, хмуро глядя на экран моего телефона, с которого мы втроем их рассматриваем. – Древние. Сильные. И еще – запретные.

– Какого дьявола они делают в ежедневнике школьницы? – вопрошаю я. – Где она могла их увидеть – в интернете?

– Нет.

Честер нервно ерзает.

– Они из текста, который называется «Стандартная американская книга премудрости», которую все ведьмы называют «Старкросским гримуаром». Ей два с половиной века, и она находится в списке строжайше запрещенных. «Старкросс» нельзя копировать, давать почитать или использовать как справочник. Тот, кто это нарисовал, технически уже нарушил закон. Больше того: вы его нарушили, просто сделав снимки. Их нельзя пересылать по электронной почте, распечатывать или хранить в своей базе данных. В период борьбы за декриминализацию магии движение, которое потом стало Собором, попыталось отыскать и уничтожить все экземпляры «Старкросс», чтобы убедить людей в том, что ведьмы и колдовство не опасны. Так что эти книги – сверхредкие. Обычно их тайком передают из поколения к поколению в рамках своей семьи.

– Но вот этот знак? – я указываю на третий снимок, последний, увиденный мной в ежедневнике перед тем, как Бриджит мне помешала.

Если ты не знаком с магией, то глядя на этот рисунок можешь решить, что пора покупать очки: он ускользает и корчится на странице. Как будто все мыслимые гадкие слова разбили на части и перемешали, а теперь они пытаются снова собраться, так что все прямые и изгибы оказываются не на месте. Как будто то единственное слово, которое они смогут образовать, будет содержать в себе все самые мерзкие мысли на свете, записанные или только представленные.

Роуэн не отвечает на мой вопрос. Она прикрыла глаза ладонью, словно хочет их защитить или отвратить зло. Так что я договариваю сама:

– Это то, что мы видели на вилле. Пыль вот так извивалась… перед взрывом…

Я откидываюсь назад, протяжно выдыхая. Как такое возможно? Та жуткая магия, которую мы наблюдали, принадлежит славной, невинной Изабель с ее спальным комбинезоном?

Изабель, которая не ходила в школу почти весь этот семестр, получив массу времени, чтобы спланировать нападение на Дэна. Которая пряталась у себя в спальне все эти недели, пока шло расследование, делая за закрытыми дверями черт знает что…

Изабель, единственной подругой которой назвали Харпер.

Она могла убить Дэна?

– Вы говорите, «Старкросс» – это редкость? – уточняю я у Роуэн. – А у семьи без известных магических способностей мог оказаться его экземпляр?

– Исключено. Надо искать историю непрерывной магической практики, уходящую ко времени сразу после Войны за независимость, когда эту книгу напечатали.

Другими словами, Феннов.

Могли ли Сара тайно обучать Изабель? Может, ведьма слишком преданна ей, чтобы рассказать мне о своей юной ученице, хотя она знает, что я веду охоту на магически одаренного подозреваемого?

Я говорила себе, что в Санктуарии нет ни одного человека, которого Сара Фенн стала бы покрывать, если при этом она поставит под удар свою собственную дочь. Однако Иззи Перелли явно будет этим единственным исключением. Готова спорить, что Сара хранила бы тайну Изабель вплоть до того момента, когда Харпер уже явно ожидал арест. Возможно, даже и тогда. Она скорее сбежала бы с дочерью, но не выдала ребенка двух своих лучших друзей.

Я честно говорю Роуэн, кто именно нарисовал эти знаки.

– Мать Иззи – член ковена Сары Фенн, – говорю я. – Фенн твердит, что ни у кого из них нет магических способностей, но что если у Бриджит Перелли они есть, но ей удалось их скрыть? То есть – она всегда умела обращаться с животными, – тут мне вспоминаются случайно услышанные несколько недель слова. – Помню, ее жена сказала, что кошек у Бриджит хватит на целый ковен.

Роуэн пытается улыбнуться.

– Осторожнее с этим. Обвините женщину с кошками – и половина женского населения окажется под подозрением. Это – тактика со времен гонений. И нет – Бриджит необязательно должна быть одаренной. Способности часто передаются через поколение. А сейчас люди живут дольше, и порой мы видим, что они даже пропускают больше одного поколения, так что достаточно кого-то из бабок или дедов девочки, или даже прабабок и прадедов – и дар сможет проявиться. Хотя…

Взгляд ведьмы невольно устремляется к телефону. Роуэн его перевернула, чтобы даже случайно не посмотреть на снимки, но теперь она берет его и снова разглядывает на изображения.

– Хотя что?

– Я не очень хорошо знаю «Старкросс», – объясняет она. – Он из Тринадцати колоний, работа белых, хотя и содержит кусочки отовсюду, обычно с неточностями. Но я смогла его почитать, когда работала на Собор. Это – единственная организация, которой разрешено иметь экземпляр, чтобы совет мог с ним сверяться, потому что там есть и всяческое культурное наследие. Точного значения я не знаю, но вот это, – тут она увеличивает одно из изображений из ежедневника Иззи, – как-то связано с убежищем или сокрытием. Если этот знак был сотворен на вилле, это объяснило бы тот взрыв. Реакция на попытку обнаружить действующую магию.

– Взрыв… – говорю я, потому что у меня в мозгу возникают новые зацепки. – И сокрытие. Так Сара Фенн описала это, когда взорвалась ее лавка. Она сказала, что пыталась ворожить, чтобы увидеть, что случилось с Дэном, но ее чаша ничего не показала, а разлетелась. Окна выбило.

Мы замолкаем, пытаясь все это переварить. Столько зацепок возникает! Я уверена, что если смогу соединить все звенья в одну цепь, то на ее конце обнаружится ответ.

– Есть одна крупная проблема, – нарушает молчание Роуэн. – Ни одна американская ведьма не стала бы обучать своего ребенка этим знакам. Сара Фенн могла показать Изабель, как варить зелья и творить элементарные чары. Но не дала бы ей копировать запретные знаки, о существовании которых даже ведьмы постарались забыть.

– А что, если она самоучка? – высказывает предположение Честер. – Я хочу сказать: оба ее родителя дружны с Феннами. Что если Бриджит или Пьер взяли на время «Старкросс», чтобы Изабель его почитала, и при этом так, чтобы Сара об этом не знала?

Роуэн фыркает:

– Все экземпляры «Старкросс» хранятся под замком. И, скорее всего, под очень мощной защитой. Его не возьмешь так просто, словно библиотечную книгу.

– Да и почему бы не сказать Саре? – возражаю я. – Какой в этом смысл?

– Может, они узнали о способностях Иззи только после того, как Бриджит познакомилась с Черил, и молчали об этом, зная отношение Черил к колдовству? – размышляет Честер. – Или… вы ведь сказали, что девочка сверхстеснительная. Ну, она могла видеть, как относятся к ее подруге Харпер из-за того, что она дочь ведьмы, и не захотела такого для себя. Может, ее испугал ее дар, так что она попросила маму с папой никому не рассказывать.

– Ведьмы-самоучки крайне опасны, – говорит Роуэн. – Это одна из причин, по которой регистрация обязательна: чтобы Собор мог гарантировать, что все люди с магическими способностями прошли должное обучение.

– Босс? – окликает меня Честер. Потому что я замерла: только что сказанное Роуэн напомнили мне еще кое о чем.

«Все экземпляры «Старкросс» хранятся под замком. И, скорее всего, под очень мощной защитой».

Я вспоминаю тот день, когда после попытки ворожбы у Сары взорвалась мастерская. Там присутствовали Бриджит и Пьер.

Бриджит, у которой был талисман, позволявший войти в мастерскую несмотря на Сарины защитные чары. И которая провела в доме подозрительно много времени.

Пьер, очаровательный щербатый Пьер, который ремонтировал Сарину мастерскую. Который когда-то ее построил, как он сам сказал мне в ту нашу первую экскурсию по городу.

Они прекрасно знали, где Фенн хранит экземпляр «Старкросс». И они могли к нему подобраться.

Черт.

Черт, черт, черт!

Как же меня достал этот вшивый городишко с его враньем и враждой. А еще больше меня достало это дело с колдовством и убийством, которое испортит мне карьеру.

– Мэм?

Честер смотрит на меня встревоженно. И он прав. Мне надо взять себя в руки.

Как Пьер ни симпатичен, он просто еще один житель Санктуария, привлекший мое внимание вместе со своей странно-невинной дочерью, которая в своем радужном ежедневнике чертила жуткие знаки – настолько сильные, что магическому эксперту тошно на них смотреть.

– Думаю, нам надо поговорить с Пьером, – говорю я, придвигая к себе телефон. – Большое спасибо, Роуэн. Возможно, позже вы снова нам понадобитесь, но пока с учетом настроений Санктуария я бы советовала вам взять такси до дома. Мы будем на связи. Пошли, Гринстрит.

Однако до Пьера мы не добираемся. Пока я веду машину, рация дает сигнал и Чес отвечает. Я слышу ленивые интонации Мерзкого Кона.

– Кое-что обнаружилось, – говорит он. – К сожалению, телевизионщики попали туда первыми. Они планируют сегодня это передавать. Советую вам все бросить и заняться этим.

И он прав.

86

СТЕНОГРАММА СЕГОДНЯШНЕЙ

ПСЕВДО-ПРЯМОЙ*

НОВОСТНОЙ ПЕРЕДАЧИ И ИНТЕРВЬЮ,

КОННЕКТИКУТСКОЕ ТЕЛЕВИДЕНИЕ WCON

*предварительная запись после проблем с соблюдением правовых норм с прошлым репортажем

ВЕДУЩИЙ: Расследование возможного убийства с помощью колдовства в Санктуарии продвигается шумно. Последним заявлением, потрясшим город, стало утверждение, будто череда заболеваний может иметь сверхественное происхождение – и связана с этим с этим делом.

И вот теперь владелица собаки на прогулке натолкнулась на очень важную улику. Анна Дао находится на месте за городской чертой Санктуария.

ДАО: Да, спасибо Джереми.

Ну, как вы видите, у меня за спиной полиция отгородила участок и попросила нас не приближаться. Но я видела все собственными глазами и могу вам признаться, что это пугает.

Единственное подходящее описание – это место ритуала, возможно, даже жертвоприношения.

Со мной леди, которая его нашла – Дженнифер Блам. Спасибо, что вы с нами, миссис Блам. Вы можете мне рассказать, что именно обнаружили?

БЛАМ: Это нашел Рокет. Правда, Рокет? Он бигль, как видите. Отличный нюх.

ДАО: И что он унюхал?

БЛАМ: Ну… кровь. Мы шли по дорожке, вон там, и он бросился сюда. Когда я подошла, он слизывал ее с дерева.

ДАО: Насколько мы видели, полиция как раз сейчас берет образцы. Но вы ведь видели ее не только это, правда?

БЛАМ: Да. Ветки были перевязаны красной шерстяной ниткой. Там были мешочки с кристаллами. А на земле…

ДАО: Что вы увидели на земле?

БЛАМ: Гадкие знаки. Метки. Отвратительные и кривые, вроде как их начертили на земле палкой или еще чем.

ДАО: И что вы почувствовали, миссис Блам, стоя на том месте, запятнанном кровью?

БЛАМ: Ну, мне не очень уютно. Очень неуютно. По правде говоря, через минуту Рокет так испугался, что убежал оттуда.

Я сразу поняла, что это что-то неестественное. Поэтому вам и позвонила. Вроде как должно идти расследование, но мы ничего про него не слышим. Словно ничего не делается. А теперь люди стали болеть. В Санктуарии все напуганы, вот что я вам скажу. Очень.

ДАО: Спасибо вам большое.

Подождем и посмотрим, ускорится ли расследование после этой зловещей находки. А пока передаю вам слово, Джереми.

87

Эбигейл

Площадь еле вмещает всех пришедших.

После передачи насчет найденного места ритуала, мы с Майклом поняли, что действовать надо быстро. Люди испугаются того, что Сара сотворила колдовство над городом (понятия не имею, что она собиралась сделать, но нам это как нельзя кстати). Сейчас самое время обнародовать то, что она сделала с Дэниелом годы назад. Если мы помедлим, то видео с тем, что Дэн сделал с Харпер, может всплыть до того, как мы расскажем свою версию.

Так что это будет сегодня.

Спартанцы разместили сообщения в соцсетях. Все, с кем я поговорила, позвонили двум людям, а те – еще двум. У одной из моих приятельниц – профессорской жены – брат ведет вечернее ток-шоу на радио «Смуз саунд», так что о нас там упоминают весь вечер, что привлекает сюда новых людей. Те телевизионщики, что брали интервью у собачницы? Мы успели их поймать, пока они не повернули свой фургон обратно в Хартфорд. Мы даже привлекли лизавшего кровь бигля.

Мрачный Тэд Болт ходит по площади, подкрепляя наше собрание своим авторитетом шефа полиции. Мне неприятно, что мы обманываем его насчет состояния Джейка, ведь это Майкл превращает обычный мононуклеоз в ведьминское проклятье. Однако такой удобный случай упускать нельзя. Мэри-Энн стоит на противоположной стороне площади в окружении членов своего прихода. И не только ее собственного: Христианское сообщество Санктуария тоже присутствует. Я и забыла, что Черил Ли тоже в него входит. Несколько человек пришли с самодельными плакатами.

«И волшебством твоим введены в заблуждение все народы» (Откровение 18:23) – написано на одном.

«ЧАРОДЕЙСТВУЮЩИЙ МЕРЗОК пред ГОСПОДОМ» (Второзаконие 18:12) – на другом.

Но тут не только христиане. Я не знакома ни с кем, кто посещает мечеть на окраине города, но вот мужчина с аккуратной бородкой держит плакат, на котором написано «Сихр = харам», и видимо, то же самое арабскими буквами. Рядом с ним стоят еще несколько похожих мужчин, на некоторых – длинные молитвенные одеяния. Мои опасения насчет того, что следовало бы выбрать площадку поменьше, не оправдались. Здесь народа больше, чем на первом вечернем собрании.

Все те колеблющиеся, которые считали, что наш мертвый сын – только наша проблема? Теперь они боятся за своих детей.

– Миссис Уитмен? Миссис Уитмен!

Меня за рукав дергает Берил Варли. Ее обычное лебезящее выражение лица сменилось хмурой миной.

– В чем дело, Берил? Я готовлюсь выступать.

– Нужно поговорить.

Пухленькая журналистка меня не отпускает. Единственный способ от нее отделаться – это ее выслушать.

– Извольте мне ответить, – шипит она, – раз уж я во всем вас поддерживала. Одна птичка принесла на хвосте весть о том, что школьная администрация передала полиции некую запись. Оригинал встречи вашего сына с Харпер.

Значит, известия уже начали просачиваться.

– Вас тревожит, что там окажется? Боитесь, что выбрали не ту сторону?

Глаза у журналистки округляются, но я продолжаю давить.

– Вы зря боитесь. Вы все услышите уже через минуту. Обещаю. Доверьтесь мне.

Пора поведать мою истину – и добиться, чтобы Сара и Харпер наконец заплатили за свои поступки. Слишком долго им удается разгуливать среди нас.

Я ласково пожимаю Варли руку, а потом поворачиваюсь и даю оркестру спартанцев знак играть гимн команды. Митч Макконофи разложил помост, который в спортклубе используют для награждений. Поднимаясь на него, я думаю, как это уместно. Потому что сегодня я одержу победу, Сара.

– Спасибо вам всем, что пришли. Спасибо. Я понимаю, что приглашение было неожиданным, но сегодняшнее ужасающая находка – следы какого-то кровавого обряда, направленного против нашего города, – показывает, что медлить опасно. Люди заболевают совершенно без причины. Те, кто вчера были здоровы, сегодня прикованы к кровати. Трое парней из команды моего сына. Его самый близкий друг. Даже трое полисменов, расследовавших его смерть. За те недели, что прошли с момента смерти Дэниела, мы все много узнали о том, как можно злоупотреблять магией. Как многие из вас знают, я когда-то входила в ковен Сары Фенн. Я оказывала ей поддержку, когда она колдовала. Я этим не горжусь. Если честно, то я горько сожалею об этом моем решении. Хотите знать, почему я это сделала? Вы имеете право услышать мой ответ. Я сделала это по той же причине, по которой вы сегодня пришли сюда. Потому что мне было страшно. Безумно, невероятно страшно. Я позже объясню, почему так получилось. Но сначала вам надо услышать от других людей, как именно магия терзает наш город. Прошу вас, поддержите Кармель, жену одного из полисменов Санктуария, который слег из-за того, что добивался правого суда над ведьмами нашего города. И утешьте Мэри-Энн, чей сын Джейкоб лежит в отделении интенсивной терапии, где талантливые ученые прикладывают все силы, чтобы поддерживать в нем жизнь. Кармель, Мэри-Энн, прошу вас.

Они подходят, вытирая заплаканные лица.

Как оказалось, у Кармель мозгов практически нет. Она просто стоит и плачет. Однако она хорошенькая, и что еще удачнее, беременная. Вид у нее поистине жалкий.

А потом выходит Мэри-Энн Болт. И, Господи, сразу видно, что она дочь пастора. Материнская любовь, праведный гнев и обещание ада. Она все это изливает. Я не знала подробностей, вроде того, что Джейкоб заболел сразу после того, как Сара заходила к ним домой.

К тому моменту, как она замолкает, толпа уже в неистовстве. Сверху мне видно, как несколько парней с края толпы уходят. Некоторые надвигают на лицо капюшоны или заматываются шарфами. Похоже, они задумали новую каверзу.

Я очень на это надеюсь.

А потом происходит нечто неожиданное. Тэд проталкивается вперед и топает к микрофону. У меня все внутри сжимается от предвкушения – такого же, как когда я смотрела на бегущего с мячом Дэна.

Он хвалит своих четырех сыновей и Мэри-Энн. Вот только потом он начинает говорить не о Джейкобе, а о себе самом.

– Я старался идти путем добродетели: как шеф полиции, как супруг и как отец. Но видит Бог, что я, как и многие из нас, поддавался искушению. И как многие из нас, я искал помощи, чтобы справиться с собой. К несчастью для себя, я обратился к Саре Фенн.

Присутствующие встают на цыпочки и вытягивают шеи. Что он намерен сказать? Уж не было ли у него любовной связи с Сарой?

Нет, все еще лучше.

– Мое искушение – азартные игры. Вы могли бы сказать, что это еще не самое страшное. Мой отец любил перекинуться в картишки, и его отец – тоже. Может, кто-то из вас тоже это любит. Но вот что я вам скажу: когда вам нужно вырастить и обучить четырех сыновей, то все, что отнимает у их будущего хотя бы цент – уже грех. А следом за игрой приходят и другие искушения. Если выигрываешь, то празднуешь это недобродетельно. Если проигрываешь, то топишь свое горе недобродетельно.

По толпе прокатывается потрясенный ропот. Шеф выразительно неконкретен, и нам всем представляется, как Тэд Болт «недобродетелен» с бурбоном, шлюхами и наркотиками.

– После того, как я поддался слабости пару раз, я пошел к Саре. Такое не исправишь таблетками или психотерапией. Изливать душу в какой-то комнатенке? Это не мое: такое я заставляю делать подозреваемых.

На шутку толпа реагирует смешками. И тут Тэд забивает гол.

– Я пошел к ведьме за помощью. За исцелением. А она опутала меня своими хитростями и сделала все только хуже. Настолько хуже, что мне стыдно об этом говорить в присутствии любимой жены. Это сделала Сара, но своей слабостью я допустил, чтобы это случилось.

Мэри-Энн крепко сжимает Тэду руку, а по ее лицу текут слезы.

– Эта ведьма заставила меня опозорить жетон, который я считал за честь носить. Она заставила меня опозорить мое супружеское ложе, – теперь он тоже задыхается. Усиленные микрофоном, его рыдания разносятся по площади. – Из-за нее случайный проступок стал привычкой. Навязчивым желанием. И я даже не знал, почему – до сегодняшнего дня. Как у большинства здесь присутствующих, у меня не было причин плохо думать о Саре или ее дочери. Ее лавка работает на Мейн-стрит, сколько я себя помню. Вот только порой привычка приводит к тому, что ты не видишь зла прямо у себя под носом. Ведь что сделала Сара, зная о моей слабости? Она стала меня шантажировать! Мэри-Энн рассказала вам, как она приходила к нам домой. Она сделала это, чтобы мне угрожать. Она обещала все рассказать, если я не заставлю сына отказаться от его показаний. А когда я сказал ей, что не мне это решать? Что Джейкоб – порядочный парнишка, а я поддержу его? Она прокляла его! И теперь мой сын борется за жизнь на больничной койке!

Тэд громко плачет, чуть не выронив микрофон. Я подхожу его забрать и смотрю, как толпа волнуется, пока полисмен трясется и рыдает, утешаемый женой.

Лучшей затравки и желать нельзя было.

А теперь они услышат еще кое-что.

– Возможно, вы слышали обвинения, которые Харпер Фенн предъявила моему сыну на телевидении, – говорю я, скользя взглядом по морю лиц.

По собравшимся пробегает волна. Возможно, они потрясены тем, что я вообще об этом заговорила.

– Наверное, вы ожидаете, что теперь я стану это отрицать. Не стану. Он это сделал.

88

Сара

Мой телефон завибрировал несколько часов назад. Сообщение от Бриджит: только что сообщили в новостях относительно находки собачницы. Совершенно не вовремя.

Я надеялась, что кровь успеет поблекнуть, а метки – исчезнуть, до того, как кто-то набредет на те места. Не сложилось.

Телефон на столе снова вибрирует. Новый текст от Бриджит.

«Что-то происходит на площади. Эбигейл, Тэд, Мэри-Энн – все они там. Боюсь за тебя, Сара. Тебе бы уехать на несколько дней. Может, позвонишь Пьеру? Береги себя. Б.»

Я подхожу к окну и открываю его. Я живу в нескольких кварталах от площади, и ветер доносит до меня слабый шум. Голос, усиленный микрофоном. Мэри-Энн Болт? И беспокойный гул толпы людей.

Что еще Эбигейл задумала?

Не послушаться ли мне Бриджит? Я боюсь, что побег будет принят за признание виновности, но выбора у меня почти нет. Я по-прежнему понятия не имею, где Харпер. Я прикидываю, не провести ли ритуал на крови, чтобы моя кровь смогла воззвать к ее крови. Тут надо хорошенько подумать.

И когда я уеду насовсем, мне понадобятся вещи из мастерской: прежде всего, схемы и мой экземпляр «Старкросс». Я по-прежнему не уверена, решусь ли продать эту книгу, но хоть в качестве ценности, хоть просто как связь с моими предками, она – мое главное сокровище.

Лавка защищена лучше моего дома, особенно после того, как я наложила на нее дополнительные чары. Я затаюсь там и займусь последними приготовлениями. Позвоню следователю и заверю, что просто уезжаю из города, чтобы все немного улеглось. Пообещаю выходить на связь каждый день, чтобы это не выглядело как побег преступницы.

А когда я все для нас с Харпер приготовлю – фьють! Мы исчезнем.

Собрать необходимые вещи по дому – дело десяти минут. Я бегу наверх и вытаскиваю из чулана дорожную сумку. Потом разыскиваю по ящикам и шкафам вещи, которые нельзя восстановить.

В шкатулке лежат украшения, которые мне оставила бабушка. Настоящие драгоценности получила моя мать, а мне достались семейные реликвии: потемневшее медное колечко, которое по преданию жило в нашей семьи с эпохи гонений. Старинная подвеска из оленьего рога, вырезанная той Фенн, что участвовала в Гражданской войне. Я помню, как мама взяла выстланную шелком коробочку с бабушкиными жемчугами и ее бриллиантовое обручальное кольцо – и с завистью смотрела на эти грязные самоделки.

Я роюсь в ящиках в поисках одеяльца, которое бабушка связала для новорожденной Харпер, когда слышу, как в окно нижнего этажа влетает кирпич. В образовавшуюся дыру с улицы громко врываются визг и улюлюканье.

У меня сжимается сердце, но только на секунду. Я – ведьма. И хотя мне не разрешается агрессивно защищаться с помощью магии, если ко мне в дом попытаются проникнуть, я смогу использовать ее более тонко.

– Мы знаем, что ты тут, ведьма! – раздается голос.

Голос паренька. Возможно, одного из тех, перед кем Дэн хвастался после того, как сделал так больно моей дочери. Во мне поднимается ненависть и хватает за горло.

Что бы я могла сотворить с этими парнями!

Я могла бы сделать то, в чем они обвиняют Харпер. Богиня свидетельница, могла бы. И нечто пострашнее.

Моя рука снова ныряет в ящик, и я начинаю бездумно вытаскивать оттуда вещь за вещью. Все равно они именно это и сделают. Я вижу это яркой вспышкой – воображение или мои способности? – картину моего горящего домика.

Второй удар. Второй кирпич.

– Можешь попробовать нам помешать! – издевается парень. – Покажи всем, что ты такое.

– Ведьма! – кричит второй.

Как близко она лежит от поверхности – эта ненависть к нам. Если люди чего-то не знают или не понимают, они это ненавидят. Так было всегда – даже здесь, в Америке, в стране, куда мои предки бежали в поисках убежища.

Я нахожу одеяльце и вытаскиваю его. И первые пинетки Харпер. Я собрала все, что хотела. Надо ли мне взять что-то у Харпер? Я перехожу по площадке к ее двери.

Что-то со стуком влетает в разбитое окно – и начинается рев. Но это не ликующие парни с улицы. Это огонь – видимо, он моментально охватил занавески. Как только он достигнет лестницы, этот старый деревянный дом запылает, как щепка.

– Только огнем и можно избавиться от ведьмы! – издевательски провозглашают снизу.

Парень кричит громко, чтобы его услышали. Неужели он не осознает, насколько рискует? Его опознают, о нем сообщат. Нельзя безнаказанно сжечь чей-то дом.

А может, можно. Может, здесь уже не действует закон – по крайней мере, такой, который бы меня защитил. За треском пламени я слышу собрание на площади. Судя по голосу, там теперь выступает Тэд Болт.

Помощь не придет.

Я открываю дверь в комнату Харпер. Вот только я не знаю, с чего тут начинать – и надо ли это делать. Это – ее территория. Самое важное, она, видимо, взяла с собой в свое убежище.

И тут мой взгляд падает на недавнюю нашу фотографию, со Дня Благодарения: Харпер тогда сожгла праздничное блюдо до угольков. Мы сидим на диване с картонками ресторанной лапши и глупо ухмыляемся в объектив. Мне так понравилось это фото, что я сделала нам обеим по отпечатку.

Снимок заправлен за край зеркала. Харпер его с собой не взяла.

Он не важен.

У меня и сейчас льются слезы, но не от смеха. Я вырываю снимок из-за зеркала. Он важен мне. Я поворачиваюсь к лестнице, чтобы выйти из задней двери, но тут вспоминаю путь, которым моя дочь часто уходит из этой комнаты, и вместо этого открываю окно.

До земли здесь недалеко. Я сбрасываю вниз сумку, а потом прыгаю следом. В колени отдает болью, и я перекатываюсь. Со мной все в порядке – чего не скажешь о моем доме. Одно из окон и стекло на двери красные от мощного пламени.

Я кидаюсь к калитке, которая выходит на переулок, где я припарковала машину, чтобы приезжать и уезжать незаметно для репортеров. Сейчас я этому рада. Бросив сумку на заднее сиденье, я сажусь за руль. Под ногами хрустит мусор. Я тянусь вниз, чтобы его отбросить – и нахожу полупустой пакет кошачьего лакомства.

И тут меня чуть не выворачивает прямо на руль.

Эйра. Моя драгоценная. Моя не просто любимица. Моя вторая душа и фамильяр.

Где Эйра?

В дальней части переулка останавливается машина. Возможно, она перекроет мне выезд, но сейчас думать об этом некогда. Я вылезаю обратно и бегу к калитке.

Конечно же, моя фамильяр где-то здесь. Она выскочила через дверцу для кошек. Или, может, она убежала подальше от опасности. Наверняка она уже в квартале отсюда или вообще на другой стороне улицы.

Однако один взгляд сообщает мне о самом страшном. За задней дверью со створкой для кошки царит ад. Эйра не смогла бы оттуда выбраться – если не убежала до того, как огонь разгорелся.

Должна была. Должна была. Она…

Она у кухонного окна – отчаянно царапает стекло. Это единственное окно нижнего этажа, из которого не рвется пламя, потому что кухонная дверь закрыта: порыв ветра из-за первого разбитого окна ее захлопнул. Но пока я бегу к дому, огонь уже начинает лизать створку.

При виде меня Эйра начинает биться в стекло. Я безумно рада, что она жива – и ужасно боюсь: вдруг огонь окажется быстрее меня?

А когда я разобью стекло, то приток кислорода заставит пламя, рвущееся в дверь, вспыхнуть огненным шаром, который убьет нас обеих.

Если я ничего не предприму.

89

Мэгги

Съемочная группа собралась и уехала задолго до того, как эксперты закончили свою работу у запятнанного кровью дерева. Мы с Честером наблюдаем, как они делают свое дело, соскабливая что-то и фотографируя.

На земле накарябаны ведьмовские знаки, однако они не похожи на те три из дневника Иззи Перелли. Тут начертаны изящные завитушки. Я не ощущаю в них такой ужасной силы, как на вилле.

– Как это ощущается? – спрашиваю я у Честера, проверяя: вдруг это чисто индивидуально.

– Не как… как там, – говорит он, правильно поняв мой вопрос. – Мурашки ползут, но не жутко. Понимаете?

– Прекрасно понимаю. Со мной то же самое.

Но тут должно быть жутко, правда же – если это место отвечает за болезни в Санктуарии, как предположили в теленовостях? Думаю, этот вопрос надо будет утром задать Роуэн.

– Сегодня здесь больше не на что смотреть, – говорю я Чесу. – Едем домой.

Сев в машину, я включаю радио: когда я веду расследование, то всегда слушаю местный канал. Это помогает мне освоиться. Вот только Честер тянется включить частоту «Смуз саунд» одновременно со мной, как только мы понимаем, что именно слышим.

Несколько минут мы слушаем молча.

– Какого хрена нам не сообщили? – возмущается Честер. Я впервые слышу от него грязную ругань. – Собрание на площади? Там шеф Болт? Они намеренно нас не оповестили!

Я меняю направление и жму на газ. Мы как раз въезжаем в район Кобб, когда Честер вытягивает палец.

– Вон там. Кажется, Сара Фенн живет именно там?

На горизонте что-то горит: в небо поднимается столб дыма.

Вдалеке завывает сирена: кто-то все-таки вызвал пожарных. Однако мы ближе. Сходка подождет. Я несусь по улице к фасаду дома, где царит настоящий ужас. Весь фасад в огне, доски отрываются и падают.

Сосед Фенн выводит из дома трех ревущих малышей. Здания здесь расположены тесно и построены из дерева.

– Вы видели Сару? – ору я в окно машины.

Мужчина трясет головой и сплевывает на землю.

– Надеюсь, она в доме, – бросает он.

Я на мгновение теряю дар речи.

– Подъедем сзади, – Честер хватается за руль. – Если пожар начался в передней части, он мог не добраться до задней. Тут есть проезды. Можно зайти в дом со двора.

Мы разворачиваемся. Честер выскакивает быстрее меня – и мы бежим ко двору Фенн. Там стоит машина со включенным внутренним освещением и распахнутой дверцей.

– Это машина Сары, – говорит Честер. – Наверное, вернулась к дому.

За калиткой царит апокалипсис. Дом превратился в неумелый детский рисунок, сделанный красной, желтой и оранжевой красками. Очертания сохранились, однако они не деревянные, а огненные. Даже на таком расстоянии мне обжигает лицо.

Ближе, гораздо ближе – невероятно близко – стоит Сара Фенн. Ее руки творят властные жесты. Она замирает – а потом основанием ладони разбивает окно.

Любой коп скажет, что будет дальше. Но уже слишком поздно. Мы с Честером не успеваем предупреждающе заорать: из разбитого окна вырывается пламя, бросается вперед с ужасающим ревом.

Я каменею от шока. Вот так ведьме приходит конец. Что-то настолько простое, ужасное и обыденное – после всех этих недель.

Но тут Честер хватает меня за локоть и указывает вперед.

Из пламени целой и невредимой выходит Сара Фенн. У нее на руках – кошка, яростно бьющая хвостом.

И я невольно вспоминаю про Иззи Перелли – которая была на фатальном для Дэна вечере и тем не менее ушла оттуда без всяких проблем с дыханием и без ожогов.

90

Эбигейл

– Возможно, вы слышали те обвинения, которые Харпер Фенн предъявила моему сыну на телевидении, – говорю я. – Наверное, вы ожидаете, что теперь я стану это отрицать. Не стану. Он это сделал.

Толпа отшатывается. Отлично. Санктуарию пора услышать самое страшное.

Сомнительное признание Тэда Болта прекрасно подготовило почву. Шеф только что объяснил всем, как магия Сары Фенн может захватить человека и превратить в мерзкую пародию на него самого.

– Я намерена рассказать вам, почему он это сделал. Ответ прост. Из-за Сары Фенн. Есть одна тайна, которую я храню уже шесть лет. Она – про тот день, когда Сара Фенн сотворила чудо, которое оказалось невообразимо чудовищным. В двенадцать лет мой сын Дэниел выпал из окна и приземлился на голову. Его милая головка раскололась, словно орех… и он умер.

По собравшимся пробегает волна потрясения. Отсюда, сверху, мне это видно: толпа сдвигается, приподнимается, колеблется, шатается.

– Это произошло на вечеринке, дома у друзей. Дети должны были спать наверху. Там была Сара – и другие, которые подтвердят мой рассказ. Мой муж – профессор медицины в Йельском университете. Он сделал все, что мог – но нашего мальчика не стало. В моем горе, в моем безумии, я молила Сару совершить нечто немыслимое. Вы все сделали бы то же самое. Мать, чей ребенок только что умер, будет не в своем уме. Тем человеком, который должен был остаться спокойным, сказать: «Я тебе сопереживаю, но я этого не сделаю», должна была стать Сара Фенн. Она этого не сказала. Она согласилась.

Они на моей стороне – все собравшиеся. Жители Санктуария. Я ощущаю их пристальное внимание, словно кровь в своих жилах. Не это ли постоянно чувствует Сара, забирая нашу энергию?

Как она опасна! Как мы позволили таким, как она, жить среди нас, словно они нормальные люди? Позволили им быть нашими соседями – называли их своими друзьями?

Наши предки были правы. «Ведьме не позволено жить».

Но для этого еще не время. Это время наступит, когда закон вступит в действие.

– Она сделала нечто варварское – пугающее. И я помогала, и другие женщины помогали. Каждый жуткий миг останется в моей памяти до самой моей смерти. И в итоге грудь моего сына содрогнулась – и он сделал вдох. Его глаза открылись. Мой сын вернулся. Но вы все смотрели кино или читали книги. Вы, наверное, уже представляете себе то, в чем я не смела признаться себе. Что Дэниел вернулся другим. Внешне он по-прежнему был моим милым мальчиком. Именно таким Дэн и был на самом деле. Мальчиком, которого, надеюсь, помните вы все. Но время от времени появлялась трещина. Я – его мать. Я его любила. Я не позволяла себе признать правду: что это больше не мой Дэниел. В нем появилась тьма, которая ждала своего часа…

Я представляю это как бесовскую одержимость. Сара упрямо отказывалась говорить о мире духов, и я по-прежнему не знаю, обращалась ли она тем вечером к нему. Но толпа, которая это слушает, может думать, что захочет. Неуверенность даже страшнее знания.

– Вы все знаете правило ведьм: «Что-то отдать за то, что получила». Думаю, жизнь стоит дорого. И платить пришлось моему бедному мальчику, а не Саре. Изредка – очень редко – то, что таилось в Дэниеле, заставляло его ранить людей, и при этом ранить себя самого. И когда он осознавал, что наделал, то плакал и рыдал, и спрашивал меня, что с ним не так.

Это я придумала. Но уличить меня теперь некому.

Еще немного лжи – и этот город станет моим.

– Каждый раз, когда это случалось – а это случалось не так часто, хватит пальцев на одной руке, чтобы сосчитать – Дэн обещал мне, что будет сильнее. Лучше. Что такого больше не случится. А я не могла предать доверие моего мальчика, потому что это же я попросила Сару его спасти. Это я сделала. Я поддерживала сына и молилась за него. Молилась, чтобы мы вместе смогли победить тьму, таящуюся в нем. Когда Сара вернула Дэниела к жизни, я думала, что получила от нее лучший подарок. А это оказалось гадкое, гадкое проклятье, которое испортило нам жизнь. Она знала, что творит – и все равно это сделала. Моего сына нет с нами, чтобы ее обвинить – а он был невинным двенадцатилетним мальчиком, когда она его сломала. Но ее обвиняю я. Я обвиняю Сару Фенн в запретных, противоестественных действиях. Я виню Сару Фенн во всей той боли, которую мой невинный мальчик кому-то причинил. И я обвиняю Харпер Фенн в том, что она его убила, чтобы не выдать тайну ужасного поступка своей матери. Я требую, чтобы их судили. Я требую, чтобы их приговорили к смерти. Этого требуют Библия и законы нашей страны. И этот требует мое разбитое материнское сердце.

Толпа снова приходит в движение. Не отшатывается от меня потрясенно, а приближается с поддержкой. С сочувствием.

С яростью.

– Идите домой, – говорю я им. – Идите домой, отдыхайте, молитесь и готовьтесь. Потому что мы должны быть отважными и поступать так же, как наши предки. Вернуть нам наш город. Освободить его от ведьмовского зла и вернуть в него святость.

91

Мэгги

Честер едет за мной за рулем машины Сары Фенн. На его месте к пассажирскому сиденью пристегнуты испуганная и разгневанная ведьма и озверевший фамильяр.

По-моему, после того, как Саре Фенн подожгли дом, она приготовилась сбежать. Но я не могу ее отпустить. Поэтому я воспользовалась тем единственным, чем можно на нее надавить: сказала, что знаю, где находится ее дочь. Я отвезу ее в безопасное место, а потом доставлю туда Харпер.

Однако мы не можем прийти к соглашению относительно того, где ведьма могла бы безопасно скрыться.

– Ваша мастерская не годится, Сара. Она станет следующей целью.

Я не хочу говорить ей, что после обнаруженного сегодня окровавленного дерева и места для ритуала мне нужно произвести там обыск.

– Там есть нужные мне вещи, агент. Личные и семейные вещи.

– Вроде вашего экземпляра «Старкросс»?

Она резко поворачивается ко мне:

– Кто вам про него сказал?

Она читает ответ по моему лицу. Это была просто догадка – и она только что подтвердила, что у нее есть экземпляр. Эту уловку постоянно видят в полицейских сериалах, но знаете что? Старые методы на самом деле лучшие.

Кошка шипит. У нее обгорела шерсть. Чертовски недовольная тварь.

– Вы можете поехать еще куда-то?

– К Пьеру, – решает она наконец. – На самом деле есть только Пьер Мартино.

Иии… Мне нужна секунда, чтобы взвесить, хорошая ли это мысль или же очень-очень плохая. Сейчас я именно его дочь подозреваю в том преступлении, в котором обвиняют Харпер. Мне надо узнать, учила ли Сара Иззи колдовать, или же родители девочки втихую утаскивали «Старкросс», чтобы ребенок учился самостоятельно.

Я решаю, что это неплохая мысль. Я поговорю с ними обоими, одновременно. Тогда у меня будет уверенность в том, что у них не было возможности посовещаться и что-то придумать. Пока я буду говорить, Честер сможет наблюдать за ними и следить, чтобы они не обменивались гримасами или взглядами.

Я сообщаю ему, куда мы едем.

* * *

Увидев меня у своей двери после наступления темноты, Пьер дарит мне улыбку, и мне на секунду жаль, что я не явилась одна с пиццей и пивом. Но со мной обгоревшие ведьма и ее фамильяр – и Пьер быстро обходит меня, чтобы крепко обнять свою подругу. Он спрашивает ее, что случилось, и уводит нас всех в дом.

Его открытое лицо становится все более яростным по мере того, как мы с Сарой излагаем события этого дня. Пьер работал за городом, и все это – находка собачницы, сборище горожан, разрушение Сариного дома – прошло мимо него.

А потом Честер – который включил в Сариной машине местный канал – пересказывает нам все подробности происходившего на площади, и я понимаю, что ситуация вот-вот выйдет из-под контроля.

– Она сказала, – тут мой парень судорожно сглатывает, – сказала, что Дэниел умер от несчастного случая шесть лет назад, а Сара его снова оживила, но только каким-то не таким. Так что он иногда поступал плохо, но во всем этом виновата Сара.

Господи Иисусе!

Я никогда не произношу имени Господа всуе. Меня не так воспитывали. Но Бог свидетель, это уже слишком! Изнасилование и убийство – преступления повседневные. Единственное, что в этом деле было необычным – это наличие колдовства.

Но возвращение мальчишки из мертвых? Как это воспримут на суде?

И тут я замечаю, что Пьер Мартино и Сара Фенн застыли.

И я вспоминаю тот вечер шестилетней давности, когда меня вызвали в дом Перелли-Ли, после того как услышали женский вопль, а потом сказали, что это просто ложная тревога – мальчик упал с лестницы. Мальчик, который был Дэниелом Уитменом.

Я вспоминаю, как сидела с Пьером у него на крыльце, обсуждая обвинения против Харпер. Как Пьер упомянул вечер, когда Эбигейл узнала, кто ей друг. Вечер, когда Дэниел упал… Что он сказал? Что-то в том разговоре меня царапнуло, но в тот момент я не смогла понять, что именно.

Вечер, когда Дэниел выпал из окна!

Я там была. Они все мне солгали. Дэн не поскользнулся на лестнице в темноте, отправившись на кухню за печеньем, как я записала в журнале вызовов. Он выпал из окна!

А зачем им было лгать из-за чего-то столь тривиального?

Если только Эбигейл Уитмен все-таки не сумасшедшая.

Если мальчик на диване, с которым я в тот вечер говорила, не просто очнулся после сотрясения мозга – а вернулся из мертвых.

Я ничего не могу поделать: моя рука инстинктивно тянется к пистолету. И я знаю, что у Честера тоже. Тогда почему я чувствую себя такой беззащитной?

Мне нужна правда – и немедленно.

– Поговорим! – предлагаю я.

Жесткое оружие успокаивающе впивается мне в бок.

92

Сара

Когда мы садимся у Пьера на кухне, коп снимает свою куртку и, достав пистолет из кобуры, кладет рядом с собой.

– Осторожность не помешает, – говорит она, заметив, что я на него смотрю. – Ситуация довольно напряженная. Не хотите мне рассказать, что случилось у вас дома?

Я рассказываю, а они с Честером мрачно слушают меня. У Пьера такой вид, будто ему хочется что-нибудь разбить – скорее всего, морды тем парням, которые это сделали.

– Наверное, те же, что рисовали знак на доме, – говорит Честер своей начальнице. – И на том знаке. На въезде в город. А на доме – ту пентаграмму.

– Я поняла, Чес.

Коп поднимает руку, призывая его к молчанию. Вид у нее страшно усталый. У нас у всех такой. Мы устали, мы растерянны. Все, кроме Эбигейл, которая с каждым днем становится все сильнее.

– Я должна спросить вас обоих о том, что Эбигейл Уитмен говорила на площади сегодня вечером, – продолжает Найт. – О событиях шестилетней давности. Пьер уже знает, а насчет вас, Сара, я не уверена. Я была тем полисменом, который приезжал тем вечером. Я подняла свои старые записи несколько недель назад, когда вспомнила об этом. Тогда все сказали, что Дэн упал с лестницы. Но это не так, да? Пьер, вы проговорились, когда мы это обсуждали, а Эбигейл сегодня сказала то же самое. Дэн выпал из окна и получил серьезную травму. Но он… Он на самом деле…

Коп несколько раз сглатывает. Она даже не хочет произносить эти слова – и я ее не виню. Это неправильно.

Совершенно неправильно. Теперь я это понимаю. Но те, кого я люблю, всегда были моим слабым местом. Когда они приходили ко мне со своей болью, я пыталась все исправить.

Однако закон в отношении некромантии суров, каким бы благим ни было намерение. Я снова вспоминаю молодую маму, которую последней за это осудили, хоть ее попытка и была неудачной. Ее малышку забрали на удочерение. Ее лозу сломали. Ей еще десять лет сидеть в федеральной тюрьме. А магией ей никогда нельзя будет пользоваться, под угрозой пожизненного заключения, хотя владеть магией и не использовать ее – само по себе не лучше пожизненного заключения.

Меня это уничтожит.

Какой бы понимающей ни казалась эта следователь, ее работа – блюсти закон. Мне нельзя признаться в чем-то столь предосудительном как некромантия и надеяться, что она об этом забудет.

Неужели сейчас уже пора признаваться? Рассказать про магию на вилле и смерть Дэна – что его просто вернула себе смерть – чтобы спасти Харпер?

Нет, этот момент еще не наступил.

Тогда что мне говорить? Сомневаюсь, что следователь примет категорическое отрицание.

– Я не Майкл Уитмен, – говорю я ей. – Я не могу сказать о медицинском статусе Дэна на тот момент. Но он был без сознания. Не реагировал ни на что. А Эбигейл была в отчаянии. Я не могла допустить, чтобы она страдала, не попытавшись поправить дело.

Найт кивает. Кажется, она даже рада, что я не сознаюсь.

– А что относительно второго утверждения миссис Уитмен? Что ваши действия каким-то образом заставили Дэниела… испортиться. Она говорит, что изнасилование Харпер и другие насильственные действия ее сына – результат того, что вы сделали. Такое возможно?

Я тревожно ерзаю, и Эйра тоже дергается, рвет когтями диван Пьера. Следователь задает такие вопросы, на которые в магии нет простых ответов. Ответов, которые не выглядели бы как отговорка в лучшем случае и как ложь – в худшем.

Она права, конечно. Такое возможно.

Вся наша профессия зиждется на согласии. Если нет подлинного, открытого согласия на основе полученной информации, все действительно… идет наперекосяк.

Достаточно посмотреть на то, что я сделала для Джулии с Альберто. Или для Эбигейл с Майклом. Если бы мужчины знали и согласились, чтобы я использовала магию и изменила их поведение, их воля в сочетании с моим искусством дали бы идеальный результат.

А вот без их согласия моей магии пришлось взять на себя весь груз. И результаты оказались чрезмерными: одержимый карьерой Майкл и нелепо преданный Альберто.

Неужели Эбигейл права?

Я и так считала себя в ответе за то, что Дэн сотворил с Харпер – просто тем, что его вернула. Но, может, все еще хуже? Может, моя магия его изменила?

Думать так невыносимо.

Харпер изнасилована. Дэн превратился в чудовище. Из-за меня? Лучше бы я вырвала себе язык, чем произнесла те слова силы над изломанным телом Дэна. Отрезала бы пальцы, которые прочертили знаки силы и привязки на его бледной коже. Осушила бы вены, влившие животворящую кровь в его онемевшие губы.

Я сожгу мой экземпляр «Старкросс» и плюну на пепел!

Вопль Эйры опережает мой собственный. Мой милый фамильяр корчится на ковре, вереща от боли. А ведь это с ней творит моя боль! Но я ничего не могу поделать. Ужас пожирает меня изнутри. Я привязана к позорному столбу своей вины и горю на ее костре.

Сквозь туманящую боль и слышу стук. Я смутно вижу, что предметы на каминной полке Пьера трясутся. Фоторамка, стоящая на видном месте, слетает и разбивается. Осколки стекла разлетаются по полу, и я ощущаю острый чистый укол в лодыжку.

Позади меня что-то шумно падает. Эйра кричит. Откуда-то прилетает холодный ветер.

– Стол!.. О, Господи, он… – стонет перепуганный Гринстрит.

Краем глаза я вижу, что следователь тянется к пистолету.

Кто-то трясет меня, окликает по имени. Мужской голос.

Пьер. Мой друг. Единственный оставшийся друг.

– Сара! – повторяет он снова, настойчиво. – Сара, прекрати!

Я не хочу прекращать. Я хочу, чтобы этот дом тоже сгорел – и я вместе с ним. Потому что я все это время заблуждалась. Дэниел Уитмен – не чудовище. Чудовище – я.

Я.

Я отталкиваю Пьера, почему-то став неестественно сильной. Он шатается и, задыхаясь, отлетает к стене. Следователь хватает пистолет и поднимает его.

– Нет! – кричит Пьер.

Он бросается, но не к следователю. Ко мне. Крепко меня обнимает.

– Прекрати, Сара! – орет он. – Ты ничего не сделала. Дэниел всегда был плохим. Он был плохим и раньше.

93

Мэгги

После крика Пьера стол – который, блин, воспарил – встает обратно на пол. Я взвизгиваю по-щенячьи. Такое ощущение, будто каждый волосок у меня на голове встал дыбом, и я обнаружу у себя колдовскую седую прядь. Не знаю, что это была за херня, но она была неестественная. И дьявольски страшная.

Рука у меня вытянута, пистолет в дрожащей кисти наготове, чтобы прострелить Саре Фенн голову. Что угодно сделать, лишь бы больше ни секунды не видеть того, что тут могло произойти.

Кошка на ковре пускала пену из пасти и рычала, словно от моментального развития бешенства, но внезапно замирает, распластавшись, словно упавший младенец. Померла?

Это сделал Пьер? Может, он ведьмак и передал свои способности по наследству своей девчонке Изабель?

Но, может, он просто принес спокойствие обычным способом, ошеломив Сару Фенн: она сидит, ошеломленная, и грудь у нее вздымается и опадает от тяжелого дыхания.

– Это была не ты, – воркует Пьер, сильными руками укладывая голову подруги себе на плечо. – Дэниел уже задолго до того был плохим.

Он гладит ржаво-рыжие Сарины волосы, словно родитель, утешающий ребенка.

Мы с Честером переглядываемся. Тот бледный и мокрый, словно он сделан из воска и начал таять. Он жестом предлагает мне опустить пистолет.

– Пьер! – я стараюсь вложить в это обращение всю свою полицейскую властность. Ее набирается немного. – Не желаете объясниться?

И когда он начинает говорить, все наконец складывается.

– Когда мы с вами разговаривали, агент, вы спросили, верю ли я Харпер. И я сказал, что верю, но на самом деле я подумал: «Неужели она настолько не доверяла мне или своей маме, чтобы нам рассказать?» Это не давало мне покоя. Я решил, что она могла все рассказать Иззи, но моя малышка отказалась об этом говорить, только твердила, что Харпер говорит правду. Вот только я не мог понять, по какой причине она не хочет ничего рассказать, поэтому не отставал.

Пьер вздыхает так глубоко, что все его тело приходит в движение – словно он боится, что вот-вот может забыть, как дышать.

– Та комната, откуда Дэниел упал шесть лет назад? Это была комната моей дочери. Иззи рано пошла спать, а остальные трое смотрели кино. Вот только Дэн решил ее навестить.

Пьер рассказывает, а я пытаюсь сориентироваться. Иззи было одиннадцать. Дэниелу – двенадцать, в этом возрасте парнишки начинают вытягиваться и крепнуть. Начинает вырабатываться тестостерон. Он уже на пути к своему атлетическому телосложению. Но Иззи еще совсем ребенок.

Не была ли дочка Разгневанного Отца попыткой снова поймать то удовольствие? Были ли другие? Робкие. Слишком юные для своего возраста. Все насильники, которые ищут возможность сблизиться со своими жертвами, редко ограничиваются только взглядами.

– Он залез моей девочке под ночнушку. Притиснул к стене у окна и зажал рот ладонью, чтобы мы не услышали, как она сопротивляется. Потому что она сопротивлялась. Она вывернулась из его рук и нырнула в сторону, а он вылетел в окно.

Лицо Пьера искажается от ярости. Ярость направлена на Дэниела, но явно и на себя самого – из-за того, что даже не заподозрил, что его ребенок страдает. Что не оказался рядом, чтобы этого не допустить.

– Вот как Дэн упал. Не потому, что высунулся из окна, чтобы подслушивать взрослых, как нам в тот вечер сказали все ребята. Богом клянусь, Сара: если бы я знал, то сказал бы, чтобы ты дала ему умереть. Этот говнюк! Обеих наших дочерей!

Пьер давится рыданием: его ярость переходит в горечь. Теперь они с Сарой друг друга утешают. Двое друзей детства, которые растили детей вместе, вместе делили радости и печали – и теперь объединились в еще одном невыносимом несчастье.

Я их не слушаю. Они имеют право на приватность. А мне надо сосредоточиться на другом.

Средства, мотив и возможность. Я очень долго не могла себе представить, чтобы у Изабель Перелли присутствовало что-то из этого списка. И вот теперь я точно знаю, что присутствовали все пункты.

Она хотела отомстить за то, что Дэн покусился на ее единственную подругу – и на нее саму те шесть лет назад. Людная вечеринка и ее болезнь стали прекрасной возможностью и обеспечили алиби. Она зарисовала руны в своем дневнике, составляя план: вот эта темная – чтобы его убить, вторая – для сокрытия, чтобы спрятать все следы. И там, на площадке, когда Дэн отвлекся на запись изнасилования, спроецированную на стене, Иззи с помощью магии отправила его в смертельное падение.

Конечно, она задумала именно падение, потому что уже один раз такое видела.

Я откидываюсь на спинку дивана и закрываю глаза. У меня вдруг начинает кружиться голова, потому что мысли мои несутся в одном направлении, а сердце – в другом. «Сосредоточься, Мэгз».

Пьер явно не знает о способностях дочери, иначе ни за что не рассказал бы мне эту историю, помня, что обвинения Джейка базируются на том, что Дэн убит колдовством. Я думала, что это он или Бриджит незаконно брали «Старкросс» для нее, но теперь понимаю, что есть и более очевидная кандидатура: Харпер.

Возможно, Харпер уговаривала Изабель поделиться новостью о том, что у нее есть способности, но, когда подруга не захотела это сделать, Харпер привела ее в мастерскую Фенн и достала гримуар, чтобы та его изучала. Не имея руководителя, Изабель впитала все. Начиная с невинных вещей и кончая пугающими знаками, на которые даже опытным ведьмам тяжело смотреть.

И что мне теперь делать?

Я глубоко вздыхаю и открываю глаза. Честер смотрит на меня. Он явно еще не сделал тех же выводов, но, скорее всего, движется к ним.

– Гринстрит, выйдем на пару слов?

Потому что мое сердце наконец догнало мои мысли.

Если Изабель Перелли применила магию, чтобы убить парня, который ее лапал, когда она была маленькой, она за это умрет.

Если Сара Фенн вернула к жизни единственного ребенка своей подруги, она сядет за решетку и навсегда лишится магии.

Потому что этого требует закон.

94

Мэгги

Вечерний ветерок несет дым и пепел. Мы с Честером стоим у Пьера на дворе и переговариваемся так тихо, что еле слышим друг друга. Вдали виден синий свет от пожарной машины, с которой до сих пор заливают дом Фенн.

Я знакомлю сержанта с выводами, которые указывают на Иззи Перелли.

– Но у Харпер ведь такие же мотив и возможность? – возражает Честер. – Изнасилована Дэном. Присутствовала на вечеринке.

– Да, но я видела нарисованные Иззи знаки. Они были четкими, сделанными без колебаний. Начертаны совершенно обыденно. И именно она пришла на вечеринку тайком, тогда как Харпер ни от кого не пряталась. Она находилась рядом с Дэном на площадке, тогда как Харпер была далеко. Ладно, у нас нет доказательств, что у Иззи есть магические способности, но мы знаем, что у Харпер их нет. И ты не видел, как Изабель отреагировала, когда я спросила, где она была тем вечером. Это было чувство вины, я это знаю.

– Знаете?

– Чутье. Со временем оно вырабатывается. Один мой коллега на него положился, и это помогло спасти жизнь девушке, тогда как я ее подвела.

– Но сейчас вы не спасаете жизнь девушке, мэм, – Честер говорит так тихо, что мне приходится напрягать слух. – Наоборот.

В том-то и проблема. Я наконец-то распутала это дело – и горько об этом жалею.

Но есть и другой путь. Согласится ли Честер? Даже просто обсуждать это с ним – огромный риск, но я начала ему доверять. Я уже несколько раз видела, как он принимает правильные решения. Сдержан и предан. Такой он в отношении Роуэн. А если я и правда намерена это сделать, то у меня все равно нет выбора. Либо мы с ним это делаем вместе, либо не делаем вообще.

– Давай попробуем другой вариант. Забудь про все, что мы только что обсуждали, и скажи мне, чисто гипотетически: а что, если никакого колдовства не было?

– Но Роуэн сказала… И на вилле мы же видели…

– Мы с тобой и Роуэн – единственные, кто знает, что было на вилле. А если бы Роуэн не обнаружила никакой магии? К какому бы мы выводу пришли?

– Что Дэна убила не ведьма.

– Продолжай. Тогда как он умер?

– Несчастный случай, – выдыхает Честер. – Может, как и сказала Харпер, он испугался той записи и упал.

– Да. А если бы это было не убийство, тогда и мотива не нужно было искать. Все эти разговоры о том, что Дэн сделал или не сделал, становятся бессмысленными. Никто не станет докапываться, был ли он насильником – и потому не будет обсуждатся проблема, испортила ли его Сара Фенн, возвращая из мертвых. Никакой некромантии не было. Тогда для кого в итоге конец будет благополучным?

Мой помощник вздыхает.

– Практически для всех, – продолжаю я. – Никакой смертной казни для Иззи. Никакого тюремного заключения для Сары. Никто не объявляет умершего ребенка Эбигейл Уитмен насильником. Конечно, Харпер Фенн остается не отомщенной…

– Дэн мертв. Я бы сказал, что это неплохое отмщение.

– По крайней мере, некое завершение. Если мы захотим, то можем закончить все именно так, Честер. Эбигейл будет сопротивляться, но если подумать об альтернативе…

– А как насчет Роуэн?

Тут я спотыкаюсь. Потому что – да, как насчет нашего эксперта по магическим вопросам?

– Ты не думаешь, что она согласится, учитывая, какая судьба будет ожидать Иззи в случае, если ее признают виновной?

– Мне было сказано, что любое применение магии во вред – отвратительно, – говорит Честер. – И это должно распространяться на убийство, каким бы оно ни было оправданным. И вы видели, как она была потрясена теми знаками. Даже от снимков на телефоне ей было противно.

Я киваю. Я опасаюсь того же. Будет не смешно, если наши попытки защитить двух ведьм сорвет… еще одна ведьма.

Но разве Роуэн не согласится с тем, что девочку, не обученную магии и не подозревающую о зловредной природе примененного ею колдовства, не следует судить так же строго, как того, кто осознанно воспользовался запретной магией для причинения вреда?

И как насчет того, чем магическому сообществу грозит полномасштабное судебное преследование? Я уже потеряла счет тому, сколько раз Роуэн сетовала на предвзятое отношение закона к ведьмам. Она поймет: те настроения, что мы наблюдаем здесь, в Санктуарий – это и постоянно растущие боязнь ведьм, и ненависть к ним – в случае судебных разбирательств могут охватить всю страну.

Я объясняю это Честеру, и он кивает. Похоже, мы пришли к решению. Сердце у меня сжимается при мысли о том, что я собралась сделать.

Зачем было идти на службу в органы защиты правопорядка, если я готова игнорировать закон, когда мне заблагорассудится? Потому что существует нечто такое, что выше закона. Справедливость.

Я вспоминаю, что мне сказал Реми, выгоняя из своего кабинета. «Продолжай поиски истины и справедливости, Мэгз».

Здесь, в Санктуарии, дороги разошлись, и я могу искать только что-то одно.

И я уже решила, что это будет.

95

Сара

– И что мне теперь делать, Пэ?

– Понятия не имею, Волшебница.

Пьер обнимает меня, а я к нему прижимаюсь. Мы с ним выплакали все слезы – копы тактично оставили нас одних. Я настолько измучена, что хочу только одного: спать. Вот только в городе Эбигейл настроила толпу против нас с Харпер.

– Сбежать? Следователь обещает привезти ко мне Харпер, чтобы мы смогли выбраться из города и затаиться. Можно ли ей доверять, или она собирается посадить нас обеих в камеру?

– Не знаю. Но я ей доверяю… пожалуй.

– Угу, и я. Она и правда тот самый коп, который приехал в тот вечер?

– Именно тот.

– А как ты вообще что-то запомнил? Я помню только магию, чары. И самого Дэна. По-моему, остальные тоже ее не узнали.

– Стрижка короче, – говорит Пьер. – Чуть прибавила в весе. Но все равно милашка.

– Пьер!

Я шлепаю друга по плечу, и он тихо смеется. Обожаю его смех – и сейчас он меня немного успокаивает.

– Говорить ли следователю, что на вилле и правда применили магию? Я об этом не рассказывала, потому что раз Джейк твердил, что Харпер колдовала, это казалось опасным. Но, может, мне и следовало сказать, потому что у нее магии нет, хоть я этого доказать и не могу. Только тогда будет плохо выглядеть, что я умолчала о том, что знала…

Я растерянно замолкаю. С самой вечеринки я не переставала искать способ доказать невиновность Харпер и выяснить, что произошло с Дэном. Но, похоже, все, что я перепробовала, оказалось неправильным.

– Ты себя накручиваешь, – говорит Пьер, гладя меня по голове. – Я верю в этого копа. Она внимательная. Она наверняка уже пригласила эксперта по магии – или собирается пригласить. Она с этим разберется.

Задняя дверь открывается – и я резко выпрямляюсь. Но это не толпа линчевателей с Эбигейл во главе – просто в дом вернулись двое полисменов. Пьер меня немного успокоил, но теперь я снова пугаюсь, потому что следователь ужасно мрачная. Она садится на диван напротив нас, а Честер Гринстрит достает блокнот. У меня колотится сердце.

– Эти вопросы имеют официальный характер, – говорит коп, – так что отвечайте правдиво: ваша дочь Харпер Фенн не имеет магических способностей?

Она говорит монотонно – скорее утверждает, чем спрашивает.

– Не имеет.

– Изабель Перелли не имеет магических способностей?

А это еще что такое? Иззи? Я кошусь на Пьера, которого этот вопрос явно тревожит.

– Не имеет.

– Вы можете это подтвердить, мистер Мартино?

– Совершенно точно не имеет.

– Мисс Фенн, Бриджит Перелли-Ли, Джулия Гарсия или Беатриз Гарсия имеют магические способности?

– Не имеют.

– Большое вам спасибо. Достаточно, Честер.

Гринстрит захлопывает блокнот.

– Позже мне надо будет записать ваши показания на диктофон, мисс Фенн, но пока этого достаточно. Я пришла к выводу, что в смерти Дэниела Уитмена никакой магии не присутствовало. Вероятная причина – несчастный случай из-за показа записи с половым актом между ним и вашей дочерью. Этот акт хоть и может с виду включать в себя элементы насилия, на самом деле происходил с согласия вашей дочери.

– Что вы?.. Нет!

Я не понимаю. О чем она? Первая часть – это то, что я отчаянно хотела услышать. Но вот остальное? Харпер изнасиловали! Я уставилась на копа. Она с совершенно больным видом повторяет свои слова.

– Я резюмирую. Смерть Дэниела Уитмена была несчастным случаем. Ваша дочь согласилась на половой акт.

Теперь я, наконец, понимаю. У меня вырывается стон, потому что это очень больно – и Пьер крепче меня обнимает.

Я помню, как в самом начале у меня на кухне Эбигейл использовала свое горе, которое было таким же острым и смертоносным, как мой серп. «Жизнь моего сына в обмен на невиновность твоей дочери», – сказала она, пытаясь заставить меня вернуть к жизни тот ужас, которым стал бы обгоревший труп Дэниела, пролежавший несколько дней в морге.

Теперь коп предлагает мне то же самое, но только наоборот: «Жизнь твоей дочери за невиновность Дэна Уитмена».

Если мы будем держаться того варианта случившегося, который она только что изложила, все закончится.

– Эбигейл ни за что на это не согласится, – говорю я ей.

«Харпер ни за что не согласится», – думаю я про себя.

– Предоставьте миссис Уитмен мне. Мне необходимо знать, можете ли вы отвечать за Харпер.

Эйра вспрыгивает мне на плечо и мнет его, выпустив когти.

– А с чего ей так говорить? – вопрошаю я. – Неужели нет другого пути?

Коп молчит. На ее лице ясно написано, насколько ей противна эта ситуация. А я в ярости. Общество постоянно требует этого от нас. Молчите. Подыгрывайте. Не реагируйте.

Наше молчание – это цена, которую от нас требуют платить за наше спокойствие.

Когда я сказала, что пойду на все, чтобы уберечь мою дочь, я не представляла себе подобного.

Я ничего не могу гарантировать в отношении Харпер. Но я киваю – и следователь облегченно переводит дух.

– Спасибо, мисс Фенн. Я сейчас уйду в соседнюю комнату и позвоню моему начальнику. После этого я покину вас до утра, когда мы вернемся и отвезем вас к Харпер. Мы найдем вам безопасное место вне города, пока все не утихнет. Никто не знает, что сегодня вы ночуете здесь, так что вам ничто не угрожает. Честер озвучит вам кое-какие детали.

Я вполуха слушаю, как Честер объясняет, что мою машину они отгонят в безопасное место, чтобы никто не догадался о моем присутствии. Одновременно я напрягаю слух – мы все это делаем – чтобы услышать разговор следователя.

Я слышу, как она повторяет «массовая истерия» и «агрессивная толпа». Она не щадит Эбигейл.

– Эта женщина постоянно утверждала, что ее сына убила ведьма. А теперь она говорит, что он уже один раз умирал, шесть лет назад, и ведьма его воскресила. То есть – выберите что-то одно, дамочка! А шеф полиции, Тэд Болт, не только ничем не помогает – он тоже в этом участвует. Этим вечером он взял и публично заявил, что он – азартный игрок и ходил к проституткам. И знаете что? Это его заставила делать местная ведьма! Я не хочу винить Болта, ему сейчас нелегко из-за болезни сына. Но он определенно некомпетентен. И да – эта болезнь? Она тоже из-за ведьм! Весь город откатился на четыре века назад, Реми.

Я не могу следить за тем, что говорит ее начальник, хотя до меня то и дело долетают проклятья. И, наконец, главный вопрос: она просит разрешения увезти нас с Харпер из Санктуария в безопасное место.

И ее босс его дает.

Дело сделано.

Копы прощаются, обещая вернуться в семь утра и увезти меня к Харпер. На ночь я устраиваюсь у Пьера в свободной комнате: там ночует Иззи, когда навещает отца. Тут полно детских украшений: постеры с диснеевскими принцессами, фотографии поп-певцов и подростков-актеров, вырезанные из журналов.

Хотя я боялась, что не смогу спать, глаза у меня смыкаются, как только я укрываюсь веселеньким розовым одеялом Иззи. А когда я проснусь, этот кошмар уже закончится.

96

Эбигейл

Ночью меня будит какой-то звук. Я смотрю на часы: 3:30 ночи.

В спальне Майкла кто-то ходит. Я моментально просыпаюсь окончательно, хватаю халат и выскальзываю из-под одеяла. По крови растекся адреналин. Оставаться на месте или попытаться сбежать?

Я слышу, как отодвигается дверь встроенного шкафа. Вот удачный момент.

Однако на площадке мне не везет. Я забыла, как сильно скрипят наши древние половицы. Одна из них издает особенно громкий звук – и меня парализует от страха.

До того мгновения, когда раздается голос мужа.

– Эбигейл! Это ты?

Майкл выходит на площадку – полностью одетый.

– Милый! Это просто ты. Ты меня испугал.

По правде говоря, в нем есть что-то такое, что продолжает меня пугать. В слабом лунном свете из окна лицо у него наполовину темное, а наполовину светлое. Из-за этого выражение на нем разобрать невозможно. В руке у него крошечный медицинский монитор, экран у которого тускло светится.

– Куда ты? – спрашиваю я, так и не дождавшись его ответа.

– В больницу. Проведать Джейка.

– Ну, он ведь спит! Разве это до утра не подождет?

– Утром будет слишком поздно.

– Слишком поздно? Хочешь сказать, что ему становится хуже?

– Хочу сказать, что ему становится лучше.

Майкл наклоняется, целуя воздух в дюйме от моей щеки, а потом энергично бежит вниз по лестнице. Он сказал какую-то бессмыслицу. Я все еще пытаюсь что-то понять, когда слышу, как он заводит машину. Свет фар прочерчивает стены – и он уезжает.

Только оказавшись у себя в темной спальне, до меня вдруг доходит.

В машине, на обратном пути с площади, я радовалась тому, как все завелись. Насколько переполнились отвращением к Сариным грязным делишкам. Насколько рвались что-то предпринять против нее и Харпер. А вот Майкл озвучил предостережение.

– Но проснутся ли они такими же гневными? – сказал он. – Проснутся ли в страхе? Нам ведь именно это нужно.

«Нам ведь именно это нужно».

Я хватаю телефон и набираю его номер. Он переключается на голосовую почту. Я отключаюсь и набираю снова. Голосовая почта. И опять.

На четвертом звонке я открываю было рот – и проглатываю слова раньше, чем они срываются у меня с губ.

Он действует под магическим принуждением. Никакими моими словами ничего не изменить. Голосовое сообщение от меня просто станет уликой против нас обоих.

Я прерываю звонок. Отключаю телефон.

Пытаюсь заснуть.

Безуспешно.

97

Мэгги

Серфингисты, и парни, и девицы, – люди привычки, и в восемь часов солнечным утром мы с Честером уже греемся на солнце на променаде Грин-пойнт, глядя, как их загорелые тела мчатся по воде. Среди них, прямая и беззаботно гребущая на доске в облегающем гидрокостюме, Харпер Фенн. Она еще не заметила свою мать, хотя ведьма босиком расхаживает по песку.

Этим утром мир ощущается по-другому. Вернулась надежда. Надежда на то, что у матери и дочери будет возможность начать сначала. Что к Эбигейл Уитмен наконец придут смирение и признание случившегося, а в Санктуарий вернется покой.

Выбранный мной путь – это поступить неправильно в глазах закона, но при этом мой выбор ощущается как очень даже правильный.

По пути сюда Сара не переставала возбужденно говорить о Харпер, и я могу себе представить, как они обе будут счастливы в таком вот месте – хотя, в идеале, подальше от Санктуария. Честер восхваляет достоинства Орегона, о которых, несомненно, наслушался от Роуэн.

Вчера у меня состоялся трудный разговор с Роуэн. Тем не менее я подвела его к такой позиции, которая меня устроила. Я выложила мои теории – и мои опасения относительно того, насколько сильно город взбудоражился за столь короткое время. Какие последствия будут в масштабе всей страны в том случае, если это дело попадет в суд.

Следователь поняла меня правильно.

– Одной виновной ведьме спустят убийство, чтобы всем нам не пришлось жить в страхе. Вот что вы предлагаете.

– С формальной точки зрения Изабель не виновна, – сказала я, – потому что все обвиняемые считаются невиновными до того момента, как их вина не будет доказана, а это дело будет закрыто до того, как что бы то ни было докажут.

Роуэн рассматривала меня так, будто я – птичка, оперение которой считали известным, но на которой внезапно обнаружились новые отметины. В конце концов она кивнула.

– Одной невиновной ведьме. Понимаю.

Я затаила дыхание, не желая принуждать ее дать согласие, однако мне надо было убедиться, что, спасая Иззи и Сару, я не подвергаю опасности других людей. Так что у меня к моему эксперту был еще один вопрос.

– По словам Сары, то, что обнаружила собачница, было подготовкой к так называемому ритуалу солнечного камня. Однако СМИ связали это с болезнью. Могу ли я ей верить? И не могла ли в этой болезни быть виновата Иззи? Она поражает только тех людей, которые были связаны с этим расследованием.

– Ритуал солнечного камня обеспечивает ясность мыслей в моменты смятения. Снимки найденного на месте соответствуют традиционной форме ритуала. Это – изобретательная и довольно изящная идея, которая даже могла бы сработать. Что до болезни, то ведьмы не способны поразить целый город. Это – пропаганда эпохи гонений.

Значит, болезнь устроила не Иззи. Это именно то, о чем я сказала Реми: паника и истерия.

– Изабель потребуется срочное исправительное обучение, чтобы она освоилась со своими способностями и поняла, как ими можно пользоваться, а как – нельзя, – строго подытожила Роуэн. – Я займусь этим сама.

Так что мы составили план разговора с Иззи и ее родителями сразу после того, как Фенны благополучно пересекут границу штата. Тем временем Реми официально сообщит, что результаты расследования находятся на рассмотрении на уровне штата.

Рассмотрение продлится несколько недель, чтобы Санктуарий успел успокоиться. Я дам Эбигейл понять, что, настаивая на своей версии, она сосредоточит всеобщее внимание на своем сыне – и что не все поверят тому, что он насиловал детей просто потому, что его заставила ведьма.

Если она не уступит, то, как мне не неприятно угрожать горюющей матери, придется играть жестко. Указать, что ее заявления на вечере памяти и вчерашнем сборище могут быть истолкованы как разжигание розни и подстрекательство. Отметить, что два нападения на дом Фенн совпали с публичными собраниями в память о Дэниеле, и сообщить, что Верховный Суд очень мрачно смотрит на призывы, которые толкают других на насильственные действия.

Как только все неувязки будут устранены, а телевизионщики потеряют интерес, дело будет официально закрыто.

Честер пихает меня в бок. Харпер спустила гидрокостюм до бедер, открыв тонкую маечку, и гребет к берегу. Она хорошо смотрится здесь. Волосы развеваются, татуировки перекликаются с тату других серфингистов. Если она выберет себе эту профессию, на ее таланты везде будет спрос. Могу себе представить, как через несколько лет рядом будут работать два салона, таких же как у Джонни Малони и его ведьмы-матери.

Надеюсь, эта картина станет реальностью. Мать и дочь Фенн этого заслуживают после всего, что они перенесли. В последние дни враждебность в Санктуарии стала пугающей. Я помню иллюстрации гонения на ведьм, выставленные на Старой площади – и то, что сотворили с Сариным домом. Если вы поджигаете дом человека, вы уже приняли вероятность того, что сжигаете там и его самого.

Какой-то крик возвращает мое внимание к встрече Феннов у кромки воды. Началась она не слишком хорошо.

Харпер снова застегнула на себе гидрокостюм и, сунув доску подмышку, шагает к лодочному сараю. Сара осталась у воды, потрясенная и ошарашенная.

– Иди и проследи, чтобы Харпер не исчезла, – говорю я Честеру, подталкивая к берегу. – Так и знала, что разговор об отказе от обвинения в изнасиловании пойдет непросто. Скажу Саре, чтобы успокоилась. У нас все схвачено.

Честер уже бежит по песку, а у меня звонит телефон. Номер Реми.

– Привет, босс, мы здесь почти закончили. Свели Фенн вместе и скоро поедем.

Реми отвечает – и все рушится.

– Почти закончили? Да уж, на хрен вы закончили. Мне только что позвонил какой-то мерзкий белохалатник из Центра контроля заболеваний. Новость для тебя плохая, Маргарет Найт. В Санктуарии карантин.

– Что?

– Ка-ран-тин. От итальянского «сорок дней»: на столько изолировали корабли в портах, чтобы убедиться, что ни у одного подонка нет чумы. Или, как в Санктуарии, смертоносного ведьминского гриппа.

– Не смешно, Реми.

– Вот именно, Мэгги. Джейкоб Болт, сын шефа полиции, который, по твоим словам, страдал всего лишь грустно-итом? Он умер. Умер сегодня рано утром. И сразу после этого йельские очкарики еще с полдюжины человек увелзи в изолятор – школьников и копов. Колдовство опередило птичий грипп и приближается к Эболе.

Я сажусь на корточки на песке, прижимая телефон к уху и пытаясь перебить это безумие.

– Это истерия, Реми. Если людей поражает колдовство, но почему Эбигейл Уитмен по-прежнему на ногах и может говорить? А в больницу людей увозит ее муж. Я бы сказала, что это не просто совпадение.

– Хочешь сказать, что парнишка Болт умер от истерии?

– Конечно, нет! Но ты ведь знаешь, что люди, бывает, умирают от совершенно понятных причин.

– Не в том случае, когда они главные свидетели по делу об убийстве. Послушай: мне наплевать, даже если парень просто помер, поперхнувшись кексом. Просто все переросло в гребаный инцидент первой степени, так что нам нельзя просто сдать назад, как мы вчера обсуждали. Следующий мой звонок – губернатору, и я скажу ей, что лишил тебя жетона и отправляю туда мою лучшую команду. И тебе нельзя никуда увозить этих ведьм.

– Нет, Реми, я…

– Мы отправим их в тюрьму штата. Я прослежу, чтобы они были в безопасности. Но нам надо действовать правильно. Сейчас к нам заявятся репортеры со всей страны. Чертово цирковое представление с попкорном, – он делает паузу. Хмыкает. – Одно хорошо: я на пару недель избавляюсь от обязанности возить дочь на балет. Извини, что все так заканчивается, Мэгз. Подожди в Грин-пойнт приезда наших ребят, а потом двигай в штаб-квартиру.

Он обрывает звонок. Моя рука бессильно падает. Я уставилась в песок. Не могу поверить, что все так повернулось.

Джейкоб Болт умер?

И я определенно не собираюсь отдавать обеих Фенн.

Я иду к Саре. Она стоит у воды, вид у нее недоумевающе-контуженный. Видимо, они с Харпер поругались. Сначала она не реагирует. Я трясу ее за плечо, и только тогда она поднимает голову. Взгляд у нее затравленный. Может, она услышала мой разговор с Реми?

– Идемте, – говорю я, снова чуть ее встряхивая. – Пора увезти вас обеих отсюда.

– Я не… – говорит Фенн. Похоже, она плохо соображает. – Я…

От сарая доносится вопль. Крики. И тут я замечаю припаркованный у кафе патрульный автомобиль.

Не один. Три. И на боку одного написано «ШЕФ».

Мерзкий Коп схватил Харпер Фенн за волосы. Она переоделась в широкое платье и спотыкается о подол, когда он грубо выворачивает ей шею.

Второй рукой он приставил ей к голове пистолет.

Это еще что за хрень?

Кто-то шагает к нам по песку. От его жетона отражается свет.

Когда шеф Тэд Болт подходит к нам, то бьет Сару Фенн кулаком в лицо. Ведьма падает без звука – если не считать слышимого треска глазницы.

Я рычу и встаю между ним и ее распростертым телом.

– Это уже два эпизода телесных повреждений, Болт. Один – ваше, второй – того вашего парня. Пусть немедленно отпустит Харпер.

Болт улыбается – и это так блински неправильно, что у меня слов нет. Лицо у него скукожилось, словно сгнившее изнутри яблоко. Кожа на нем по-поросячьи розовая, каждая щетинка на подбородке словно болезненно воткнута в фолликулу. Глаза скорее красные, чем голубые.

Я слышу щелчок: он поднял пистолет и держит его в двух дюймах от моего лба. И я реально готова обделаться, потому что запоздало понимаю: для этого человека не осталось никаких правил и законов, не считая тех, что ему диктует дикое горе.

– Заткни пасть, тупая сука. Если бы ты сразу арестовала этих ведьм, мой мальчик был бы жив.

А потом он раскручивает пистолет странно-изящным движением, и не останавливает руку, пока рукоять пистолета не врезается мне в висок. Я падаю.

98

РЕПОРТАЖ С МЕСТА СОБЫТИЙ,

ЭН-ПИ-АР, УТРЕННИЙ ВЫПУСК

ИВЕНС: Сейчас восемь тридцать и вы слушаете «Утренний выпуск» Эн-Пи-Ар. Итак, только что получена новость из Коннектикута: в одном городе карантин, установленный ЦКЗ – Центром контроля заболеваний, агентством министерства здравоохранения страны.

Слово нашему корреспонденту по вопросам здоровья, Стефани Геллер.

ГЕЛЛЕР: Спасибо, Билл. Да, из Коннектикута получены очень странные известия. Санктуарий – маленький город с населением примерно девять тысяч человек. И он последнее время фигурировал в местных новостях из-за ряда обвинений в колдовстве, в том числе в якобы колдовском убийстве молодого перспективного спортсмена. В новостях Коннектикута вчера прошло сообщение об обнаружении так называемого места ритуала, и в городе было много разговоров о том, для чего он мог предназначаться.

А сейчас подтверждено, что ночью произошла смерть молодого человека по имени Джейкоб Болт, который несколько дней назад был госпитализирован в отделение редких и инфекционных болезней на территории Йельского университета. Болт, младший сын шефа полиции Санктуария Тэддеуса Болта, был главным свидетелем и обвинителем в деле об убийстве, указавшим на дочь местной ведьмы.

Помимо Болта якобы нездоровы те, кто связан с расследованием. Установив карантин, ЦКЗ на самом деле говорит, что в Санктуарии имеет место первая за… многие века?.. вызванная колдовством эпидемия. Люк Поровски, официальный представитель ЦКЗ, утверждает, что это не так.

ПОРОВСКИ: Мы решительно отказываемся строить предположения относительно происхождения симптомов, выявленных в Санктуарии. Сфера деятельности ЦКЗ ясна. Наш отдел Глобальных миграций и карантина имеет право задерживать и обследовать лиц, подозреваемых в наличии инфекционного заболевания.

Одна из восемнадцати наших станций карантина находится в Бостоне. К бостонским работникам вчера обратились представители медицинского факультета Йельского университета, которые поделились своей тревогой, и заведующий нашей станции посетил больницу, чтобы оценить состояние госпитализированных лиц. Их решение установить временный карантин в городе Санктуарий на время дальнейших исследований было принято осознанно, и мы планируем снять ограничения, как только будет понятно, что риска для населения нет.

ГЕЛЛЕР: А как насчет тех, кто утверждает, что единственное, чем страдают эти люди – это истерия, связанная со слухами о колдовстве? Разве подобное вмешательство не усугубит ситуацию?

ПОРОВСКИ: Один молодой человек трагически скончался, хотя причина смерти пока не выяснена. На данный момент наша главная задача – предотвратить новые случаи.

ГЕЛЛЕР: Собор – то есть общенациональная организация, представляющая ведьм и магически одаренных – сделал следующее заявление.

«Мы удивлены и огорчены тем, что ЦКЗ своим некомпетентным решением счел возможным раздувать предрассудки. За всю историю Соединенных Штатов не зарегистрировано ни одного случая научно подтвержденной массовой эпидемии, которая была бы вызвана колдовством. Мы призываем людей здраво относиться к сообщениям об этом карантине в Санктуарии».

Пока у меня все, но мы будем держать вас в курсе. Насколько мы знаем, на дорогах сейчас установлены КПП, и въезд в город и выезд из него ограничены.

ИВЕНС: Большое спасибо, Стефани. С вами была корреспондент по вопросам здоровья Стефани Геллер.

99

ТВИТЫ С @POTUS —

ОФИЦИАЛЬНОГО АККАУНТА

ПРЕЗИДЕНТА СОЕДИНЕННЫХ ШТАТОВ В ТВИТТЕРЕ

@POTUS 8.45

Убийство людей ведьмами в Коннектикуте – результат увлечения демократов «толерантностью» и «интеграцией». КОЛДОВСТВО = неестественно и НЕ ПО-АМЕРИКАНСКИ. ЦКЗ правильно сделали, установив #карантин.

комментов 8400 перепостов 7900 лайков 37000

@POTUS 9.02

Либеральный Верховный суд НИКОГДА не вводил новых правил для ведьм. Мы покончим с этим НЕМЕДЛЕННО. Моим распоряжением начато расследование относительно #Санктуарий #ведьмы #карантин

комментов 9100 перепостов 10000 лайков 42000

100

Эбигейл

– Поймал! – объявляет Тэд Болт. Полисмены и гвардейцы прижимаются к стенам, пропуская шефа, шагающего в свой кабинет, где мы все собрались. – Они в камерах.

Когда мы с Майклом утром сообщили ему о смерти Джейка, я поняла, что с этой минуты пути назад не будет. Отчаяние Тэда Болта может обратиться внутрь, став горем – или наружу, яростью.

Мне нужна его ярость.

– Арестуйте обеих Фенн, – сказала я ему. – Они убили наших сыновей. Пусть заплатят.

Майкл подчеркнул, что ведьмы угрожают всему городу, и сказал Тэду, что вызвал машины скорой помощи, чтобы отвезти в больницу трех копов и парней-спартанцев. Когда он предложил установить карантин, я поняла, что это будет идеально. Можно накрыть Санктуарий крышкой и довести до кипения.

Противный партнер Майкла по гольфу, который возглавляет региональное отделение ЦКЗ в Бостоне и рассказывает застольные истории про обследование проституток на предмет редких венерических заболеваний, это обеспечил. В результате Тэд смог позвонить боссу нашего следователя в Миддлтоне, чтобы у нее отняли дело и прощупать насчет места пребывания Фенн – которым оказался Грин-пойнт.

Эн-Пи-Ар прослышала про карантин – и мы оказались в национальных новостях. А уж когда президент твитнул! Ну, это был практически приказ устроить казнь.

Теперь ведьмы сидят у нас – и я все контролирую. Тэд не в том состоянии, чтобы думать. Горе гонит его действовать, действовать, действовать! Майкл свою роль отыграл. Финал – в моих руках.

Один последний акт правосудия.

Я велела Тэду призвать национальную гвардию, и сейчас они готовят футбольный стадион.

– Парни Митча Макконофи собирают сцену и помост для обвиняемых, – говорит один из полисменов, интересный молодой человек со сверкающим жетоном. – А в магазине скобяных товаров нашлось то, что нам было нужно.

– А как насчет ведьм? – добавляет кто-то озабоченно. – Их не опасно выводить на открытое пространство?

– Они делали попытки сбежать, после того как их привезли? – спрашиваю я у сержанта, который следит за камерами в отделении.

– Не-а. Они скованы по рукам и ногам, и мы замотали им пальцы клейкой лентой, чтобы не могли пользоваться руками. Кажутся странно спокойными.

– Они друг с другом говорят? Может, они составляют какой-то план?

– При нас – нет. Им было приказано не разговаривать.

– А если они телепатки? – не сдается озабоченный. – Могут они, типа, говорить мысленно?

– Или управлять мыслями, – добавляет кто-то еще. – Как они сделали с тем типом. Что если они нас загипнотизируют и заставят их отпустить?

– Хватит! – Тэд стучит по столу с такой силой, что он под его кулаком подскакивает со стуком. – Они ведьмы, а не супермены. Они скованы. При каждой ведьме охранник, и у обоих пистолеты наготове.

– А если они заставят их застрелить друг друга?

– Заткнись. На. Хер, – Тэд подчеркивает каждое слово кулаками. – Они обезврежены. А еще через пару часов все закончится.

– Один вопрос, – подает голос еще кто-то из полисменов, поднимая руку. – А как насчет СМИ? Нам сообщали, что группы телевизионщиков пытались пройти через кордоны. Говорят, что новость о карантине интересует общественность.

– Ни в коем случае! – рявкаю я. – Они помешают нашим приготовлениям. А если они заглянут на стадион, то будьте уверены: губернатор попытается вмешаться. Этого допустить нельзя. Этот суд – наше право!

Если что-то и может все испортить, так это пресса. Если люди будут знать, что их действия запечатлят для потомков, они могут передумать. А нам нельзя допустить, чтобы кто-то передумал.

И потом, то, что мы начали, кажется почти… священным. Так вот всегда и было. Никаких специально подобранных присяжных. Никаких адвокатов, которые будут переворачивать показания. Только люди, которые будут говорить правду равным себе, и выносить решение.

Просто горожане, вершащие правосудие.

101

Мэгги

Я прихожу в себя на песке в Грин-пойн и обнаруживаю рядом Честера.

– Я сказал Болту, что отвезу вас прямо в Миддлтон, – сообщает он, хлопотливо осматривая и убедившись, что со мной все в порядке. – Как насчет того, чтобы вернуться в Санктуарий в багажнике? Потому что мне кажется, что происходит что-то нехорошее.

– Что?

Еще толком не опомнившись, я слушаю его рассказ. ЦКЗ закрыл город, машины не впускают и не выпускают. Собрание общественности на футбольном стадионе. Призваны все полисмены.

– Собрание общественности?

В моей голове крутятся самые разные сценарии, но подходит только один. В Санктуарии запланирован некий показательный суд над матерью и дочерью Фенн. Я глотаю панический смех, потому что считать такое возможным – просто безумие. Суды проходят в специальных зданиях, с жюри присяжных. Нельзя просто схватить пару человек и бросаться в них обвинениями. Закон вершится не так – с тех самых пор, как мы сказали королю Англии, куда он может засунуть свою корону.

Но тут я вспоминаю лицо Болта, когда он ударил Сару Фенн кулаком и вырубил меня пистолетом. Этой ночью – видимо, в момент смерти сына – разум Тэда Болта ушел погулять, и вернется он не скоро.

– Что бы они ни задумали, нам надо этому помешать, – говорю я Честеру.

Я достаю телефон и звоню Реми. Он отвечает практически сразу.

– Мэгз, – говорит он невыразительно и отрывисто, – надеюсь, ты звонишь из приемной и готова сообщить мне, что за хрень происходит.

– Я все еще в Грин-пойнт, и меня сейчас повезут в больницу. У меня сотрясение. Болт меня вырубил и захватил обеих Фенн. Реми, по-моему, он собрался устроить показательный суд. Вы должны отправить туда своих ребят и их забрать.

– Хорошо, что ты меня предупредила о сотрясении, Мэгги, потому что тогда понятно, почему ты несешь чушь. Болт связался со мной сам. Из-за карантина я не могу никого отправить в Санктуарий, так что он посадил их обеих – и наши ребята их заберут, как только мы получим отмашку ЦКЗ.

– И вы с этим согласились? Я ведь сказала вам, что он опасен…

– Мэгги. Успокойся. Ты слишком увлеклась этим расследованием, а это, сама знаешь, плохо. Это – Коннектикут, двадцать первый век. Никто тайком не переводил стрелки часов на Средние века.

– Реми, послушайте! Неужели вы не видите, насколько все нехорошо? Болт считает, что Фенн убили и его сына тоже. Я вас прошу – просто отправьте кого-нибудь их забрать.

– И нарушить карантин?

– И нарушить карантин.

– Мэгги, город закрыт не потому, что Болт заигрался в самосуд. Карантин установил Ц-Кретинский-З. Президент про это твитнул.

– Про что только президент не постит твиты!

Реми лающе смеется, но тон его остается совершенно серьезным.

– Мне понятна твоя тревога. Я очень четко объяснил Болту, что Фенн мне нужны целыми и невредимыми, и что наши парни будут у него на пороге, как только дороги откроют. Он не дурак. Он знает, что если не послушается, то будет отвечать.

– Реми, сэр, по-моему, его мозги не в том состоянии, когда…

– Займись своими мозгами, Мэгги. А потом возвращайся сюда. Мы все уладим.

Мой босс вешает трубку. Мне бы так хотелось поверить, что он прав!

Но я не верю.

– Поехали, – говорю я Честеру.

Мой помощник завис над телефоном, кликая по карте.

– Ищу ближайшую больницу – для вашего сотрясения?

– Я в порядке. Просто надо было объяснить Реми, почему он еще какое-то время меня не увидит. Мы едем обратно туда.

И я указываю на дорогу к Санктуарию.

102

Сара

Я сижу на узкой металлической койке как можно дальше от дочери: та прислонилась к стене. Я наблюдаю одним глазом (второй заплыл полностью), как Харпер смотрит на охранников по ту сторону решетки.

Эта пара нас караулит с пистолетами в руке – с тех пор, как нас сюда бросили. Один пистолет наведен на меня, второй – на моего ребенка.

Когда Харпер смотрит на них, и особенно когда она улыбается, оба копа сражаются с инстинктивным желанием шагнуть прочь. Им кажется, что они пытаются бороться с тягой к привлекательной юной задержанной. Но действительно ли их к ней влечет – или же они ее боятся?

Или и то, и другое?

Что если они реагируют на знаки, которые извиваются по коже моей дочери? Их нанесли иглой для татуировок. Потому что нельзя ошибиться относительно того, что я увидела на теле Харпер, когда она расстегнула гидрокостюм, а тонкая маечка под ним задралась и открыла ее живот. Теперь я понимаю, почему она последние полтора года прятала от меня свое тело. Почему начала носить длинные рукава и джинсы. Почему дверь ее спальни всегда закрыта.

Конечно, по мере того как Харпер становилась прекрасным холстом, я мельком видела какие-то картинки, разворачивавшиеся на ее коже. Змею, обернувшуюся вокруг лодыжки. Перо, повисшее на обеих ключицах. Но я никогда не видела ее живота. И теперь знаю, почему. Потому что там, среди гибких лиан и цветов висят темные, гнилые плоды. Древние знаки.

Я видела знак «Повеление». Знаки «Погибель» и «Незаметность».

И знак «Уничтожение».

В некоторых ведьмовских школах используют тату, чтобы увеличить свою силу, но в моей – нет. Но ни одна ведьма, где бы она ни практиковала, не отметит себя такими мерзостями. Именно из-за этих знаков запретили «Старкросс». И тем не менее они нанесены на тело моей дочери!

Я приваливаюсь к стене, подтягивая колени, и забрасываю на них скованные запястья и склеенные пальцы. Легче не становится.

– Ты, ведьма! – коп, чей пистолет наставлен на меня шагает ближе. Он стучит стволом по пруту решетки. Удар металла по металлу получается громким и резким. – Держи руки так, чтобы нам было видно!

– Господи, успокойся уже, – бормочет Харпер.

– А ты – молчи!

В его голосе слышна паника.

– Не подходи к ним так близко! – предостерегает его приятель.

Харпер фыркает на них. Я опасалась, что ей будет страшно, но она демонстрирует бесстрашие и презрение, которые так ярко проявились в последние недели. Сама пошла к телерепортеру. Полная уверенность, когда я рассказала ей про обвинение Джейка в колдовском убийстве – потому что у нее магии нет. Несмотря на мои предостережения о том, что законы работают против ведьм, она считает, что ее невиновность ее защитит.

Но никто не поверит в ее невиновность, если увидят, что на ней вытатуировано. Пусть все знаки мелкие и искусно скрыты среди цветков и ветвей крупного узора. Но если их увидеть – они оскорбят зрение так, словно вырезаны на ее теле ножом.

Наверное, это работа сына ведьмы из Грин-пойнт, татуировщика. Я с ним не знакома. Я и его мать почти не знаю. Мы с Шивон Малони несколько раз обсуждали свою работу за чаем из одуванчиков. Но мы не дружны, и магия у нас совершенно разная. Ее семья – настоящие странники. Они переехали из Ирландии несколько поколений назад и не останавливаются нигде дольше, чем на семь лет.

Их магия – недолговечная и живет в живых изгородях и кострах. Их гримуар написан облетевшей листвой и уходящим к небу дымом. Их заклинания – дыхание ветра. Для таких, как Шивон, сама природа – это магия.

Традиция странников не признает письменной мудрости. Малони не принадлежат к семьям «Старкросс».

Так что я сомневаюсь, что, увидев тайну Харпер под ее гидрокостюмом, Шивон поняла бы, что это такое. Если бы ее сын понимал, что именно он делает, но никогда не нанес бы на чистую кожу Харпер эти знаки, чернее черного.

«Наверное, Харпер его об этом попросила». Это – единственное объяснение. Она принесла ему свои рисунки. Эти тату – ее собственное решение. Может, так она все-таки присвоила какую-то частицу моего ремесла? Тату часто служат напоминанием о наших потерях: имя любимого, дата смерти товарища…

Харпер увековечила нечто, чего не имела и не могла потерять.

При мысли об этом у меня наворачиваются слезы, хотя под дулом наставленного на меня пистолета я не осмеливаюсь поднять руки и их вытереть. От соленых слез сбитую кожу саднит.

Утешает только то, что эти знаки – всего лишь тату. В них нет силы. Их не наполняет магия. Они инертны и пусты, как изящные копии моих карт, сделанные Джулией. Как хорошо, что их наносил сын Малони, а не сама ведьма. Даже не знай она, что именно чертит, ее дар вдохнул бы в них жизнь.

Не могу себе представить, какими бы были последствия. Метки магии на теле, не способном ее вместить. Когда мы заговариваем предметы, то если какой-то окажется недостаточно хорошо подготовлен, он может рассыпаться под действием наложенной на него магии. Если бы эти татуировки нанесла ведьма, они могли бы убить мою дочь.

Да и сейчас они могут ее убить.

Харпер могут повесить за убийство Дэна, потому что эти знаки отмечают ее как нечто неестественное.

И даже хуже. Мой единственный способ защитить дочь – единственное, за что я держалась в качестве крайней меры – это признание в том, что я ответственна за смерть Дэна на вилле, потому что именно я шесть лет назад отняла его у смерти… Он стал бесполезен из-за еще одного умершего паренька. Джейка Болта.

Если я возьму на себя вину за Дэна, они все равно повесят смерть Джейка на Харпер. Я прочла это в глазах Тэда Болта.

Тэд и Эбигейл потеряли детей. Как они могут так поступать? Повесить меня и моего ребенка за спиной властей, зная, что нас ждет?

Где же та следователь, которая вроде была на нашей стороне?

Как умер Джейк Болт?

Я смотрю в потолок, заставляя себя успокоиться. Выход еще есть – его не может не быть!

Но сейчас я его не вижу. Прикованная, со склеенными пальцами и без лозы, схем и инструментов, я ничего не могу сделать.

Может, когда нас отсюда поведут наверх для допроса, у меня появится шанс. Я пытаюсь двигать пальцами под изолентой. Мне стянули все пять, словно клешни омара перед отправкой в кастрюлю. Лента доходит мне до запястий. Копы хорошо выполнили свою работу: возможности пошевелить пальцами нет.

Нам пригрозили, что застрелят нас, если мы заговорим. Но я же живу здесь всю жизнь! Все меня знают. Я ставлю на то, что молодому местному копу будет трудно стрелять в упор в знакомого человека. И, кроме того, Тэд захочет, чтобы мы были живы и нас можно было судить. Горе требует выхода.

– Мне нужен адвокат! – говорю я громко. Сердце у меня отчаянно колотится.

– Я же сказал: заткнись! Или я это сделаю – даю слово, что сделаю!

Раздраженный молодой коп бросается к двери камеры. Руки, сжимающие пистолет, трясутся. Если бы мои руки были свободны, я могла бы попытаться использовать чары принуждения, с помощью которых прошла в дом к Эбигейл. Тогда мы бы посмотрели, у кого оружие лучше.

Вот только после того, как я столько дней ожидала этого момента, готовила чары и обдумывала стратегии побега, катастрофа обрушилась на меня так внезапно, что я не успела отреагировать. Был только удар Тэда на берегу – а когда я пришла в себя, то уже оказалась скована и связана. Синяки на лице дочери говорят мне, что эти звери поступили с ней так же.

– Вы не имеете права держать нас тут без адвоката и без обвинения, – настаиваю я, расхрабрившись после того, как последняя фраза не закончилась пулей.

Если только я заставлю их привыкнуть к тому, что я разговариваю, то, как только мне удастся освободить пальцы…

– Тебе не понадобится адвокат, Сара, – Эбигейл стоит у лестницы, которая ведет вниз из отделения полиции. – Ведите их наверх. Пора.

– Подождите! Эби!

Изящные туфельки Эбигейл, которые она надевает даже на футбольные матчи, постукивают по цементному полу. Она останавливается чуть поодаль от нашей камеры. Почему-то несмотря ни на что макияж на ней безупречный. Я когда-нибудь видела ее ненакрашенной – хоть раз за годы нашей дружбы? Я вообще знакома с женщиной под всей этой косметикой?

– Умолять бесполезно, – говорит она. – Вам обеим. В Санктуарии сделали свой выбор уже много веков назад. Здесь нет места для вам подобных и творимому вами злу.

– Добру! Я всегда делала только добро. Ты это знаешь. А Харпер не виновна – и ты это тоже знаешь. Ты же можешь прекратить это безумие, Эбигейл!

Мои пальцы под лентой отчаянно дергаются. Мысленно я перебираю несколько заклинаний. Вот только одних мыслей мало. Музыкант может знать все ноты пьесы, но, чтобы ее сыграть нужен инструмент, а у меня не свободны руки и нет лозы.

А Эбигейл заметила.

– Прекрати! – рявкает она. – Охрана, выводите их.

Харпер подходит к решетке. Мне хочется заорать, чтобы она держалась подальше. Могу себе представить, как Эбигейл ударит мою девочку, плюнет в нее… может, даже вырвет один из пистолетов и ее застрелит.

Моя дочь смотрит мягко.

– Я сожалею о вашей потере, Эбигейл. Сожалею, что не увиделись с ним в последний раз, чтобы попрощаться.

Эбигейл шатается. Эти двое впервые встретились после того, как Дэниел умер. Эбигейл впервые увидела девушку, которую обвинила, и посмотрела ей в глаза.

Я замираю. Может, этого хватит? Просто произнесенные вслух слова сожаления, чтобы напомнить Эбигейл, что мы все сочувствуем ее горю. Может, в словах Харпер есть своя магия?

– Сука! – бросает Эбигейл. – Виселица для тебя слишком хороша. Будь моя воля, тебя ждал бы костер.

Она поворачивается и быстро уходит наверх. Меня обжигает разочарование, а последняя надежда обращается пеплом и улетает.

103

Мэгги

В багажнике несущейся к Санктуарию машины Честера я задыхаюсь и потею. Когда мы наконец останавливаемся и крышка поднимается, я с радостью втягиваю в себя воздух. На меня смотрят мой помощник и Пьер Мартино.

– Рад вас видеть, – говорит Пьер, и его сильная рука вытаскивает меня наружу, словно мешок с цементом.

Мы трое договариваемся, что Честер вернется в отделение и притворится верным копом – и позвонит мне, когда ему удастся что-то выяснить. Мы с Пьером проведем разведку, чтобы понять, что за хрень тут творится, где могут находиться обе Фенн, и насколько велика опасность для них.

Мне нужно бы переодеться, однако вариантов мало. Пьер предлагает мне одну из своих толстовок с капюшоном и пару тренировочных брюк дочери. Я беру их неохотно. Мой конфликт интересов просто зашкаливает. С тем же успехом мне можно прямо сейчас выбросить свой жетон в мусорку. Я говорю себе, что привлечь Пьера вполне разумно. Если его дочь ответственна за то преступление, в котором обвиняют Харпер, то он как минимум обязан помочь мне ее выручить. И он все равно захотел бы это сделать: Сара – его самая давняя подруга.

Господи, пусть всему этому найдется какое-то разумное объяснение! Пусть мне не придется арестовывать Иззи Перелли за убийство одного парня на вечеринке и какое-то смертоносное воздействие на другого.

Я закрепляю пистолет на боку – так, чтобы его можно было легко достать из-под мешковатой толстовки – и прячу телефон. Пьер застегивает на поясе рабочий ремень. В него вдеты столярный молоток, стамеска, длинная отвертка и болторез.

– На тот случай, если надо будет их освобождать или еще что, – говорит он, надевая поверх холщовый жилет, который все прикрывает. Я стараюсь не задумываться над тем, что включено в это «или еще что».

Мы двигаемся к стадиону пешком. В историческом центре я сразу замечаю, что половина магазинчиков закрыта. Пьер останавливается, чтобы помочь немолодой владелице сувенирной лавки, у которой заело ролльставни.

– Это только для туристов, – говорит она нервно. – Это не всерьез. Завтра с утра первым делом все выброшу.

Я пытаюсь понять, с чего она так нервничает, и смотрю на витрину. Там выставлены сувениры на тему ведьмовства – из тех, которые предлагают в десятке городкой Новой Англии. Кружки и брелоки с ведьмами на метлах. Свечи в форме черных котов и черепов. Пена для ванн с этикеткой «Успокаивающее зелье». Когда Пьер запирает ставни, женщина быстро пищит «спасибо» и уходит.

Через несколько кварталов на нас обрушивается жуткий шум, доносящийся со стороны одной из боковых улиц с жилыми домами. Там оказывается фургон с громкоговорителями.

«Важная информация о карантине! – объявляет женский голос. – Просьба собраться на футбольном стадионе. Важная информация о карантине…»

Фургон медленно едет дальше. Мы проходим еще немного – и вдали я слышу еще один, повторяющий тот же текст. Люди выходят из домов, улицы заполняются народом. Неужели они не понимают, что во время эпидемии запрещено собираться вместе?

А это показывает, что они не считают это нормальной болезнью. Они думают, что это колдовство.

Шум нарастает, и по обрывкам разговоров, слышным на его фоне, понятно, что люди испуганы, растеряны, озлоблены. Увлекаемые толпой, мы подходим к стадиону. Ворота распахнуты – и я вижу, что внутри.

Все плохо. Просто хреново.

Я вытаскиваю телефон и набираю номер телерепортера, Анны Дао.

– У вас есть вертолет? – спрашиваю я, как только она отвечает. – Потому что в Санктуарии кое-что происходит, и это должен видеть весь мир.

104

Мэгги

Я едва успеваю закончить разговор, пообещав переслать снимки, когда нас с Пьером вталкивают на стадион. В центре устроен помост, который, как я вижу по поблекшему логотипу, принадлежит «Спорту на берегу». Он нанесен белой краской и аккуратно обведен красной, которую я наконец опознаю. Ту же краску разбрызгали по Сариному дому – и ею же обезобразили знак на въезде в город.

Напротив помоста – небольшая подставка. На ней стоят медалисты на соревнованиях, но я могу вообразить, для чего ее предназначили сегодня. Это – скамья подсудимых. Гвардейцы тащат металлические барьеры, чтобы ее огородить.

Почти все трибуны уже заполнены. Какая-то пожилая пара сидит с пледом на ногах и пакетом сэндвичей, словно приготовившись болеть за внука на футболе. На всех сиденьях на половине ряда с одной стороны разложены аккуратные таблички «занято». Люди, рассевшиеся на первом ряду одной из трибун, растянули вдоль нее длинное полотнище. На нем – цитаты из Библии.

Еще один ряд отмечен цветами «Спартанцев Санктуария», и заполнен подростками – девицами и парнями. Они болтают, флиртуют и пьют лимонад из банок. Но в основном нас окружают лица мрачные и испуганные. И это пугает уже меня, потому что только одно действует на людей лучше, чем гнев: это страх.

Вокруг сцены расставляют усилители звука.

Можно подумать, что идет подготовка к милому городскому празднику – Дню Основания или Дню Благодарения, или еще какому-то – если бы не то, что я вижу в одном конце поля.

Потому что на планке футбольных ворот закреплены две веревки с петлями.

Я делаю снимки. Но когда я собираюсь отправить их Дао – и Реми, потому что ему надо немедленно отправлять сюда людей, карантин там или не карантин – у меня из рук выхватывают телефон. Это юный национальный гвардеец с открытым дружелюбным лицом.

– Я это забираю, мэм, – он указывает на электронное табло, на котором горит символ «телефонами не пользоваться». – Извините. Назовитесь – и сможете забрать его завтра. И ваш тоже, сэр.

Он протягивает руку. На секунду мне кажется, что Пьер откажется, но тут подбегает еще один гвардеец, демонстративно держащий руку на кобуре пистолета. И Пьер делает то, что все чернокожие родители, увы, учат делать своих детей при виде тянущегося к оружию блюстителя закона. Он моментально слушается.

Я даю фальшивые имена – но нас чуть было не разоблачает голос у нас за спиной.

– Ох, Пэ!

Гвардейцы уходят конфисковать телефоны у продолжающих прибывать на стадион людей, а мы оборачиваемся. Это Бриджит Перелли-Ли. Рядом с ней, закутанная так, словно сейчас декабрь – Изабель.

– Бридж, бэби, – говорит Пьер, – зачем вы здесь? Надеюсь, ты не участвуешь в этом дерьмоспектакле?

– Нет-нет, конечно же, нет! Я пришла, чтобы попытаться поговорить с Эбигейл. Это она стоит за всем этим, вместе с Тэдом Болтом. Я пыталась позвать и Джулию, но она так перепугана! Говорит, что если Эбигейл могла обратиться против Сары, то потом может обратиться и против нас. Но я подумала… О, аге…

Мы оба на нее шикаем.

Круглое доверчивое личико Изабель поворачивается к нам по очереди – и я внезапно испытываю тревогу. Я строила теории. Я даже других в них убедила. Но теперь, когда я снова оказалась рядом с Иззи, мне трудно поверить, что она виновата в чем-то худшем, чем разбитая посуда при разгрузке посудомоечной машины. Она трогает мать за руку.

– Мамочка, мне надо ей сказать…

– Нет! – шипит Бриджит. – Нет, ты будешь молчать.

– Но я…

– НЕТ, Изабель.

– Эй-эй, полегче, – Пьер садится на корточки перед дочерью. – В чем дело, кроха?

– Пьер, не…

– Иззи? – ласково поощряет ее Пьер.

– Это я сделала, – говорит Иззи еле слышно.

– Что?

– Это чушь, Пьер, – вид у Бриджит затравленный. – Какая-то фантазия, которую она только что придумала, чтобы их спасти. Не слушайте ее, агент.

– Это я убила Дэна, – говорит Иззи, надувая губы. – Я пришла на вечеринку и его толкнула. За Харпер. И за меня.

– Не шути, Из. И не придумывай.

Пьер осторожно встряхивает дочку за плечи.

– Ты же знаешь, почему, папа, – говорит Изабель чуть громче. – Я не собиралась его убивать. Я просто хотела, чтобы он упал с лестницы и сломал себе ногу или еще что-нибудь, чтобы он не смог воспользоваться спортивной стипендией. Но тут он увидел видео, которое запустила Беа, и шагнул вперед, как раз, когда я это сделала, и упал неправильно. Это вышло случайно. А потом начался пожар.

Постойте…

Что?

Иззи его толкнула? Чтобы толкнуть парня, колдовства не надо.

Девочка хлюпает носом прямо в свой гигантский шарф, ее слова тонут в мягких складках. Их слышали только мы.

Эти слова все меняют.

Я смотрю на отчаянное лицо девочки. Теперь понятно, почему она выглядела перепуганной и виноватой, когда я заходила к ним домой. Видимо, она держала это в себе, надеясь, что следствие покажет, что все было просто несчастным случаем. Веря, что Харпер в Грин-пойнт в безопасности, и зная, что она не виновна в колдовстве. Но сейчас все стремительно разрослось до вот этого – и Иззи отчаянно нужно спасти подругу.

То, в чем она только что призналась, не убийство – но определенно преступление. Вот только ей всего семнадцать, и имеются смягчающие обстоятельства. Суд будет снисходителен. Если я ее прямо сейчас арестую, будет ли ее приговор разумной платой за то, чтобы остановить то безумие, которое все нарастает здесь, на стадионе?

Кто-то начал песнопение (я помню его из детства, это «Господить наша крепость»), и его подхватывают другие голоса. Я осматриваюсь, и вижу, что все места заполнены – и меня посещает головокружительное предчувствие, что все зашло насколько далеко, что никакой арест, никакие мои официальные действия ничего не изменят.

– Она просто расстроена, – говорит Бриджит. – Это все неправда. Она болела. Была дома. Ее на той вечеринке не было. Не понимаю, почему кто-то говорил вам, что она там была.

– Какого хрена ты сюда ее привела, Бридж? – Пьер стиснул кулаки. – Хочешь, чтобы наша малышка оказалась там, рядом с Сарой и Харпер? Ты что, не видишь, что они собрались делать?

Он тычет пальцем в висящие петли.

«Пусть этот полный бесов мир грозит нас уничтожить, – возносится над стадионом сопрано. Это Мэри-Энн Болт, она стоит напротив помоста. Ее группа поддержки взялась за руки – весь ряд – и, на моих глазах, весь стадион делает то же самое. – Не убоимся, с Богом, нам истина Его поможет!»

Бриджит рыдает. Пьер притягивает ее к себе – притягивает к себе всю свою семью – заключая в крепкие объятия, которые должны не только утешить, но и заставить замолчать.

Я смотрю на содрогающуюся спину Иззи Перелли.

Она только что призналась, что убила Дэна. Но она собиралась просто столкнуть его на ступеньки. Он отвлекся на видео. И в отношении этого видео Иззи только что указала на Беатриз, а это объясняет, почему Беа все время давала уклончивые ответы. Фредди сделал эту запись, а его подружка вывесила ее в интернете и включила проекцию во время вечеринки. Поскольку Беа в школьной иерархии стоит высоко, не удивительно, что все ребята так удачно не заметили, как она делает нечто настолько заметное.

Кто знает, зачем Беатриз это сделала. Может, хотела впечатлить Дэна, присоединившись к унижению Харпер. Может, ей было обидно, что хоть он и порвал с Харпер, но по-прежнему не замечает ее, и ей захотелось поставить в неловкое положение их обоих. Мне не хочется думать, что она знала, что там показано изнасилование. Возможно, Фредди стер звук в том варианте, который отправил ей. Возможно, сказал, что Харпер прикидывается.

Надеюсь, все было именно так.

Возможно, Беатриз настолько выбита из колеи смертью Дэна именно потому, что боится оказаться виновной, считая, что это ее видео застало его врасплох и заставило споткнуться? В каком-то смысле это действительно так, потому что созданный ею отвлекающий момент позволил Иззи действовать.

Две виновные девушки, которым не дает покоя их роль в смерти юноши – а весь город собрался осудить одну невиновную.

Вот только…

Вот только где в этой версии событий колдовство? Где та сила, которая обрушилась на нас на вилле? Чья темная магия действовала тем вечером?

– Иззи, – говорю я, пригибаясь к ней, – а те штуки, которые ты чертила у себя в ежедневнике… что это?

Иззи недоумевает:

– В ежедневнике?

– Агент?

Бриджит смотрит на меня хмуро. Пьер – с подозрением. Я тянусь за телефоном, чтобы показать Иззи изображенные ею узоры – Древние Знаки, пугающие ведьмовские знаки – но, конечно же… его забрал гвардеец!

Черт. Черт!

– Такие заковыристые, – говорю я. – Вроде…

Я хочу было начертить их в воздухе пальцем, но вспоминаю, как ужаснулась Роуэн от одного их вида.

Но Иззи мотает головой. Ее простодушные глаза пусты.

И я нутром чую: она не ведьма. Даже пусть неопознанная и необученная.

– Извольте прекратить вопросы, агент, – говорит Пьер ледяным тоном.

Оркестр начинает играть марш: трубы завывают. Плохо настроенные усилители орут. Толпа внезапно вздымается – за последние несколько минут она выросла вдвое – и по проходу между металлическими барьерами под дулами пистолетов ведут Сару и Харпер Фенн.

105

Сара

Они лгут. Я вижу ужас в глазах зрителей, когда один за другим те люди, которым я безотказно помогала всю свою жизнь, выходят на помост с микрофоном и марают меня и мою дочь своей ложью.

Такое чувство, что половина Санктуария собралась здесь, чтобы плевать мне в лицо. Старик из лавки греческих деликатесов. Когда-то приветливая девушка из груминг-салона Бриджит. Альберто, рассказывающий свою историю лично и рисующий меня в черных красках. Их лица полны страха и враждебности. Во всей той боли и печали, которые я старалась уменьшить, теперь обвиняют меня: якобы, это я их причиняла.

За что мне все это?

Кого я обидела?

Мэри-Энн Болт снова рассказывает свою историю, но теперь у нее невыносимый новый конец: смерть Джейка в больнице глубокой ночью. Закончив, она падает на месте, словно у нее не выдержало сердце. На самом деле так оно и есть. Толпа издает жуткие звук – стон боли от смерти еще одного дитя Санктуария. По моему лицу тоже бегут горячие слезы. Как такое могло случиться?

Тэд расхаживает перед подставкой, на которой стоим мы с Харпер, скованные. Он держит пистолет в руке – и смотрит на нас с такой ненавистью, что даже странно, как она смогла уместиться в одном человеке. Он с огромным усилием удержался от того, чтобы не пристрелить нас обеих на месте. Его останавливает только перспектива более сладкого и жестокого наказания. Петли, которые свисают с верхней планки футбольных ворот.

Вот как для меня все закончится – так же, как всегда заканчивалось для таких, как я. Утешения эта мысль не приносит. Это – мрачное сестринство в смерти. Я чувствую, как их костлявые пальцы тянутся сквозь века, чтобы сжать мои.

Но я не позволю им забрать и Харпер. Ни за что!

Нам сказали, что при малейшем движении нас пристрелят. Вот только время заканчивается. Эбигейл готовится выйти на сцену, и я знаю, что ее обвинения станут последними. После них Тэд предложит жителям Санктуария решать, виновны ли мы «в убийстве сверхъестественными средствами».

А когда нас сочтут виновными – потому что, конечно же, сочтут – нас повесят.

«Ведьма не имеет права жить».

Итак – смерть от пули или смерть в петле. Лучше рискнуть получить пулю в последней попытке спасти своего ребенка с помощью магии. А если у меня не получится, то Харпер хотя бы убедится, что, когда придет время, ей можно сделать вид, будто она колдует – и тем самым получить более легкий исход.

Я едва могу шевелить пальцами под лентой. Но я не переставала ими работать, растягивая изоленту, с того момента, как нас вывели из камеры. Я старалась на ходу зацепить ими стены и дверные проемы, делая вид, что мне трудно устоять на ногах в кандалах. Пока все смотрят, как Эбигейл встает с места, чтобы идти выступать, получив микрофон от Майкла, я стараюсь изогнуть пальцы в знакомом жесте умиротворения. Если мне удастся воздействовать на охранника, который держит меня под прицелом, то можно будет попробовать более смелое движение, более сильные чары…

И тут в центре стадиона раздается оглушительный рев.

Только это не человеческие голоса – это жадное пламя. Помост охвачен огнем.

Они что – решили, что повешение будет недостаточно картинным, и хотят нас отправить на костер? Я вспоминаю слова, которые Мэри-Энн бросила мне на улице: что мы будем гореть сейчас, а потом будем гореть в аду. И Эбигейл сказала Харпер, что она заслужила не петлю, а костер.

Я бросаю взгляд на дочь. Мне невыносима мысль о ее страхе. Однако она смотрет на огонь с открытым интересом. В ее светлых газах пляшет отраженное пламя – и у меня такое чувство, будто я уже ее потеряла. Мою полную тайн дочь.

Высоко в небе что-то стучит. Над стадионом появляется вертолет. Мое сердце снова ускоряет ритм – мне казалось, что настолько быстро оно просто не может биться. Это спасение? Спецназ спустится по тросам и унесет нас с Харпер к безопасности?

Тут вертолет кренится – и я вижу у него на боку логотип новостного канала. Они здесь, чтобы смотреть!

Теперь горожане уже аплодируют и восторженно кричат. Череда обвинений и признаний разожгла им кровь, а присутствие в небе зрителей возбуждает. На трибунах многие вскочили на ноги. «Пра-вый суд! Пра-вый суд!» – скандируют они. Ряды со спартанцами размахивают флагами и плакатами «#ПравосудиезаДэниела».

Почему Эбигейл не хочет говорить с того места, где остановилась? Мне хочется, чтобы она поскорее начала, чтобы все это закончилось – так или иначе. Вместо этого она завороженно застыла на месте.

В нарастающем хаосе стерегущие нас с Харпер полисмены решаются время от времени оглядываться, пытаясь понять, что происходит. У меня появился шанс. Всего один шанс.

Тут из громкоговорителей по всему стадиону вырывается вой, усиливаясь до леденящей адской пронзительности. Я никогда ничего похожего не слышала… вернее, не слышала с того вечера, когда Эбигейл прижала к себе труп двенадцатилетнего Дэна после того как Майкл отпустил руку сына, не найдя пульса.

Эбигейл продолжает смотреть на горящую сцену – и вой рвется из ее горла. Ее палец указывает вперед, на пламя.

Ее крик обретает форму, как единственное слово: «Дэниел».

И я ничего не могу с собой поделать: завороженно смотрю туда, куда она показывает. В центре пламени видна дергающаяся, шатающаяся фигура.

Она похожа на Дэниела Уитмена.

– Дэниел! – вопит Эбигейл. – Нет!

Она бежит к огню.

– Эби, стой!

Какой-то мужчина бросается вперед. Это Альберто. Вот только что-то его останавливает. Его собственная трусость – или, может, остатки моих чар супружеской верности? Он вытягивает руки, но оказывается слишком далеко.

Эбигейл останавливается перед горящим помостом. Что бы она ни видела, но смотрит она на это так, будто это воплощает в себе все ее надежды и стремления. Языки пламени продолжают извиваться, но я больше не различаю мерцающей фигуры человека, которая мне привиделась. Только голодное сердце огня.

– Дэниел! – кричит мой враг – и давняя подруга.

В ее голосе больше нет ужаса. Только радость.

Она ставит ногу на пылающую ступеньку и бросается в адское пламя.

Зрители орут – все, как один. А потом наступает хаос.

106

Мэгги

Толпа за ограждениями кипит. Половине хочется пробраться ближе к ужасающему зрелищу самосожжения Эбигейл Уитмент, а остальным – как можно скорее убраться прочь.

Волосы у Эбигейл вспыхнули, словно факел. Я больше не вижу фигуры, которая, как показалось на краткий миг, двигалась в огне. Она выкрикнула имя сына, но теперь внятных звуков не издает – только крики жуткой боли. Оказавшиеся ближе к костру зовут ее, умоляют спрыгнуть. Вот только у Эбигейл Уитмен больше нет ног – только горящие корни дерева.

Новый рев, треск и стук. Дальние ряды трибун – те, где сидели спартанцы – обрушились и загорелись. Ребята бросаются с трибуны назад, пытаются лезть вбок, а сиденья начинают плавиться.

Все бегут, спасая свою жизнь, воздух наполняется дымом. Запахи становятся сильнее: обгоревший пластик и краска, и вонь плоти человека, гибнущего в огне. Раздаются вопли людей, которых отрывают от близких, которые спотыкаются и падают.

С бряцанием ближайший ко мне металлический барьер опрокидывается. Люди падают, попав под него или застряв ногами в перекладинах. Однако поток бегущих не останавливается, они топчут лежащих.

Вознеся благодарность за подготовку в сдерживании бунтующей толпы, я проскальзываю сквозь самую сильную сумятицу и бегу к помосту. Кто-то должен попытаться отдать спокойные распоряжения. Однако Тэд Болт успевает к микрофону первым.

– Оставайтесь на месте! – орет он. – Не двигайтесь! Мы еще не закончили!

Микрофон у него в руке искрит – и он с ревом отшатывается назад, хватаясь за лицо. Он снова искрит, шипя и плюясь, и шеф полиции дергается, словно рыба на крючке. Он падает.

Я поднимаю взгляд. Сара и Харпер Фенн наблюдают за всем. Два копа, которые их стерегли, совещаются, решая, что делать.

Наклоняясь над Тэдом, я тянусь за ключами у него на поясе. Среди них должен оказаться ключ от наручников. А потом я подтягиваю капюшон и пронзительно кричу парням:

– Ваш босс сейчас тут умрет, ребята!

Он уже умер, пальцы у него сварились – но они этого не знают.

– Эти ведьмы никуда не убегут! – кричу я, видя, что они все еще колеблются.

Тут они решают все-таки прийти Тэду на помощь, и я снова ныряю в толпу и занимаю их место.

– Спокойно! – говорю я Саре.

Нахожу ключ и освобождаю ее запястья и лодыжки. Парни шефа варварски склеили ей пальцы: до этого я такое видела только у жертв садистов. Вот что закон сделал с этими женщинами!

Я нахожу обтрепанный конец и отрываю полоску. После этого Сара пускает в ход зубы и разматывает оставшуюся ленту. А я перехожу к Харпер.

На девушке все то же тонкое платьице, в которое она утром переоделась на берегу. Руки у нее обнажены, скрыты только наколками – и она протягивает мне свои скованные запятья, чтобы я открыла замок.

Ясные голубые глаза Харпер Фенн заглядывают в мои – и я словно смотрю в воду, прозрачную и… ох, ужасно холодную.

А она улыбается.

Пригибаясь, чтобы освободить девушке ноги, я говорю Саре, где Честер вчера оставил ее машину, закрепив скотчем ключи под бампером.

Я стягиваю с себя толстовку и сую Харпер.

– Ты слишком узнаваема. Лучше прикройся.

Разбитые губы девушки раздвигаются чуть шире.

– Я к этому привыкла.

А потом они обе исчезают в дыму и панике.

Я со стоном выпрямляюсь и пытаюсь понять, что полезного я могу сделать в этом хаосе.

Прямо над стадионом винт вертолета, направленного местным телеканалом, взбивает воздух. Я вызвала сюда команду Дао, чтобы они стали свидетелями – и в надежде, что их присутствие заставит жителей Санктуария сдержаться. Теперь я надеюсь, что в этом дыму камеры ничего не различат. Хотя бы это спасение.

Я приветственно поднимаю к небу руку с торжествующе оттопыренным пальцем, а потом поворачиваюсь на крики пострадавших.

107

ТВИТ С @POTUS —

ОФИЦИАЛЬНОГО АККУАНТА

ПРЕЗИДЕНТА СОЕДИНЕННЫХ ШТАТОВ

@POTUS 20.54

Карантин снят и порядок восстановлен в Санктуарии благодаря решительным действиям, которые предприняли @НациональнаяГвардия @ОтделениеПолицииСанктуария

МОЛОДЦЫ!

комментов 11100 перепостов 9200 лайков 51000

108

Мэгги

Ранним солнечным утром я пакуюсь у себя на съемной квартире, чтобы ехать обратно в Хартфорд и там выслушивать концерт, который собирается устроить мне Реми (и можно не сомневаться, что это будет не Синатра), когда в дверь стучат.

Я попрощалась с Честером еще вчера, в нашем любимом унылом «Старбаксе», так что кто бы это ни был, я их видеть не желаю.

Пока низкий голос не произносит:

– Я знаю, что вы здесь, агент Мэгги.

…и я решаю, что все-таки желаю.

– Вернулся за толстовкой, которую одалживал, – говорит Пьер, когда я открываю дверь. – И только, клянусь.

– Потеряла. Извини.

– Не страшно, – он ухмыляется, но тут же снова становится серьезным. – Они уехали?

– Да.

– Знаете, куда?

– Не знаю. Не спрашивала. Не хочу знать.

Пьер качает головой:

– Логично. Послушайте, я должен извиниться. Тот наш последний разговор на стадионе… Я испугался за мою девочку, когда она начала все это говорить. Знаете, она довольно бестолковая и не думает и половины того, что у нее слетает с языка. Я говорил со злости, и мне стыдно.

Я отмахиваюсь.

– Не за что извиняться. Можете мне поверить: за время моей работы я насмотрелась на родителей, которые волнуются за своих детей.

– Еще бы. Но это не все. Иззи попросила меня сказать… то, о чем вы спрашивали? Рисунки? Она потом поняла, о чем вы. Это эскизы к тату. Она уже давно на них зациклилась, выпрашивает у мамы и у меня разрешения сделать хотя бы одну. Ага, щас! – он закатывает глаза. – Те рисунки: это татуировки Харпер. Она всегда показывает моей малышке свои новые.

Я замираю со стопкой одежды в руках. А потом продолжаю паковать вещи под разговор Пьера.

– Она сама себе их делает, можете себе представить! Иззи умоляла ее сделать и ей, но Харпер отказалась. Она хорошая девочка, и я очень благодарен вам за то, что они с Сарой вырвались. Мне еще никогда не хотелось обнять копа, но… Можно?

Я киваю и поворачиваюсь, чтобы оказаться у него в объятиях. Прижимаясь к крепкому телу Пьера, я ощущаю запах пота и дыма со стадиона, который все еще остался на нем. Он меня привлекает, этот сильный порядочный мужчина, и при других обстоятельствах я сейчас повела бы себя смело. Вот только в голове у меня крутится образ – еще более нечеткий, чем дым. Меняется и пульсирует.

Рисунок в ежедневнике школьницы.

Тату на коже девушки.

Фигура из пепла, собирающаяся и рассыпающаяся на выгоревшей вилле, где умер паренек.

Магия.

– Короче, – говорит Пьер. Он делает шаг назад – и я отпускаю его с облегчением и разочарованием одновременно. – Я просто хотел узнать, что вы собираетесь говорить своему боссу или еще кому-то насчет того, что рассказала Иззи…

Его большие карие глаза удерживают мой взгляд, говоря больше, чем слова. «Вы кому-нибудь расскажете, что моя девочка призналась в убийстве Дэна?» – спрашивают они.

– Знаете, – отвечаю я ему, – на стадионе было очень шумно. Оркестр. Песнопения. Вертолет. Я помню, что ваша дочь что-то говорила, но я толком не расслышала. Она испугалась за подругу. Это – главное, что я запомнила.

– Правда? – откликается Пьер. – Ну, тогда, наверное, все хорошо, агент. Вы ведь знаете, какие бывают дети. Они говорят много всякого не потому, что это правда, а потому что им кажется, что надо сказать именно так.

– Совершенно верно.

Я снова начинаю складывать одежду, хотя никогда в жизни не складывала футболки. В последние пару дней у меня было слишком много подобных разговоров. Слишком многое было не сказано или проигнорировано. Я такое не люблю. Я работник правоохранительных органов. Но в данном случае я приняла решение и не стану его менять, какими бы ни были последствия.

Я была готова простить Иззи убийство, когда думала, что она прикончила Дэна с помощью колдовства, так что я могу закрыть глаза на непреднамеренное убийство, зная, что она хотела просто сломать ему ногу.

Пьер стоит и наблюдает за мной. Он ведь пришел только для того, чтобы убедиться, что я промолчу про его дочь, так?

Или нет?

– Ну вот, Мэгги, если вам понадобится, э… строитель, дайте мне знать. У вас есть мой телефон, а Хартфорд недалеко. Знаю я эти убогие городские квартирки: там всегда что-то нужно чинить. Нет, я не в том смысле, что ваша… Ладно, что-то меня не туда понесло. Если вам понадобится со мной связаться, вы знаете, как.

– Знаю, – говорю я. Я обнаруживаю, что все-таки хочу быть смелой и встаю на цыпочки, чтобы поцеловать его в щеку. – Берегите себя, Пьер. И постарайтесь помочь этому городу вернуться к нормальной жизни.

– Перестройка – это то, чем я занимаюсь.

Он широко мне улыбается и уходит.

Я бросаю футболку. Все равно эти чертовы горловины никогда нормально не ложатся. Я запихиваю кривую стопку в дорожную сумку.

Как этот город сможет построить нормальную жизнь после вот этого? Можно подумать, он и правда был заколдован – но не магией, а страхом и паранойей. Вчера вечером, к тому моменту, когда мы с Честером встретились, службы экстренной помощи уже оцепили разрушенный стадион. Эксперты переберут золу в поисках следов человека – останков Эбигейл Уитмен. Тело шефа Болта затащили в машину скорой помощи.

Честер рассказал мне, что Черил Ли ушла из больницы Майкла Уитмена, заявив, что с ней ничего не было, не считая жуткой мигрени. Она слышала, как в боксе рядом с ее собственным трое парней-спартанцев хохотали и травили анекдоты. Она заподозрила, что с ними все в порядке и они симулировали по указке Майкла Уитмена.

А копы? Ну, может, действительно дело было в несвежих куриных крылышках – а может, Майкл и к этому руку приложил. Либо копы тоже симулировали, либо не столь уважаемый доктор так «лечил» их от обычного пищевого отравления, чтобы они оставались больными столько, сколько будет полезно.

Какую причину смерти Джейка Болта покажет вскрытие? Я предвижу, что это можно будет назвать «врачебной ошибкой».

Так что ясно: предполагаемая болезнь не была колдовской. А если принять во внимание признание Иззи Перелли, то и смерть Дэна Уитмена тоже таковой не была.

А то, что случилось на стадионе? Это тоже, конечно, имеет объяснение.

Помост загорелся из-за пробоя электропроводки. Усилители ведь устанавливали в спешке! Видимо, искры долетели до дальних рядов.

Эбигейл Уитмен тронулась умом, потому что ее сын погиб в огне – и пожар спровоцировал травму. Наверное, в кошмарах ей сто раз представлялась смерть Дэна. Неудивительно, что она увидела его там, корчащимся в огне. Неудивительно, что в горестном отчаянии она попыталась его спасти.

Шеф Болт получил удар током от микрофона, который он схватил потными руками. А может, это просто был инфаркт: хорошо известно, что потеря близкого человека повышает риск остановки сердца.

Вот что я скажу Реми – и всем тем, кому понадобится это услышать о ходе расследования этого дела: «Парень просто споткнулся на вечеринке, а город обезумел от горя». Все копы знают: самые простые объяснения как правило верны.

Я застегиваю сумку. Несу ее к машине.

Я никому не расскажу про тату Харпер Фенн. Про те, которые она сделала сама, в виде знаков – которые превращали в вихрь воздух в разрушенном доме, где была вечеринка, и напугали меня так, как никогда не пугали преступники с ножом или пистолетом.

И я постараюсь забыть, как она улыбнулась, когда я ее освободила.

109

Харпер

Первое, что я сделала с помощью моей магии: убила мальчишку.

Второе, что я сделала с помощью моей магии: скрыла ее.

Это случилось шесть лет назад. Наши родители выпивали: они шумели на террасе внизу. Наверху, в гостевой комнате, мы с Беа лежали рядом в спальниках. Фильм стоял на паузе, пока Дэн не вернется. Мне стало скучно слушать болтовню о том, насколько Сан-Диего «круче» Санктуария, так что я сказала, что хочу в туалет, и пошла будить Иззи.

Вот только подружка была не в постели. Она стояла посредине комнаты, а Дэн ее лапал. Она вся обмякла, словно кролик, зажатый в чьей-то пасти.

– Хэй, Харпер, – сказал Дэн.

Он вытащил руку из-под ночнушки Иззи. Она дико таращила глаза над второй его рукой, зажавшей ей рот.

– Тут нечего смотреть, – сказал он, поворачивая голову. – Туалет дальше по коридору.

И тут сработала моя магия.

Я все детство хотела поскорее стать ведьмой. Стать сильной и умелой, как мама и бабуля. У нас с мамой столько раз был «разговор» о том, какое чувство бывает при Определении, о чудесной картине того, как дар подсвечивает все твое тело. О том, как ты наконец соединяешься со своими способностями.

Она была права. Это был самый удивительный момент моей жизни. Он остался невидим, конечно. Никакой вспышки света – она бывает только во время обряда. Что было к лучшему: даже наши набравшиеся родители заметили бы магическую сверхновую, вспыхнувшую в окне спальни Иззи.

Света не было. Но была сила. Столько силы!

Ее хватило, чтобы отбросить Дэна от Иззи и вышвырнуть в окно.

Мы с Из еще не успели опомниться, когда снизу донесся первый вопль. Она бросилась к окну, но я поймала ее за руку и не пустила. Если взрослые узнают, что мы были тут, когда он упал, начнутся вопросы – почему и как?

Иззи не захочется отвечать на первый, а у меня не было желания отвечать на второй.

Так что мы затаились у стены под окном и стали слушать. Слушали, как Эбигейл кричит и рыдает, как Майкл Уитмен проводит врачебные проверки, пытаясь обнаружить у Дэна реакцию, а потом повторяет их снова, с отчаянием в голосе.

В комнату ворвалась Беа.

– Что случилось?

– Ш-ш! – я приложила палец к губам и, протянув руку, подтащила ее к нам. – Мы втроем подслушивали наших мам, только слышно было плохо. Дэн решил открыть окно, чтобы лучше было слышно, но створка залипла. Он толкнул ее плечом, а она распахнулась – и он упал.

У Беа округлились глаза. Она тоже прижалась ко мне – и мы все стали слушать.

– Он умер! – сказала Беа с придыханием. Я тут же представила себе, как она завтра в школе будет рассказывать эту историю: «Он упал. Он умер. Я все видела».

И тут я услышала мамин голос: сильный и ясный. Я еще никогда так ею не гордилась!

– Есть нечто… нечто, что я могу попробовать. Но…

Эбигейл налетела на нее, начала умолять.

– Сделай! – сказала мама Иззи.

– Мы готовы сделать все, что нужно, – сказала мама Беа.

– Но он же мертвый! – прошипела Беа.

– Заткнись! – простонала Иззи. – Заткнись!

Иззи свернулась клубочком и сделала вид, что ничего не происходит. А мы с Беа встали на колени и смотрели в окно, как моя мама и ее ковен возвращают Дэна из мертвых.

При каждом действии Беа выглядела так, будто ее вот-вот вырвет. Лезвия и кровь. Она зажала руками уши, пока мама шептала такое, что казалось самыми страшными на свете словами, и мурлыкала нечто, что могло быть песней чистейшей любви. Она зажмурилась, когда у Дэна изо рта полился черный туман, который постепенно стал белым, а потом золотистым.

А я ни на секунду не отводила глаз. По-моему, я даже не моргала.

Наконец мы услышали, как Дэн закашлялся, а потом застонал. Иззи повернула голову, и ее стошнило на ковер.

– Но он же был мертвый! – не сдавалась Беа. – Ведьмам нельзя возвращать людей из мертвых! Это незаконно, – в ее голосе снова появились предвкушение. – Твою маму могут посадить в тюрьму.

И тут я впервые испугалась.

– Иззи права, Беа, – сказала я ей. – Заткнись. И потом, твоя мама тоже в этом участвовала.

– У нее нет магии. Для ведьм все по-другому.

А когда появилась коп, я поняла, что что-то надо делать. Конечно, родители придумали, что сказать. «Дэн поскользнулся на лестнице, когда пошел за печеньем, – сказал нам Пьер, когда пришел проверить, все ли у нас хорошо. – Если будут спрашивать, так и скажете».

Но на следующий день я прошерстила интернет с компьютера в публичной библиотеке, чтобы никто не смог привязать мой запрос к нашему дому. Все оказалось даже хуже, чем сказала Беа. Любая ведьма, воскресившая мертвого, больше не будет иметь права пользоваться магией.

Я заставила Иззи поклясться, что она никогда никому не расскажет, что случилось. Но мне все равно было страшно – и этот страх с каждым днем все нарастал. Я не могла спать. Я лежала и представляла себе, как за нами придут копы, как нас с мамой лишат магии и отправят в тюрьму. Я боялась своей магии – но еще сильнее я боялась ее лишиться. Я перестала разговаривать о магических вещах. Знаю, мама это заметила.

Чтобы составить план, мне понадобилось недели две. Никто, кроме Иззи, не знал, что ко мне пришла сила. Мне надо было это скрыть. Нельзя убить мальчишку магией, если у тебя магии нет. А дети ведьм не всегда становятся ведьмами. Так было с моей бабушкой.

Но как можно спрятать магию? Я не могла спросить у мамы. Так что я обратилась к самому большому авторитету – семейному гримуару «Старкросс». Я уже знала, как проводятся обряды. Как ориентироваться в схеме, выбирать самые подходящие предметы и смешивать ингредиенты. Так что я черпала из «Старкросс» и из всего, что узнала, наблюдая за мамой – и составила обряд сокрытия.

Чтобы сделать его как можно более сильным, я решила использовать один из Древних Знаков. Да, я знала, что они опасны и что современным ведьмам к ним обращаться не следует. Но мне было двенадцать лет – и я была в отчаянном положении.

Той ночью я начала придуманный мной ритуал. Спустя несколько часов наступило время последнего этапа. Я подготовила бритвенное лезвие семикратным очищением, а потом вырезала у себя на животе знак «Незаметность». Боль была дикая, но еще сильнее ужасало зрелище того, как мои собственные руки вырезают у меня на коже кровавую черту. Кусая губы, я вспоминала все те разы, когда на моих глазах мама резала себя, чтобы сделать подношение – сколько крови она отдала в тот вечер, когда вернула Дэна. Великие деяния требуется скреплять громадной платой.

К тому моменту, когда я закончила, все мое тело горело изнутри, словно вся кровь превратилась в огонь. Я испугалась, что вместо того, чтобы спрятать свою магию, я каким-то образом ее из себя изгнала. Я вытерлась, перевязала живот бинтами и поползла домой, трясясь от ужаса и боли.

А на чугунном мосту через канал Акконтик мне попалось это. Наверное, ее ударила машина: громадная серая с белым чайка билась и орала. Одно крыло у нее было изломано. Я почти не соображала, что делаю: нагнулась и приложила пальцы к ее шее. Спустя мгновение я почувствовала, как по мне течет сила, а чайка у меня под рукой дернулась.

Наверное, я могла бы ее исцелить. Но мне хотелось понять, сохранилась ли моя способность, так что я инстинктивно использовала ее так же, как в первый раз. Голова с мягкими перьями бессильно обвисла. Крыло перестало хлопать. Моя магия ее убила.

И я была рада.

Когда спустя несколько месяцев мама проводила мое Определение, я боялась, что она обнаружит мои способности, несмотря на превратившийся в шрам знак у меня на теле. Может, она даже сможет понять, чем я воспользовалась: ведь она же моя мама, а все дети считают, что у родителей есть детективные сверхспособности, даже если они не ведьмы.

Я прятала от нее свое тело, переодеваясь в белый балахон. Дома она теперь видела меня только в футболках или майках, но принимала это за естественную стеснительность девочки, которая становится женщиной. А когда мама провела мне Определение, мы увидели… ничего мы не увидели. Она была в отчаянии, решив, что я бездарна, и я с трудом удержалась, чтобы не сказать ей правду. Но к этому моменту мне уже понравилось, что моя магия – это моя тайна.

«Старкросс» стал моим учителем. Я практиковалась не в темной мастерской, а под открытым небом. Я открыла для себя Грин-пойнт и познакомилась там с людьми, которые никогда не смотрели на меня с жалостью, как на бездарную дочь ведьмы. На мой шестнадцатый день рождения Джонни Малони сделал мне первую татушку. И глядя, как он украшает мне кожу, я поняла, что вместо бритвы можно использовать иглу.

Магический узор будет иметь магические свойства только тогда, когда его делает ведьма. А я – ведьма.

Первым рисунком Джонни была бабочка у меня на бедре. А потом я попросила его пустить лозы у меня по поясу, чтобы скрыть шрам. Я сказала ему, что я нанесла его себе сама в детстве, после жуткого события – и в каком-то смысле так оно и было. А когда лозы были завершены, я стала добавлять мои собственные маленькие плоды: Древние Знаки «Старкросс».

Я пометила себя Гибелью. Повелением. Разрушением.

И каждый раз я ощущала, как во мне пульсирует магия. Я чувствовала – чувствую – себя мощной, как ходячая бомба. И все-таки я ходила в школу, валяла дурака в Грин-пойнт, устраивалась на диване с мамой, чтобы посмотреть кино под мороженое – и никто ничего не знал.

Зачем я связалась с Дэном, зная, какой он на самом деле? Я сама себя об этом спрашивала. Наверное, причиной было незаконченное с тех пор дело. Он был со мной, когда я переживала лучшую минуту моей жизни. Иногда, когда мы трахались, я поднимала руку, чтобы ощутить бьющийся у него на шее пульс, и вспоминала ту изломанную чайку на мосту – и его разбитое тело на террасе под окном.

Вот только удовольствие быстро поблекло. У него была собственная сила – его красивая внешность и популярность – но в отличие от нас, ведьм, он ею злоупотреблял. Я знала, что он путается с другими девицами, а когда услышала, что на какой-то идиотской вечеринке, куда я не пошла, он наконец-то одарил Беа тем вниманием, которого она так давно жаждала, я с ним порвала.

Мне следовало бы знать, что его гордость этого не вынесет, но я всегда считала, что могу защититься. Когда никто не знает, что у тебя есть магия, легко использовать ее понемногу и время от времени так, чтобы никто не заметил. Мне и в голову не пришло, что он сначала меня опоит. Это сделало меня слишком тупой и неловкой, чтобы применить свои способности.

Я еще не решила, как лучше отплатить Дэну: использовать ли магию или просто сообщить о его преступлении – когда Иззи все за меня решила, столкнув его через перила на вечеринке. Падение его убило. Насчет этого я копу не соврала. Но я использовала Разрушение и сожгла виллу.

Теперь Дэн не получит второго шанса.

Я знала, что Джейк Болт меня снимал, но меня это не тревожило. Я не учила правильных ведьмовских приемов – жесты, лозы. Даже видя, как я колдую, никто точно не сказал бы, что это.

* * *

– Спасибо, что подождали, мэм, – говорит коренастый швейцар, прерывая мои размышления. Он делает мне знак проходить.

В Атлантик-Сити стоит теплый вечер. Этот город всего в четырех часах езды от Санктуария, но это совершенно другой мир, не похожий на его претенциозные пригороды. Я четверть часа простояла в очереди в казино.

– Обычная проверка, – говорит он, – но судя по вашему виду, мне надо беспокоиться насчет вашего возраста, а не магии. Вам уже есть двадцать один, мэм? Есть документы?

– Конечно, – отвечаю я, протягивая водительское удостоверение мамы и чуть воздействуя на него Повелением. – Здесь же видно, что мне двадцать два.

– Ясно видно, спасибо. Пожалуйста, подойдите к моей коллеге. И желаю приятно провести время здесь, в «Серебряном долларе».

Ведьмам запрещено посещать казино – вообще запрещены азартные игры – потому что мы можем играть нечестно. И мы слушаемся. Нам светит большой тюремный срок просто за то, что переступишь порог – это эффективный сдерживающий фактор.

Коллегой швейцара оказывается пожилая мексиканка – ведьма – которая должна проверять клиентов на наличие магических артефактов или чар, которые могут притягивать удачу. Судя по ее виду, платят ей гроши. Запястья у нее тощие, кожа на узловатых руках, которые она ко мне тянет, блестящая и гладкая.

Такие ведьмы, как моя мама – везучие: за ними признанная традиция с родословной, которая настолько же «респектабельная», как у тех жителей Новой Англии, которые приплыли сюда на «Мейфлауэре». Но и она едва могла заработать достаточно, чтобы нам жить нормально. В стране полно магов, которые вынуждены влачить жалкое существование на задворках общества.

Ведьма моментально выпускает мои руки, открывая немногочисленные зубы в широкой улыбке. Карьера мага на черном рынке редко обеспечивается медицинской страховкой.

– Все чисто, малышка. Но будь там осторожна.

– Не беспокойтесь, – отвечаю я ей. – Я могу сама о себе позаботиться.

Мама сейчас спит в нашем номере в дешевой гостиничке. Она уже тревожится о деньгах, о том, как мы будем жить. Я здесь сегодня выиграю, но не слишком много, чтобы управляющие ничего не заподозрили.

А если заподозрит мама, я ей наконец признаюсь. Хватит с меня секретов.

Потому что, несмотря на то, что со времен Салема прошли века, несмотря на Собор, законы и «права человека», нас по-прежнему боятся и ненавидят. За нами следят и нас преследуют. А мы это терпим. Миримся с этим.

С чего бы? И с меня хватит.

Я прятала свои шрамы. Прятала свою боль. Прятала свою магию.

Больше не собираюсь.

Несколько слов

о системе магии

Система магии, изображенная в «Санктуарии» – вымышленная, и никак не связана с современным викканством или язычеством. Она создана на основе различных исторических источников. Эйра, фамильяр Сары Фенн, названа именем одного из ангелов магической системы Ренессанса Джона Ди и Эдварда Келли.

Древний Метод, возникший на основе западно-европейского, который практикует Сара Фенн – только одно из множества магических течений, существующих в современных Соединенных Штатах моего романа. «Магия», изображенная в «Санктуарии», не должна быть приравнена к какой-либо культурной, духовной или религиозной практике.

Content

В.В. Джеймс
Санктуарий

Главные действующие лица

1 Харпер

2 Сара

3 Мэгги

4 Эбигейл

5 Мэгги

6 Мэгги

7 Сара

8 Мэгги

9 Мэгги

10

11 Эбигейл

12 Мэгги

13 Эбигейл

14 Сара

15 Мэгги

16

17 Сара

18 Эбигейл

19 Сара

20 Мэгги

21 Эбигейл

22 Мэгги

23 Мэгги

24 Эбигейл

25 Сара

26 Мэгги

27 Мэгги

28 Эбигейл

29

30 Мэгги

31 Эбигейл

32 Эбигейл

33

34 Мэгги

35 Сара

36 Сара

37 Мэгги

38

39 Сара

40 Сара

41 Эбигейл

42 Сара

43 Сара

44 Мэгги

45 Мэгги

46 Сара

47 Эбигейл

48 Эбигейл

49 Мэгги

50 Сара

51 Мэгги

52 Эбигейл

53

54 Сара

55 Мэгги

56

57 Мэгги

58 Эбигейл

59 Сара

60 Мэгги

61 Эбигейл

62

63

64 Мэгги

65 Сара

66 Сара

67 Мэгги

68

69 Эбигейл

70 Сара

71 Сара

72 Сара

73 Мэгги

74 Мэгги

75

76

77 Сара

78 Сара

79 Эбигейл

80 Мэгги

81 Мэгги

82

83 Эбигейл

84 Мэгги

85 Мэгги

86

87 Эбигейл

88 Сара

89 Мэгги

90 Эбигейл

91 Мэгги

92 Сара

93 Мэгги

94 Мэгги

95 Сара

96 Эбигейл

97 Мэгги

98

99

100 Эбигейл

101 Мэгги

102 Сара

103 Мэгги

104 Мэгги

105 Сара

106 Мэгги

107

108 Мэгги

109 Харпер

Несколько слов о системе магии