Сергей Кужугетович Шойгу

Про вчера

Вместо предисловия

Конечно, хотелось бы начать по классике: «Утреннее солнце проникало сквозь только что распустившиеся листья берёзы…» – но это скучно и банально. Моё поколение обошло стороной помпезное описание этого сиюминутного мира, хотя всю эту красоту я люблю с детства. Она, эта красота природы, одинаковой не бывает, она всегда разная, как и люди, о которых, собственно, и идёт речь в этом сборнике.

Каждый день мечтали о новом, не зная ещё, что мечты сбываются и становятся вчерашней обыденностью. Жили под лозунгом: «Жизнь короткая и глупая, поэтому надо попробовать». Не «постараться», а именно «попробовать» – прожить подольше и посодержательней. Или поплодовитей.

* * *

Наверное, и сегодня есть люди, которые живут так, как жили мы полвека назад. Когда даже двух- и трёхэтажные дома отапливались печкой. Когда завозили уголь и заготавливали дрова, а на кухнях стояли примусы и керогазы. Каждый тогда заботился о своём доме и своей семье, не рассуждая, готова ли коммунальная служба к зиме. Так жили мы. Мне тогда было лет пять, но отдельные вещи я запомнил очень ярко.

Коммунальная квартира в три комнаты. В них – разные люди. Иногда настолько разные, что вряд ли могли оказаться вместе при других обстоятельствах. В одной из комнат поселилась наша семья с двумя детьми и в ожидании третьего. Печь на кухне постоянно топилась, углём или дровами. Во всяком случае, вечерами точно. Уютно гудел живой огонь. Вечно засорялась форсунка примуса или керогаза, на котором готовили еду. Форсунку чистили кусочком гитарной струны.

В соседней комнате жил человек в возрасте. Старый коммунист. У него была открытая форма туберкулёза, но тогда не существовало жёстких медицинских правил для подобных больных, не предусматривалась полная изоляция. Всё, что оставалось родителям, – это попытаться уберечь детей от инфекции. Жаловаться на такие вещи не очень-то было принято. К тому же больным надо было где-то жить. Тем более людям заслуженным – перед городом, перед страной.

Какое-то время в квартире жила женщина, смутно сохранившаяся в моей памяти. Всё, что могу сегодня про неё вспомнить, – это очень много книг, постоянный беспорядок в её комнате и – отдельной вспышкой – сцена, как моя мама тщетно пытается научить её штопать чулки на лампочке. Как я потом узнал, соседка эта была из ссыльных, и, скорее всего (судя по её образованию и по тому, что она почти ничего не умела), из политических. Как уже сказал, мама учила её штопать чулки. Почему-то я особенно запомнил лампочку, с помощью которой шёл мастер-класс, как сейчас говорят. Я не совсем понимал: почему на лампочке?.. Это сейчас очевидно – не на пятке же штопать.

Важно заметить: в то время у людей были совершенно отчётливы и понятны каждый шаг и действие. Ничего не делалось впустую, ради какой-то абстракции. Дела и обязанности были ясны и нам, детям.

Например, на кухне стояло сделанное вручную подобие бидона, которое надо было в определённые дни и часы наполнять керосином. Потому что в это время по улицам ездил извозчик со специальной бочкой, и в ней был керосин для керогазов и примусов. В повозку с бочкой была запряжена крепкая низкорослая лошадка. Обязанность детей заключалась в покупке керосина, чтобы потом на нём готовить еду. Днём, когда появлялся керосинщик, родители были на работе, поэтому пополнять запасы керосина поручалось детям.

Часто вместе с керосинщиком шла повозка старьёвщика, влекомая такой же небольшой лошадкой местной породы, ведущей родословную от монгольских скакунов времён Чингисхана и Субедей-маадыра. Повозка старьёвщика была больше и была завалена всякой всячиной. Старьёвщик являлся особо ценным человеком для всех мальчишек и девчонок. Потому что у него были сокровища: батарейки, действительно работающие фонарики и лампочки к этим фонарикам, миниатюрные складные ножики… И всё это можно было получить у него в обмен на старьё.

Были, конечно, недоразумения, когда какой-нибудь парнишка притаскивал мамину кроличью шубу, обменивал на необыкновенно нужную ему штуку и потом, вернувшись с работы, мама приходила в ужас. Но тогда ведь все знали всех. Естественно, старьёвщика догоняли, возвращали шубу, отдавали ему тот ножик или электродинамический фонарик «Жучок», который так хотел мальчишка. Это были скорее не бытовые драмы, а бытовые комедии, хотя некоторым ребятам доставалось крепко. Ну, тоже наука.

В детстве у меня было ощущение, что взрослые бесконечно работали. Как теперь понимаю, та ссыльная женщина из соседней комнаты нашей коммунальной квартиры тоже работала, только дома. Что-то читала, писала, к ней кто-то приходил. Почтальон носил ей конверты. Думаю, она давала уроки или, может быть, редактировала какие-то тексты.

Мои родители тоже работали много, это считали абсолютно естественным. Тогда не было пятидневной рабочей недели. Да, шестой день был коротким, до трёх часов. Но это официально, а в реальности этих часов никто не считал.

Сейчас может показаться, что у нас было потерянное детство: родители вечно на работе и в командировках и мы, казалось бы, должны были ощущать нехватку их внимания и теплоты. Но этого и в помине нет. И это касается не только меня, но и многих ребят с нашего двора, с нашей улицы, из нашего города, да и, думаю, всей страны.

* * *

Тогда в Туве жили вместе несколько совершенно разных поколений, которые считались такими, знаете, очень «короткими»: революционное, постреволюционное, довоенное, военное, послевоенное. И длились они десять-пятнадцать лет каждое, догоняя друг друга и обгоняя. Событий было много, они меняли сознание людей, формировали разные волны приезжающих в Туву и «короткие» поколения. Как раз в одно из них, в период военного поколения, Тува была принята в состав СССР.

Например, жили люди, которые родились ещё при Александре III и Николае II, во времена колонии – протектората Китая, который он утратил, а Россия обрела. Жили там и бывшие царские офицеры, вблизи границ с Монголией и на её территории, уцелевшие во время сталинских чисток. Лихие вершители судеб во времена войны Гражданской, ветераны Первой мировой и Великой Отечественной войн. А ещё многие люди, никакого отношения не имевшие ни к бежавшей Белой гвардии, ни к Красной армии, – просто они когда-то попали в эти края. В том числе внуки и правнуки ссыльных декабристов, чьи родители умерли, не успев вернуться из ссылки. Их дети через Саяны пришли сюда. Такова была часть русских поселенцев на территории Урянхайского края, затем Тувинской Аратской Республики, затем Тувинской Народной Республики. И уже потом – республики, вошедшей в состав Союза.

Было и поколение русских граждан ТНР, уходивших добровольцами на фронты Великой Отечественной войны сражаться на стороне СССР, хотя в 1941 году Тува считалась отдельным государством. Они вместе с русскими колонистами – все, кто мог, – пришли в советское посольство и отправились в армию. Кстати говоря, тувинцы первыми поддержали (признали) создание СССР в 1922 году, а в июне 1941 года Тувинская Народная Республика первой из иностранных государств объявила войну Германии на стороне Советского Союза. Конечно, с пониманием огромной зависимости Тувы от великого соседа.

Были, естественно, те, кого сослали сюда, на эту территорию. И было поколение моей мамы, которая работала не только со своими ровесниками, но и вместе с теми, кто делал революцию и создавал Тувинскую Народную Республику. Мама приехала из Харькова, окончив сельскохозяйственный институт. Её коллеги, её подруги – их было несколько – с таким же азартом, как и она, трудились, влюблялись, создавали семьи, жили. Здесь мама познакомилась с отцом.

Несмотря на то что их привычки и воспитание были совсем далеки от кочевого образа жизни, который издревле вело большинство тувинцев, они органично вписались в местную среду. Это было поколение приехавших специалистов: врачи, инженеры, учителя.

Замечательно, что сегодня в республике стоит памятник русским учителям, приехавшим в Туву из Советской России в начале двадцатого века, – скульптура учительницы с двумя учениками. Было много учителей во всех сферах, не говоря уже о школе, это само собой.

Например, актёр Максим Мунзук, исполнитель главной роли в фильме Акиры Куросавы «Дерсу Узала», играл в армейском оркестре. Заметив его талант, местный русский житель Семён Григорьевич Коровин обучил его нотной грамоте и помог поехать учиться музыке в Москву. Максиму Мунзуку, этому яркому представителю народа Тувы, тоже встретились на пути русские учителя.

Я пытаюсь донести особое настроение тех лет. Это связано то ли с яркостью впечатлений детства, то ли с тем, что это было время созидания и расцвета в Туве – кругом тогда что-то строилось: школы, дома, больницы. Многого ещё не было, но нам казалось, что у нас замечательная жизнь. И сегодня, через много десятилетий, я могу это подтвердить – замечательная.

Куда приводят мечты

В стране была тогда шестидневная рабочая неделя. Суббота – короткий рабочий день до трёх. В Туве, в Кызыле всё было как и везде. Период послевоенного восстановления кончился недавно, и люди по-прежнему много трудились. Естественно, пристраивали детей каждый по-своему. Кто-то отдавал бабушке и дедушке, а кто-то – в детский сад.

Была и придумка того времени – круглосуточный детсад. То же, что интернат, только для дошколят четырёх, пяти, шести лет. Детей туда сдавали либо в воскресенье вечером, либо в понедельник утром. И забирали: кто успевал – в субботу, кто нет – в воскресенье.

Мы, дети, конечно, ждали субботу. С самого утра после завтрака лезли на подоконники и прилипали к замёрзшим окнам, дышали на стекло, чтобы растопить маленький просвет, через который были видны очертания автобусной остановки. Когда подходил автобус, все припадали к стеклу в надежде увидеть родителей. Проходила минута, другая – и раздавался чей-нибудь радостный крик: «Папа!», «Мама!».

Остальным снова приходилось ждать.

Многие, наверное, помнят это чувство, которое бывает только в детстве и которое сравнить-то не с чем. Кажется, если родители за тобой прямо сейчас не придут, жизнь кончится.

И сегодня отчётливо помню те оконные рамы, покрашенные десятки раз – новые слои поверх старых, по облупленной краске, с заползанием кисти на стекло, поверх замазки.

Чаще всего в детском саду дотемна (зимой темнеет рано) оставались двое – я и мой друг Володя Эйснер. Как я сейчас понимаю, он был из семьи переселенцев, коих в ту пору было в Туве, да и в Сибири, достаточно много. В середине 50-х годов прошлого столетия в Туву переселялись часть высылаемых жителей Западной Украины и Прибалтики (например, в селе Аржаан жили поселенцы из Эстонии), в это же время, после послабления режима переселения в Сибири, отдельные группы переселённых немцев приезжали жить и работать в Туву. Поэтому мать Володи Эйснера могла приехать как переселенка. Другой пример: в это время в Туране жили семьи Вебер, Фогель. Их потомки до сих пор в Туве. Кто-то вернулся в свои города, а кто-то прижился и остался. С Володей мы потом учились вместе до четвёртого класса. У него была только мама, работала уборщицей в нескольких местах. Хотя через столько лет могу и ошибаться.

В детском саду отопление было печное. Ближе к вечеру приходил истопник и начинал греметь вёдрами с углём. А мы стояли и с ужасом ждали этих страшных слов от дежурной воспитательницы: «Всё сегодня. Всем спать, завтра вас заберут».

Уходя на свои кровати, мы всё равно надеялись, что родители сейчас приедут, успеют, разбудят и в промёрзшем автобусе, один в один как в фильме «Место встречи изменить нельзя», мы поедем домой. На день, на полдня, но домой.

Перед новым, 1960 годом нам раздали подарки: с любовью сделанные воспитателями картонные коробочки в виде долек арбуза, а внутри – конфеты, печенье, орехи. Всё, что удалось завезти в далёкий сибирский угол.

Меня забрали. В предчувствии других подарков, дома, ёлки и того, что еду не на один день, а на целых два, прижимая к груди дольку картонного арбуза, я ехал в автобусе, забыв Вовку, который остался у замёрзшего окна, ковыряя замазку и дыша на стекло.

Вовку Эйснера не забрали. Он остался. Последний ребёнок в детском саду. Заистерил. Дежурная тётка-воспиталка, по-другому её назвать нельзя, в жуткой злобе, что не может уехать домой из-за одного малыша и его матери, потащила его в спальню. Вовка цеплялся за всё, что было у него на пути. Она схватила его за ухо, подняла и, пока не увидела хлеставшую кровь из почти оторванного уха, волочила его спать.

Врачи ухо пришили. Я увидел перевязанного Вовку уже после Нового года. Оторванное ухо не освобождало его от детского сада, а мать – от работы. Заставить начальство поверить словам ребёнка, доказать, кто виноват, тогда было гораздо сложнее. Не было, как сейчас, ни видеокамер, ни интернета.

После вождя

Вечерний разговор с отцом, я маленький, он говорит со мной как со взрослым. Это было то самое время, когда уже стали разбираться, понимать, что и Сталин был, и у нас в республике тоже не всё было правильно. На вид была самостоятельная страна Тува до октября 1944 года, но нравы и режим были похожи на советские. Судить мне об этом сложно, да и не нужно, и понятно почему.

Я и не собираюсь критиковать то поколение. Потому что к тому поколению относятся в том числе мои дедушка и бабушка – активные ревсомольцы, которые занимались разного рода делами. Но некоторые вещи, которые я делаю в республике и для республики, – это я отдаю долг, можно сказать. И долг этот – от ощущения того, что мои бабушка и дедушка, может быть, имеют отношение к тому, что тогда происходило. Настаиваю: они ни в чём не виноваты.

Скажем, было время, как и в Советской России, разрушения храмов. В нашем, тувинском случае – буддийских храмов. Я не знаю, причастны они к этому или нет, но ощущение, что могли быть причастны, меня не оставляет. Поэтому я помогал и продолжаю помогать в возрождении нескольких храмов. Главного храма, недалеко от того места, где я родился.

Естественно, я рос и задавал вопросы – о том, что это было, почему это было? И отец рассказал мне историю. Теперь, думаю, и я могу её рассказать.

Когда шло развенчание культа личности Сталина, а я помню, как у нас в парке стояли памятники Ленину и Сталину, а потом, в один из выходных, я заметил, что памятника Сталину нет, снесли, – я не понимал, почему снесли.

Прошло, может быть, пятнадцать лет с того времени, и я спрашивал родителей уже с другим подтекстом: «А как? Вы что, ничего не замечали, когда Сталин был жив?» И они совершенно искренне говорили: «Да, мы верили, несмотря ни на что, не жалеем об этом, да, всё это было».

Отец до конца своих дней оставался коммунистом, платил взносы до последнего месяца своей жизни. Перебирая его документы, я увидел, что он платил взносы из тех денег, которые я ему отправлял в 91-м, 92-м году.

Однажды отец довольно откровенно мне рассказал, что руководителю республики, человеку, возглавлявшему Туву до вхождения в состав Советского Союза, принимавшему участие во вхождении, сказали: «Смотри, в Москве развенчали культ, покаялись и жизнь продолжается. Может быть, и здесь стоит так сделать?» Он ответил: «Я подумаю».

У нас была другая жизнь, другая страна. И в какой-то из дней, рано-рано утром, буквально на кромке рассвета, он заехал за отцом и они вдвоём поехали на берег Енисея. Там горел большой костёр – бумаги, папки. И тогда первый секретарь обкома республиканского комитета КПСС, Салчак Тока, сказал моему отцу: «Ну вот, собственно, и всё».

Он просто взял все архивы, вывез их на берег и сжёг. После этого он руководил республикой ещё почти двадцать лет, до 1973 года.

Через много лет отец написал книгу. Тех событий она касается едва-едва, в ней – о нашем роде, о нашей семье, о том, как они жили и как они сами попали под эти репрессии.

Вспоминаю встречи с довольно пожилым человеком, который был нашим родственником, скажем так – моим дедушкой, но не по прямой линии. С братом моего деда. Звали его Серен Кужугет. Он работал чабаном – кстати, в колхозе, который некогда носил имя Лазаря Кагановича. Как-то раз мы заехали к нему. Я спросил отца: «А почему он в таком возрасте всё ещё чабан? У него такие родственники, а он по-прежнему пасёт овец и никуда не хочет…»

И тогда отец рассказал мне простую до боли историю. В 1925 году Серена Кужугета направили на учёбу в военное училище в Тверь. В 1929 году он вернулся на родину и был назначен командиром Народной революционной армии Тувы. Создавал армию. В 1938 году его и других военных арестовали по сфабрикованным делам. Как и многих тогда. Приговорили к высшей мере, но в какой-то момент заменили смертный приговор длительным тюремным заключением. После вхождения в состав Советского Союза – после того как умер Сталин и развенчали культ личности – их выпустили. Кого-то даже реабилитировали.

С учётом того, что он знал русский язык, был хорошо образован по тем временам и для тех мест, ему много раз предлагали возглавить сельсовет, стать районным депутатом, занять разные большие по местным меркам должности. Но он всегда отвечал на все предложения: «Достаточно».

Всю жизнь, после того как вышел, он работал чабаном, никуда не стремился и ничего не хотел. И никогда ни о чём не рассказывал, никогда никого не критиковал, был абсолютно всем всегда доволен.

Не знаю, как сейчас оценивать всё то, что происходило тогда. Наверное, это всё можно называть и становлением республики, и становлением страны, государства, нового строя, нового режима.

Это сегодня все учат жить, а тогда научить было некому. Не так много было людей, которых можно назвать голосом народа, совестью нации. Очень мало было тех, кто мог говорить от имени людей. И вообще не было тех, кто, как сегодня, смотрел бы на ситуацию со стороны и мог судить, что происходит и как должно происходить, куда мы идём. Я таких не видел.

Это сейчас мы уже читаем какие-то исторические выкладки, что вот, «подписали коллективное письмо». Но тогда мы этого не замечали, тогда мы этого не видели, потому что это были единичные случаи. Но сложно представить, чтобы тогда у нас появился человек, который дал бы себе абсолютное право без всяких оснований о ком-то судить, кого-то судить, осуждать, клеймить позором и уж тем более быть нравственным эталоном.

Откровенно скажу: многие, кто выступал тогда с трибун съездов, мне казались достаточно неискренними. Но были и те, кому, казалось, можно верить. Потому что они были невероятно талантливые, сделали невероятно много, писали великие произведения.

Тут я не могу не вспомнить Шолохова, который, выступая на Втором съезде писателей СССР, сказал такую фразу: «О нас, советских писателях, злобствующие враги за рубежом говорят, будто бы пишем мы по указке партии. Дело обстоит несколько иначе: каждый из нас пишет по указке своего сердца, а сердца наши принадлежат партии и родному народу, которым мы служим своим искусством». И мне не казалось, что он лукавит. Да и сейчас не кажется.

Ирония судьбы

Когда в новых городах мы организовывали стройки, всегда появлялись новые друзья. И дальше по жизни мы продолжали дружить, встречаться. А начало стройки всегда было почти таким, как показывают в старых фильмах: мы работаем-работаем, а потом бух – и Новый год.

Мы собирались группами, садились, быстренько лепили пельмени на всех, варили эти пельмени, рубили, так сказать, целые тазы оливье. Выпивали. И было нам очень весело, интересно вместе – почти все одного возраста, приехали из разных мест, у всех строительно-кочевой образ жизни, и нас это объединяло.

В Саяногорске мы строили алюминиевый завод. Сначала жили в общежитии для инженеров и руководства. Под общежитие был отведён один из подъездов самого первого построенного дома. Потом построили другие дома, приехали наши семьи. Мы перебрались в квартиру, у нас появились соседи. И все, естественно, стали занимать друг у друга разные столовые приборы. А если у кого-то день рождения, то просили друг у друга всякое: у кого соль, у кого сахар, у кого чай, у кого ещё что-то, от стульев до лаврушки.

Был у меня приятель, Миша, замечательный парень. Любил жить, умел работать и умел отдыхать, как и все мы тогда.

И вот однажды мы – несколько семейных пар – собрались отметить Новый год. Детей ещё не привезли, поскольку они заканчивали учебный год в другом городе, в другой школе. На нашей предыдущей стройке.

По гастрономической части у нас был такой гротескный период, который можно охарактеризовать как «блеск и нищета куртизанок». Вроде бы Сибирь, тайга, стройка. Но ассортимент напитков был таким… не без щегольства. Пили мы «Посольскую» водку, финский ликёр. «Клюквенный», кажется. В красивых бутылках. Были ещё довольно своеобразные ликёры «Мятный» и «Бенедиктин». Был и «Гавана клаб», настоящий ром! Чем закусывать такую роскошь? На прилавках магазинов – ананасы и огромные бесформенные кальмары.

Логика простая: чтобы мы хорошо работали, нам хорошо платили – это А и Б – нас хорошо обеспечивали. Делали ставку не на обилие ширпотреба, а на дефицит. В общем и целом у всех всё было. Мы изобретали разные коктейли на базе того финского клюквенного ликёра.

Дерзкие сибирские строители ходили в дефицитных дублёнках, джинсах, в мохеровых индийских шарфах, норковых шапках. И в унтах. Свой колорит, своя особенная жизнь. Водолазные свитера тройной вязки из верблюжьей шерсти.

И вот наконец наступил новогодний вечер. Душистая ёлка, шикарное настроение, уютная атмосфера. Музыка… Мы тогда очень любили слушать Жанну Бичевскую, у нас были две её первые пластинки. В промежутках ставили монологи Жванецкого, мы собрали тогда огромное количество его записей. И конечно, слушали (в который раз) рок-оперу «Юнона и Авось». Плёнку.

Миша был со своей женой. Он имел хорошее образование, высокую должность и при этом, как и все мы тогда, был молод и горяч. Сгонять на машине в соседний город за девяносто километров и провести вечер в приятном обществе – легко.

На стройке есть поговорка: «Чем меньше начальник, тем больше машина». Мастера ездили на здоровенных КрАЗах, прораб – это уже ЗИЛ или ГАЗ… А Миша был одним из первых, кто получил возможность купить «Жигули», в награду за сданный объект. «Жигули» восьмой модели. Тогда они только появились, диковинная была машина, одна на весь город. Эту модель уже тогда начали называть «зубило». И Миша довольно часто на ней попадался, потому что не заметить его на этой машине было невозможно. Как говорится, в соответствующем состоянии. Но это как-то прощалось.

В тот Новый год мы выпивали, хотя не так уж и много. Танцевали, пели. И только Миша и его супруга были весь вечер грустны. Во всяком случае, они не пили. Пытались как-то поддерживать праздничное настроение, но это получалось у них не очень. Я всё спрашивал их: «А почему вы не наливаете? Посмотрите, какие напитки у нас! Хотите то, хотите это?» Они и с собой, естественно, тоже принесли. Так было принято.

И, когда уже отзвучала музыка гимна (мы её выключали, пытаясь настроить антенну и посмотреть, что там покажут в Москве: хорошо знакомую «Иронию судьбы, или С лёгким паром!» либо новый выпуск «Голубого огонька»?), под тихое постукивание вилок по тарелкам я снова довольно громко задал свой вопрос (с которым я уже, кажется, им надоел):

– Вы что не пьёте? Что там у вас происходит?

И Миша мне ответил:

– Серёжа, нам нельзя.

– Что значит «нельзя»? Как это так?

И в этот момент, изящно наколов на вилку горошину из оливье, его жена в высшей степени интеллигентно произнесла:

– У нас триппер.

И сначала такая оторопь всех взяла… Но народ за столом оказался бывалым, и сразу последовал всеобщий хохот. Все поняли, что они уже пролечились, но по медицинским соображениям им пока действительно нельзя было пить.

«Серёжа, нам нельзя. У нас триппер». Это прозвучало так интеллигентно и так естественно, что, казалось, проще и элегантней не высказалась бы и английская королева. А ещё стало понятно, что это очень крепкая семья. Как говорится, в горе и в радости.

Валенки

Служебное общежитие для руководства стройки, для инженерно-технического персонала было характерной особенностью того нашего времени. Трёхкомнатная квартира. Естественно, никакой инфраструктуры, как это называется сейчас, вокруг не было.

Глубоко погружаться в бытовые мелочи с нашей занятостью не было ни времени, ни желания. Например, покупали две ячейки яиц, и если ночевали дома, то самый шикарный завтрак – это сырое яйцо. Выпиваешь его – и на работу.

Когда вышел фильм «Одиноким предоставляется общежитие» с Гундаревой и Мкртчяном – мы узнали себя в какой-то мере. Гундарева играет сваху в женской общаге. Мужчина жалуется ей, что не может так больше жить, потому что жена только яичницу готовит: «Опять яичница… утром яичница, в обед яичница, а ночью – омлет. Я скоро буду кудахтать, как цыплёнок!» Вот так же и у нас было.

Жизнь была стремительная, очень динамичная, насыщенная, весёлая. На одном из участков нужно было в сжатый срок выполнить работу. По-моему, наладка оборудования. Время жмёт, весь день мечешься, из тепла в холод, снег налип – подтаял, и так по многу раз. Поэтому обувь – унты – всегда была влажной.

Приятель надоумил меня, как эти унты быстро сушить, изобрёл способ: «Я их в духовку кладу, на самое маленькое деление, на пятьдесят. И, пока в душ сходишь, они уже сухие. Во!»

И вот я решил попробовать. Плита ещё тёплая стоит, «Лысьва», запихал в неё унты, включил и пошёл в душ. Выхожу – воняет палёной овчиной… Короче говоря, половина одного унта сгорела. Другой обуви нет.

Взял у соседа валенки, пока он спал, и уехал на стройплощадку. Умельцев там много разных было, ну я и упросил мужиков, кто скорняжничать умеет, подлатать унты.

Получил я оба унта в идеальном состоянии, только один теперь был в два раза уже, чем другой.

Отправил я их с кем-то, чтобы забросили в мою комнату в общежитии. Прошло два-три дня, возвращаюсь со стройплощадки, а приятель, который жил вместе со мной, мнётся:

– Слушай, тут такое дело, ты только не обижайся. Я тебе тут унты «поправил».

– Каким образом?

– Ну, ты когда в душ пошёл, я печку открыл, потрогал – один унт уже сухой, а второй ещё сыроват. Я огоньку и добавил. Спокойно! Не сжёг, вон они стоят. Но один изрядно сел. Кожа, понимаешь, сжалась.

Я помню, у меня, с одной стороны, сожаление – ну кто ж тебя просил… И в то же время злости совершенно никакой. Да, был дефицит: того нет, этого нет. Но что я, не проживу, что ли? Нет одного – возьму другое, нет унтов – пойду в валенках. Какая проблема?

Волочанка

Таймыр, Волочанка, 1974 год. Зона вечной мерзлоты. Мы ещё не знаем, что «так жить нельзя», и осваиваем, как и многие до нас, Север. Ещё живём в том времени, когда, как на Аляске или в Канаде, тысячи «Ан-2», «Ми-8», «Ми-2» «летали на лыжах». То есть садились и взлетали на поплавках, и было это совсем обычным делом. Так и добирались – до Таймыра, Эвенкии – на маленьких, медленных, промёрзших кастрюлях той самой малой авиации, о восстановлении которой мы сегодня мечтаем и много говорим.

– Курить можно?

– Кури на здоровье, пепел вот сюда.

И отодвигается пятак дюрали, как дверной глазок, за ним – атмосфера, то есть уже улица, небо. На земле минус сорок пять, там, за бортом, в небе, и того ниже. Рядом молодая мама, младенцу на её руках не больше недели. Она достала грудь и кормит, от груди идёт пар. На вопросительный взгляд спокойно отвечает: «Чтобы не кричал, у него ушки».

Кажется, что через полушубок прямо с сиденья, с покрытой дерматином алюминиевой лавки, мороз проникает в позвоночник, от копчика до затылка, превращая в камень всё – почки, печень, желудок – весь ливер, и это не разморозится никогда. А тут спокойное: «Чтобы не кричал, у него ушки».

Под шум мотора, который, кажется, лежит у тебя на коленях, все как-то разговаривают и как-то слышат друг друга, всё просто и обыденно.

Через два дня возвращаемся вроде бы тем же бортом, хотя их много и можно перепутать. Тот же холод. Завелись, рычим, с места кастрюля не двигается. Пилот кричит в салон: «Мужики! Кто поздоровее?»

Думал, скажет: «Подтолкните». Нет, пристыли лыжи. Достаём киянку – деревянную кувалду, стучим по лыжам, лезем обратно на борт. Дальше штатно: взлетаем, летим. Опять всё обычно и просто.

Летом веселее: и видно больше, и день – день, и ночь – день. Тут уже вертолёт, и можно поспать на полу. Спальников, рюкзаков и всякой всячины, которая неважно когда, но обязательно пригодится, на борту полно.

В углу вижу длинный тонкий тросик, на конце которого что-то вроде якоря, сваренного из арматуры. На вопрос: «Зачем, это ж не лодка?» – так же обыденно и просто нахожу ответ, когда вижу сеть, перегородившую речку. Подлетаем ближе, цепляем крючком, поднимаем, отлетаем подальше и выбираем из сети рыбу. Что дальше с сетью, весьма дорогим и дефицитным орудием промысла, не знаю. Может, рыбакам вернули. Может, другим отдали.

В Волочанку, таймырскую деревню, мы летали, потому что строили там школу-интернат для детей местных народностей – долган и нганасан, оленеводов.

Вокруг тундра. Мхи. Озёра. Зимой мороз страшный. Первая метель может случиться в сентябре, последняя – в июне.

В Волочанке соблюдался сухой закон, спиртное продавали раз в неделю – в пятницу вечером. И многие, если не все, от мала до велика, ждали этого вечера. С материка в тот год были там только мы и ещё трое, появившиеся задолго до нас.

Этих троих хорошо помню.

Она – продавец, повар, товаровед, заведующая складом и столовой в одном лице. Сослали её то ли за тунеядство, то ли ещё за что-то. Подавала на материке дурной пример. А в Волочанке она в великом почёте, здесь её прозвали Царицей Горы. Ведь только от неё зависит, кому и сколько достанется спирта, ликёра «Мятного» и «Бенедиктина». И только она могла отпустить все эти дары не в пятницу вечером, а когда горящая душа возжелает. А это могло произойти, например, во вторник утром. Но достать у Царицы Горы выпивку в неположенное время приравнивалось к покорению Эвереста.

Представители малых северных народов, в том числе долгане и нганасане, быстро пьянеют. Нулевая устойчивость к алкоголю. Без тормозов. Поэтому в воскресенье утром на спирт или любой другой напиток с градусами менялось всё: унтайки, шкуры песца, шапки, парки, ибо к утру воскресенья у местных кончались запасы горячительного. И было им очень плохо, как и многим другим народам нашей страны.

Некоторые ушлые гости с материка пользовались этой ситуацией. Пытались обогатиться. Знакомые тайком доставляли им в Волочанку спирт в грелках и термосах. А они каждое воскресенье за сто граммов или двести получали от местных драгоценную пушнину.

Местные умирали с похмелья и несли шкурки, меховые изделия. Но, как правило, приезжие менялы ничего не зарабатывали: всё это при отлёте домой по жалобам оленеводов изымалось и возвращалось этим замечательным, добрым людям, абсолютно неприспособленным к привычной нам жизни.

Второй – директор школы, ссыльный из Риги. Никто не знал за что… Но факт, что сослан. Местный интеллигент.

Его рассказ про первую для северян лекцию о творчестве Сурикова и сегодня кажется диковатым.

Собрал оленеводов с семьями, поставил диапроектор, повесил простыню, начал. В момент показа картины «Переход Суворова через Альпы» в зале загудели. И вдруг один из, видимо, уважаемых людей и, видимо, под действием «пятницы» громко закричал: «Видите! Злые люди идут на нас, надо защищаться!»

Все разбежались, кинулись к своим упряжкам, схватили карабины, встали вокруг села. Как пояснил учитель-директор, много времени понадобилось, чтобы их успокоить. И он сделал главный для этих мест и для себя вывод: прежде чем нести «доброе, вечное», надо заслужить их доверие.

Потом я в этом убеждался много раз. То, что люди живут не так, как мы на материке, совсем не значит, что живут хуже и нам надо бороться за их светлое будущее.

Устроили банный день, собрались на Хету. Река широкая, насколько помню – метров триста-четыреста. Серые песчаные отмели. Быстрая светло-коричневатая вода.

Стирали портянки, спецуху, купались, отбиваясь от мошки и комаров. Вдруг видим: на реке перевернулась лодка, а в ней плыл старик-нганасан. Старик тонет. Кинулись, достали, откачали. И вот тут самое интересное. Его жена бегает, кидает в нас камни и кричит: «Он решил его забрать! Вы помешали!» И хотела, судя по всему, чтобы мы бросили его назад в реку.

Третий – огромных размеров мужчина в возрасте. Всегда молчавший (пока не выпьет). По рассказам местных, периодически он уходил в тундру. Куда? Зачем? Местные только догадывались. Он так и не смог, а может, и не стремился стать для местных своим. Приходил к нам по вечерам, рассказывал о старых временах. Признался, что дошёл сюда пешком ещё в 30-е годы из Дудинки. Это четыреста километров по тундре. Ладони у него были большие, как две сковороды, и спокойно лежали на коленях до приёма трёхсотчетырёхсот граммов спирта. А после этого становились опасно-непредсказуемыми. На фронте не был, не воевал. На расспросы о том, как жили в Дудинке до войны и была ли она вообще, отвечал мрачно, пьяно: «Не помню, давно было, давно ушёл. Как комсу[1] порубали, так и ушёл. С тех пор тут, в Волочанке».

Правда это или нет, сейчас не проверишь. Тогда он был очень убедительным и немногословным. Пока не выпьет…

Материалы на стройку завозили по реке. В то время уже был «северный завоз»[2]. К нему готовились все без исключения. Везли топливо, строительные материалы, технику, продукты, бытовые товары. За срыв – исключение из партии, уголовное дело, снятие с работы. Но и в этой архиважной судовой программе была особая часть – «завоз по быстро мелеющим рекам», то есть по большой воде. Иначе никак. И тут были речники – особые мастера.

В Волочанку везли так: пришло судно – срочно разгрузить. Вода падает (уже отошла от временного причала). Слава богу, полярный день – круглые сутки. Что-то роняли в воду, ныряли, доставали, сваливали на берегу в кучу. И уже потом на «пене» – это такой лист железа – на тросах подцепляли к бульдозеру и везли всё это на площадку. Много работали и по тем временам много зарабатывали. И конечно, к концу стройки каждый имел по нескольку специальностей.

При школе, которую мы строили, должен был быть открытый стадион – футбольное поле, гаревая дорожка для бега. Без стадиона объект никак не сдать, а это значит, что денег не увидишь. На простой и, казалось бы, логичный вопрос: «Зачем? Когда дети приезжают – уже лежит снег, уезжают – ещё лежит» – последовал лаконичный ответ: «Так заложено в проекте!»

И это справедливо – у местных детей малых народов должно было быть не хуже, чем у детей «большой земли».

Срезали в тундре дёрн, тем же единственным бульдозером отбили дорожки…

К слову, нганасан осталось всего человек восемьсот, и значительная их часть оседло живёт в Волочанке. Ещё человек сто кочуют по Таймыру, охотятся, делают сувениры для гостей с материка. Лечатся у своих шаманов. Шаманам помогают дямады – духи в образе зверей.

Северные реки с низкими берегами постоянно ищут новое русло. Многое исчезает. Но остаётся память о соотечественниках, которые разводили в том краю первые костры, а столетия спустя зажигали электрические лампы в школе.

Люди с «большой земли» и сейчас продолжают работать там. Помогают местным богам заботиться о коренном населении, которое в них по-прежнему верит. Хочу побывать там. Хотя знаю, что школа через несколько лет сгорела, и многих уже нет, и страна другая. Обязательно съезжу.

Предприимчивый механизатор

Он через каждые два-три слова произносил «сука-на», и получалось это у него очень гармонично и для райцентра Новосёлово вполне себе естественно.

Нас свела с ним, механизатором широкого профиля, любовь к спорту. В 1972 году, только поступивших в Красноярский политех, нас, молодых абитуриентов, отправили в колхоз, так это называлось. А в целом – помогать селянам с уборкой всего, что рождала сибирская земля. Кого отправляли на турнепс, кого на картошку. Для нас в данном случае это был новосёловский ХПП, то есть хлебоприёмный пункт, куда день и ночь, как всегда в то время – аврально, ехали и ехали бесконечной чередой машины, гружённые зерном. Смены были разные, и днём, и ночью, но жизнь на разгрузке не кончалась, да и не начиналась. Просто это был эпизод начала студенческой вольной жизни, узнавания друг друга, нас, семнадцатилетних, делающих первые шаги в самостоятельную жизнь.

Сразу по прибытии в этот «филиал центра мировой культуры» начались поиски точки телевизионной трансляции. Тысяча девятьсот семьдесят второй год, далеко не в каждой деревне был хотя бы один телевизор, не говоря уже про каждый дом. Напряжение по поиску росло по мере приближения знаменательного и сегодня, великого события – хоккейного сражения СССР – Канада.

И вот тут на автоподъёмнике – он, механизатор «сука-на», с телевизором дома. К переговорам подошёл серьёзно:

– Короче, сука-на, приходите к вечеру, поговорим-на, глядишь, и сговоримся. Мне-то ваш хоккей, сука-на, по херу, да и поздно-на, а с вас ни дать ни взять. А мне, сука-на, и жинке рано вставать. Корову доить, свиней кормить, курей, сука-на, опять же. Приходите.

А это семь километров – может, меньше, но тогда казалось больше – от ХПП до его дома. Пришли.

– Ну чё, сука-на, пора картошку убирать, а то зимой скотину кормить нечем будет. А её, сука-на, вона сколько, почитай гектар засажено. Короче, десять соток – один матч. Выкопали – посмотрели, не выкопали – слушайте результат завтра по «Маяку».

И вот, поразгружав восемь часов машины, бежали к механизатору впятером или всемером. Копали как попало эти сотки и, успев только снять сапоги и помыть руки, абсолютно счастливые, усаживались на пол, на табуретки, как могли, чтобы только видеть экран.

Все помнят драматургию первой игры и желание побежать туда, за океан, и поддержать наших после первых 2:0. Все помнят, как пробудилась и распирала гордость после 2:3 в нашу пользу, как крепла вера в наших – мы их сделаем! Не можем не сделать! Мы лучшие! Якушев, Харламов, Рагулин – у борта мы можем и похлеще, так что зря вы без шлемов, патлатые пижоны.

И наш владыка картофельных полей и кучи скотины, таборов кур и индеек втянулся, загорелся, включился и уже ко второй игре не так пристально рассматривал выкопанные ряды. Жена его отварила и залила топлёным салом со шкварками и луком картошку, которую мы из одного чугунка ложками, без хлеба и тем более без ста граммов уже к концу первого периода поглощали…

Перед четвёртой игрой приобщённый к хоккею механизатор, как ему казалось, по-доброму сказал:

– Ну чё, вашу дивизию, банька топлена, мои-то, сука-на, все помылись, вода натасканная ещё осталась, давайте-на помойтесь-на, а то чё-то подваниваете.

Благодарность наша и Валерию Харламову, и Борису Михайлову, и Александру Якушеву, и за картошку со шкварками, и за баню, и за приготовленную к последней трансляции то ли курицу, то ли утку долгие годы оставалась невысказанной и непереданной. Только в новой России появилась возможность рассказать великому игроку и замечательному человеку Александру Сергеевичу Якушеву (Як-15) эту историю и выразить нашу благодарность за потрясающий спектакль, который смотрела вся страна.

Задаю себе вопрос: счастье – это как? Это вот так!

Зина и тараканы

Было самое начало после полного окончания! То есть первое после окончания института рабочее место и молодая семья. Получили комнату в малосемейном общежитии. С комендантом, как всегда, вороватым в меру, правда, без студенческих общежитьевских вахтёров с вечными вопросами: «Пропуск?» или «К кому идём?», «Что несём? Что-то у вас там позвякивает?», намекая на спиртное, «гости до двадцати трёх».

Здесь же свобода! Когда хотим, приходим, кто хочет, заходит в гости. И конечно, в этом замечательном «советском изобретении» жили молодые специалисты с молодыми жёнами и мужьями. Были и те, кто не успел жениться и холостяковал.

По соседству жили двое ребят. У каждого по комнате. Осваивались и притирались, а по выходным знакомились с соседями. Утром все разъезжались на общественном или служебном транспорте на работу. Холостяки работали в одном месте и, чтобы не ждать общественный транспорт, купили в складчину мотороллер, который служил своего рода будильником для остальных. Каждое утро его, мотороллер, спускали по лестнице (лифта не было) с четвёртого этажа. Всё это сопровождалось на каждом этаже матом и традиционными возгласами: «Сколько ж можно?» Но вечером он с упорством поднимался опять же на четвёртый этаж, чтобы утром традиционно быть обматерённым с его хозяевами – холостяками и бездетными, весёлыми и активно осваивающими профессию.

Кто жил в общежитии и коммуналках, знают о бедах и проблемах такого проживания: дефицит электрических конфорок на кухне, еженедельная вселенская эпопея – смена белья, вынос мусора за весь этаж, очереди в общую на двести комнат душевую. Ну и, конечно же, в этом ряду особняком стоят вечные спутники общаг и коммуналок – клопы и тараканы. Жители таких мест могут рассказывать вам десятки историй и рецептов борьбы с этими «зверьми». Это и постановка ножек кровати в банки с водой как преграды для клопов, заползающих по ножкам кровати, и разные зелья и привады, от дуста до химии, добытой по блату со спецпредприятий.

В моём студенчестве соседа по общаге за клопов чуть не выгнали из комсомола. Он ради забавы загонял клопов в конкретную точку и там давил их, создавая из клопов-тушек картинки и слова. Так вот, за слова «Слава КПСС» его чуть не выперли. Тогда с этим было строго.

Вернусь к нашим соседям-холостякам и тараканам, которые, конечно же, появились в нашем общем малосемейном доме одновременно. Зина, а именно так в нашей среде звали однофамильца известного революционера и «проститутки революции», как сказал вождь мирового пролетариата В. И. Ленин в октябре 1917 года о своих на тот момент соратниках Зиновьеве и Каменеве. Так вот, Зина работал мастером на заводе РТИ, то есть резинотехнических изделий, где в борьбе за качество и безопасность этих самых резиновых изделий категорически не допускалось попадания инородных предметов, и в первую очередь тараканов. Для борьбы нужно оружие… и оно было. Какой-то порошок, от которого все твари разбегались или дохли. Как им пользоваться, знали только спецы. Зина в их число не входил. Но порошок он спёр. Втайне от всех, и от нас в том числе, он принёс его для нашей общей победы над насекомыми. Посыпал, начав с себя, по пол чайной ложки в каждый угол своей комнаты. Стал ждать. События начали нарастать буквально по часам. Насекомые покинули комнату Зиновьева и весь этаж в первые же часы. К утру соседи снизу и сверху стали хором звать своих домашних питомцев, кошек и собак, разыскивая их во дворе и вокруг дома. Ещё через сутки из пятиэтажного дома разбежалось всё живое, кроме жильцов, то есть нас. Прозрение о пользе и вреде зелья пришло вдруг… Когда наши холостяки-соседи в ближайший выходной отправились в известный городской ресторан «Енисей» и познакомились с двумя тоже, видимо, холостякующими (или не очень) девушками и оба не смогли… оправдать их надежд и своих желаний субботнего вечера.

Конец, как в сказке, хороший. Всё промыли, все углы прочистили. Вечера стали оправданно и ожидаемо насыщенными.

Но… кошки и собаки так и не вернулись. Решили не рисковать!

Бабка с собачками

Любая стройка начинается с забора и сортира. И уж затем вагончики, бригады, техника. Значит, должны быть люди, которые всё начнут, организуют. И среди них обязательно должен быть электрик. Без него нет ни света, ни тепла, не работает инструмент, бетономешалки и циркулярки, не светят прожекторы.

Столь важный человек – электрик – был и на той стройке. Имелось у него увлечение, переросшее в бизнес, – он шил унты. Из подручного материала. В качестве оного обычно используют овчину. Но на той стройке неоткуда было взяться овчине.

Зато рядом была помойка. На неё выливали помои жильцы окрестных домов. И со всей округи разношерстными стаями на эту помойку сбегались собаки.

Электрик-скорняк этот фактор учёл. С ним в компании были ещё двое работяг, увлёкшихся шитьём унтов. Оба отсидели когда-то по крепким статьям.

Эта троица решила вместо овчины использовать собачьи шкуры. От сварочного аппарата они протянули кабель к помойке. И при появлении там четвероногих друзей человека врубали напряжение. Собак било наповал. Работяги сдирали с них шкуры. Выделывали. Шили унты и загоняли по сходной цене.

Бизнес процветал.

Однажды морозным солнечным утром к помойке пришла бабка с ведром. Собаки тоже сбежались, на запах свежих помоев.

Электрика, восседавшего возле рубильника, с утра мучило похмелье, до слепоты туманило разум. Поэтому он увидел собак, но не увидел всей полноты картины. Дёрнул рубильник. И только когда работяги подошли к помойке, они обнаружили сражённую наповал старушку, звездой раскинувшую руки. Рядом лежали две собаки.

Старушке было за семьдесят. Надо было что-то делать. Три угрюмых похмельных мужика вспомнили про искусственное дыхание – рот в рот. И приняли реанимационные меры. Они вдыхали в старушку воздух. Чередовались.

И то ли от забытых ощущений молодости, то ли от злости старушка очнулась и встала. Отряхнула с тулупа снег и, матюкнувшись на работяг, засеменила прочь. Забыв своё ведро на помойке.

Не доехал

Сибирь, зима, стройка. За полгода до сдачи этого завода заседания штаба стройки проходили два раза в сутки – незадолго до полудня и в час ночи, после разнарядки второй смены, без выходных.

В помещении вдоль стены стояли стулья и лавки. На стенах висели сваренные из трубы регистры отопления. В центре длинный стол. За ним устраивается начальство, человек шестьдесят-семьдесят руководителей: генподрядчики, субподрядчики, заказчики, наладчики и, конечно, партийные, профсоюзные, комсомольские активы. Обычно начальники управления и главные инженеры сидели в углу, подальше от президиума, ведущего заседания штаба. Там можно было вздремнуть.

В то время «штабы» проводил Пётр Петрович Сельский – заместитель министра строительства предприятий тяжёлой индустрии СССР. И заседания называли «сельский час». Человек он был горячий, но профессиональный и справедливый. Не докапывался до подчинённых забавы ради. Кстати, по его ходатайству через пять лет после этого я за сдачу завода был награждён автомобилем ГАЗ 24–10. По сегодняшним меркам это… даже не знаю.

Итак, штаб, зима, около двух часов ночи. Тихо заходит, пригнувшись, главный инженер управления «Сибстальконструкция» Вася Доценко, в свитере, без полушубка, трясётся от холода, спрашивает у нас шёпотом:

– Выпить есть? Согреться. А не то сдохну.

Тогда у нас было модно делать и носить самодельные фляжки в виде блокнотов или книг – из нержавейки. Были мастера. Я тихо дал Васе фляжку, он так же тихо отпил больше половины, отмяк, согрелся и принялся рассказывать. Ехал на заседание штаба из города, это примерно двадцать пять километров. У главных инженеров были машины – «Москвичи». Называли их по-разному: «шиньон», «пирожок», где как. В багажнике у них обычно валялись электроды, струбцины и всякая мелочь, необходимая инженеру-водителю. Дорогу перемело, Вася сам за рулём, один. Застрял в сугробе, дождался вахтового «Урала» с кунгом[3]. А там внутри тепло, печка, бригада рабочих режется в домино или в карты. В общем, подцепили Васю, протащили через занос. А он сидит, из машины не выходит – греется. В кунге подумали, что Вася отцепил трос, сообщили водителю. Дверь кунга открылась, закрылась. Вася подумал, что трос отцепили вахтовики. И понеслось! Ночь, темно, метель. «Урал» притопил, «Москвич» болтается сзади на тросе, гудит, моргает. Кое-как разглядели. Вася догуделся, доморгался! Выскакивает из машины, подбегает к «Уралу», вытаскивает водилу, даёт ему пинка и орёт:

– Ты что, козёл, не видел, что тащил?! Завтра в контору, уволю без выходного пособия! А теперь пошёл на хер!

Водила сел и уехал… вместе с «Москвичом».

Полушубок остался в «Москвиче». Тьма. Вася побежал по дороге, не стоять же на ледяном ветру. Впереди неодолимые километры. И вот пока он дождался попутку, пока добрался – чуть не замёрз насмерть. В одном свитере.

Разбитый «Москвич» вахтовики оставили на площади перед диспетчерской. Увидели, что он болтается сзади, затормозили, и «Москвич» влетел под «Урал».

Эта история потом обросла домыслами и весёлыми подробностями.

Но, несмотря на такие вот случаи, завод сдали. Хороший получился завод. Современный. Потом пришло новое время, новые люди, владельцы, у которых есть, наверное, свои истории, как они что-то строили, что-то создавали, модернизировали производство. И сегодня мало у кого уже есть сомнения, что это именно они, новые хозяева, построили, запустили, отладили. Как-то увидел передачу: директор этого завода даёт интервью. Представляется чуть ли не героем-первопроходцем. Да… Может быть, новым хозяевам стоит как-то поскромнее рассказывать о том, как они пахали по шестнадцать часов в сутки… по уже вспаханному. Пахари…

Антифриз

Была довольно серьёзная ситуация, мы подошли с очень сжатыми сроками к завершению объекта. Объект значимый – Ачинск, установка каталитического риформинга, детали поймут только специалисты, одним словом – работа сложная.

Народу не хватало, нужны были хорошие монтажники, которые могли делать все эти газгольдеры, варить толстостенные трубы. Решили срочно выписать несколько бригад с других строек. Одна должна была приехать из Норильска, из Талнаха. Крепкие мужики, опытные, уже строившие и монтировавшие то, что нам нужно было построить и смонтировать.

Не скажу, что ждали мы их как спасителей, потому что уже сами были тёртые, привыкли доверять не рассказам о подвигах, а конкретике. Пижонов своих хватало. На каждой большой стройке были сибирские умельцы. Сварщики, которые могли «левой ногой сварить шов на потолке», а руками при этом либо курить, либо пить чай. Экскаваторщики, ковшом закрывающие спичечный коробок или разливающие бутылку по стопкам. То есть пижонили по праву.

А тем, кого мы ждали, как и принято в приличном строительно-монтажном сообществе, на предыдущем объекте устроили «отвальную». И всё бы ничего, если бы, как всегда, пили проверенный продукт – пищевой спирт с газировкой «Буратино» или на худой конец с «Крем-содой». Но тогда на Север начал поступать новый продукт – жидкость для заливки в радиаторы.

Чтобы каждую смену не мучиться – слил воду, ушёл, пришёл, разогрел эту воду, снова залил в радиатор, – технику старались вообще не глушить. А техники было много: бульдозеры, грейдеры, КрАЗы, МАЗы, ЗИЛы. Вот и жидкости было много, а раз она не замерзает – значит, на спирту. Значит, отметить «отвальную» можно, просто подставив кружку к сливному крану радиатора.

Конечно, всех предупреждали, что это яд, опасно, не вздумайте! Но кто же поверит, не попробовав, не проверив на себе! И проверили. Всей бригадой. И хорошо пошла!

На втором или третьем часу застолья бригадиру что-то заплохело. Он вышел из бытовки, с мучительным рыком изверг всё – и жареную картошку, и сало, и кильку в томате, и вечно зелёные помидоры. Добрёл до соседней бытовки, свернулся калачиком и, опустошённый, уснул.

Утром из двенадцати монтажников-спецов неостывшим был только он один. Один и приехал, с грустным для тех, кто знал эту историю, прозвищем Антифриз.

Стыдно

Стройка. Спешим, работаем даже по ночам. Из Москвы приехало очередное начальство. Ходит, высматривает. Контроль, едкие замечания, ценные указания – всё как всегда. Вечером штаб собрали. Разбор полётов. Мы все уже опытные, морально готовы.

Расселись. Ждём. Столичный начальник требовательно смотрит на меня. И спрашивает:

– Почему уже в течение недели срываете суточный план укладки кабеля? С подобными темпами вы загоните нас в ж… в безвыходную ситуацию!

Мне есть что сказать. Неторопливо, с удовольствием отвечаю:

– Мы кабель не кладём, это к электромонтажу вопросы.

Москвич переводит взгляд на Витю Зиненко:

– Я не с вами разговариваю, а вот с этим человеком!

Витя тут же возмущается:

– Мы вообще-то бетон заливаем!

Москвич опять уставился на меня:

– И не с вами!

Грех смеяться, но, когда мы поняли, что у москвича косоглазие и смотрел он совсем не на того, с кем разговаривал, было поздно и было стыдно.

Сдача

Сдача объектов, или просто сдача, – это всегда отдельная песня, всегда и везде. В советское время особенно. Потому что всегда чего-то не хватало, всегда это помехи начальства, всегда это окрики и решения из Москвы – партийных органов или Центрального Комитета как максимум. А как минимум – постоянное присутствие представителей крайкомов, обкомов, горкомов.

При сдаче всегда происходили весьма неожиданные события.

В 1985 году мы должны были сдать первую очередь Саянского алюминиевого завода. Сдать к концу года, в декабре, как и сегодня это делается. К этому всё постепенно и двигалось. Но в конце 1984 года совершенно неожиданно пришла директива, которая нынешнему поколению будет не совсем понятна, как и вообще любому нормальному человеку.

«Год предстоит юбилейный. Страна будет отмечать 115 лет со дня рождения Владимира Ильича Ленина. И было бы неплохо ввести завод в строй не в декабре, а в апреле» – смысл такой.

Приехала огромная бригада проектировщиков Всесоюзного алюминиево-магниевого института. В то время этот институт проектировал всё, что касалось цветной металлургии. И они начали просчитывать усечённую схему запуска. В связи с этой усечённостью произошло много курьёзов.

Не все знают, что такое глинозём. Вообще, он как пудра, даже легче пудры. Тракт подачи глинозёма – это четыре транспортёра, которые должны подавать эту пудру в цеха, поднимать на определённую высоту, всё это должно быть ограждено. Но оградить не успели. Потому что времени в обрез, потому что к апрелю, потому что день рождения вождя.

Естественно, запустить-то запустили, начали первую прокрутку транспортёров. И подул ветер. Вся площадка Саянского алюминиевого завода вокруг корпусов электролиза, строящихся и пускаемых, вокруг литейного производства, сделалась припудренной, белоснежной.

Это, конечно, мелочь. Потому что сокращали, усекали, отсекали всё, что некритично. Так было и на других объектах, и на других заводах. При пуске цементного производства в Ачинске, например, когда в пусковой комплекс не вставили газоочистку и половина города Ачинска была припудрена тоже. Только не белым глинозёмом, а серым цементом. Всё согласно расчётам, по розе ветров. Серые тополиные листья, серые тротуары, полное ощу щение, что это не асфальтовые дорожки, а отли тые из бетона. И вообще, как перекрашенная пес ня: «Оранжевые листья, оранжевые песни».

Идеальный шторм

Чем ближе госкомиссия, тем больше происходящее напоминает надвигающийся шторм. Неумолимый в своей мощи. Сначала лёгким ветерком приносило секретарей горкома. Ничего не понимая в этом деле, они начинали топать ножками, кричать: «Почему здесь не так? Почему тут не туда?»

Дальше ветер крепчал – появлялся заведующий строительным отделом обкома, пытался собрать какие-то совещания. В то время, когда шла напряжённая плановая работа, собирался штаб, в час ночи, в восемь утра, когда пересменки.

Мы не спорили. Раз сказано ввести в эксплуатацию ко дню рождения вождя – вводим ко дню рождения вождя.

В то же время присутствовали и настоящие специалисты – заместители министра цветной металлургии, министра специальных монтажных работ, много кто. Они всё это видели и относились снисходительно к таким наезжающим, которые, в полном соответствии с классической строительной формулой «наказание невиновных и награждение непричастных», постоянно присутствовали на объекте, чтобы потом награда не миновала героя.

И наконец, подходила уже волна девятибалльная, в виде союзных министров и другого крупного начальства. Конечно, каждый из них вёл себя по-своему. Но! Надо отдать должное, среди них были люди огромной жизненной школы, высочайшего профессионализма, понимающие всё. Понимающие сложность выполнения задачи, а иногда и невозможность выполнения и делающие всё, чтобы: а) мы эту задачу смогли выполнить; б) чтобы не пострадало то, что может пострадать, – само производство. Чтобы оно не получилось каким-то куцым, усечённым, кривоногим, одноглазым.

Последним ударом стихии в тот раз был приезд первого заместителя председателя Совета Министров СССР, председателя Госстроя СССР Дымшица. Меня ещё тогда очень удивило, когда он мне сказал: «У тебя сложное отчество, буду звать тебя просто Сергей».

Вениамин Эммануилович Дымшиц. Легенда в строительстве, человек, который восстанавливал Днепрогэс после Великой Отечественной войны.

К его приезду готовились тщательно. Как и к приезду любого большого начальства в то время. Во-первых, привезли «Чайку». Сегодня трудно себе представить, что по строительной площадке Саянского алюминиевого завода, когда дороги ещё не все закончены, ездит «Чайка». А там, как и на любой стройке, из земли ещё торчала арматура, и целая бригада ходила и срезала её по ходу движения предстоящей большой делегации.

Мы думали: «Под него “Чайку” привезли, арматуру срезают, сейчас приедет такой, с надутыми щеками, человек из Москвы. Слегка не выспавшийся, позёвывающий – ну, что вы тут?» Оказалось, всё совсем не так.

Он приехал с полным пониманием дела. Я встречал его на одном из объектов – в литейном цеху, куда поступает весь алюминий из всех корпусов электролиза, там два огромных миксера, которые разливают металл по формам, а дальше подъезжают два железнодорожных состава и в них всё грузят. Можете себе представить масштабы, если два состава входят в этот цех?

Как и в любом литейном цеху, пол там делался из чугунных плит. И вот укладываются эти плиты, где-то сбоку заканчивается остекление, и Дымшиц говорит: «Да, неплохо, неплохо. Но боюсь, что вы не успеете, Сергей». Без сложного отчества.

– Серёжа, вот, знаешь, мой тебе совет: ты бы поставил сюда бригадку, человек семьдесят-восемьдесят, дал бы им хороший аккордный наряд.

Это означало, что люди «берут аккорд», то есть деньги им платят за результат, не разделяя его на этапы. То есть бригада может хорошо заработать, надбавка сорок процентов, если делает то, что от неё требуется, в срок и качественно.

– И они тебе аккурат ко дню рождения Ильича литейку и сделают, – показывает он на чугунные полы, которые кладут день и ночь.

– А семьдесят человек всего или семьдесят ещё? – спросил я удивлённо.

– Сколько у тебя здесь?

– Примерно полторы тысячи.

Он постоял, посмотрел на снующих людей, на то, как работа кипит, и говорит: «Постарел. Пора уходить». Сел в машину и уехал. Но на этом всё не закончилось. Было подведение итогов, разные слова, лозунги. Делегация улетела в Москву. А ещё через две недели он подал в отставку. Ну или его «подали»… Тогда мы там не знали о тутошних играх.

Я не хочу верить в то, что этот короткий эпизод повлиял на его решение. Но это человек, который работал при Сталине, который восстанавливал нашу страну, который вывел промышленность на довоенный уровень. Естественно, он это делал не единолично, но в 1949 году наша промышленность вернулась на довоенные показатели. А к 1954 году мы перекрывали их почти в два раза.

И это делали вот такие люди. Общение с ними, короткое, всего четыре-пять часов, если сложить все встречи, – это школа жизни, которая заменяет пару курсов института.

Бюрократия как наука

Ещё одна личность такого масштаба – зампредседателя Совета Министров СССР, министр энергетики, человек, возглавлявший строительство газопровода Уренгой – Помары – Ужгород, Борис Евдокимович Щербина. Позже он командовал ликвидацией последствий аварии на Чернобыльской АЭС.

Эти люди – глыбы. Не знаю, какие силы могли бы сдвинуть их с намеченных целей, позиций. Щербина тоже прилетел в Саяногорск. Та самая «волна» перед сдачей. Но он прилетел одновременно проверить Саянский алюминиевый завод и на Саяно-Шушенскую ГЭС.

Ситуация выглядела так. Гидростроители брали на себя повышенные обязательства. И запустили две турбины. ГЭС уже вырабатывала энергию. Но, поскольку свыше шестидесяти процентов энергии любой ГЭС идёт на производство алюминия, нужно было эту свободную энергию куда-то подавать. А подавать ещё некуда. Суп есть – нет тарелки, чтобы налить.

И решено было собрать большую бригаду со всей Сибири, нас было девятнадцать человек, в один день сменивших почти всё руководство строительства Саянского алюминиевого завода. Потому что там ввели агрегаты, здесь надо получать алюминий. И сам алюминий был не просто так – тогда у Союза были проекты, которые назывались компенсационными стройками. Мы получали самое современное французское оборудование, немецкое на компенсационной основе, то есть платили мы за него металлом, произведённым на этом оборудовании.

И чем раньше мы получим металл, тем раньше начнём рассчитываться. Позже получим – позже начнём рассчитываться. Но гарантийный срок оборудования идёт в любом случае всё это время. То есть, если мы позже вводим, гарантия кончается и нам говорят: ребята, вы сами виноваты, работало – не работало, неважно. Мы же вовремя вам всё поставили, это вы сами не смогли сделать.

И вот про Щербину. Для гигантских строек был создан небольшой аэродром, потому что там были одновременно три большие стройки – Саяно-Шушенская ГЭС, Майнская ГЭС, Саянский алюминиевый завод. К нам летали самолёты небольшие – «Як-40». Борис Евдокимович прилетел на таком самолёте, мы его встречали в стороне, строители. А у главного входа его встречали партийные руководители. И меня тогда очень удивило, что он сошёл с трапа и спросил: «А другой выезд отсюда есть, прямо с полосы?» И один из моих старших товарищей, из руководителей КрасноярскГЭСстроя, сказал: «Есть». И Щербина ответил: «Поехали». Прямо с трапа сел в машину, минуя всех партийных встречающих, и уехал на Саяно-Шушенскую ГЭС. А мы поехали ждать его на алюминиевом заводе.

Мы должны были срочно завершить огромный объект – фактически несколько заводов на одной площадке, блок ремонтных цехов. И это не то, что там ремонтируют оборудование. Это то, что действует в постоянном режиме.

Катод, анод, воздействие электромагнитного поля на глинозём – он плавится и получается алюминий. Катодные ванны в ходе производства выгорают. Их вынимают, ремонтируют и ставят назад. То есть завод на заводе фактически. Огромное производство, почти километр в длину.

И вот идёт большая делегация, впереди Борис Евдокимович, за ним остальные, и по пути начальник этого цеха возмущается: «Посмотрите, строители, вот там оборудование поставлено, оно до сих пор не подлито, там виброподушка не доделана, тут кабельные выводы не сделаны, труба не подрезана, тут не отрезано». Весь этот почти километр он не закрывал рта. И, когда мы вышли на другой конец этого цеха, пройдя именно весь цех, думал, что сейчас Щербина разделает строителей под орех после всех этих «не отрезано», «не подрезано». И вот тут опять о великих учителях.

Борис Евдокимович Щербина повернулся к директору завода:

– Мы куда сейчас?

– Обедать, Борис Евдокимович!

– Хорошо. Пока мы обедаем, вы успеете подготовить приказ об увольнении этого человека?

И показывает на начальника блока ремонтных цехов, который весь этот километр пел ему песню про плохих строителей, наладчиков, монтажников.

Директор всего строящегося комбината Василий Стрига не решился спросить за что:

– В принципе, да.

– Хотелось бы.

Поехали перекусить, какой обед на стройке… Щербина спрашивает, за столом прямо:

– Ну что, подготовили?

– Да, подготовили.

И тут уже сам начальник цеха, увольняемый, не выдержал:

– Как же так… За что? Мы ещё работать не начали, ещё мне не сдали этот цех, а вы меня увольняете!

Щербина объясняет:

– Там стоит дорогое импортное оборудование, немецкое, французское, мы за него ещё даже не начали рассчитываться. Тебе его привезли, ты его должен был сохранить. А у тебя оно уже потрёпанное, как будто работает пятилетку. Оно у тебя ржавое, как будто станки лежали на дне водохранилища. Значит, ты думаешь не о том, как быстрее начать работать, а о том, как снять с себя ответственность за то, что вы до сих пор не запустили объект, так что по заслугам.

И уже директору:

– Если сочтёте нужным, решите его восстановить после исправления ошибок – на ваше усмотрение, меня спрашивать не надо.

Естественно, Щербина прекрасно понимал, как работает бюрократическая машина: если кого-то уволил зампредсовмина СССР, значит, восстановить его можно только после долгих хождений и писем ему же: «Исправился, стал хорошим, ручаемся». Поэтому специально сказал громко: «На ваше усмотрение». А всевидящие, слышащие и фиксирующие перья помощников из аппарата Совмина сразу вписали это в свои блокнотики. Это тоже наука такая.

Безбилетник

Мы пытались сдать завод фтористого алюминия, но не успевали закончить, потому что оборудование нам не привезли в срок. Соответственно, не могли это оборудование установить. Подогнать по месту. Произвести сборку. И уж точно не успевали всё это испытать – провести комплексное, а значит, окончательное опробование, прокрутку.

В то время алюминиевая промышленность была одним из основных потребителей энергии сибирских рек, вырабатываемой ГЭС на Ангаре и Енисее. И фтористый алюминий требовался для производства самого алюминия – стратегического металла для оборонной промышленности и многого другого.

План мы сорвали. Открытие завода откладывалось. А план был священным в стране плановой экономики, где планировалось всё, включая количество клиентов районного вытрезвителя.

Дальше последовал простой и неумолимый вопрос: кто виноват?

Приехало много партийного начальства, в том числе заведующий строительным отделом городского комитета КПСС товарищ Юрчик. Человек вспыльчивый, но отходчивый и понимающий разницу между «реально» и «нереально».

Драли всех. Звучали слова «нарушение трудовой дисциплины», «безответственность», «строгий выговор», «позор».

В какой-то момент очередь дошла до меня. Юрчик молвил:

– Завтра приедете в город Красноярск, в крайком КПСС, и сдадите партбилет! С такой мерой ответственности вам в партии не место!

Это было уже третье исключение из партии беспартийного меня. В таких же обстоятельствах. Я огрызнулся:

– Вы сначала хотя бы один раз примите, а потом исключайте.

– Как? – Юрчик обвёл всех недоумённым взглядом матёрой идеологической лисицы. – Как вы могли допустить на такой ответственный пост – начальника строительного управления – беспартийного? Немедленно принять!

Пытаясь найти логику, я спросил:

– Зачем принимать, если исключать? Может быть, проще не принимать?

Да, получилось дерзковато, но Юрчик сделал вид, что не услышал. И велел секретарю парторганизации:

– Послезавтра доложите о приёме кандидатом в члены КПСС.

Юрчик хотел решить вопрос относительно меня кардинально – и сумел это сделать.

Запомнил это событие основательно. Столько анкет не заполнял никогда. Рука устала. А самое главное – пришлось отдать месячную зарплату, комсомольские взносы за пять лет. Зато заслужил право быть исключённым.

Завод, кстати, сдали уже в другом городе, на другой стройке. И даже вручили за него орден «Знак Почёта» – второму секретарю ГК КПСС, как водится.

Партбилет

Конец 70-х, зима. Строили завод, делали огромные фундаменты под пятую печь обжига. Работа продвигалась непросто. Торопились. Круглые сутки в любую погоду непрерывно бетонировали фундаменты объёмом больше тысячи кубометров. Без остановок и перерывов. Где-то в те дни решались судьбы мира, правительство Союза принимало стратегические решения, писатели создавали эпохальные романы. А нашей миссией было – успеть сдать объект в срок. Потому что от нашего локального успеха тоже зависели люди, чьи-то карьеры, судьбы. Мы азартно шли к цели.

И вот, как это всегда бывает, в самый неподходящий момент остановил работу бетонный завод, который поставлял нам бетон! И мы встали. Драгоценное время теряем. И по технологии нежелательно останавливать заливку, чтобы сооружение не потеряло прочность. Надо было спасать ситуацию. Начальник стройки Володя Б. повелевает:

– Немедленно, рысью ко мне начальника смены бетонного завода!

Привезли этого начальника. Он в собачьей мохнатой шапке, в огромных валенках не по размеру, выше колен, в полушубке, с красными от кофе или чифиря и бессонницы глазами. Стоит, глядит.

В бытовке жарко, накурено, все угрюмые, обстановка накалена. За окошком ранние сумерки. Под потолком ярко горит лампочка без плафона. Володя сидит за своим столом, перед ним папки, бумаги.

– Ты коммунист? – спрашивает Володя.

– Коммунист! – быстро отвечает румяный начальник бетона, как будто только этого вопроса и ждал.

– Клади сюда партбилет! – требует Володя.

– Не вы давали, не вам и забирать! – ощетинился бетонный товарищ.

– Чего боишься! Вот мой!

И Володя положил свой партбилет на край стола, как будто предлагая бетонному начальнику поучаствовать в какой-то игре. Начальник бетона насупился, помедлил (мыслительный процесс полностью отражался на его лице) и вынул бумажник из внутреннего кармана своего чёрного овчинного полушубка. По объёму бумажника было понятно, что там, в нём, вся его жизнь: водительские права, паспорт, свидетельство о рождении, диплом, аванс и много ещё чего.

Из бумажника он бережно извлёк свой партбилет в хорошей непотёртой корочке с вытисненным профилем вождя. И аккуратно положил на край стола рядом с партбилетом Володи.

Надо понимать, что это был с его стороны смелый поступок, если не сказать – отчаянный. Он рисковал. В те времена утрата партбилета была сопоставима ну почти с изменой Родине. Получить его вновь было крайне трудно. Могли вообще исключить. На развороте обложки партбилета были слова Ленина: «Партия – ум, честь и совесть нашей эпохи», и потерявший свой партбилет в глазах однопартийцев автоматически терял ум, честь и совесть. Чтобы восстановить партбилет, надо было пройти несколько кругов ада.

Начальник бетона принял вызов Володи и ждал, что будет дальше, не в силах отвести взгляда от своего партбилета на столе. Но вот дальнейшего развития событий он не ожидал.

Володя действовал быстро: выдвинул из-под стола урну, на четверть наполненную окурками, и с возгласом: «Какие мы, на хер, с тобой коммунисты, если бетон стройке дать не можем!» – выкинул в неё оба партбилета.

Начальник смены не успел остановить кощунство над партийной святыней. Румянец сошёл с его лица. Он упал на колени, вытряхнул всё содержимое урны на пол, достал партбилеты, обдул, отряхнул от пепла. Свой партбилет быстро спрятал в карман, а Володин положил на стол.

– Вы за это ответите! – злобно проговорил он.

– Ты, сука, стройку без бетона оставил, а я отвечу?! – гремел Володя.

Партбилеты восстали из пепла. Но «бетонный», конечно, настучал. Последовало разбирательство на заседании бюро горкома. Завершилось выговором с занесением в учётные карточки. Хотя нашлись и такие, кто требовал исключить Володю из партии, а в то время это означало автоматическую потерю руководящей должности и профессии.

Всегда с теплотой вспоминаю тех неугомонных ребят, умеющих с одинаковым азартом работать, любить, гулять – жить полной жизнью.

Если б они знали, что пройдёт немногим более десяти-пятнадцати лет и появятся другие люди. Другой станет мера ответственности, и уйдёт (надеюсь, не навсегда) работа не только за деньги, а за что-то большее.

Лет через двадцать был там проездом, зашёл в местный городской музей – посмотреть, вспомнить замечательных людей, время, дела. Огорчение и разочарование. Не сдержался, сказал музейному и местному начальству: «В вашем городе были две крупнейшие союзные стройки, отсюда вышли два министра СССР, секретарь ЦК КПСС, руководитель Агростроя СССР, первый заместитель председателя Совета Министров РСФСР… И не только! Тут история целого поколения строителей и заводчан во время войны. Госпитали были в каждом удобном здании…»

За что, говорю, вы так с ними, с нами? Исключили из экспозиции музея всё, что касается великой эпохи, нашей истории, наших родителей, учителей.

Всё это сняли, а на стендах теперь огромные цветные фотографии новых хозяев. Вот собственник предприятия на встрече с рабочими, вот он на отгрузке партии продукции за рубеж, на совете директоров, с детьми рабочих и инженеров в школе… построенной не им.

Это даже не крохотный культ личности, а культ пустоты.

Да, иногда советское общество держалось на страхе потерять партбилет. Но теперь и этого не стало.

Случай типичный. И касается он не только одного сибирского города. Рассказал местным городским ветеранам, старшим друзьям. Надеюсь, экспозицию музея поменяли, вернули. Отыскали. Вспомнили. Этот город заслуживает большего. Эта страна – тоже.

Страсти по курбелю

Пять лет у нас не было ни одного выходного. И вот однажды его почему-то дали. Это была первомайская демонстрация. Мы идём, в руках транспаранты. Вдруг из-за трибуны начальник строительства – был такой тат из Дагестана, замечательный человек и руководитель, Олег Оширов, пожалуй, один из первых моих учителей, – подзывает: идите скорее сюда. Заходим прямо из колонны за трибуну, он нам с надрывом: «Какой-то мудак ради экономии электроэнергии приказал на майские праздники отключить электричество на всей площадке строительства завода». А завод строился на болоте, всё на сваях, котлован огромный, огромная система водоотведения – чтобы не затопило.

Когда приехали, уже в обед, проведя выходной на демонстрации с портретами вождей, площадка была затоплена. Торчали лишь стрелы кранов.

Воду откачали, краны отремонтировали, и жизнь стройки продолжилась. Пять лет тяжелейшего труда, объекты нефтехимии, это самое сложное – безопасность, пожаробезопасность, сложности конструкции, наладки, отладки. И вот мы подходим к финалу, к сдаче. Остались мелочи. Но, если это не будет сделано, должен кто-то отвечать – заказчики, генподрядчики, наладчики, строители, подрядчики. В советское время так было всегда и везде.

Я в то время, как главный инженер одного из управлений, отвечал за эстакаду налива светлых и тёмных нефтепродуктов. Огромный объект, грузятся на железную дорогу нефтепродукты. Рядом цех химических реагентов, туда по железке что-то подвозится, куда-то добавляется, что-то в итоге получается – я не нефтехимик, не скажу точно.

И мы всё никак не можем запустить этот цех химреагентов. Уже шум, гам, скандал. На совещании орут, крик до потолка:

– Почему не можете пустить?

– Нет оборудования!

– Оборудование кто поставляет?

– Такой-то завод.

– А какого оборудования нет?

Называют совершенно неизвестную мне деталь – курбель. Вот нет её и без неё ничего нельзя запустить. Долго обсуждаем, один из партийных руководителей, который потом за этот завод получил орден «Знак Почёта», кричит: «Немедленно на завод! Отправляйте самолёт! Мы не можем сорвать сроки! Партия! Родина!» – и так далее.

Там кто-то даёт команду: свяжитесь с заводом.

– А где он находится?

– Чёрт знает где, Винница…

А мы в Сибири, много часов лёта до них. И тут пересменок, я поехал домой поесть и, как у нас говорили, сменить бельё. Обратно надо было пройти от дома до железной дороги через гаражи. И вижу – сидят мужики, которые обслуживают эту дорогу. Чёрт меня дёрнул, подхожу к ним:

– Мужики, а не покажете ли мне оборудование – курбель называется?

– Покажем, а тебе зачем?

– Пойдёмте, по дороге объясню.

– А что ходить, он здесь, в сумке.

Я им:

– Покажите скорее!

Мне же на завод бежать надо, а там уже самолёт, вожди, крик. Мужики открывают свою сумку и показывают мне нечто. Очень похоже на ручку от мясорубки – такая штуковина, которой переводят вручную стрелку туда-сюда.

– Мужик, за бутылкой далеко и долго, продай, трёшка тебе!

– Не, за трёшку не могу. Пятёрка!

Сунул я ему синюю пятёрку с профилем Ленина, вернулся на завод, там очередная планёрка, сижу. Путейцы опять включают дурака: «А что, с завода ещё ничего не пришло?» Требуют самолёт, хотя должны были закончить монтаж путей давно. Я достаю из сумки эту штуку, кладу на стол:

– Вот вам курбель, мы успели сгонять самолёт, идите на х… и сдавайте работу.

Напомнил

Сдача любого объекта, а тем более завода, – это всегда напряжение. И для тех, кто его сдаёт (строителей, наладчиков, монтажников), и для тех, кто принимает. Напряжение и при этом праздник созидания. А ещё я, строитель, задавался вопросом: кто будет трудиться здесь, на только что возведённом объекте, когда мы уедем в другие города на новые стройки? Будут ли эти люди заботиться об объекте, ценить наш труд? Да, это романтика тех давних лет, которую не понять людям сегодняшним.

Раньше в каждой рабочей комиссии, предварявшей госкомиссию, были представители разных инспекций, ведомств, надзоров. Рабочая комиссия – первый этап сдачи. И всегда – всегда, без исключения! – находился в комиссии тот, кто отказывался ставить свою подпись до последнего, вытягивал все жилы, наматывая их на упёртый кулак. Сдавался же он, подписывая соответствующий акт, как правило, лишь в последний час уходящего года. Однажды таким стойким оловянным солдатом упорства оказался молодой майор из пожарной инспекции, входившей тогда в структуру Министерства внутренних дел.

Я вернулся в Ачинск из командировки. На вокзале меня никто из коллег не встречал, но тут нарисовался этот бравый майор: «Давай подвезу!» Я сел к нему в машину. Поехали, разговорились. Я рассказывал, как мы строим объекты сложные, на болотах, но вроде вытягиваем, справляемся. А майор мне сообщил:

– Я назначен на главный объект, в сердце завода, так сказать, руководить пожарной инспекцией и пожарной частью.

Подумал: не случайно, стало быть, наше знакомство. Майор будет в составе рабочей комиссии. Стало быть, надо с ним поаккуратнее.

До решающего момента всё шло вроде бы отлично. В рабочем порядке. Иногда этот майор приезжал к нам, улыбался и периодически подплывал с просьбами вроде:

– Было бы неплохо ворота сварить гаражные, дом строю, машину купил, а ставить некуда. Поможете?

Или:

– Слушай, Сергей, а белила есть, литров сорок? Садовый домик заканчиваю. А может, и ДВП[4], листов пять – десять, найдётся? На пол постелю.

Предприимчивый майор, бойкий. Что ему отвечать? Ну, ясное дело, тоже ловчишь:

– Да, конечно, поможем, поддержим, но и ты нас в «зал ожиданий» не ставь, когда время придёт.

– Разумеется!

И помогали. Вроде бы понятно, вроде бы взрослые люди. Надо заметить, что строительные материалы в то время купить было практически невозможно. Дефицит. Даже гвозди были у населения в великой цене.

И вот мы встретились с ним на сдаче завода.

Однако майор акт всё никак не подписывал. Телился, как говорится, тянул до последнего. Замучил. Не подписал он акт сдачи даже тогда, когда завод уже заработал, начал давать продукцию. Строители же наши остались без «пусковой» премии, без торжества по случаю сдачи серьёзного объекта. А они и так без праздников и выходных проработали пять ударных лет! Несправедливо. Кончилось всё тем, что финальный акт утвердило приехавшее из Москвы начальство майора.

Тогда, в 83-м, я сказал ему: «Жизнь длинная и не дай бог ты ещё попадёшься на моём пути!» Он промычал что-то, и мы разъехались – точнее, я отправился на другую стройку, в другой город, где были свои майоры.

И вот год 2004-й. Проверяю работу спасателей и пожарных в одной из областей. В какой-то момент подходит полковник внутренней службы. Просит не увольнять. Объясняет что-то непонятное, с мольбой. Мол, время было другое, приказали, он сожалеет и больше так ни разу бы не поступил. «Можете проверить!» – божится он. И его заметно потряхивает.

Странный какой-то полковник. Наверное, переработал. Стресс. С кем не бывает. Успокоил его. Серьёзных недостатков на месте я не зафиксировал. Следовательно, наказывать, а тем более увольнять, не за что. Сделанные замечания устранимы, шероховатости есть у всех.

И тут этот странный полковник изумился:

– Вы меня разве не узнали?

– В смысле? – вопросительно посмотрел я на него.

И тут его прорвало, будто заждавшегося грешника на исповеди. Он напомнил и про сдачу завода, и про то, как тяжело ему тогда жилось, и про неподписанный акт приёмки. Только тогда я его вспомнил – бойкого майора, а теперь перепуганного полковника. Вспомнил и подумал, что зря часом ранее его успокаивал. Таких мудаков надо наказывать. Даже через двадцать лет.

Согласен на медаль

У нас была постоянная внутренняя нацеленность на результат. Именно в то время я услышал фразу, которая потом меня сопровождала везде по строительной жизни: «Ну вот, сдали. Всё».

Обмывали пуск первого электролиза в Саяногорске, получение первого металла. Штабная площадка, несколько строительных вагончиков с разобранными смежными стенками – получился импровизированный актовый зал. Главный инженер хохотнул: «Ну что, ребята, пришло время наказания невиновных и награждения непричастных».

Эту фразу впервые я услышал, когда сдали Ачинский нефтеперерабатывающий завод. Там был замечательный главный инженер, пожилой, опытный.

Он отвечал за мощную организацию, называлась «Оргнефтехимзаводы». Звучит сложно, но, по сути, когда после войны нужно было срочно восстанавливать нефтеперерабатывающую промышленность, в страну было ввезено оборудование для семи, по-моему, НПЗ, в разные регионы страны. И решением Совмина за подписью Сталина создали эту организацию – «Оргнефтехимзаводы».

Собрали главных инженеров с разных заводов и поставили задачу: в течение года смонтировать и начать производство топлива для страны на этих семи заводах. Естественно, сейчас всем кажется, что им объявили: «Если не успеете – расстреляем».

Им такого не говорили. Им объяснили, что задача архисерьёзная: «Товарищ Сталин поставил такую задачу и дал вам все полномочия для привлечения любой рабочей силы. Сколько надо – столько можете».

И они запустили эти заводы, и каждый получил Сталинскую премию, автомобиль «Победа». Они были родоначальниками этой могучей организации, потому что нефтехимия – это крайне сложно и крайне тяжело. Они работали без остановки, без выходных, и страна получила дизтопливо, авиационный керосин, масла. В срок. Благодаря именно таким людям.

И когда я от этого тёртого, опытного человека услышал: «Ну вот, пришло время наказания невиновных и награждения непричастных», я ему не поверил, я считал, что наградят тех, кого должны наградить!

А через какое-то время, уже на другой площадке в Саянах, приехавший из Ачинска партийный товарищ мне объявляет:

– Орден твой, «Знак Почёта», получил второй секретарь Ачинского горкома.

Я говорю:

– А с чего ты взял, что он мой?

– Сначала представляли тебя, но потом пришли и говорят, что нет, не подходишь. Там должен быть партийный стаж, столько-то лет в браке, столько-то детей, мужчина или женщина, возраст и всё такое прочее. По всем этим правилам подошёл второй секретарь, совершенно справедливо.

Такое тогда было в порядке вещей, обижаться было не принято. Сейчас, через столько лет, тем более. Но вот это «наказание невиновных и награждение непричастных» до сих пор, к сожалению, сохранилось в нашей жизни.

* * *

В конце концов пришла та самая ночь, когда надо подписывать акт госкомиссии. Это отдельная история – предчувствие большого праздника, огромного события, которое ознаменует завершение пусть даже первого этапа, но огромной стройки. Дальше всё пойдёт по накатанной, дальше будут статьи в газетах – и они пошли. Никогда не забуду фразу из газеты: «Он повернул рубильник, и ток медленно пошёл по проводам». Как же мы смеялись!

* * *

А после начинался новый этап твоей жизни. Мы ещё и поэтому всегда так ждали завершения процесса сдачи. Дело даже не в премии в шесть окладов. Нас радовали переезд в другой город, новая огромная площадка, новые знакомые.

Какая это была романтика – степь, мы строим всё кругом, «едем мы, друзья»!

Чтобы был понятен дух того времени, ещё раз вернусь к «Оргнефтехимзаводам». Работало предприятие довольно своеобразно. Их спецы приезжали на объект и становились на все посты – начальники цехов, наладчики, мастера, лаборанты, энергетики. Рядом с теми, кто на этом объекте потом будет работать. И год обучали, параллельно налаживая оборудование.

Когда заканчивалась наша эпопея, они должны были лететь на Кубу, там строился такой же нефтеперерабатывающий завод с установкой ЛК-6 УС. А приехали они к нам с объекта в Белоруссии. По сути, у нас была одинаковая жизнь. Только у нас времени побольше, а у них всё быстрее. У нас три, четыре года, пять лет на каждой стройке. А у них год – и на новое место.

При этом они были невероятно преданы профессии, такому образу жизни. Были настолько увлечены, что я иногда вспоминал наши замечательные фильмы, в которых показывают людей, одержимых своим делом, им ни до чего. «Девять дней одного года» просто…

На заре работы в МЧС я находил ребят с «Оргнефтехимзаводов», с которыми работал в 80-х. Нам нужно было решить вопросы по чрезвычайке, и они были лучшими специалистами. Нужно было слышать, когда их представитель тихо-тихо и мне, и моим коллегам говорил: «Не надо, это не понадобится вообще. Ты вот на это напрягайся, ты вот то делай».

Для них готовили только жильё, больше похожее на малосемейное общежитие, а они приезжали со своим скарбом, одной семьёй. И это не просто слова. Они действительно на сдачах объектов жили как одна семья. И ты можешь спросить: «А где такой-то?» – «А он там-то застрял, не может докрутить чего-то. Через полгода подтянется сюда, на этот завод».

Это были люди не просто нацеленные на результат – они знали, как этот результат получить.

Контроль и учёт

С коллегами с предыдущих строек мы иногда встречались, но бывало это очень редко. И вот на одном из заводов я встретил товарища – хороший мужик, не буду называть фамилию. Мы разъехались, не виделись несколько лет, он отбыл на Север – строить следующий объект. Наладил хорошее производство, возглавил трест, прекрасное строительное объединение. И вот мы встречаемся. Он немного возбуждённый:

– Меня вызывают в Москву, в комиссию по партийному контролю. Сокращённо – КПК.

– Ты знаешь, Вань, я глубоко не погружался в этот вопрос, но знаю, что это очень опасная штука. А что случилось, за что тебя туда?

– Не знаю, приехали двое из комиссии ко мне, сказали, что хотят посмотреть, как мы живём.

А он крепкий хозяйственник, у него всё хорошо – подсобное хозяйство, пасека для детского сада, который у него тоже есть, мёд для детей. План он выполняет, макулатуру и металлолом сдаёт, в народную дружину ходит – у него даже вымпел стоит. И разные переходящие знамёна. И он приехавшим отвечает: «Я рад, смотрите. Вот вам мой помощник, он вам всё покажет».

Они вскинули брови: «А-а-а, помощник, значит». Посмотрели, уехали, через месяц вызывают в Москву на КПК.

Чисто по интуиции я ему советую: «Вань, на всякий случай, у нас первый секретарь крайкома – хороший мужик, попроси его написать куда надо письмо. Просто пусть письмо напишет. Кто его знает, чем кончится, оттуда же могут и в узилище увезти. Во всяком случае, молва такая».

Насколько я знал, слышал, комиссия по партийному контролю – это был самый страшный орган в советское время. Оттуда дела шли сразу в прокуратуру. Как минимум оттуда выходили без партбилета.

– Да брось, Серёж, я всё выполняю, всё в порядке.

Собрал все отчёты, графики – там все стрелки вверх, показатели растут, придраться не к чему.

Полетел в Москву, пошёл на комиссию, как назначено. Стоят две машины скорой помощи перед зданием. Спрашивает у дежурного:

– Что случилось? Сразу две скорых!

– Так, на всякий случай, сегодня к рассмотрению семь человек, вы – пятый, первый только зашёл.

А мой знакомый всё ещё не понимает степени серьёзности происходящего, ещё беззаботно бросает:

– Пойду покурю, передо мной же ещё четверо.

– Нет, товарищ, лучше здесь посидите, подождите. Чтобы мы потом вас не искали.

Очень убедительно так просят. Третьим вызвали какого-то военного. Он вышел буквально через пять-семь минут, держась за стенку. Врачи внизу, у гардероба, его подхватили.

– А что с ним?

– Да ничего, зайдёте генералом, выйдете рядовым – поймёте.

Причём важно – Ваня не просто хороший рассказчик, но ещё и правдивый. То есть придумывать что-то, сгущать краски повода у него нет. И вот вызывают его самого, он идёт со словами: «Сейчас я им всё объясню». В комнате сидит комиссия партконтроля. С порога он видит лица – половина дремлет, остальные шепчутся между собой. Председательствующий объявляет:

– Рассматривается персональное дело коммуниста N, все изучили материалы?

– Все.

– Есть предложение из партии исключить и дело передать в прокуратуру. Кто за, товарищи?

Ваня открывает рот, у него папки, у него графики роста, у него красивые цифры, ему сказать надо. А слышит:

– Да, извините, минуточку, тут есть письмо от первого секретаря Красноярского краевого комитета партии товарища Федирко, члена ЦК. Он просит передать дело на рассмотрение краевой Красноярской комиссии партийного контроля. Кто за, товарищи? Единогласно.

Пять минут. Ваня вышел оттуда, как он говорит, потеряв два килограмма и двадцать лет жизни. И на мой вопрос, чем всё это закончилось в финале, я услышал ответ уже другого человека.

– Понимаешь, я сначала пытался узнать за что? Что я нарушил, за что меня нужно из партии исключать и дело в прокуратуру передавать? А сейчас даже это меня не интересует. Я просто хочу быть там, где «их» не будет никогда.

И он, передовик и умница, пошёл работать туда, где их и не будет никогда. Просто спрятался на том уровне, вмешиваться в который они считали ниже своего достоинства, до которого они не опускались.

Ленин

Каждая крупная строительная организация – объединение или трест – как правило, имела своё профессионально-техническое училище. Там готовили сварщиков, каменщиков, штукатуров-маляров, плотников, бетонщиков, арматурщиков и так далее. Было такое ПТУ и у нас.

Уже начало горбачёвских времён, но ещё живы наши слегка странноватые убеждения о неприкосновенности того или другого дела. Субботник, мы на работе, вдруг прибегают: «Срочно! Очень срочно! К вам хочет попасть с очень важным, но секретным, закрытым вопросом директор ПТУ». Даже сейчас трудно понять, какой может быть у директора ПТУ «закрытый» вопрос к начальнику объединения, к управляющему трестом. А тогда тем более.

Она вошла и с дрожью в голосе, с хрипотцой сказала:

– Вы знаете, я не представляю, что делать… Они надругались над бюстом Вождя!

– Кто надругался? Как надругались?

– Они надругались над бюстом Вождя! Учащиеся нашего ПТУ…

– Стоп, давайте уточним, что они сделали?

– Это невообразимо, это нельзя передать словами! Я не знаю, что делать. Вы, наверное, меня уволите… Будете разбирать меня на бюро горкома… Скорее всего, меня исключат из партии из-за этих юных мерзавцев!

Когда разобрались, оказалось, что «юные мерзавцы» откололи маленький кусочек краски на затылке у гипсового Ильича. Попробовали что-то сделать, гипс оказался мягким, они ещё больше расковыряли – в голове у вождя оказалась дырка.

Училище всё-таки строительное, готовит в том числе и бетонщиков, и штукатуров, – они попытались восстановить утраченное, но перепутали гипс с цементом и развели цементный раствор. На затылке у Владимира Ильича образовалось большое серое родимое пятно. Уже позже я размышлял: «А может, это было знамение? Что придёт такой мессия к нам, который развалит всё».

Директора ПТУ успокоил, конечно: «Всё это можно и нужно восстановить. Нужно просто пойти поработать на этом примере. Сказать, что да, повредили, да, бывает. Но у нас с вами есть возможность всё исправить. И просто провести урок, принести гипс и нормально всё сделать. Когда гипс высохнет – покрасить белой краской. И всё будет хорошо».

Она приободрилась, пошла, уже почти вышла из кабинета. Но вернулась:

– Скажите мне честно. Вы будете докладывать об этом инциденте в областной комитет партии?

– Знаете, у меня много других занятий и забот.

Просто восстановите Ленина.

И она ушла.

* * *

Всё это просто штрих к нашей тогдашней жизни, насыщенной и невероятно быстрой, в которой мы готовы были ради дела на всё, на многое закрывали глаза ради дела.

Я по этой жизни очень скучаю. Скучаю по Сибири, в которой у меня и была эта настоящая и интересная жизнь. Я обязательно туда вернусь.

Зёрна и плевелы

Сначала была заявка. Потом рассмотрение, расчёты, согласования, много согласований. По пути продвижения от идеи до внедрения появилось огромное количество принимавших участие соавторов. К финалу были автор и семь соавторов. Как говорят опытные решалы, «это по-божески».

Была КПСС, и было по три процента от заработка в виде партийных взносов. Конечно, были исключения – вознаграждения за рационализацию, авторские отчисления, гонорары за разные научные статьи. Взносы для коммуниста, а особенно для члена парткома, были делом святым и первостепенным.

И вот, только пришедший на партийную работу, не проветрившийся от строек, вчера ещё управляющий трестом, молодой второй секретарь горкома КПСС получает авторские за изобретение. Сумма – не выговариваемая для парткома и партаппарата. На эти деньги тогда можно было купить трёхкомнатную кооперативную квартиру.

Пошёл платить я эти самые три процента. Повздыхали, поудивлялись, повосхищались. При этом дверь в кабинет прикрыли поплотнее и шёпотом так: «Ты что, с ума сошёл?» Нашли-таки пунктик, в котором сказано, что с изобретения взносы не платят, как и с рационализаторских.

Вполне себе довольный, купил бутылочку польского «Наполеона» – решил отметить, как это водилось на прежней строительной службе. Не то, что обошлось без трёх процентов, а просто праздник потому что. Авторские!

Через много лет, в Москве, когда я уже был министром, звонит мой бывший главный инженер: «Проездом. Давно не виделись, давай встретимся?»

Встретились. Как положено, пообщались. И в конце уже он говорит: «Получил наши награды. За то давнее твоё изобретение».

Я тогда уехал, а они подали заявку на премию ВДНХ, это была для изобретателя-инженера самая высокая оценка. Получили аж две медали – золотую и серебряную! Это было круто, мало кто мог таким похвастаться.

Естественно, выпили за такую для меня новость. Обсудили всё, от новых зубов его новой жены до того, кого куда закинуло после наших сибирских дел.

– Ну всё, пора. В ночь улетаю домой уже. Да, вот твоя серебряная медаль, – говорит он мне. – Так получилось.

И уехал. У него, у соавтора, золотая, у меня, у автора, серебро. Не обидно. Он старше, жизнь его крепко побила, прошёл путь от зека до главного инженера и – уже после моего отъезда – до управляющего трестом.

Олимпийцы

Свою первую Олимпиаду мы проводили на фоне бойкота западных стран – за ввод войск в Афганистан. На её фоне незамеченной осталась людская река в день похорон Высоцкого, в новостях были очки, голы, секунды, никто и не заметил, как из Москвы и городов проведения Игр выдворили цыган, бомжей, проституток – всё, что портило витрину страны победившего социализма.

По стране потянулись «олимпийские этапы». Так мы их, во всяком случае, тогда называли. Из городов Олимпиады – Питера, Таллина, Киева, Минска и Москвы – повезли на окраины разных сортов и мастей тунеядцев, валютчиков, фарцовщиков. Ну и, конечно, проституток.

Их отлавливали и отправляли группами по городам и весям на перевоспитание. В частности, трудиться на стройках социализма.

Лето 1980 года. Вокзал, город Ачинск. Мы встречали вагоны со жрицами любви. Уже наготове автобусы, в которые мы их погрузим. Повсюду яркие плакаты и транспаранты с лозунгами на все случаи нашей тогдашней жизни. Гранитная табличка на стене притягивает взгляд: «2 (15) февраля 1900 года Владимир Ильич Ленин, возвращаясь из сибирской ссылки, выехал со станции Ачинск в город Уфу».

Суетятся кадровики и сотрудники спецкомендатуры: где жить новым труженицам ударной стройки? Нарисовались на вокзальной площади и представители комитета комсомола. Посчитали, что без них такие дела, как и любые другие, в стране не делаются.

О прибытии этого поезда не объявили. Подошёл состав, медленно проехал мимо пассажирской платформы чуть дальше, к грузовому терминалу. Скрипнули тормоза, грохнули сцепки, состав замер.

Конвой с автоматами распределился по грузовой платформе и по открытым вагонам, похожим на почтовые. Зазвучали окрики: «Первый пошёл, второй пошёл, третий…»

На платформу высыпали потрёпанные, взлохмаченные девицы в модных турецких дублёнках и невиданных тогда вязаных пальто. По команде конвоиров они садились на корточки, держа руки за головами. Когда вышли последние, перрон напоминал загон перед курятником. «Не разговаривать!» – орали на них конвоиры, но кудахтанье девиц не смолкало.

Начальник конвоя вручил нам чемодан с личными делами проституток. Вагоны с грохотом закрылись. Из динамиков доносились команды дежурного по вокзалу: «Перегнать!», «Отцепить!» – эхом отражались от зданий.

Поезд отошёл. Проститутки в тех же позах ждали, что будет дальше. Мы присмотрелись к ним. Измятые, серые лица. Представьте женщин, которые больше трёх месяцев были в пути по этапам.

Им предстоял исправительный труд. И давался он им непросто. Первые рабочие дни новоявленных штукатуров-маляров ознаменовались неприятными эксцессами и массовым саботажем.

– Девушки, когда закончите? – спрашивал у них мастер.

В ответ летело:

– А мы с тобой, начальник, ещё не начинали…

Молодые мастера и прорабы с трудом пытались установить дисциплину. Постепенно они осваивались и понимали, что Олимпиада – это не только радость спортивных побед, не только «быстрее, выше, сильнее», но и то, что за кадром. То, что не для всех. А нерадивые работницы знали: с такими статьями, как у них, – тунеядство или нарушение паспортного режима – хуже уже не будет. Их, условно осуждённых, в зону не отправят. И они вели себя расслабленно-вызывающе.

У начальства же были свои планы. Через пару недель на объекте появились, как говорят в армии, старослужащие. Из зоны прибыли матёрые бригадирши. Их, отсидевших уже не раз, пригнали с простой задачей – организовать трудовой процесс любыми методами. Их было видно издалека. Коренастые, все крашенные перекисью, волосы аж хрустят, помада яркая, зубы редкие, длинные фуфайки, похожие на полупальто, и обязательно серо-коричневые шали. Они не работали, их задача была – заставить работать «олимпийцев». Методы были суровые.

– Руки покажи! – приказывала бригадирша какой-нибудь своей подопечной.

Дальше из кармана бригадирши появлялись кусачки. Ими обкусывался маникюр, чтобы не мешал работать. Затем бригадирша удалялась со словами:

– Через час приду, не будет сделано – обстригу по первую фалангу.

Так сдвинулось с мёртвой точки дело, ускоренное новыми, «передовыми» методами. Бригадирши могли и порезать слегка своих подопечных. Или, например, девица-труженица решила палец зелёнкой помазать и «случайно» вылила весь пузырёк себе на лицо. По-разному тружениц мотивировали заботливые бригадирши.

И дело пошло: росли квадратные метры штукатурки, побелки и покраски.

Однако вскоре работа вновь начала скатываться в тунеядство. Приобретённые на воле навыки взяточничества забывались трудно. А потому предложения бригадиршам посыпались со всех сторон:

– Я не прихожу на работу, но ты отмечаешь меня в табеле и получаешь сто рублей в месяц за своё молчание.

Сто рублей по тем временам целая зарплата. И бригадирши поддались. Леность и ложь захватили стройку. Вместе с этим жрицы любви погрузили в разврат и стройку, и город.

Наконец Олимпиада кончилась, отзвучала песня «До свиданья, мой ласковый Миша», из центральных советских городов разъехались спортсмены и гости. В Ачинск начали прибывать новые этапы с новыми людьми, отправленными на трудовые работы, но этот – «олимпийский» – навсегда вошёл в историю строительства Ачинского нефтеперерабатывающего завода. Хотя табличку, как о ссылке Ленина, в их честь на вокзале не установят.

Через много лет после тех событий я разговорился с одним солидным в прошлом комсомольским работником. Позже он стал активным участником приватизации и заслуженным деятелем залоговых аукционов. В 80-е годы состоял в ГК ВЛКСМ, жил и работал в Москве, открывал к Олимпиаде линию по разливу «Кока-колы», призывал нас из столицы строить быстрее, подводил итоги нашей работы, докладывал на пленумах и съездах о наших трудовых победах. И рассматривал наши кандидатуры на предмет награждения, достойны ли.

Но что самое интересное, он с удовольствием вспоминал, как в 1979–1980 годах в Москве он с оперативными комсомольскими отрядами занимался сбором и отправкой в регионы «олимпийского этапа». То есть мы из Сибири и всей страны поставляли на олимпийские объекты лучшее: рабочих, технику, материалы (например, ангарская сосна шла на велотреки и игровые площадки), а из Белокаменной к нам взамен ссылались на праведные и не очень труды все те, кто мешал празднику. Такой вот обмен. Неравноценный. Но ведь справились как-то.

На высоте

Ночная смена. Строительство большого водозаборного сооружения на реке Чулым. Нужно построить то, что будет снабжать водой целый завод. Огромный объём воды, огромный котлован, и всё это – в русле реки.

Периодически просачивается вода, замерзает на дне котлована, нужно колоть этот лёд, убирать. Потом подавать бетон для фундамента под насосы, для самого дна этого сооружения. Когда всё это будет сделано, можно разобрать дамбу – и посреди реки будет водозабор.

На самом верху, над всей этой стройкой возвышался башенный кран. Подавал в котлован бадьи с бетоном, забирал лёд, который накололи несколько бригад отбойными молотками и простыми ломами. Краном тогда управляли «руками» – сигнальными жестами, криком и командами по рации.

В одну из ночных смен заступила бригада молодого замечательного парня. Очень эмоционального, очень образованного. Кстати, отсидевшего одним из первых за занятия карате и вышедшего по УДО. Он, когда приезжал на работу, тратил пятнадцать-двадцать минут на различные упражнения и растяжки. Для нас это было диковинно, как и само карате. Тогда ещё не было видеомагнитофонов, Брюса Ли и многого другого, фантастического и полуфантастического.

Работала бригада довольно энергично, отчаянно. По-моему, во втором часу ночи я подошёл и услышал громкие крики. Спустился вниз, в котлован – это примерно высота девятиэтажного дома, – народа нет, все попрятались по углам, а внутри этой насосной станции, внутри этого бетонного сооружения от стенки к стенке летает на тросах бадья, заполненная льдом. Рикошетит от стенок, того и гляди кого-то убьёт. Рация не отвечает, крановщица молчит.

Я прокручиваю наихудшие варианты – с крановщицей что-то случилось, явно что-то плохое, техника абсолютно неуправляемая. Самое страшное, что всё это может привести к падению огромного крана.

Не знаю, за какое время, но явно за рекордное, взлетел вверх, заскочил на кран. Кабина, рабочее кресло крановщика, по бокам рычаги – вира, майна, движение крана по рельсам, подъём стрелы. Все остальные подробности описывать не буду, всю картину, но бадья внизу летала строго в такт с надвигающимся оргазмом крановщицы.

Тот самый замечательный бригадир был тоже наверху, а крановщица, пытаясь ухватиться за рычаги, то опускала бадью, то поднимала, поворачивала стрелу влево-вправо. К тому моменту, когда я туда забежал, история уже приближалась к кульминации.

Как это ни странно, даже в тех условиях крановщица на следующий день уволилась. То ли ей было настолько стыдно, то ли большего от жизни она уже не ожидала.

Нет смысла скрывать, был такой период, когда уровень нравственности и на площадке, и в нашей строительной отрасли резко упал.

Профсоюз

Стройка требовала всё больше и больше «созидателей» – рабочих, строителей. Их везли со всей страны. Этап за этапом.

И конечно, задолго до прибытия этапа наша стройка знала, кто, откуда и с каким сроком приедет. Требовались специалисты.

Иногда кто-то освобождался условно-досрочно, но продолжал работать на таких стройках. Это уже были ответственные ребята, заинтересованные. Подходили к начальству, говорили: «По этапу скоро придёт человек – отличный электрик, рукастый, работящий, не из блатных, хорошо бы взять его в нашу бригаду».

Как правило, ребята такие, заключённые, поступали из Белоруссии, Прибалтики, с Украины, из Центральной и сибирской России. На первое время их помещали в комендатурах (на той стройке таких комендатур было сначала девять, затем шестнадцать). Ютилось в них около трёх тысяч человек. Из-за такой скученности возникало много неразберихи, антисанитарии, конфликтов и разных диких лагерных сцен. Особенно любили покуражиться блатные.

Администрация как могла старалась навести порядок. Впрочем, порядок заключённые, как правило, наводили своими силами, с помощью своих авторитетов. Но власть тоже должна была держать руку на пульсе этого общего жития. И регулярно направляла комиссии (из Москвы, Красноярска, ЦК профсоюзов) по проверке условий жизни и работы в рамках положений по охране труда.

Это был ритуал, далёкий от реальных нужд заключённых. Точнее, это было издевательство высокого начальства. С налётом кощунства. Возникал саркастический вопрос: «Что проверяют – охрану труда от работяг или охрану работяг от труда?»

Поясню. Странно было видеть, как хорошо одетые, благоухающие одинаковым парфюмом советские контролёры-профовцы с удивлением, будто они из другой галактики, спрашивали: «Почему в столовых нет салфеток, а из приборов только ложки?» Или: «А почему вот здесь у вас краска облупилась и капает кран?» И прочее в таком духе, не имеющее отношения к той нашей жизни.

При этом, конечно, контролёры всё понимали. И никто не воспринимал всерьёз их требования. Сплошная формальность – от комиссии к комиссии, от отчёта до отчёта. Посланцы столицы, области или края шли в комендатуру-общежитие, где по блокам жили условно освобождённые и условно осуждённые, и осматривали, например, гиперхлорированные туалеты. Такие показы всегда походили на плохой спектакль, где актёры знали, что хреново играют, а зрители делали вид, что верят. Почти каждый такой «поход в массы» и «общение с народом» заканчивались курьёзом, театр превращался в цирк.

И вот стоит такая почтенная комиссия на одном из этажей здания комендатуры. У всех проверяющих внимательные, задумчивые лица. Сразу видно, борьба за гигиену и моральный облик советского заключённого-строителя для них самая главная задача в жизни. Хорошо играют, проникновенно. Задают вопросы, вникают в детали, требуют. Укоряют. Мягко грозят. За ними полукругом администрация комендатуры в форме. Мясистые рожи, отрешённые, как у идолов с острова Пасхи.

Старший по этажу, из условно освободившихся, говорит:

– У нас регулярно меняют бельё, мы ходим в баню, многие хотели бы посещать библиотеку, но… к сожалению, у нас её пока нет. Самые интересные книги и журналы передаём из рук в руки, зачитываем до дыр по ночам…

Старший по этажу продолжает рассказывать, какие тут живут интеллектуалы-книгочеи, которые страдают без новых книг, и в этот момент с шумом распахивается дверь одной из сорока комнат, больше похожей на камеру, двое пьяных в хлам тружеников выносят оттуда нечто завёрнутое в одеяло, похожее на бревно. И один из них орёт:

– Кому бабу за трёшку?

Комиссия почти бегом, не услышав реакции этажа на это предложение, перемещается на другой этаж и продолжает наивно удивляться: «Почему двери со смотровыми окнами в каждой комнате? Почему на дверях нет замков и можно войти в любое время? Это нарушение всех правил!»

Заканчивалась одна клоунада, и тут же начиналась следующая.

И так каждый раз, про права и салфетки, замки на дверях и личное пространство. Они делали вид, что проверяют, мы делали вид, что принимаем к сведению замечания.

Ударная комсомольская стройка!

Конфеты для взрослых

Боевой дух для трудового подвига нам поднимали вовсе не рублём, хотя и это было немаловажно. Существовало такое понятие – соцсоревнование, у победивших бригад висели вымпелы «Ударник социалистического труда», ещё какие-то, тоже красные и бархатные. Мы за них бились, поскольку к такому вымпелу прилагалась не только премия, но и почёт.

В отрядах, работавших на стройках и лесоповалах, тоже надо было подводить какие-то итоги. Приезжали люди из разных организаций – профсоюзных, комсомольских, иногда даже партийных – и пытались, довольно наивно, нас, строителей, спрашивать об итогах работы заключённых. Это было бессмысленно. Мы что, скажем: «Вот хорошие зеки, вот плохие»?

Приезжает очередной такой человек. Мы с ним даже учились на одном курсе. Я после этого уехал строить, а он никуда не уехал, а ушёл в комсомол, на производстве не работал. Но тем не менее появляется уже по партийной линии:

– Хочу подвести итоги соцсоревнования.

– Какое соревнование! Это колония строгого режима. Но, если ты хочешь, давай, конечно, попробуй. Они обедают у нас в четыре смены, потому что столовая небольшая, а их много, одна бригада, вторая, третья, четвёртая.

– И всё же я должен это сделать.

– Ну, езжай, делай.

Возвращается злой, возмущённый.

– Это безобразие! Как так можно! Я привёз подарки, знаки передовикам труда, а меня, работника такого уровня, такой организации, освистали, оплевали фактически. И кто? Люди, которые совершили преступление. Они вели себя безобразно, отвратительно. Я буду жаловаться!

– Они уже отбывают срок, чего ты возмущаешься? Наверное, ты что-то не так сделал, хотел вручить им то, что для них неприемлемо, это же зеки. Поэтому они встали и ушли, даже не стали тебя слушать. Ты можешь кому угодно жаловаться, только это ничего не изменит. Если тебе нужно решить задачу – будем помогать. Тебе же надо подвести итоги твоего, мягко говоря, социалистического соревнования?

Снова поехали к заключённым. Я взял с собой одного из наших начальников управления, который давно работал со спецконтингентом, по пути всё ему рассказал, договорились, как мы с ним всё там устроим, чтобы помочь этому моему бывшему однокашнику.

После обеда оставили в столовой две из четырёх смен. Мы на него смотрим, зеки на него смотрят, он начинает собрание: «Товарищи!» Начальник управления, которому в общем-то выше в этой жизни уже летать и не надо, тыкает его в бок: «Граждане».

Однокашник кричит: «Граждане! Мы сегодня должны подвести итоги». В ответ ленивое, презрительное молчание. Я своему начальнику управления: «Ты вмешивайся давай, мы что сюда приехали, время тратить впустую? Давай выступай!»

Он пять минут подумал и спрашивает агитатора: «Ты мне главное скажи – у тебя деньги есть? Не много надо». Быстренько прикидывает, считает, пишет карандашом на листочке. Спокойно поднимается и говорит: «Я объявлю решение товарища, который приехал к нам подвести итоги. Бригада такая-то (а в зонах при стройках бригады были большие – восемьдесят – сто человек) за первое место получает ящик “Беломора”. Бригада такая-то за второе место – ящик маргарина. За третье место – двадцать пачек чая».

И всё вроде идёт хорошо, зеки реагируют. Но в первом ряду сидит старый зек. Такой старый, что он беспрепятственно курил постоянно и везде, и неважно, начальство не начальство, у него даже ногти жёлтые были, потому что он докуривал, что называется, до зубов. И он спрашивает: «А карамель?»

Московский товарищ удивлённо бурчит: «Зачем вам ещё тут карамель?» И зек, кинув окурок на пол, презрительно отвечает: «Мудак, кто же чифирь без карамели тянет?» И это ещё не всё. Я вижу, как агитатор идёт к зеку и на полном серьёзе спрашивает: «Товарищ, а карамель какая?»

Приезжает следующий, в ту же колонию, с теми же «итогами соцсоревнования». Снова оставляем ему две смены на воспитательный разговор. Он вдруг ни с того ни с сего вскакивает с места и кричит в запале: «Вот вы, товарищ-гражданин, читали материалы XIX партийной конференции КПСС про перестройку?»

И зек ему предсказуемо отвечает: «Да х…и понту с твоей конференции? Досок как не было, так и нет». Агитатор сел, я спрашиваю: «Что ты несёшь? Какая конференция? Ты что, серьёзно хотел с ним партконференцию обсудить, ты в своём уме?»

То есть он так и не понял, что это было. И такие, как он, наезжали постоянно. Проверяли условия труда, я рассказывал уже. Пытались поговорить, как им казалось, за жизнь. Сами никогда реальной жизни не видевшие.

Был такой спецкомбинат «Сибирь», огромное производство, много строек, опять же спецконтингент. Но там уже не строгий режим был, просто усиленный, не знаю, есть сейчас ещё такие колонии или нет. И приезжает оттуда после проверки теперь уже комсомольский начальник, кричит:

– Люди хотят работать! Я с ними встретился, они на вас жалуются, вы не даёте им работать! Они хотят крыть кровлю, а вы им не даёте ни битума, ни рубероида!

– Ты вообще образование какое получал? – спрашиваю его я.

– Я строитель! – пылит он.

– Тогда ты понимаешь, что на дворе минус тридцать четыре градуса, полметра снега, рубероид и кровлю класть нельзя, – пытаюсь терпеливо объяснить.

– Нет, люди обещали убрать снег, они хотят работать.

– Хорошо, давай поставим эксперимент. Я даю им рубероид и битум, мы с тобой едем туда через три дня. Если видим хоть один квадратный метр уложенной кровли, я публично перед тобой извинюсь и поставлю тебе «Рябину на коньяке» (модный тогда был напиток на стройке). Но, если ни одного метра не будет, все затраты за твой счёт.

Ударили по рукам. Через три дня отгрузили туда тысячу квадратных метров рубероида, битум. Подождали ещё три дня и поехали с комсомольцем на место. Идём по площадке. Никакого особого оживления нет. Цех большой, пока поднялись на крышу, взопреть успели.

Белый-белый снег, чистый, нога не ступала. И никаких следов работы. Спустились, я говорю: «Ну, пошли посмотрим, где наш рубероид и где наш битум». Кто был в рабочей зоне – знает: там обычно в разных местах, иногда в ряд, стоят теплушки. И вся бригада там обитает. Из двухсотлитровых бочек сварены печки, некое подобие буржуек. И для них надо найти дрова, наколоть, принести.

Идём мы, видим, лежит на снегу рулон нашего рубероида. Выскакивает парнишка с лопатой штыковой, подбегает к этому рулону, быстро его рубит, как колбасу, этой лопатой, хватает несколько кусков и заскакивает обратно в теплушку. И у них там внутри хорошо, тепло, только рубероид не забывай подкидывать. Противень огромный из кровельного железа, картошка жарится, и никакой работы им не надо, и квадратные метры этой кровли им по барабану.

Идём дальше. Стоит такая здоровенная чёрная чушка битума, она на морозе хрупкая, как стекло. Другой парнишка, в майке, на мороз выскакивает, только пар от него идёт. Долбанул по чушке киянкой пару раз, кусок отвалился, хвать – и обратно в нору. А там сидят ребята распаренные, у них тут «шнырь» бегает, им хорошо, у них всё классно. Агитатор зашёл в вагончик, и всё, что смог выдавить из себя: «Какие же вы бессовестные!» Устыдил. И всё. И мы вышли.

Я до сих пор не понимаю: зачем вообще лезли на зону все эти молодые комсомольские или партийные работники, чего они хотели добиться? Наверное, у них какое-то задание было? И они не находили ничего умнее, кроме как приехать туда, где не нужно было собирать со всех цехов и территорий людей, где не нужно было вступать в дискуссию. Нужно было просто прийти и рассказать им – что почём.

Да, к этому контингенту рабочих обращаться можно по-разному – «братва», «граждане», как угодно, но нужно понимать, что это люди, совершившие особо тяжкие преступления, получившие от восьми лет и выше. И им до печки все, кто их стыдит и к совести взывает. Они живут по законам зоны, и у них свои, понятные им устои.

Труба свободы

Когда появились первые драги для промышленной добычи золота, готовили списки создателей, которых представят к наградам – то ли к Госпремии, то ли к премии правительства. В общем, готовили.

Сначала хотели купить драги в США, но американцы в последний момент сочли подобные агрегаты стратегическим товаром. И отказались экспортировать их в СССР. Пришлось советским инженерам изобретать драгу заново. Борис был в числе этих специалистов.

Изобрели. Настроили. Запустили в работу. И руководство стало, как водится, готовить список участников проекта для подачи на премию. Борис был в том списке.

Но следовало соблюсти все организационные формальности, дело затягивалось, и, пока близился день награждения, что-то пошло не так. Иными словами, река судьбы Бориса самостоятельно выбрала новое русло. Как говорится, «хотели дать орден, ограничились выговором».

Борис попал в передрягу – убийство! По неосторожности, умысла убивать не было, плюс выпивал (отягощающее обстоятельство), плюс сопротивление при задержании (бился до последнего), в сумме срок получился длинный, как Сибирский тракт: десять лет.

Но Борис не отчаивался. Умный, рукастый, ревностный к труду самоучка, любое дело он осуществлял ловко и, казалось, непринуждённо, хотя за этой лёгкостью технической мысли имелись глубокие знания химии, физики, металловедения и, конечно, острый изобретательский талант. Казалось, он умеет всё.

Познакомился я с Борисом, когда он отбывал второй срок, получив столько же и за то же.

С учётом таланта жизнь в зоне была для Бориса вполне сносной, а кому-то из заключённых могла показаться шикарной. Он трудился. Работал, говоря языком девятнадцатого века, благоусердно. Заказы к нему сыпались отовсюду. От охраны и от начальства колонии: кому охотничий нож, кому фляжку в виде книги. Или надо было сделать подарок женщине… Серьги, браслет из рандоли (внешне неотличимый от золота металл, сплав меди и бериллия, за колючую проволоку поступал в виде медицинских стерилизаторов).

В рабочей зоне Борис имел свою мастерскую, что позволяло ему подолгу оставаться одному, в тишине, ведь почти для всех заключённых исправительно-трудовых лагерей это недостижимая привилегия – рядом постоянно кто-то есть, другие заключённые или охрана. В мастерской у него всегда имелся хороший чай (арестантская валюта), карамель, тушёнка, сливочное масло и сигареты. И водочка у Бориса возникала чудесным образом по праздникам, и никто её не мог отобрать – у него не проводили обыск, по-тюремному – шмон, неожиданный и беспощадный, как русский бунт.

Порядок, уют у Бориса! Станочки, инструменты на полках, муфельная печь – всё это хозяйство располагалось на последнем этаже административно-бытового корпуса строящейся автобазы.

Так вот, очередную чудо-вещь Борис смастерил во многом благодаря тому, что в здании был свободный выход на крышу, а ещё потому, что зона эта располагалась недалеко от Енисея. Может быть, полтора-два километра. И городские жители, особенно молодёжь, устроили на реке дикий пляж. Дикий тогда – это необорудованный.

Борис втайне от кумовьёв, то есть от лагерного начальства, соорудил себе из подручных материалов мощную подзорную трубу, которой прорубил себе окно на волю, оглядывая окрестности и представляя себя там, на свободе, на пляже, в «Жигулях», в чудесной компании. В общем, время созерцания округи уносило его в прежнюю жизнь… Или в будущую?

Постепенно об этом прознали все местные сидельцы. И Борис организовал бизнес, стал брать деньги с зеков за пользование подзорной трубой. Сначала три рубля в час. Клиент получал в аренду трубу, через чердак выбирался на крышу, и воображение уносило его за периметр зоны, он летел к свободе, неуязвимый, и вслед ему не лаяли злые овчарки и не клацали затворы автоматов.

Бизнес развивался. Бизнесу мешало только вращение Земли: не хватало светового и рабочего дня. Клиенты пытались разглядеть хоть что-то даже в сумерках. Когда круг тех, кто лез на крышу за «глотком свободы», значительно увеличился, тариф вырос.

Добавился сервис с чаем, чифирём, карамелью и трёхногим фиксатором для точного, без дрожания наведения трубы на пляж и освобождения рук (для кого-то это имело особое значение). Клиенты улетали в своих эротических фантазиях далеко, и с чердака то и дело доносились стоны и вскрикивания, совершенно понятные каждому, кто хоть раз в жизни испытывал…

Круг приобщённых то расширялся, то сужался. Когда Борис, с учётом спроса, собрал вторую трубу, неожиданно выяснилось, что вдвоём на крыше наслаждаться свободой не так много желающих. Каждый хотел быть наедине с Нею.

Через несколько лет, как это ни удивительно, я встретил Бориса в ипостаси электрика в другом городе, на другой стройке и не в зоне, а на «химии» – так назывались тогда стройки народного хозяйства, где заключённые и условно-досрочники работали на вредном производстве – допустим, на лакокрасочном заводе или горно-обогатительном комбинате.

Спокойный, не утративший, а скорее прибавивший навыков и новых профессий, очень опрятный. Он, помимо своих прямых обязанностей электрика на площадке, строящейся на реке Чулым, успевал также мастерить разное: от мебели до сетей. Для местных начальников-браконьеров сети очень ходовой товар, тем более что в этой извилистой и чистой реке до сих пор водятся осётр и стерлядка.

Как-то я попросил его стать сменным электриком, только дежурить все три смены, чтобы жить прямо на строительной площадке, в бытовке. Это было удобно – и хозяйство под присмотром, и электрик всегда под рукой.

Часто во время перекуров сидели с ним и беседовали, как говорят, за жизнь. Он был намного старше; мне казалось, его длинная жизнь уже на исходе и чего-то ожидать от завтрашнего ему точно не стоит. Не верилось, что у него за плечами два убийства и два срока, что где-то была жена, а теперь – ничего.

Весной на выходные Борис стал отпрашиваться в город, затем и в будни после смены.

«Хозяйка одна попросила сделать встроенную мебель, – объяснил мне Борис, – стенку с отделкой шпоном красного дерева, чтобы с рисунком, “как магазинная”. Взялся».

Хозяйка – одинокая директорша овощного магазинчика.

Как пел Вахтанг Кикабидзе, «просто встретились два одиночества, развели у дороги костёр».

К осени расписались.

Пару раз заходил к ним в гости. Боря увлечённо продолжал делать стенку. Пахло клеем, шпоном, деревом, домом и уютом.

Мне кажется, они были счастливы.

Мандарины

Был такой журнал – «Человек и закон». Популярный и дефицитный. Впрочем, как и многие журналы в СССР: «Юность», «Огонёк», «Вокруг света».

Сейчас не вспомню, но, кажется, в нём мне в 1979 году попалась статья. В одной из союзных республик арестовали и осудили человека, имевшего по советским меркам огромное состояние. Только мебели у него конфисковали тридцать шесть наименований. Меня это поразило. Как так? Откуда? Даже сегодня, в эпоху навязчивого изобилия, вряд ли кто-то назовёт больше пятнадцати видов мебели. А там – тридцать шесть.

Арестовали и осудили этого человека за спекуляцию цветами.

И вот, месяца через три-четыре в зону на одну из сибирских строек, где я работал, пришёл новый этап. А в нём – тот самый спекулянт-цветочник. Уже немолодой, видавший виды. Спокойный, немногословный, с сильным южным акцентом.

Мы с ним разговорились. Но не сразу, через пару месяцев. Он мне пояснил тогда:

– Я сам всё заработал, я и мои близкие, своим трудом. Сосед, тоже торговец, продал мне цветы. Сказал, что приболел, попросил взять его товар по рублю. Это дёшево. Я взял, продал вместе со своими цветами. Продал дороже. По три рубля. А это уже спекуляция и эксплуатация наёмного труда.

Суд, срок, сибирская колония и стройка.

Почтенный возраст, морозы, тяжёлый труд – всё это медленно убивало цветочника. Он слабел. И вдруг руководство колонии озаботилось: болен, ему нужно нормальное питание, а не тюремная баланда.

Тогда в посёлке рядом с зоной и появились две женщины: пожилая и молодая, обе южанки. Удивительно похожие друг на друга. Они ухаживали за стариком-цветочником. Почти каждый день передавали ему в зону продукты, постиранные вещи, свежие фрукты.

Угощали они не только родного старика, но и других работников стройки. Тогда я впервые увидел зимой виноград. С крупными тёмными ягодами. А на Новый год южанки сделали инженерам-строителям роскошный подарок. Принесли ящик мандаринов. До сих пор помню, как они удивительно пахли. Эти мандарины подарили нам настоящее ощущение праздника.

Сегодня, бывает, видишь на экране кадры из домов знатных людей. И вроде бы всё там есть, вроде бы всё там богато, но главного не хватает. Уюта нет, доброты, единения – когда одно целое, когда не разорвать. Вспоминаю того старика-цветочника, его семью. Спокойных, безропотных женщин. Вот они стоят возле рабочей зоны и ждут возможности позаботиться о нём. У них не было осуждения, неприязни ни к «кумовьям», ни к конвойным. Которые, кстати, на зоне тоже порою были милосердными, нарушали инструкции, смягчали режим содержания для некоторых заключённых. Почему? Наверное, все просто видели, что старик не преступник. Он выращивал цветы, этим жил, хорошо жил долгие годы. Однако советской власти подобное не понравилось. И власть его наказала. Старик мог озлобиться, замкнуться, но он, наоборот, смиренно принял то, что произошло. И всё время повторял: «Сам виноват».

Борьба со злом

Так и жили – шли где быстрее, где подробнее. Жили.

И в какой-то день, в какое-то утро всё стало «не так». Живём не так, не так свободно, как надо, не так едим или не то, без салями и пармезана. Не то любим, не то строим, поём не то. А что надо – нам как-то не показали, не уточнили… Это не то, а что то – не знаем. Сами были без понятия.

Егор Кузьмич Лигачёв: «Пьёте не так. Много нельзя, запрещаю». Через пару месяцев попал в Томск, где долгое время Егор Кузьмич был вождём, то есть первым секретарём обкома КПСС. Вечер, уже темно, едем с другом вдоль огромной, бесконечной очереди людей на окраине города. Спрашиваю:

– А это куда очередь? Больше, чем за финскими сапогами или в мавзолей.

– За водкой, брат, за водкой.

– Давай остановимся, поговорим, спросим: что так припекло, что надо стоять, томиться на морозе, в потёмках, с перспективой к утру купить желанную бутылку?

– Давай не будем, поедем.

– Почему? Это же меня касается, давай остановимся.

– Нельзя, поверь мне. На хорошей машине, хорошо одетые – как начальство. Побьют.

И стало очень не по себе. Как будто мы с ним заодно, с Егором Кузьмичом. И это было первое ощущение несвободы, обмана, кривого зеркала. Он или некие «они» решили за нас, что нам и когда пить и петь.

А дальше – доносы, доносы: «Звоню, ибо нет сил терпеть! Наш директор автобазы с двумя замами закрылись в кабинете и выпивают. Приезжайте!»

И ведь приезжали. И выносили вопрос на бюро горкома КПСС. И бюро – казалось, приличные люди – копалось во всём этом, и исключало, и снимало с должностей. Благо не сажало, хотя желание у них такое было.

Гаишник увидел, что в машине сидят двое, у них хороший вечер, отъехали за город. А он с ними ничего сделать не может, потому что они скорость не нарушают, двойную сплошную не пересекают, под знаком не стоят, всё у них нормально.

В общем, записал номер и настучал. А это исключение из партии, увольнение с работы, волчий билет.

Заседание бюро ГК КПСС.

– Капитан, вы указали в рапорте, что видели этого мужчину в машине с посторонней женщиной и они выпивали.

– Да, видел.

– В котором часу? – пытаюсь я как-то вернуть здравый смысл.

– Где-то в восемь вечера.

– Но было же темно и в машине. Как же вы увидели? А может, это была жена? И пили они не водку, а сок?

– Может. Наверное, не знаю.

– Как же так, товарищ милиционер, вы не уверены, а клевещете.

Такое было много раз, напоминало смутные, тяжёлые, роковые времена. И вдруг стало абсолютно понятно: жива, и ещё как жива, та стукаческая порода. А вы – перестройка, гласность!

Общество «Трезвость» превратилось в такой либеральный карающий меч перестройки. Началась охота на неугодных, добившихся чего-то в этой жизни, успешных людей. Стремительно, в один день трезвенники из преподавателей марксизма-ленинизма превратились в борцов за трезвый образ жизни и далее – в защитников демократии, либеральных ценностей. И с этого трамплина прыгнули в депутаты разных уровней.

Спрашивал потом не одного «трезвенника»: как ты так быстро, на ходу, на лету переоделся-переобулся, ведь вчера ты нам на разных курсах говорил, что «вихри враждебные веют над нами», что деньги – зло, устраивал проверку подписки на «Блокнот агитатора», на газету «Правда», а теперь…

В ожидании праздника

В советское время, да и не только в советское, в начальный период новой России, были общенародные праздники – Первое мая, Седьмое ноября, Новый год. Новый год, безусловно, был особым праздником, для всех.

И у каждого были свои каналы подготовки, обеспечения празднования. В плане поступления на стол полусладкого «Советского шампанского», в плане каких-никаких фруктов – яблок, мандаринов. А больше ничего и не было особо. Отдельная история заключалась в том, что можно было в отдалённых сибирских посёлках приобрести дикое мясо, хорошую рыбу: хариуса, тайменя, ленка, нельму, муксуна.

Существовала ещё такая правильная, на мой взгляд, нужная и эффективная служба – санавиация. Построена она была жёстко. Каждый аэродром обязан был держать наготове одно воздушное судно с экипажем и дежурной бригадой врачей. Особенно важно это было в Сибири, на Севере, на Дальнем Востоке. Люди, которые жили в отдалённых посёлках, часто отрезанных от райцентров и крупных городов реками, десятками и сотнями километров тайги, сопок, могли подать сигнал о помощи. И санитарная авиация, конечно, спешила на помощь. В экстренных случаях, при тяжёлых заболеваниях.

Это, кстати, касалось не только санитарной авиации, но и пограничников, которые прилетали в разные посёлки, в частности к староверам. А староверы всегда, и в советское время, и сейчас, живут крепкой самостоятельной жизнью, у них всегда и свой мёд, и свои соленья, копченья, рыба, дикое мясо. Конечно, была пушнина – лисы, рыси, белки и прочее, прочее.

Иногда два этих явления – праздник и санавиация – объединялись… Прозвучит неоднозначно, но перед праздниками все, кто связан с санитарной авиацией, ждали, чтобы поступил вызов из какого-нибудь отдалённого пункта. И тогда можно будет, пользуясь знакомством с пилотами или за деньги, слетать туда и раздобыть, заказать что-то для праздничного семейного стола, ну и впрок, разумеется. Конечно, если речь не шла о какой-то тяжёлой эвакуации, когда в санитарном самолёте или вертолёте нет места.

Как правило, друзья и знакомые, которые дежурили по линии санавиации, говорили: «О, есть вызов!» То есть, с одной стороны, он плановый, он необходим и надо лететь, а с другой – этим можно воспользоваться, чтобы решить житейские вопросы с таёжными продуктами.

Естественно, не в ущерб оказанию помощи. Просто так не летали. Поскольку каждый вылет, каждый рейс регистрировался.

Итак, это случилось в преддверии праздника, зимнего праздника. Стоял жуткий холод, даже по местным, сибирским меркам. Казалось, промёрзло всё и насквозь. Помню, был полный штиль, никакого ветра, полная тишина. Только звук трескающихся от мороза заиндевевших деревьев.

«Ан-2» полетел на вызов. Сейчас трудно понять, что произошло, ведь у «Ан-2» не было ни речевых, ни параметрических самописцев, чёрных ящиков так называемых, но самолёт пропал… Пропал в горах.

Начали искать. Летали на двух вертолётах вдоль предполагаемого маршрута, смотрели и в конце концов нашли. Чуть-чуть ему не хватило высоты – не знаю, то ли высотомер был неисправен, то ли что-то ещё, – и он врезался в самую вершину горы. Неплохо сохранился самолёт, хотя слово «неплохо» здесь неприменимо, конечно. Единственное – двигатель улетел далеко вперёд.

А внизу была река. Замёрзшая, естественно. С учётом того, что русло было зажато между горами, в некоторых местах снег выдувало и оставался голый лёд. Но на лёд садиться не решились, посадили вертолёты на косе, шедшей от пологой части сопки.

Пока шла работа по поиску и расследованию происшествия, спасать, к сожалению, по тем морозам и по тем условиям было уже некого – хотелось поскорее закончить. Когда есть какая-то надежда, не думаешь об окончании работы, думаешь: «А может, вот здесь или здесь надо искать, может быть, в этой точке найдём или в том районе?» Здесь шансов не было, поэтому хотелось поскорее поставить точку.

Мне трудно сейчас понять, почему мы не разбивали лагерь, не разводили костров. Наверное, потому, что это была жизнь до МЧС. Есть особо нечего было – кольцо колбасы, в камень замёрзшей, такой же хлеб и ещё спирт. Колбасу порубили топором, получились не совсем тонкие и не совсем эстетичные куски. Уже завершая работу, решили как-то помянуть.

Очень своеобразно получалось: когда ты выпиваешь – тут же закидываешь в рот этот кусок колбасы, как речную гальку, согреваешь во рту и начинаешь обгрызать, что оттаяло. А за это время на этом морозе напиток, который ты выпил, становится густым и медленно, как подсолнечное масло, течёт по горлу.

И, казалось бы, завтра праздник, завтра садиться за стол, завтра отмечать, все ждут, вот-вот наступит Новый год, ура! А праздника совсем не хотелось. И желания праздновать никакого не было, хотелось поскорее оттуда улететь. Тем более что среди погибших были две замечательные женщины, которые никакого отношения к этому медицинскому рейсу не имели. Они просто хотели своим близким что-то к празднику в подарок купить.

Вся нелепость истории кристаллизовалась на этой речной косе с выдутым до гальки снегом, с голубым этим льдом прозрачным, с этими лиственницами и соснами в инее. С этой колбасой, вкус которой был не понятен никому, так же как и смысл закусывания.

Катастрофы бывают разные. Редко бывают такие катастрофы, когда ты не думаешь и не пытаешься понять, отчего это всё случилось. И редко бывают катастрофы, когда ты не понимаешь причины произошедшего. Редко, очень редко.

Это только говорят, что неизвестны причины. Но даже когда понятно – землетрясение, за этим дальше стоит нечто более глубокое. Построили не на ту балльность, применили не те материалы, не приняли мер, когда выяснили, что балльность стала другой, и так далее и так далее.

В данном случае как раз понятно, зачем эти женщины туда полетели. Внутренне не было никакого осуждения, нет его и сейчас. Это жизнь, и мы все так жили. Как здесь, в Москве, махнул рукой попутке: «Подвези!» – так же было и там, только немножко по-другому. Так жили все в Сибири, на Севере, и ничего особенного в этом нет. И кто-то заказывал оленьи языки своим друзьям-лётчикам, кто-то ехал за ними сам, кто-то заказывал себе песцов из тех мест, где их было много, как кошек в городе. Но вот эти две женщины… Найти хоть что-то, чтобы осудить их или лётчиков, – нет. Я понимаю, если бы они летели закупиться, потом продать. Нет, они летели так же, как из Сибири и с Урала летели в Москву. Люди им давали деньги: купи то, возьми это.

Гостинцы. Ужасный «подарок» на Новый год.

Багульник

Весна. Весна в Сибири, весна в Саянах – это потрясающей красоты время, потрясающая картина. Особенно в районе строительства Саяно-Шушенской ГЭС, и дальше в Саянах, и через них, в том углу, начинает цвести багульник.

Багульник – это розовые цветы. На расстоянии, когда они сливаются в единое полотно, горы окрашиваются в нежный розовый цвет. И с учётом того, что хвоя сосен, кедров не меняет свой цвет, получается такая розово-зелёная пастель. Когда ты едешь в это время по дороге через Саяны – всегда видишь наступление весны.

Рододендрон, вереск, багульник. Ботаники считают их родственниками, а подмосковные дачники бесконечно экспериментируют с формами и размерами. И вот уже багульник с цветами размером с розу или гиацинт. А там, в Сибири, это маленькие розовые цветы. Куст можно сорвать в любой день начиная с ноября по апрель, поставить в воду – и он зацветёт.

Для нас багульник всегда был предвестником весны. Начинали таять снега, появлялись первые пятна асфальта, по которым приятно было ходить, над ними поднимался лёгкий парок. В Саяногорске асфальта вообще было немного, и эти оттаявшие дорожки откровенно радовали.

Кроме багульника, солнца и тёплых тротуаров, весна в то время приносила с собой… хоккей. Чемпионат мира по хоккею. Его смотрели все, какой бы ни был телевизор в квартире: цветной, чёрнобелый, едва принимающий сигнал. Неважно.

Все ожидания в дни чемпионата были направлены туда, на лёд чемпионата. Все знали, кто, как, с кем уже сыграл, ждали новых игр, собирались вместе. Что под руку попадалось, то и употребляли, что было, тем и отмечали, неважно – победу или проигрыш.

В это же время готовилась и сдача первой очереди завода, ко дню рождения Ленина, сверхсрочно. Ждали приезда огромного количества самых разных гостей. Но чемпионат мира психологически всё-таки был на первом месте.

Самое большое количество асфальта в Саяногорске было уложено возле центра, называвшегося «Комплекс иностранных специалистов». Специалистов было много – из Франции, Германии, Чехословакии. У каждого было своё направление работы – кто-то делал краны, кто-то делал фильтры, кто-то монтировал оборудование, кто-то принимал. Естественно, часть этих людей участвовала в чемпионате мира по хоккею. Заочно, в Сибири, в ранге болельщиков.

Это был 1985 год, один из немногих чемпионатов, когда сборная Советского Союза проиграла чемпионат мира чехам и канадцам.

Представьте город, где средний возраст был чуть старше тридцати лет. Город, где количество холостых граждан и гражданок было огромным – кто-то ещё не успел побывать в браке, а кто-то успел и, разочарованный, приехал один. Город с самым большим количеством матерей-одиночек, поскольку они приехали не только на стройку, но и найти своё счастье в какой-то мере. Жизнь в городе кипела в нескольких местах, одно из таких мест – тот самый «Комплекс иностранных специалистов». Там местные впервые услышали слово «боулинг», там было две или три дорожки. Впервые увидели бар с разнообразными напитками и коктейлями, причём это был музыкальный бар.

Нагрянул день финального матча. Чемпион – сборная Чехословакии. Естественно, все смотрели. Когда матч закончился, у всех наших было огромное желание на чём-то или на ком-то выместить всё, что они хотели сказать и нашим хоккеистам, и судьям, и вратарю лично. Хотя объективно играла сборная СССР довольно прилично. Когда много лет спустя я познакомился с участниками того матча, узнал, что были свои причины у проигрыша.

Повод выместить свою горечь не заставил себя ждать. Торжественно, с флагами специалисты, монтажники, наладчики из Чехословакии решили пройти демонстрацией по улицам, вокруг своего «центра». Навстречу им шла другая бригада – у кого-то дома вместе смотрели хоккей, так и вывалились на улицу, всем коллективом. И тут вдруг вот – та «труба», через которую можно выпустить весь свой пар негодования, горечь поражения на чемпионате мира.

До этого случая мы вместе работали, такая производственная дружба, ходили в этот диковинный музыкальный бар. Если ФРГ и Франция – это были империалисты, то чехи и словаки – почти наши.

Гоняли по Саяногорску чехословацких специалистов недолго, часа два или три, но гоняли по всему городу. Этим год и запомнился. Ярчайшее событие, которое повлекло за собой – в далёком сибирском городе – международные разбирательства. С участием правоохранительных органов, прибывшего консула Чехословакии, с долгими выяснениями и разъяснениями. Закончилось всё взаимными извинениями. И с той поры они в хоккей не выигрывали, а мы их не гоняли. До самого конца стройки. Пока они не уехали.

Вся жизнь тогда вращалась вокруг больших спортивных свершений и событий. Главным из которых был, как это ни странно, не футбол даже, а хоккей. И ещё фигурное катание. Я не был большим любителем, но все мы знали имена всех и вся. И кстати, была большая пропагандистская работа, когда великие спортсмены – и хоккеисты, и фигуристы, и шахматисты, три основные категории, – ездили по предприятиям, по стройкам, по Сибири. Рассказывали про свои победы, как это было, а люди на них смотрели, задавали разные вопросы. И это была обязанность спортсменов – встречаться и воодушевлять.

И когда я сегодня узнаю, что такая же обязанность записана в контракте у хоккеистов НХЛ, – меня это не очень-то и удивляет. У них есть автограф-сессии, когда они расписываются на своей форме, на бейсболках. А у нас это было тогда. И наши спортсмены ездили по металлургическим цехам, по колхозам и совхозам. Встречались с замечательными этими ребятами, юниорами из «Золотой шайбы».

А у нас всё время что-то запускалось, перекрывалось, река какая-нибудь, – и приезжало сразу много известных людей, от космонавтов и спортсменов до народных артистов и композиторов. Мы их всех знали и очень любили. Они, казалось, с одной стороны, очень близкие, а с другой – от них веяло величием. От Яна Френкеля того же, даже по его габаритам.

* * *

На наши стройки приезжали работать иностранцы. Сами по себе – люди своеобразные. Особенно те иностранцы, которые знали русский язык и только-только сталкивались с советской действительностью. Они задавали вопросы, которые тогда нам казались просто идиотскими.

Были японцы, и среди них своеобразный парень – всё время интересовался разными вещами. Тогда строили большой цех и монтировали японское оборудование. Как-то мы переезжали из одного цеха в другой на попутном ЗИЛке. А у японцев были велосипеды, они крутили педали и никак не могли понять, почему мы ездим на машине, это же так просто – сел и доехал.

Но надо понимать и вот ещё что – на этом же велосипеде тебе нужно было ехать домой. Если оставить его в цеху, можно многого недосчитаться, а то и всего велосипеда в целом. В то же время японец нас удивлял – вроде бы и не на машине, но везде на своём велосипеде успевал.

Однажды мы с ним сидели пили чай, и он на вполне сносном русском, хоть и с большим акцентом, говорит:

– Я-то видел, у вас большой план, личный план вашей бригады на соревнование. Там несколько пунктов написано, они меня невероятно заинтересовали! Например, написано, что вы обязуетесь экономить полторы тысячи штук кирпича. Это значит, что вы их не положите в стенку? Значит, стенка будет тоньше? Или ниже?

– Нет, мы будем класть чуть больше раствора, он будет как бы заменять кирпич – получится экономия.

– А в чём тогда смысл? Вы тратите меньше кирпичей, но делаете больше раствора.

Я начинаю говорить ему правду.

– Мы будем разгружать кирпич не просто вываливая из самосвала, в таком случае он обязательно побьётся и станет непригодным, мы будем разгружать его краном.

– Разве это экономия? Это технология. Здравый смысл.

Дальше он начинал мне объяснять то, что и так было понятно. Что делать так нельзя, что это бесхозяйственно и что у них так не поступают. Через несколько дней он принёс мне фотографии, показал, что у них, в Японии, кирпич вообще упакован в полиэтилен, каждый поддон обмотан. Лет через пятнадцать я это увидел своими глазами – у нас тоже стали привозить кирпич, упакованный в плёнку.

Дотошный японец постоянно что-то видел и задавал вопросы. Например, спрашивал:

– У вас там написано, что нужно сэкономить две тысячи квадратных метров рубероида. Это что, значит, не закроете две тысячи квадратных метров кровли?

– Нет, на тех участках, где листы перекрывают друг друга, будем делать нахлёст чуть меньше.

– Не понимаю, если его положено делать по десять сантиметров, как его можно делать меньше? Это же неправильно, это же будет брак. Не экономия, а плохая работа!

Со временем иностранные идеалисты начинали нас понимать. Говорили – и меня это радовало в то время, – что у нас невероятно интересная и правильная жизнь: «Вы живёте так, как считаете нужным, а не так, как вас заставляют жить обстоятельства, пытаются загнать в какой-то угол». И в то же время странные, на наш взгляд, вопросы не прекращались:

– А что, вот этот большой мужчина, который приезжал, он не умеет водить машину?

– Он крупный руководитель, много работает, параллельно решает много задач, очень сильно загружен.

– Да, я понимаю. Я понимаю – он большой босс, у него крупная компания. А этот? Который приезжал на другой машине. Он тоже большой босс?

И в конце концов он дозревал до своего ключевого вопроса: «А нельзя им платить больше, чтобы они сами ездили за рулём?» И такими любознательными, нелинейными, хотя, может быть, наоборот, слишком линейными, были все иностранцы. Но с японцами было особенно интересно.

* * *

Задолго до этого, лет за десять-двенадцать, тогда ещё совсем мальчишкой, школьником, я проводил летние каникулы. Они у всех были разные – кого-то родители отправляли в пионерский лагерь, кто-то ехал к бабушкам-дедушкам. А я попал, сразу же после пятого класса, в археологическую экспедицию. И потом ездил каждое лето, вплоть до десятого класса. Всё это было невероятно интересно. Мы тогда до конца не понимали, почему мы так массово и масштабно занимаемся всем этим. Я тогда не подозревал, что всё это уже связывает меня с будущей Саяно-Шушенской ГЭС. Кстати, до сих пор самой большой в стране.

Потом уже, в 83-м, в 85-м, когда я уже стал инженером-строителем, мне стало понятно, для чего проводились археологические экспедиции, – мы гото вили ложе для водохранилища. Из которого, во-первых, нужно было вырубить весь лес, во-вторых, исследовать, изучить все памятники истории и культуры – курганы скифские, уйгурские, кыргызские.

Пожалуй, из всего этого комплекса задач была выполнена только одна, пусть и не до конца, – археологическая. Должны были вырубить лес – его не вырубили. И до сих пор слоем в десятки метров он лежит на дне водохранилища. Или всплывает, когда отгнивают корни – тогда эти десятки тысяч кубов леса загоняют в заливы, скрепляют тросами и ждут, пока он снова не ляжет на дно.

А Ленинградский институт археологии Академии наук СССР проводил перед наполнением водохранилища регулярные большие экспедиции. Приезжали молодые ребята, невероятно образованные, начитанные, и, помимо всего прочего, сами того не подозревая, не желая, передавали всё это нам, мальчишкам, школьникам. Студенты, много читающие, с иностранными языками, из культурной столицы.

Мы напитывались их знаниями о скифах, о том, как они жили и почему именно так, откуда они к нам пришли и куда ушли. Какая у них была культура, почему скифы погребали именно так – в курганах, а монгун-тайгинцы просто сжигали. Всё это было для нас невероятно интересно, мы как-то на этом воспитывались.

От полевых работ нас, школьников, освобождали чуть раньше, и часов с трёх начиналась весёлая походная жизнь – в палатках, с купанием, рыбалкой, короткими радиальными путешествиями, зарисовкой наскальных рисунков, петроглифов. Разные были способы – можно было намочить кальку, положить на наскальный рисунок, промять её, высушить на солнце, скрутить в трубочку. В свиток – для грамотных учёных людей.

Но мы были ребятами довольно шустрыми, ждать было некогда: мне кажется, я с того времени спешу жить, кстати. Мы делали по-другому – накладывали кальку, двое держали, третий брал пучок травы и тёр наскальный рисунок – проявлялся нужный нам оттиск.

Были у нас и большие походы к дальним петроглифам – на лошадях. Это первые познания верховой езды. И тогда уже мы говорили нашим старшим:

– Ты чего так нарядился? Пойдём спокойно, но без сёдел, так что штаны-то надень.

– Да ладно, у меня вот шорты.

Замечу, не «бермуды» длинные, как сейчас. А обычные короткие шорты, чаще даже купальные плавки. Конечно, через три-четыре часа езды он сползал с коня, у него фактически не было кожи на внутренней поверхности бёдер. Зато были стоны, которые оглашали округу.

Это была жизнь, это была ежедневная практика и для нас, и для них.

Врачей не было, хотя были такие специалисты-антропологи, которые определяли по останкам в раскопе пол человека, в каком возрасте умер, чем болел или не болел. Они нам тоже пытались много интересного рассказывать, но я мало что запомнил. Но хорошо запомнил, что антропологами были молодые симпатичные девушки, которые уходили подальше от нашего палаточного лагеря, ложились загорать. А мы вместе с нашими старшими наставниками-студентами ставили нивелир – прибор, который приближал картинку, но при одном-единственном минусе. В нём всё было вверх ногами. Однако это была сущая мелочь.

Естественно, мы работали и в раскопах. Скифские захоронения – это глубина четыре, иногда даже шесть метров. Те, кто был наверху, загорали в плавках и в резиновых сапогах, а те, кто корпел по нескольку часов внизу, – сидели в валенках и полушубках. Но им все завидовали. Потому что они «копали, копали и докопали до клада» – кисточками бережно снимали слои, очищали артефакты. На острие археологической науки, так сказать.

Нам же чаще доставались груды камней, которые нужно убрать вручную. А самое неприятное – под этими камнями были осиные гнёзда, дикие осы. И мы, растревожив их, бежали прятаться в реку, холодную даже в разгар лета, поскольку течёт с ледников.

Кроме ос – змеи. Но к этому привыкали, это была повседневная жизнь лагеря – вышел из палатки, на общем столе – завтрак. Большая тарелка сливочного масла, таз с варёными яйцами и такой же таз со свежими лепёшками. Если совсем удачный день – какао! Сам стол – и обеденный, и теннисный, в зависимости от времени.

После сидения в реке периодически кто-то заболевал. Но был один персонаж, у которого постоянно вскакивал чирей то там, то тут, но обычно сразу несколько. И вот включались медики. Те самые, что главным образом антропологи. Ни до ни после я не видел, чтобы так лечили. Бралась обычная бутылка, горлышко протиралось спиртом, кожа тоже. На чирей ставилось горлышко, а по дну били со всего маху! Чирей просто выбивало наружу. Жёстко. Но с учётом полевых условий и невыносимых мучений – эффективно и своевременно.

В какой-то из сезонов перед самым началом учебного года пришло наводнение. И мы не могли выбраться. Это не сейчас – вертолёт, эвакуация. Конец сезона, есть уже практически нечего. Я до сих пор терпеть не могу консервированный виноград. И манку. Больше в лагере есть у нас было нечего. Рыбачить бесполезно – наводнение, вода мутная, сетей нет, пару раз поймали налима.

А были ребята, которых сейчас бы назвали «из блатных». Один – Сева, сын начальника экспедиции Александра Даниловича Грача. С ним был его друг, Андрей, оба примерно мои ровесники. Хорошие ребята, с таким естественным столичным гонором, но совершенно умеренным. Общались мы на равных, уровень образования в стране нам тогда это позволял, их преимуществом было только то, что они могли пойти в театр и в музей, могли слушать и видеть, а у нас такой возможности не было. У нас был один канал на телевидении, чёрно-белый, ещё не было Юрия Сенкевича, ещё не было Николая Дроздова, ещё не было даже Элеоноры Беляевой с её «Музыкальным киоском».

Пришло первое сентября, потом второе, и Андрей отправил радиосообщение маме в Ленинград: «Мама, тут такая беда, я застрял». Наверное, в надежде на то, что мама его будет спасать и выручать, бить в колокола. Но от мамы буквально на следующий день пришла спокойная радиограмма: «Работай спокойно, сынок. В школе я обо всём договорилась». Он прочитал, взгрустнул…

Естественно, вода ушла. Естественно, мы оттуда выбрались. Прошло много-много лет, десятков лет даже. Я уже был министром по чрезвычайным ситуациям. И назначили нового министра культуры, как она себя называла, «начальника тюрьм» – до назначения она руководила музеем «Петропавловская крепость». Наталия Леонидовна Дементьева.

На одном из заседаний в правительстве она сидела со мной рядом. И говорит: «Ну что, коллега?» И начинает рассказывать, что была в той же экспедиции, в соседнем отряде, что мы виделись. А дальше ещё интереснее – как-то принесла фотографию:

– А вот Андрюша.

– Ну да, Андрюша. Хорошо пел под гитару.

– Он и потом хорошо пел. И сейчас довольно неплохо поёт.

Это был 1971 или 1970 год. И это был папа Вани Урганта. Андрюша Ургант. Это было наше с ним знакомство. Естественно, связались, обменялись фотографиями тех лет. Тёплые воспоминания.

Мне исполнялось пятьдесят пять лет. И я попросил организатора, чтобы ведущим мероприятия был Ургант. Хороший парень, с которым мне есть что вспомнить.

Организатор говорит:

– Мы созвонились, он сказал «да», но у него там много чего-то наслаивается, много запланировано. Он постарается отменить. И вообще, Ваня сказал, что…

– Почему Ваня-то? – удивился я. – Я же вам говорил про Андрея.

* * *

Отправляясь в экспедиции, мы обычно проезжали мимо двух умирающих городов. Представьте город, где последние пятнадцать лет ничего не строится, не ремонтируется и, соответственно, разваливается. Потому что город должен войти в зону затопления. Зачем тратить на него деньги? Тем более что рядом с водохранилищем, на возвышенностях, будут два новых города, в которые запланирован переезд.

В экспедициях я был пять сезонов и год за годом смотрел на эти города, не понимая, отчего в них такое запустение. А когда узнал, задумался: большая энергетика, конечно, важна, но стоило ли оно того?

Тогда, на раскопках, никто таким вопросом не задавался.

Как-то раз, проезжая один из тех исчезающих городов, мы увидели длинную похоронную процессию. Сначала решили – что-то случилось, огромная трагедия в городе, раз такое количество гробов. Потом поняли, что это перенос могил. Люди переносили родных и близких. У них был выбор: перезахоранивать или не трогать. И это всё уйдёт под воду. Картина, конечно, удручающая. Потом эту процессию показали в каком-то документальном фильме.

Переносить мёртвых и вообще переезжать было недалеко, километров тридцать, но ясное дело, людям всегда тяжело оставлять родные, насиженные места, где жили их деды, прадеды, родители, где они сами родились. Где каждое дерево посажено их руками или руками предков. Особенно старикам тяжело было покидать родные дома. Хотя, конечно, партийные деятели убеждали народ, что на новом месте всё будет отлично: новые школы, детские сады, рабочие места, больницы и прочее.

Атмосфера в этих городах была как во сне.

Однажды в столицу региона приехал цирк, и нас всех – участников экспедиции – повезли туда окультуриваться, на один вечер. Это почти двести километров. В кузове грузовой машины. Проезжая один из тех городов, мы захватили с собой нескольких человек, они тоже ехали в цирк. А когда мы возвращались, эти люди между собой говорили: вот у нас скоро будет новый город, такой же цирк, Дом культуры и всё остальное…

Интересно, что один из этих перенесённых городов хотели сделать портовым городом, чуть ли не центром Азии. Город на берегу великого водохранилища. Но кто-то из больших инженеров то ли просчитался, то ли воды недолил, то ли слишком много денег потратил… Короче, граница водохранилища не дошла до места, где собирались строить порт. И всё это как-то повисло в воздухе, превратилось в сказку. Это стало, пожалуй, разочарованием для переселенцев.

Сейчас, когда я проезжаю эти населённые пункты, вижу, что нет в них рабочих мест, нет кинотеатров, нет современных больниц и школ. Но люди там живут. По сути, города никакого нет, он остался под водой. А здесь только то, что обещали, но не сделали.

Часто возвращаюсь мысленно в то время, когда говорили, что будет большая энергетика, самая дешёвая электрическая энергия для людей, самый современный город и так далее. И у меня от этого сильно портится настроение.

Конечно, что-то появилось с тех пор, что-то построили, но я часто вспоминаю этот огромный период безвременья, в котором оказались люди из умирающих городов. Такое впечатление, что остановилось всё. Да, есть дом, корова есть, ферма есть, но крыша провалилась и другой фермы не будет. Да, школа есть, но в этой школе туалет на улице. И другой туалет никто не построит. Да, есть сельская, поселковая или городская столовая, но в ней уже давно проваливаются полы, а новые настилать никто не будет.

И вот это безвременье – оно бесконечно. По крайней мере, для отдельно взятого человека. Потому что человек смертен и не может ждать, пока одна эпоха сменит другую. Сначала переносилось и затягивалось начало строительства, потом долго устраивали большое событие – перекрытие Енисея, потом шёл пропуск воды, плотина поднималась, вместе с ней поднималась вода. И всё это не дни и не месяцы, это были годы и пятилетки.

Я вспоминаю мёртвые города и вновь думаю: стоило оно того? Чтобы была большая энергетика, большая цветная металлургия? Наверное, стоило. Но здесь должна быть большая преемственность. Да, мы для вас построили ГЭС, алюминиевый комбинат, в Красноярске ещё один, в Братске третий, сейчас в Богучанах четвёртый. Построили для вас, но сегодня управляют этим какие-то новые люди, компании, которые думают только о прибыли. Хотя получили всё это, не вложив ничего: ни души, ни сил, ни времени. Они не имеют своих побед, которые были у каждого плотника, бетонщика, инженера, энергетика. Они отказались от тех обязательств, которые мы брали на себя, строя всё это. И я стараюсь об этом напоминать.

Два поколения ждали выполнения обещаний. Сегодня смотришь: вот на окраине города фундаменты, тут должно было быть предприятие, стоят смонтированные колонны, висит полторы панели, потому что остальные панели уже рухнули. Забвение, бурьян. Сколько ещё таких точек на карте? К сожалению, многие люди в России до сих пор где-то в безвременье, как жители тех призрачных городов.

* * *

Сейчас, когда я бываю в тех местах, спускаюсь по Енисею – вспоминаю экспедиции, вспоминаю нашу жизнь. Очень бурную, очень насыщенную, интересную, познавательную. С этим местом у меня связано очень многое. Меня туда всегда и очень сильно тянет.

* * *

Я возвращался с Таймыра, мы там «колымили», работали, 1974 или 1975 год, окончание студенческих каникул. В красноярском аэропорту ждал своего рейса. Его постоянно задерживали, откладывали, и я пошёл в ресторан в зале ожидания – единственное место, где можно было пообедать.

За соседним столом сидели два таких мощных парня – широкая кость, рост под два метра. Они тоже ели, им принесли то же самое, что и мне, только плюс бутылку водки. Они выпили спокойно, как минералку, ещё под салат. Под суп выпили вторую. Когда они выпивали под горячее шестую бутылку водки – мне стало любопытно, кто они, откуда они.

В Туве у нас не было принято запросто подходить, спрашивать. А они очень приличные, и главное – не было заметно, что они вообще что-то пили. Они не пели песен, не роняли вилок на пол, спокойно разговаривали. И я всё-таки к ним подошёл. Они оказались общительными, пригласили за свой стол.

Естественно, «догонять» я их не стал, даже приближаться. Они откушали ещё одну ноль-пять. Мы говорили ни о чём, какие-то общие вещи, но это тем не менее был разговор о Сибири, кто где родился, где и как жил, кем работал и так далее.

Они выглядели старше меня лет на пять, сейчас я знаю, что на семь: «Мы спортсмены, борцы». А тогда не было в таком объёме информации, мы не знали всех, как сейчас Загитову, Ягудина. Знали, конечно, Роднину, Зайцева, Горшкова, Пахомову, знали хоккеистов.

Это моё первое знакомство с Ваней Ярыгиным. Двукратным олимпийским чемпионом, человеком невероятно широкой души, невероятно добрым, компанейским.

В Абакане был мясокомбинат, и он там какое-то время работал забойщиком. Директор комбината, тоже с очень интересной судьбой, сделал музей Ярыгина. Ваня отправлял туда свою форму, грамоты, награды, и все ходили, гордились земляком. А жил он на другом берегу Енисея.

Так вот, директор мясокомбината в своё время был крупным областным начальником, но на чём-то попался. Его исключили из партии, сняли с должности, но дали последний шанс.

– Дайте мне самое отстающее предприятие. Где уже всё потеряно, всё провалено.

И его поставили на какой-то мелкий цех по переработке мяса. Он развернул невероятно бурную деятельность, он создал большое передовое предприятие. Собрал какую-то консервную линию, начал выпускать мясные консервы – знаменитую на весь Союз «Абаканскую тушёнку».

Но он не остановился, пришёл в вышестоящие инстанции:

– Тут рядом свалка, она же вам не нужна? Отдайте её мне. У нас люди всё время в тяжёлых усло виях, забой животных. Надо, чтобы они отдыхали душой.

Ему отдали эту свалку, и он построил самый большой в Сибири, за Уралом, зоопарк – тигры, леопарды, только слона не было, по-моему.

Он был невероятно деятельным:

– Тут вокзал недалеко, а на одном предприятии выбрасывают старую линию пирожковую.

Его за эти пирожки чуть не посадили – кооперативов ещё не было, а он наладил производство и реализацию на вокзале.

А с Иваном мы поддерживали отношения и когда я уже здесь, в Москве, работал. Для меня было совершенной неожиданностью, когда, полный сил, невероятно авторитетный в спортивной среде, не дожив даже до пятидесяти лет, Ваня трагически погиб в автоаварии.

Я часто вспоминаю, как ему не хватало обычного кресла и, когда он хотел подремать, мы ему уступали, скажем так, пространство, он вытягивал ноги, и ноги эти уходили далеко в салон самолёта. Сегодня, когда я бываю в тех местах, когда переезжаю через плотину на другой берег Енисея, я вижу там храм. Его поставил Ваня.

Говорю искренне: уровень интеллекта, воспитания спортсменов, особенно для попадания в сборную Советского Союза, был если не выше, то на одной планке с уровнем спортивных побед. Члены сборной СССР по хоккею, к примеру, Александр Сергеевич Якушев, Алексей Касатонов, Слава Фетисов, Серёжа Макаров, Саша Мальцев или Сослан Андиев – борец-тяжеловес. Это люди, несмотря на все свои спортивные достижения, не «зазвездившиеся» и невероятно интересные.

Вроде бы зачем вспоминать всё это? Но это люди, это лица, это персонажи того времени, эпохи. Объединённые прямо, косвенно вокруг той большой стройки – Саяно-Шушенская ГЭС, Саянский алюминиевый завод, город Саяногорск.

И песни Пахмутовой и Добронравова, и песня Игоря Морозова «Где-то багульник на сопках цветёт, кедры вонзаются в небо» – это всё оттуда, это всё про них, про нас. И очень хочется туда.

Агитатор

Начало короткой партийной карьеры прошло под сенью разных, не всегда понятных действий и решений Москвы. Я участвовал в различных конференциях, их в ту пору было множество: Общество борьбы за трезвость, кооператоры, фермеры (очень непривычное для того времени слово). Фермеры, пожалуй, меньше всего митинговали и больше всех удивляли Союз. Оказалось, советский фермер может получить себе тысячу гектаров и успешно обрабатывать землю без партийного руководства. Для многих это было непостижимо – своя земля, своё хозяйство, своя техника! Угодья!

В то время Горбачёв с товарищами каждую ночь что-то выдумывали, а наутро изумляли страну. И вот все партийные чиновники получили задачу – разъехаться по городам и сёлам, заводам и фабрикам. И убедить-таки соотечественников, в первую очередь однопартийцев, сохранить статью Конституции о «руководящей и направляющей роли КПСС».

Лето 1989 года. Распределили кого куда.

Мне достались Енисейск и Лесосибирск, небольшие города на юге Красноярского края. Там мне надо было работать – зажигать сердца «шершавым языком плаката», как писал Маяковский.

В Лесосибирске собрали актив – наиболее деятельных членов партии, руководителей. Уже тогда со всех углов наполненного зала сквозило ироничное и снисходительное понимание: «Ну давай, агитируй».

Убеждал, что без «руководящей и направляющей» нам ну никак не понятно, куда идти. И как идти – тоже понятно смутно.

Именно тогда впервые понял и почувствовал: тяжелее всего и утомительнее убеждать в том, во что сам не очень веришь. Без вдохновения такие вещи не получаются. Надо ведь импровизировать, заряжать людей энергией…

Завершив лекцию и вроде уговорив, а если «по-партийному» – сагитировав, я перекусил в местной столовой и к вечеру перебрался в Енисейск – древний городок на левом, низком берегу Енисея.

Рассвело очень рано – в тех местах ночи почти нет.

Умывался, внутренне готовя себя к встрече с «активом»: «Ну и что, что не очень верю сам? Просто скажу то, что должен. Сделаю вид, что убедил, а они сделают вид, что убедились и готовы и дальше идти за “руководящей и направляющей”».

Час позора с известным результатом.

На стене двухканальный радиоприёмник пробил боем курантов шесть утра. Затем гимном ознаменовал: в часовом поясе начало нового трудового дня.

Я смотрел из окна гостиницы на чей-то огород с цветущей картофельной ботвой и слушал новости – одни на всю страну. Вещал голос, стремившийся своим тембром и интонациями к легендарному диктору Левитану. Каждое утро по одному и тому же сценарию: о жизни Родины, о вестях с полей, о триумфально прошедших гастролях или о новых прокатных станах. О погоде в разных уголках страны…

Но в тот день программа началась с сенсационной новости: «Михаил Сергеевич Горбачёв вчера, выступая перед рабочими, поддержал предложение об исключении из Конституции Советского Союза шестой статьи».

Прогноз погоды я уже не слушал.

Первая «ракета»[5] из Енисейска в Красноярск уходила около семи утра. Чтобы успеть на неё, я побежал как в том рассказе юмориста – «огородами, огородами». И всю дорогу спрашивал себя: «Неужели и раньше было так же? И они там, наверху, сами ни во что уже не верили?» Да, мы – на стройках, на заводах, на буровых, в колхозах и совхозах – этого не знали.

Это был день, когда закончилась вера в крепость и силу правительства. Но даже предположить тогда не могли, до чего очень скоро доведут страну этими ежедневными, как сейчас бы сказали, разнонаправленными решениями.

Страна проваливалась в начало 90-х. В нищету и хаос. И в лихорадочное веселье. Миллионы людей не понимали, как жить дальше. Некоторые союзные республики уже говорили о независимости, начинались войны.

С небольшой группой пассажиров я погрузился на теплоход. Занял место на корме. На пустынном берегу, у самой воды, сидела собака и смотрела на Енисей. Наверное, ждала хозяина. «Ракета» отчалила от бело-голубого дебаркадера. Затем набрала скорость, приподнялась над водой и пошла вверх по течению.

Свинство

Михаил Сергеевич Горбачёв сказал с трибуны, что всё, хватит помогать селу, больше никто не будет ездить на картошку, убирать овощи, промышленность будет заниматься своим делом, строители будут строить, заводы будут производить свою продукцию. А если селяне не хотят работать или не справляются – должны рассчитываться с промышленностью на договорной основе.

Я собрал промышленность, собрал селян и говорю: «Такая у нас теперь сказочная счастливая жизнь наступила, будем мы теперь вот в таких отношениях». Глаза у селян квадратные, у заводчан счастливые. Кое-как договорились.

Через двое суток, ночью, приходит телеграмма-шифровка: «Под вашу личную ответственность как партийного руководителя. Немедленно приступить к уборочной кампании с привлечением всех возможных сил и средств, предприятий, строек, коллективов».

Слава богу, я был из их среды, смог им своими словами объяснить, что, мужики, шутки шутками, выступление выступлением, а дело делать придётся, иначе урожай сгноят на корню, угробят и нам жрать будет зимой нечего. И, пока наши партийные затейники ещё что-то не придумали, давайте по-старому.

Всех, кто работал в промышленности, руководил стройками, трестами, объединениями, заставляли содержать подсобные хозяйства.

Никогда не забуду это бюро обкома. Мы сидим, у нас там цеха, литейная, формовочная, электролиз, краны, рук не хватает, трубы не подвезли, суточный темп укладки бетона на грани. А нас спрашивают: «Сколько у вас кормоединиц на центнер привеса в вашем подсобном хозяйстве?»

Я всё время пытался найти какие-то пути избежать этого идиотизма. Потому что строители должны строить, автозаводы – делать машины, а швейные фабрики должны шить трусы и рубашки.

Предложил, мол, давайте поступим по-другому. Вот смотрите, у нас в области есть птицефабрика большая, давайте мы, как строители, построим ещё один птичник, а птицефабрика пусть занимается разведением кур в этом птичнике. Всю эту кормораздачу, транспортёры сделают машиностроители из своего металла, наладят, пустят линию. Тогда эта птица пойдёт нашим рабочим, а не те две свиньи, которых мы держим в подсобном хозяйстве и которых не знаем, куда пристроить. У нас ведь есть большой свинокомплекс, там директор орденоносец, у них там всё как надо. Давайте мы им построим два свинарника из материалов, которые нам даст промышленность. Вместо того чтобы городить эти огороды и возиться со свиноматками этими опоросившимися. Мы понятия не имеем, как их прививать, как их лечить, что с ними вообще делать. У нас одна задача – чтобы нас тут, в горкоме или в обкоме, не драли за эти подсобные хозяйства. Вот мы и держим их кто как может.

Дошло, согласились. Завершить, как и многое другое, нам не дал М. С. Горбачёв.

Квартирный вопрос

Я только-только стал вторым секретарём Абаканского горкома КПСС. В это время возникло мощное движение воинов-афганцев. Тогда приняли постановление, которое приравнивало тех, кто воевал в Афганистане, к ветеранам Великой Отечественной. На афганцев теперь распространялись все ветеранские льготы, прежде всего право получить от государства жильё.

Афганцы объединялись в целые организации, и хорошо, если их возглавлял кто-то из офицеров, закалённых бойцов, которые могли держать всё это в приличных рамках. В Абакане их собрали под эгидой комитета комсомола, и я, как старший партийный наставник, пришёл послушать, посмотреть, что за люди.

А когда ты пришёл с производства, у тебя мысли выстроены довольно своеобразно и не всегда совпадают с общепринятыми вещами. Там же было принято как? Пообщаемся с афганцами, сегодня их успокоим, они разойдутся. А там выходные, вряд ли они соберутся снова, ну или придумаем что-нибудь.

Понедельник – никто ничего, конечно, не придумал, а афганцы снова пришли и требуют жильё. Я начал общаться с ними на свой страх и риск. Как строитель и как человек, принимающий решения, а потом дожимающий до исполнения.

Мой подход был таким. Давайте смотреть. Вот очередь на жильё ветеранам Великой Отечественной, вот ваша. Мы можем их перемешать, можем выставить в алфавитном порядке, что-то ещё придумать. Но всё это дурь и чушь, всё это не по-мужски. Всё это отвратительно выглядит и дурно пахнет. Вы прекрасно понимаете, что в одночасье этот вопрос не решить. Поэтому я предлагаю вам простой вариант: постройте жильё сами, а я договорюсь с Промстройбанком, вам дадут кредит. Город выделит землю, поможет со строителями. Ваша задача – грамотно заказать себе дом и следить, как его строят.

Переговоры были долгими. Сами афганцы сомневались, председатель горисполкома истерил.

– Это сумасшествие, я никогда на это не пойду, это преступление! Этого нельзя делать, потому что там есть вообще неженатые и без детей, мы им дом, а они мало ли…

– Но кредит же они возьмут, будут по нему рассчитываться. Не вы им, они сами себе построят дом. Причём именно такой, какой им нужен. Земля ничего не стоит, она государственная, единственное нарушение – это норма, что им нельзя получать больше восемнадцати квадратных метров на человека.

В итоге это был первый случай в стране, когда мы заложили целый посёлок для ветеранов войны в Афганистане. Он так и назывался – Посёлок афганцев. Не знаю, живут там сейчас эти ребята или нет, но то, что мы его начали строить и построили, – это факт. Как и то, что по десять тысяч рублей их кредита после распада СССР превратились в две копейки.

Да, в какой-то степени мы нарушали законы, наверное. Но мы точно не жонглировали фактами, цифрами, людскими судьбами ради личной выгоды. Мы искали решения и брали на себя ответственность. Когда грянула перестройка, нам казалось, что вот такие, как мы, сейчас изменят жизнь вокруг себя, изменят страну. Восторг сменился удивлением. А потом наступило разочарование, и оно усиливалось с каждым днём. Довольно быстро мы полностью разочаровались во всех идеях и идеалах перестройки. Это был какой-то театр абсурда, ежедневная игра на публику.

Штирлиц

1990 год – СССР в кризисе, на окраинах бунты, Горбачёв отправляет туда разные отряды внутренних и других войск, при этом каждый раз удивляется: «И кто вас туда послал? Безобразие!» Остановить развал сил нет.

Начинает рождаться Российская Федерация – не как нечто общее и само собой разумеющееся, а впервые с семнадцатого года как отдельное государство со своей внешней политикой, окружённое другими независимыми странами.

Членов правительства выбирал Верховный Совет РСФСР. На очередное заседание Верховного Совета вынесли кандидатуры шести членов правительства. Всё бурлило. Одни народные избранники спрашивали: «Почему не порвал партбилет?» Другие негодовали: «Как ты можешь сотрудничать с этой властью?! Ты же коммунист!»

Уже избрались, прошли через всё это пламенный и разговорчивый Явлинский, прагматичный Борис Фёдоров, молчаливый Николай Фёдоров (ставший министром юстиции). Ещё нет Шохина, которого предлагают на главу Госкомтруда. Он придёт позже, когда уже будут не избирать, а проводить через Президиум Верховного Совета.

Исход голосования предсказать было сложно: сторонников и противников примерно поровну.

В этот день Ельцин попал в аварию. Заседание вёл Хасбулатов. Треть депутатов отсутствовала. Но избирали новых членов правительства большинством голосов – пятьдесят процентов плюс один голос от общего числа.

Мы бесконечно ходили по комиссиям и комитетам, где народные избранники изобретали к нам претензии, сказать по сути мало что могли, но желчь выплёскивали обильно и привычно, как на трибунах: «Посмотрите на него. Он ещё не министр, а перед нами, народными избранниками, держит руку в кармане».

Кандидаты, во всяком случае я, ждали, скорей бы это закончилось. С любым результатом, только бы закончилось.

Выходит кандидат в министры иностранных дел – ну что это, какой из него министр! Выходит кандидат на антимонопольное ведомство – ну, не знаем, чем вы там заниматься будете, но какой-то кандидат неподходящий.

Меня предложили на Госкомитет по Чернобылю. Точнее, по ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС. Всё, что про меня знали, – строитель из Сибири. Реакция та же – ну что это, какой из него «Чернобыль»! Получил сорок шесть процентов, это на четыре процента меньше, чем надо, зато чувствую – не закипаю, не ужасаюсь, всё закончилось. И тут вышел Иван Степанович Силаев, его очень уважали:

– Я ручаюсь за этого парня, прошу вас.

После всего Силаев позвал к себе:

– Расскажу тебе анекдот. Значит, 1945 год, 10 мая. Берлин. Нашли в канаве пьяного, грязного, без документов и без чувств человека. СМЕРШ в замешательстве. В пистончике брюк записка: «Юстас Алексу – можете расслабиться».

Налил мне виски, бутылка была большая, с насосом, хватало на всех и на все случаи. Через одиннадцать месяцев был август 91-го и другая страна.

И я уехал, расслабленный и вполне довольный возвращением домой и в профессию.

Через два дня Иван Степанович позвонил мне уже в Красноярск:

– Я подписал распоряжение о назначении тебя заместителем председателя Госстроя России. Неделю на сборы.

Министерство

Мы тогда создавали МЧС. Спасательной службы как таковой просто не было. Теперь можно спорить, анализировать – наверное, что-то можно было сделать по-другому. Но я эти мысли всегда останавливаю. Потому что всегда очень расстраиваюсь, когда понимаю, что можно было лучше, но мы не смогли. На тот момент. Тяжело об этом думать. Хочется всё-таки, чтобы больше оставалось в памяти как раз того, что могли сделать и сделали.

Помню, как набирали первую команду в новое министерство спасателей. Первый состав – он на то и первый. Я этих людей даже добровольцами назвать не могу. Они были невероятно азартными и настроенными очень и очень патриотично, они хотели заниматься этим делом, они были из разных профессий совершенно. Но каждый из них уже видел крупнейшие катастрофы того времени. Начиная с землетрясения в Спитаке, тогда в Армению впервые впустили иностранные группы спасателей, оснащённых от и до, профессионалов с обученными собаками, эхолотами, гидравликой, рациями. А у нас ничего такого не было.

И после Чернобыля мы поняли ещё одну важную вещь: все лекции по гражданской обороне – ерунда, нам рассказывали про розу ветров и противогаз, про то, как этот противогаз надевать и куда ползти в случае ядерного взрыва, а это не работает.

То есть к нам приходили и работали люди, которые понимали, в каком плачевном состоянии абсолютно всё. Они приходили сами, брали на основной работе отпуска без содержания и работали у нас бесплатно. По крайней мере, первые месяцев семь-восемь.

Мы начинали что-то писать, изучать, делиться собственным опытом друг с другом. Интернета не было, мы добывали какую-то литературу, информацию.

Много ребят приходило из Министерства обороны, много было ребят из науки, причём больших специалистов. И конечно, много было ребят из профессиональных управленцев рисками, из советской, «догужиевской» комиссии по чрезвычайным ситуациям.

Тогда был не комитет, а Государственная комиссия при Совете Министров СССР по чрезвычайным ситуациям под председательством Виталия Догужиева. И вот мы, я помню, на Красной Пресне в каких-то подвалах встречались с этими ребятами, которые работали кто в Спитаке, кто в Чернобыле, кто ещё где-то. Которые работали в альпинистских спасотрядах, в контрольноспасательных службах.

У каждого было своё мнение, как это строить, как это делать. И отбор в наши отряды шёл по результатам работы. Не было такого, чтобы специалисты по подбору кадров поговорили, пообщались – этот пойдёт, этот не пойдёт.

Мы параллельно и работали, и строили саму организацию. Писали законы: «О защите населения и территорий от чрезвычайных ситуаций природного и техногенного характера», «Положения о статусе спасателя». В тот момент профессии такой в тарифно-квалификационном справочнике не было. Сколько платить – непонятно, во сколько пойдёт на пенсию – непонятно, какая страховка – непонятно. Ничего не понятно. Тогда впервые появились профессия, закон, тарифы, разряды и так далее.

Тех, кто пришёл, мало волновали власть, карьера, политика. А если говорить ещё точнее, то совсем не интересовали. Они с горящими глазами приходили и говорили: «Вы знаете, появились ребята, которые наладили производство первого гидравлического инструмента. И это будет уже не “Бош”, и не “Блэк энд Дэкер”, и не “Холматро” – это будет наш, отечественный! Давление восемьсот семьдесят атмосфер! Взяли гидравлику от самолёта “Су-25”! Сделали вместе с Институтом стали и сплавов!»

Они были первые, очень достойные, болевшие за дело, рвавшиеся что-то сделать для страны. Время было такое. И люди были такие. Уже сегодня я могу сказать, что считаю их похожими по духу и характеру на пламенных революционеров предыдущего столетия. Людей, ехавших туда, где трудно, – кто-то шёл «путём Че Гевары», кто-то иным путём.

Может быть, это громко сказано про путь Че Гевары, но двое из тех ребят, с которыми мы начинали Корпус спасателей, с которыми проводили первые операции, – их могилы сегодня на территории Боснии и Герцеговины – воевали на стороне сербов, просто бросив всё и уехав туда. Единственное, что они оставили, – заявления об отпуске без содержания.

Ещё двоих я встретил в горячее время в Абхазии. Они тоже оставили такие же заявления.

Я никогда не предполагал, что придётся заниматься созданием миротворческих сил – сначала в Южной Осетии, потом в Абхазии. И, встретив их там, я понял, что они приехали не для того, чтобы просто повоевать, не для того, чтобы пограбить. Они здесь потому, что они – за справедливость.

Всё то время – это время таких контрастов. Сотни тысяч беженцев из разных уголков Советского Союза, освобождаются санатории и пансионаты вокруг Москвы, в Московской области, в соседних областях. Туда заселяются беженцы, беженцы, беженцы… Проходит каких-то восемь месяцев, и в этих санаториях и пансионатах – ряды дорогих иномарок и требование не только статуса беженцев, но и всех сопутствующих льгот.

Ребята, с которыми мы создавали миротворческие силы, а перед этим проводили большую, многомесячную разведку в Южной Осетии, – это замечательные люди, с некоторыми я долго ещё поддерживал отношения, с кем-то сохранил и до сих пор. С теми, кто был тогда со мной из «Альфы», из «Вымпела».

Мы вынуждены были, пока ещё не создали и не ввели миротворческие силы в 1992 году в Южную Осетию, каждую ночь проводить в разных местах. Нам предложили: «Давайте сегодня переночуйте здесь, хозяина давно нет», и я впервые увидел просто огромный дом, в моей жизни в Советском Союзе таких не было, я впервые увидел сад, впервые увидел бассейн в саду. И, когда один из молодых ребят пошёл к абрикосовым деревьям, ему буквально заорали все: «Куда?! Стой! Там заминировано всё! Растяжки!»

Мы переночевали в этом доме. Уходя, у соседа-старика, который налил нам чачи и рассказал легенду, как в Древней Осетии уходившие в горы мужчины-чабаны выпивали эту чачу и весь день на ней держались без еды, я спросил: «А чей это дом?» И он мне сказал, что это дом прокурора республики.

С нами были разные люди из разных структур – из временной власти, самоназначенной, официальной, неофициальной. Но общую мысль высказал один из ребят-десантников, даже не рыжий – апельсиновый: «Ни хера себе!» И добавил: «Жаль, у нас на Вологодчине такие абрикосы не растут, – выкопал бы себе дерево, увёз с собой. Этот-то ведь сюда уже никогда не вернётся».

Мы наслышаны были в советское время, что кавказские мужчины слово держат. В Цхинвале после введения миротворческих сил я общался с властями, и это опять был контраст. Для меня было удивительно, хотя уже был 1992 год, Приднестровье, дальше была Абхазия в 1993-м, – так вот, удивительно, как они легко обещали: «Видишь этот дом? Твой дом. За всё, что ты для нас сделал. Видишь эта улица? Твоего имени улица, имей в виду! Всё успокоится когда – будет большой надпись, твой имени».

Гораздо позже, уже после событий 2008 года, я с иронией напоминал отдельным абхазским друзьям про «нашу улицу». Причём нам ведь не уточняли, чьего персонального имени она будет, просто говорили: «Вашего имени». Спрашивал, кому принадлежит этот дом, который был дачей Сталина, Молотова, Берии. И в ответ слышал фамилии, которые никакого отношения ни к 1992, ни к 1993, ни к 1998-му не имели. Но они оказались в нужное время в нужном месте.

В то время для меня это было удивительно. Мне эти люди казались довольно искренними. Но постепенно они отходили в сторону и становились теми, кем они были на самом деле.

Старики

После распада Союза шло большое строительство структуры Российской Федерации. Республики, нарезанные по революционным лекалам, начинали приобретать границы по национальному признаку. Одной из них была Чечено-Ингушская, которая разделилась на Чеченскую и Ингушскую в 1992 году.

Два народа получили свою, чётко прописанную территорию, по поводу которой спорят до сих пор. Потому что за советское время всё перемешалось, это же была политика плавильного котла наций, никто не обращал внимания на такие мелочи, как родовые земли. Пожинаем всё это сейчас.

Ингушетия. В 1992-м было ещё непонятно, где будет её столица, к 1995-му уже появились первые властные структуры. И естественно, появилось, как и в других регионах, Министерство по чрезвычайным ситуациям Ингушетии. Оно уже было в Кабардино-Балкарии, в Дагестане, но его, к сожалению, не было в Чеченской Республике. По понятным причинам. Потому что там шла первая чеченская.

Сегодня, видимо, мало кто помнит, но начали развиваться эти события довольно бурно. Тогда одной из тяжёлых задач, трудновыполнимых, труднореализуемых, была эвакуация дома престарелых в Грозном, надо было эвакуировать именно из Грозного, из Чеченской Республики. Стариков из числа представителей коренной национальности вообще не было, потому что у них были родственники – считалось постыдным, если у кого-то старик оказался в доме престарелых.

И поэтому старики были в основном из тех, кто занимался там строительством нефтеперерабатывающих заводов, горнорудными разработками, был занят в энергетике. Русские в основном. И надо было их эвакуировать. Это было довольно сложно. И был такой – к сожалению, не так давно он ушёл из жизни – очень энергичный, деятельный и глубоко переживающий за судьбу своего народа министр по чрезвычайным ситуациям Ингушетии Хамзат Беков.

В какой-то момент казалось, нет другого выхода, только идти и требовать у тех, кто контролировал Грозный. И Хамзат сказал:

– Я пойду и добьюсь, чтобы стариков отдали.

Переговоры нужно было вести с Дудаевым. Обитателей дома престарелых тогда уже никто не кормил, не было даже воды, они никому были не нужны. Почти все они пряталась в подвалах. Беков взял с собой десять или двенадцать автобусов и поехал в Грозный.

Отчаянный парень, он добился того, что попал к Дудаеву:

– Стариков надо отдать. Я приехал забирать.

– Не до этого, не до тебя.

Были какие-то бесконечные разговоры, но ушёл Беков с пустыми руками.

И тогда я в первый раз услышал и узнал о том, что сегодня называют «поясом смертника». Он надел длинный, по тогдашней моде плащ – до пят, с большими карманами. В карманы положил по две, по три гранаты и отправился обратно к Дудаеву. Зашёл в кабинет, достал, как помидоры, гранаты и объявил:

– Или вы отдадите стариков, или я сейчас прямо тут и себя, и вас…

Шаг был, конечно, отчаянный. Не знаю, почему он так поступил, эти старики ему никто, не родственники, чужие абсолютно люди. Но, видимо, поскольку он должен был решить задачу, он её решил. По-мужски. И мы тогда забрали этих стариков и вывезли их.

Это, пожалуй, поступок, один из довольно большой череды поступков людей в те времена, который остался у меня в памяти. Потому что я помню всё до деталей, помню этих стариков в пальто не по размеру, кто в чём… Конечно, были и нормальные, добрые люди, которые им чем-то помогали, подкармливали… И, когда старики выходили, я понял, что самого Хамзата нет.

Он вышел последним, я только потом понял – в последний автобус нужно было посадить инвалидов, сами они не смогли бы. И Хамзат до последнего вытаскивал из этого дома всех, кто там оставался. Мне кажется, если смотреть на всё это с позиции сегодняшнего времени, непонятно, почему так поступали, почему вся эта история была именно такой. Если с позиций тогдашних наших, ещё почти советских, смотреть, становится понятно и почему отпустили, и почему он так настаивал. То есть многое из нашего советского воспитания – в части человечности, сострадания – оно было у всех. И у той стороны, и у этой. Старшим надо помогать, о них надо заботиться.

Но это были такие довольно быстро пропадающие, последние капли нашего советского менталитета. Хотя шёл ещё только 1995 год.

Бильярд

Гражданская война в Таджикистане началась одной из первых и пытается закончиться, с учётом афганского соседства, в наши дни. Даже сейчас власть и оппозиция с трудом нашли общий язык, тогда это были непримиримые враги, причём в каждом кишлаке свой правитель. Лозунги были разные, жестокость одинаковая.

Русским там места не осталось за одну ночь. Но потомкам тех, кто строил молодой Советский Туркестан, бежать было некуда и не на что.

Там стояла и стоит наша 201-я сначала дивизия, потом база. Они до сих пор помогают следить за порядком и охранять границу. Это сейчас к нам из Таджикистана едут всеми видами транспорта те, кто ищет работу, тогда же пытались сбежать те, кому не осталось места в захваченной националистами республике.

Самый шумный и дальнобойный из пассажирских самолётов – «Ил-18». В начале 90-х часто приходилось летать именно на них, а ещё – на «Ан-22» и «Ан-12», чтобы не заправляться на обратную дорогу.

Так было и в Душанбе.

Шла гражданская таджико-таджикская война, как её потом нарекли переговорщики. Мы полетели с продуктами: мука, рис, консервы. По железной дороге тянулось ещё длинной вереницей несколько десятков вагонов.

Думали тогда только об одном: нужно наладить хоть какой-то диалог и, главное, помочь нашим соотечественникам выбраться из этой абсолютно безнадёжной ситуации. Тысячи людей вынуждены были бросить всё. Их заставляли продавать, а чаще отдавать квартиру по стоимости контейнера для вывоза имущества. Из паспортов вырывали листы с пропиской. Других документов, подтверждающих право на жильё, у людей не было.

То же самое потом проделывали грузинские власти и в Сухуми, и при эвакуации из шахтёрского блокадного Ткварчели.

Жара, духота необычайная. Какая власть в городе, да и в республике, непонятно. Встречаюсь с депутатами и тремя министрами:

– Заберите помощь.

– Нам она не нужна, – отвечают наперебой, и половина из них покидает зал. Все всех боятся.

На перекрёстках и вокзалах посты. Бородатые, вооружённые, больше похожие на басмачей люди орут: «Досмотри!»

Единственный островок безопасности – это наш гарнизон 201-й дивизии и наши пограничники.

На вокзале тысячи людей: металлурги и гидростроители, врачи и учителя, водители и библиотекари. Все томятся на тюках и чемоданах, сваленных в большие кучи. Ещё больше в городе, на прежних местах работы. И все ждут. Ждут. Уехать невозможно. Квартиру продали или её отобрали. О самолёте никто и не мечтает. Контейнеров нет, вагонов нет.

Поехали в парламент: «Мы ничем не можем вам помочь. Похоже, что и нам скоро никто не сможет помочь».

Вечером приехал Домулло Абдулгафур с большой группой вооружённых бородачей. Он местный муфтий и один из руководителей оппозиции, а если начистоту – самый настоящий бандит: «Мы вас арестовываем, пока Россия не перестанет вмешиваться, пока не выведете войска и пограничников».

Долгий, нудный разговор о прошлом. Кем был? Как жил? А помнишь фильм? А кто отец? Жена? А я из Сибири. Зачем ты здесь?

Объяснились, спокойно попили чаю. Уезжая, он был уже спокоен. Пригласил утром в свою мечеть (новая, только построили). На том и расстались.

Правда, по периметру он своих бойцов оставил.

Утром опять в парламент. Там уже получили записку: «Вашего зама (генерала Филатова) взяли в заложники». Оставил всё, поехал выручать. Казалось, всё это какая-то игра, в которой никто не смеет дойти до края. Взяли и меня, принялись вести долгие переговоры. Сначала в той самой, пахнущей свежей штукатуркой мечети. Ни вентиляции, ни света. Потом перевозили с места на место. Тогда ещё ни у кого в нашей бывшей стране такого опыта не было.

Мы ещё не видели голливудские фильмы про переговорщиков.

– Чего хотите? Выкуп? Обмен?

– Дайте танки.

– Давно бы так. Поедем, получишь всё.

В азарте подъехали к КПП и почти вбежали на территорию, отсекая преследователей. Встали десантники и, как шлагбаум, отделили бороды, халаты, запахи, а точнее, вонь давно немытых людей и нестираных вещей. И одновременно отсекли и оставили с нашей стороны шлагбаума их бородатого лидера в халате, Домулло Абдулгафура. Он оказался один среди нас.

В кабинете у командира, кроме обязательной мебели, стоял старый, потёртый диван. На нём Домулло и начал тянуть время, симулируя приступ невыносимой головной боли, по совпадению случившийся аккурат при пленении, и ожидая поддержки из-за забора.

Из русских школ со всего города к контрольно-пропускному пункту начали свозить детей на телегах, тракторах «Беларусь», потом русских мужчин и женщин с рынка. Выводили на крыльцо «уважаемого» Абдулгафура, он что-то говорил – и людей отпускали. На территории 201-й дивизии их становилось всё больше и больше. Несколько дней забирали всех прибывших в расположение под охрану.

Может быть, зря я так подробно. Хотя короче некуда. Главное, как в сказке, не очень радостный, но вполне позитивный конец – удалось протащить почти пять тысяч контейнеров, вагонов, десятки составов. По всей железной дороге организовали штабы, комитеты по приёму беженцев, от Астрахани до Оренбурга, Новосибирска, Урала.

Потом, через два года, начались переговоры в Москве. Оппозицию доставляли аж из самого Ирана. Среди них оказались и те, кто держал нас в заложниках. Коалиционное правительство, министр МЧС Мирзо Зиёев.

Несложно представить, чем бы там всё закончилось, не будь нашей армии, ребят-пограничников. В память о тех днях через несколько лет подарил парням бильярд.

Где они сейчас? Надеюсь, ещё играют.

Легко ли быть суперменом

1994 год, ещё нет первой чеченской кампании, жизнь ещё мчится бурным потоком, я бы его назвал перестроечно-грязевым. Всё, что долгие годы копилось внутри каждого человека и всего общества, выливается на тело нашей страны. Отмывать его некому, каждый занят своим делом. Мы пытаемся строить новое государство. Вроде все вместе, но уже у каждого субъекта появляется своя конституция, уже появляется в Калмыкии «Степной уклад», у некоторых республик появляются статьи о праве на самоопределение. Идеология ещё марксистско-ленинская, но каждый местный начальник уже норовит осваивать формулу «берите столько суверенитета, сколько можете».

Мы совсем недавно создали МЧС, в Москве практически не появлялись, постоянно в разъездах: только-только закончили работу в Абхазии, завершили миротворческую операцию в Южной Осетии, срочно что-то нужно было решать с Таджикистаном – оттуда текли огромные потоки беженцев, их размещали по всей стране, штабы создавались по всем маршрутам их передвижения.

Перемещались не только русские, не только бегущие от войны в Россию из Таджикистана – ещё и из Узбекистана, и из Казахстана, и из Киргизии, много откуда. Возвращались на свои места переселённые в советское время народы – турки-месхетинцы, крымские татары. Непрерывно двигались по бывшему Союзу даже не сотни тысяч – миллионы.

Появлялись школы, практически полностью состоявшие из мигрантов, впервые мы услышали слово «мононациональные».

Новое время, новое Великое переселение народов. Большая часть путей шла через наш Юг, через Дагестан. И вдруг к нам вернулась старая, всеми давно забытая холера. Эпидемия. Именно в Дагестане. Да, власти делали всё, что могли, но на тот момент все уже даже забыли, как с этой средневековой холерой, вдруг вылезшей наружу, бороться. В Советском Союзе этого просто не было.

И у нас тоже реакция была такая же: «Холера? Да вы что, так не бывает!»

Бывает. Приехав в Дагестан, мы поняли: это не выдумка местных. Начали соображать, что делать, стали поднимать старые учебники. Это была наша с ним первая и далеко не последняя экспедиция и чрезвычайная ситуация. С замечательным человеком, отличным специалистом – Геннадием Григорьевичем Онищенко. И мы стали бороться вместе. Без иллюзий осознавая, что все, не только медицинские, структуры – в периоде полураспада, как ядро урана-238, что число заболевших растёт по экспоненте.

По каким-то старым инструкциям восстановили методы и способы, включили весь механизм реагирования, который был в наших руках. Перекрытие дорог, карантин, лагерь на пять тысяч больных и зона безопасности вокруг него. Успокаивало то, что мы знали: лечить холеру умеют. Но само слово «холера» – оно же бьёт взрывной волной по ушам всей страны. Было понятно, что без федеральной помощи республика не справится. Нужны были врачи со всей страны, со старым, ещё советским опытом и старым, ещё советским настроем – помогать всем.

Потому что в многонациональном Дагестане уже появились заезжие агитаторы и баламуты разных мастей. Всё это раскаляло и без того сложную обстановку, приходилось решать проблемы на месте, в пожарном порядке.

Операция проходила довольно успешно, мы сократили и пресекли распространение эпидемии. Мы смогли создать единый работающий механизм, который занимался локализацией инфекции, перекрытием дорог, движением транспорта, контролем за перемещением беженцев.

И вот в это самое время назначается инаугурация, новое для нас слово: «У нас новый руководитель республики, у него инаугурация». Естественно, по местным обычаям надо отметить. Нас тоже приглашают.

Республике невероятно повезло, что в то время у неё был многоопытный, уважаемый и мудрый руководитель – Магомедали Магомедович Магомедов. Наши с ним отношения заслуживают отдельного разговора.

Конечно, процедура торжественная – принятие присяги, клятва, уважаемые люди в первом ряду. После этого все идут за праздничный стол. Много вкусного и красивого, но никто ничего не трогает, руки у всех на столе. И все смотрят на меня – что будет делать этот спасатель? Раз уж он пришёл.

Еда стоит, все сидят, а там холера за забором. Понимая, что сейчас старт праздника зависит от нас, спокойно беру со стола бутылку водки, лью на ладони, мою, начинаю есть. Тут же все следуют этому примеру и приступают к трапезе, праздник идёт своим чередом.

Конечно, сейчас это выглядит наивно, сейчас грустно вспоминать о тех временах, но я могу сказать честно: мы их прошли, и прошли достойно. Новые поколения с этим уже не столкнутся. Но всё-таки я думаю иногда: а если у них, новых, не будет испытаний, если им не нужно будет бороться и принимать решения, как они смогут выкристаллизоваться и стать людьми? Как они поймут, что жизнь – это не просто набор их желаний? Как у них, без жёстких потрясений, появятся новые настоящие лидеры, настоящие политики и настоящие управленцы?

Есть такой термин современный – «социальный лифт». У нас тогда не было подобного «лифта», не было лёгких взлётов в карьере, но у нас была социальная лестница, по которой мы шли постепенно, шаг за шагом, набираясь опыта. Общество было другим, более сплочённым и ответственным. Новые поколения этого не увидят уже, столкнутся с другими трудностями, будут решать другие проблемы. Но, мне кажется, каждому поколению нужно пройти через то, что закалит их. Может быть, не столь жёстко, как закаляли нас, но вряд ли без этого получится у них стать теми, кого уважают и кто этого уважения достоин. Как уважают тех, кто прошёл войну, построил Днепрогэс, БАМ, Транссиб, порт Находку, кто осваивал Сахалин, кто построил Норильский комбинат.

Мне кажется, что, не пройдя этого, они вряд ли поймут, кто такие настоящие люди и не очень.

Великий музыкант

Мстислав Ростропович и Галина Вишневская были двойной легендой – великие музыканты, слава Большого театра, друзья Солженицына, уехали из страны.

В 89-м Ростропович играл на развалинах Берлинской стены, в августе 91-го, ещё без российского паспорта, прорвался через границу в Москву, пользуясь смятением путча, первым делом пошёл на баррикады защищать Белый дом, нынешнее здание правительства. Помню его спящим на подоконнике 20-го подъезда.

Он был невероятно позитивный. «Много гастролей, встреч, но чувствую себя неуютно – в стране бардак, во всех углах и за углами полыхает, а я – в Японии».

После серии гастролей попросил часть гонорара направить на благотворительность и гуманитарную помощь: «На что надо, я не в курсе, знаю, что надо, а что именно – не знаю. Решил отдать деньгами, но по японским законам требуется уплата восьмидесятипроцентного налога. А на ту же сумму товарами, произведёнными в Японии, никакого налога не надо!»

Заказал замечательные пледы, в углу написано – «М. Р.». Но и с этим возникли проблемы. Вывоз и транспортировка по России обходились дороже самих пледов. Замечательный Мстислав Леопольдович взмолился: «Заберите куда скажете! Где нужнее, туда и направьте!»

Так мы и познакомились. Как и со многими, с кем он стал близок, дружен, перешёл на ты. С пледами всё решили, уже не помню, куда он их направил. Мест было много. Карабах, Кавказ, Приднестровье. Беженцы отовсюду: Ош, Фергана, Таджикистан, Киргизия, Азербайджан.

В один из его приездов в Россию мы встретились, много вспоминали. Баня, весёлая компания. В четыре утра решили разъехаться. Задремали. Нас подвезли к «Метрополю».

– Здесь? – спрашиваю его, открыв глаза.

– Нет.

– «Савой»?

– Нет.

– «Украина»?

– Нет.

– «Националь»?

– Нет. Слушай, а мы в каком городе? Где мы?

– В Москве.

– Б…! У меня же тут квартира… Теперь.

Галина Вишневская в какой-то момент решила вернуться на сцену, но уже не в оперу. Поставила «Зазеркалье» – спектакль о Екатерине Великой и о том, кто жил у неё за зеркалом. Репетировала с увлечением. При встречах декламировала, читала роль и спрашивала: «Наверное, нужен акцент?»

Пришло время премьеры в театре. У нас были места в первом ряду. Ростропович повернулся и доверительно шёпотом пробурчал: «По-моему, полная ерунда!» Конечно, выразился он по-другому, он вообще очень изящно, чуть картавя и совершенно не вульгарно матерился.

Весь спектакль на сцене – огромная кровать, и всё происходило вокруг неё и на ней. Стоящая на кровати в пеньюаре Галина Павловна, игравшая императрицу, декламировала статьи прообраза российской Конституции. В детали погружаться не буду.

Занавес. С цветами, впереди всех Мстислав Леопольдович. Мы идём в гримёрку, понимая, что должны выразить восхищение, и наперебой говорим:

– Это было великолепно и очень оригинально!

– Мы смотрели на одном дыхании!

– Конечно, вы затмили партнёра, но у него всё впереди, он молод и талантлив…

Снимая грим, в уютном домашнем халате, выслушав все восторги, Галина Вишневская подвела итог, как всегда, жёстко, прямо и лаконично. Примерно словами Ростроповича, которые он в зале бурчал, а она сказала в полный голос, они именно этим всегда и отличались друг от друга. И в течение последующих встреч, не таких частых, эту постановку мы не вспоминали.

В один из вечеров Ростропович заявил: «Я знаю, как можно остановить войну!» Войн в то время шло много, ни одна не собиралась заканчиваться ни завтра, ни в будущем году. И конечно, все говорили об этом, думали об этом. А Мстислав Леопольдович сказал: «Я поставлю оркестр на линию фронта, встану и сыграю то, что заставит их остановиться, сложить оружие!»

Тогда он говорил о самом близком и больном для него, об Азербайджане, о Карабахе.

Мой вопрос: «А к кому лицом, к кому задом?» – в то время не казался смешным.

Миротворец

Грузия выращивала свою независимость мучительно, с огромными боями и ссорами со всеми соседями, к власти приходили националисты, меняя Шеварднадзе, потом возвращался Шеварднадзе, меняя националистов.

Кто тогда мог знать, как он уйдёт – после революции роз, уступив без крови место Саакашвили? Смог бы он удержаться или его бы всё равно «скинули» – не узнаем уже никогда.

Но националисты как движущая сила возникали там отовсюду, одним из них был Джаба Иоселиани, полевой командир, создавший отряд «Мхедриони». По всем признакам и статьям – бандиты, но власти и сил у них было много, на фоне войны в Абхазии и Южной Осетии их слушали и боялись в Тбилиси.

Тёмный вечер сентября. Мы стояли на балконе одной из правительственных дач. Всегда считал, что черепахи водятся только в Средней Азии, в степи, в пустыне. Но никак не под Тбилиси. Мои собеседники к тому времени уже многое прошли в грузинской революции, если её так можно назвать. Мы только завершили создание, формирование и ввод миротворческих сил в Южной Осетии, впереди были Абхазия и Приднестровье.

Джаба Иоселиани всё время спрашивал меня и просил громко озвучивать ответы для всех присутствующих:

– «Мхедриони» могут быть спасателями?

Для тех, кто не помнит или не знает: «Мхедриони» – это был вооружённый отряд робингудов грузинского разлива, возглавляемый вором в законе, доктором искусствоведения, тем самым Джабой Иоселиани. Тогда корреспондент, а ныне – ведущая на Центральном телевидении Екатерина Мцитуридзе должна помнить.

– Могут! Только без оружия.

– В Грузии спасателям без оружия нельзя! Видишь, что за окном происходит!

В какой-то момент я сказал им то, о чём давно думал:

– Он вас посадит.

– Что ты, батоно Сергей! Мы его привезли, мы и увезём, если что-то будет не так.

Было много разных событий, мы встречались в разных местах и странах. Однажды в Японии, в Иокогаме, проводилась большая конференция ООН по итогам Международного десятилетия снижения опасности бедствий. Туда приехало много делегаций, в том числе и делегация из Грузии. В её составе я увидел очень элегантного, при бабочке Джабу Иоселиани. «Я представляю грузинских спасателей», – сказал он мне.

Мы заседали, участвовали в разных диковинных для нас ооновских мероприятиях. В какой-то из вечеров Джаба Иоселиани пригласил меня вместе провести время: «Слушай, есть замечательная экскурсия “Ночной Токио”». Уже не помню, по какой причине, но я не поехал. А в три часа ночи проснулся от стука в дверь: прибежали гонцы, точнее, коллеги Джабы Иоселиани и начали судорожно просить взаймы: «Если вам не трудно. Мы в Москве всё отдадим».

Больших денег наличными тогда ни у кого, естественно, не было. Была одна на всех корпоративная карта, которой рассчитывались и за билеты, и за гостиницу, и за всё остальное. Сняли какие-то деньги, отдали этим гонцам. И только на следующий день, ближе к обеду, сам Джаба рассказал мне, какой случился конфуз.

В нашем представлении советском гейша – это нечто среднее между женщиной для развлечений и женщиной на ночь. А чаще – и то и другое в полной мере. В Японии же, как потом выяснилось, всё оказалось несколько иначе. Но делегация Джабы Иоселиани – парни горячие, взяли по две на каждого. И только к четырём часам утра выяснилось, что услуги гейши стоят больших денег. Точно уже не вспомню, но вроде бы речь шла о тысяче долларов в час. Поэтому всё закончилось большим позором большого профессора искусствоведения и культуры Джабы Иоселиани.

Прошло немного времени, и первым посадили Тенгиза Китовани, одного из двух моих собеседников. Потом, через несколько лет, и Джабу, доктора искусствоведения. Он так и не вышел.

Тенгиз после отсидки приехал в Москву. Конечно, увиделись, вспомнили разные времена, людей и то, что я им сказал тогда. Прочитал мне письмо Шеварднадзе в тюрьму, написанное за несколько дней до освобождения: «Все эти годы я, моя душа, моё сердце сидели вместе с тобой».

Выглядело всё это цинично и мерзковато. Не могу утверждать, что письмо было подлинным, особенно если учесть, что написано оно было на грузинском, но зачем ему было сочинять?

Время было очень динамичное, спрессованное, меняющееся так стремительно, что мы не успевали поверить, что страны, нашей страны – СССР уже не вернуть.

Мясо без водки

1993 год. В Грузии президент – Эдуард Шеварднадзе, бывший последним министром иностранных дел СССР.

Сторонники проигравшего Звиада Гамсахурдии, погрузившего страну в гражданскую войну и рассорившегося с Россией, успокаиваться не собираются. Их называют «звиадисты», они ещё не синоним страха, но уже синоним тех, из-за кого из страны уезжают.

Поздно вечером позвонил Виктор Степанович Черномырдин, а делал он это крайне редко.

– Звиадисты в Грузии перекрыли дороги из Поти и Батуми, в Тбилиси уже нет хлеба, подвоз муки из Поти и Батуми остановлен, хотя в портах там стоят суда с мукой. Надо разблокировать. Поезжайте и решите. Вы там всех и всё знаете ещё со времён Абхазии и Южной Осетии. Возьмите тех, кто нужен, список передайте. Распоряжение вас догонит (не догнало).

По прилёте довольно быстро разобрались в ситуации. Наши и в Вазиани, и в Батуми, и в Поти. Командиры (то ли ещё советские, то ли уже российские, то ли почти грузинские) требовали письменного решения о начале действий. Это были времена, когда офицеры Советской армии присягали и переприсягали: кто по национальной принадлежности, кто просто потому, что некуда ехать. И они перестраховывались – кто его знает, какая завтра власть придёт в город.

Письменное разрешение действовать я им дал (о чём потом не раз пожалел). Вывели танки, бэтээры. Вместе с грузинской милицией – уже не помню, как она называлась – разблокировали станции и полустанки, убрали с переездов тяжёлую технику, которой перекрывалась железная дорога, открыли подвоз муки не только в Тбилиси, но и в другие районы. Думаю, никто не заметил и не почувствовал, что произошло, – кругом царили хаос и безвластие.

Перебрались в Тбилиси на дачу (или это был его дом) Шеварднадзе.

– Спасибо. Хотел бы отблагодарить, хотя бы поужинайте.

Было душно до липкого пота, висело какое-то марево. Ночь, жужжание каких-то мух над закусками, какой-то шашлык из осетрины с запахом петрушки.

После напряжённых, бессонных суток, конечно, хотелось просто выдохнуть и расслабиться. От МИДа был Борис Николаевич Пастухов, человек, немало сделавший в то тяжелейшее время для урегулирования ситуации на Кавказе (в Абхазии, Грузии, Южной Осетии).

Принесли салаты, овощи, всевозможные закуски. И всё.

Мы смотрим с Пастуховым друг на друга: «Где гостеприимство? Где “Хванчкара”, “Киндзмараули” и остальное?» Про нынешние вина тогда, конечно, не слыхивали – грузинские считались вполне себе шикарными, после их названий добавляли либо «ещё Сталин такое пил», либо «британской королеве его ящиками отправляем».

– Что-то вы не едите, – замечает Шеварднадзе.

И тут приносят мясо, много и разное. Нам тогда в голову не приходило, что шашлык может быть из курицы, индейки и, как уже говорил, из осетра. Я собираюсь с духом, хозяев обидеть не хочется, но Шеварднадзе ведь и грузин, и в Москве много работал – должен же намёк понять.

– У нас в Сибири мясо без водки едят только собаки (правда, в первоисточнике было «на Севере»).

Шеварднадзе что-то тихо (он всегда говорил тихо) сказал помощникам, во взглядах которых было всё: и остатки былого грузинского пижонства, и ожидание, что это былое вернётся. Конечно, «прокол» с выпивкой тут же исправили. Но Шеварднадзе впоследствии вспоминал это часто.

Прошло два года. Меня пригласили в прокуратуру, показав то самое письменное решение, в котором говорилось о проведении операции по разблокировке дорог и портов, о направлении танков и бронетехники. «На каком основании вы дали разрешение? Кто дал вам право применять войска на чужой территории? Где письменная просьба Тбилиси о помощи?»

Главное было – найти крайнего за брошенную воинскую часть, за проданную технику. Как оказалось, те, кто толкал налево за гроши всё, что оставалось на базах, прикрывались моим распоряжением.

Тянулось это достаточно долго. И, наверное, закончиться для меня могло всё очень скверно, ведь я правда так и не получил ни от кого ни одного письменного указания.

Спасибо Черномырдину. Он всё подтвердил и остановил этот процесс, хотя в том бардаке и ему было непросто.

Единогласно, при одном воздержавшемся

Это был страшный год, весной 1993-го начался кризис – схватка между президентом Ельциным и Верховным Советом, настоящее двоевластие. Ельцин долго тянул, 21 сентября запустил Указ 1400, который распускал парламент, причём указ был готов ещё весной, но не готов был Ельцин. Парламент посчитал это антиконституционным, назвал переворотом и в ответ, через неделю, дождался кворума и проголосовал за прекращение полномочий Ельцина, назначив вице-президента Руцкого исполняющим обязанности.

В принципе, с этого и началось то, что закончилось расстрелом Белого дома танками.

Конец сентября, Черномырдин и Ельцин собирают правительство: «Просим высказаться по Указу 1400. Время сложное, надо понимать, кто рядом. Будем голосовать поимённо. Просьба объяснить своё за либо против».

– Указ правильный, своевременный, дальше тянуть нельзя. Двоевластие ведёт к хаосу и развалу страны! За!

– За! Других вариантов нет.

– За! Теперь нужны жёсткие меры по его выполнению.

И так все. Дело дошло до моего соседа, до сих пор выступавшего в амплуа решительного сторонника и участника всех процессов, который лишь вынужденно не может заняться ими сам, потому что отстаивает интересы Родины преимущественно за рубежом, неся тяжёлую ношу внешней торговли.

– Я воздерживаюсь!

Черномырдин реагирует непечатно. Ельцин, который никогда не ругался матом, рычит:

– Виктор Степанович, вы уж разберитесь.

На следующий день уволился или уволили. Это к слову о демократии и жестокости власти того времени.

Дальше для реализации указа правительство заседало почти каждый вечер, и всё это переходило в глубокую ночь. Одно из заседаний собрали срочно, в час ночи. Черномырдин долго и жёстко, как только можно, разбирал ситуацию вокруг Белого дома, в котором тогда и заседал парламент (а у правительства было здание на Старой площади).

В какой-то момент я задремал. Слева Булгак, министр связи, справа Ефимов, министр транспорта. Толкают:

– Пока ты спал, нас с работы сняли за то, что у «них» работает целый один факс, с которого они рассылают по всей стране какой-то придуманный ими указ, прямо из здания парламента. А министра транспорта уволили за то, что он страну не перекрыл и гонцы к Белому дому летят со всех сторон – вернулись ребята, улетавшие в Ереван по делам СНГ, и теперь в Белом доме кворум, которым они свой указ и приняли.

Чушь, конечно. Но тогда нам так не казалось.

По завершении, где-то в три часа ночи, вышли. Стоим в предбаннике, коллеги уговаривают: «Подойди к Черномырдину, он к тебе по-доброму относится. Скажи, всё исправим». В это время ЧВС покидал зал.

– Что стоите? Делать нечего?

– Да вот, думаем, где отставку обмыть: тут или до МЧС, поближе к Лубянке, доехать.

– Идите работайте! Если просрём, всех обмывать придётся.

Водозабор

Северный Кавказ, начало ноября. Столица республики. Межнациональный конфликт. Выпал мокрый снег, превратив землю в жижу. Смесь травы, воды, листьев и снега. Он был таким влажным, что не образовывал наката на дорогах. И проезжавшие машины разбрасывали его, как холодец, по обочинам и на прохожих, которые ругались машинам вслед.

Как это бывает в сложное, смутное время, стреляли везде, днём и ночью. Догорали подожжённые ночью дома. На исходе третьих суток их было уже почти две с половиной тысячи. Военные патрули и милиция метались с одной улицы на другую, из сёл района в райцентр, из города в пригород.

В любой момент группа боевиков могла совершить вылазку, диверсию, напасть и разрушить одну из главных систем жизнеобеспечения: газовую магистраль, линию электропередачи, взорвать БТР или гражданский автобус. Мог быть отравлен водопровод.

В свете событий того времени что угодно могли взорвать, отключить, повредить. Город был в постоянной опасности, всё могло попасть под удар: отдельные жители и больницы, пекарни, школы и детские сады. В общем, забот по охране города и окрестностей у нас было много.

Местные старались поменьше выходить с территории своих домовладений. Да и погода не способствовала прогулкам. Можно было пройтись, подышать воздухом и погибнуть от пули соседа, который вдруг осознал, что ты его национальный враг.

В Доме правительства республики было людно и шумно. Власть ждала указаний из Москвы. Москва столкнулась с межнациональным конфликтом, но продолжала совершать всё те же ошибки, что и в Оше, Фергане, Карабахе, опаздывала с реакцией на поступавшие задолго до этих событий факты: локальные перестрелки, нападения на посты ГАИ, столкновения на рынках и в магазинах. Столкновения мелкие, но между нациями.

Впрочем, столица была более или менее под нашим контролем и обеспечивалась всеми видами довольствия, как говорят в гарнизонах.

На всех дорогах военные блокпосты. Работают патрули на земле и в воздухе. А мы постоянно проверяем стратегические объекты.

И вот поехали посмотреть, как охраняются водозаборы, электроподстанции, трансформаторы, газохранилища. Разбрасывая снежную жижу, караваном двигались бэтээры, два уазика, отделение ребят из «Альфы» и БМП взвода разведки.

Электрическое и газовое хозяйство посмотрели быстро в городе. Водозабор – за городом. Сифонный. Это когда вода поступает из разных скважин самотёком, под действием вакуума. Все скважины соединены трубой, идущей в главную насосную станцию. А станция уже перекачивает воду в город с помощью электронасосов.

Приехали. Предместье. Голые чёрные деревья с клочками снега на ветках, кусты. Над долиной низко, сплошным фронтом шли тучи цвета сырого бетона. Неподалёку глухое, без окон, здание насосной станции. Рядом башня.

Снег свежий, мокрый, следов нет. Пошли вдоль трубы, от скважины к скважине. Осматривали тщательно, нет ли повреждений, подкопов, не заложена ли взрывчатка. Кавказцы люди отчаянные, запросто могут устроить катастрофу. Да и вообще, городские водозаборы даже в мирное время охраняются, как военные объекты.

Было ветрено, и я начал немного мёрзнуть. Оделся легко, не по погоде.

Заметили, что из двери насосной станции поблизости вышел небритый мужик в телогрейке и принялся что-то кричать в нашу сторону. И махать палкой. Вид у него был взъерошенный. Как у похмельного буяна. Затем он медленно, прихрамывая, направился к нам, продолжая отчаянно махать палкой. А мы впятером не обращали на него особого внимания и двигались всё дальше.

И тут до нас долетел его хриплый крик:

– Куда вы, мудаки?! Там всё заминировано!

Встали как вкопанные. Я вдруг вспомнил фильмы с подобными сюжетами. Взрывы, оторванные конечности, кровь быстро впитывается в снег. Ещё один шаг – и…

Я мгновенно перестал мёрзнуть. Ударило в голове: «Что делать-то?» Хорошо помню это отвратительное ощущение, когда пот, образовавшись где-то на затылке, струйками собираясь, течёт между лопаток по спине и промеж ягодиц. Состояние омерзительное. Забываешь, что все смотрят на тебя. Ждут, ты ж начальство.

Медленно развернулись. И след в след, очень аккуратно стали преодолевать эти триста метров обратного пути. Шли тяжело, как будто покоряли последний отрезок пути к вершине Эльбруса.

Когда говорят, что жизнь пролетела, как одно мгновение, врут. Или уж у меня так… Ничего никуда не пролетало, ни перед глазами, ни за ними. Полная, тупая пустота. Ни ощущений, ни мыслей. Когда вернулись к машине, кто-то из нашей компании «альпинистов» протянул мне стакан. Опустошил его не глядя. Попросил ещё. Необходимо было. Первый раз пил подобную дрянь – некий суррогат, похожий на стеклоочиститель.

Просьба

Виктор Степанович Черномырдин говорит мне:

– У меня был губернатор З. Просит принять меры в отношении тебя. Говорит, не может работать, ты мешаешь и очень хочешь занять его место. Со мной поделился, пошёл в Кремль к кураторам. Думаю, он там жалуется и просит, чтобы тебя сняли с министров. Ты что, собрался в губернаторы? Не похоже. Вроде тут работы – башки поднять некогда. Губернатор этот какой-то мудаковато-либеральный. Я ему так сказал, что тебе, мол, больше нечем заниматься…

Виктор Степанович умел ошарашить, и этот вывод подтверждался не раз.

– По твоему лицу вижу, что и для тебя это открытие, – сказал он. – Найди и пошли его на х…

Я только дошёл до двери его кабинета, а он вслед:

– Постой, не надо. Я его сам пошлю!

Громовержец

Несколько министров поехали с Черномырдиным в Кабардино-Балкарию, в командировку. Он тогда был премьер-министр, лицо охраняемое.

На месте всех разместили в таком специальном доме, много комнат, общий холл. Поработали, поговорили, поужинали, разошлись спать.

Ночью мне показалось, что гремит гром. Причём гремит ритмично. Прогремел – пауза, прогремел – пауза. Потом я подумал, что это не гром, а лист кровельного железа дребезжит и отрывается. Вышел в холл, у двери охрана дежурит возле телефона спецсвязи, при моём появлении сотрудник поднимает голову и говорит: «Спите». Я понял, что это не гром, а Виктор Степанович.

Утром садимся завтракать – чай-кефир, бутерброды-баклажаны, а меня всё подмывает спросить, как живут-то с ним при такой артиллерии? И я говорю: «Виктор Степанович, встал ночью, был удивлён». Он смеётся: «Если бы ты один!» – и рассказывает историю.

Когда он уже работал в ЦК – ездил по разным месторождениям. Приехал в один город, а там в гостинице только один двухместный номер.

– Я особо не капризничал, поселился в номер с соседом – солидным мужчиной. Вечером после работы поговорили, выпили по рюмочке, приготовились ко сну. И мужчина говорит: «Мне неудобно, но я очень сильно храплю, ложитесь раньше меня, иначе вы просто не заснёте». Меня долго уговаривать не надо, пошёл лёг. Просыпаюсь в пять утра. Перед кроватью на коленях стоит сосед и умоляет: «Миленький, ну хоть на минуточку… Ну дай ты мне поспать!» И ведь мужику неудобно в гостинице сказать, мол, выселяйте моего соседа. Он, бедный, чуть ли не в рабочее общежитие съехал, чтобы только со мной в одном номере не ночевать.

И ведь Черномырдин уникальный был человек, не переносивший на уровне подсознания, на физическом, органическом уровне ложь, ни маленькую, ни большую. А я всегда за ним пытался записывать, особенно на заседаниях правительства, где он сыпал перлами – от всей души.

Было какое-то заседание правительства, он опоздал, что бывало крайне редко. Зашёл, кинул папку на стол и сказал:

– Ну что, члены? – И сел. Видимо, приехал с мероприятия, не переключился ещё, думал о нём. Потом он вернулся мыслями к нам, вспомнил, что произнёс только первую часть фразы, и добавил: – Да, правительства.

Я видел лица министров. На одних было удивление: за что мы членами-то стали? А на других – нет. И меня это тогда удивило.

К концу его жизни мы стали хорошими товарищами. Он уже был послом в Украине, мы сидели с ним, выпивали, выпили всё, что было, завершили часа в четыре ночи. И он меня спрашивает:

– К тебе или ко мне продолжать пойдём?

– Давайте ко мне, я моложе, мне неудобно тревожить вашу семью.

И вот в четыре утра мы едем по Кутузовскому проспекту. А в то время там, напротив Поклонной горы, стояли ларёчки. И вдруг Черномырдин говорит: без цветов не пойдёт. Я пытаюсь его остановить – какие цветы, какие букеты, четыре утра, но он не унимается. В итоге мы остановились, разбудили продавщицу, она не узнала ни меня, ни его, ей абсолютно было всё равно.

Набрали цветов, и он меня спрашивает:

– А деньги у нас есть?

И я понимаю, что он в последний раз их видел в советское время. Хорошо, нашлись деньги у его охраны. Мы припёрлись с этими цветами ко мне, продолжили, разошлись в половине седьмого.

А в девять утра начинался съезд, как ни противно, объединительный – «Наш Дом – Россия» и «Отечество» лужковское. Виктор Степанович уже был рядовым делегатом, а я партийным вождём, сижу в президиуме не спамши. И из президиума смотрю на него – такое впечатление, что он поспал часов восемь, покушал свежей сметанки, запил некрепким кофе, закусил бутербродом с сыром.

Сидит в свежевыглаженной рубашке, как делегат XXVI съезда партии.

Я потом спустился и ему говорю:

– Ну, силён!

Он сказал мне одно слово:

– Школа.

Выговор

1995–1996-й – годы ожидания прыжка. Что в Кремле творится, никому не понятно, хотя все всё знают.

Коммунисты язвительно подначивают: а чего вы хотели?

Все готовятся к президентским выборам, начинается кампания «Голосуй сердцем», никто никому не верит, из-за рубежа ждём кредитов МВФ.

В коридорах власти повсеместно витали разные слухи и теории заговоров. Момент был такой, что власть могли раз – и потерять, а кто подберёт, кто первым подбежит, никакие экстрасенсы из ФСБ предсказать не брались. Кто может прийти, пока Ельцин работает над документами на даче…

Я в МЧС, в здании в самом центре Москвы, летаем бесконечно по всем трагедиям на планете. Думал, пока там – вся эта склока мимо пройдёт хоть. Ан нет, доброжелатели не дремлют.

Пригласил В. С. Черномырдин: «Твои замы и ряд командиров на местах участвуют в заговоре по свержению власти, похоже. Вот фамилии, вот подразделения. Езжай и немедленно разберись. Там, как ты видишь, в основном афганцы и выходцы из разных спецподразделений. Возглавляет всё это тоже твой зам. Между прочим, Герой Советского Союза».

Перед тем как уехать, изложил в рапорте: «Я своих подчинённых знаю и полностью им доверяю. Всё услышанное – полная чушь и фантазии тех, кто не может разобраться в ситуации и выдумывает врагов и революционеров. Исходя из этого, при таком уровне доверия, не считаю возможным оставаться на занимаемой должности. Прошу принять мою отставку».

ЧВС заявление забрал, прочёл, насупился: «У тебя три дня, поторопись. Как ты понимаешь, могут начаться аресты. Хотя, я думаю, далеко не все е…ь» (тронулись умом).

Поехал. Собрал народ. Проверили все части и центры по списку, до утра побеседовал с каждым лично. Сверили все командировочные: кто, когда, с кем, куда, в одно ли время? На второй день доложил.

Этот мой рапорт Черномырдин тоже порвал.

Когда он был уже спецпослом в Киеве, мы часто встречались, много о чём говорили, и только тогда по его рассказам я понял, чем вся эта история (до сих пор не знаю, кем задуманная) могла закончиться.

И в этот раз Виктор Степанович всё взял на себя, не позволил лютовать, а желающих было много.

Нефтегорск

Тот май на севере Сахалина был необычно жаркий. В городе цвели вишни. Уже посадили картошку. Тайга вокруг города дышала теплом. В школе праздновали последний звонок двадцать шесть выпускников. Вместе с учителями. Днём было солнечно. Праздновали допоздна.

Нефтегорск рухнул в час ночи. Именно рухнул. Землетрясение, почти восемь баллов. Уцелело всего несколько зданий: отделение милиции, часть школы, часть администрации. Школа и все пятиэтажки, построенные из шлакобетонных панелей, легли, оставив внутри себя спящих, любящих, ждущих. Девушек с белыми бантами, в белых фартучках и гольфах. Ребят с пушком под носом. Ещё и не брившихся. Все они были в школьном зале. Их доставали из-под завала ещё четыре дня. Из двадцати шести выпускников выжили девять. Под обломками погибли две тысячи сорок человек, большая часть жителей города.

Весь Сахалин накрыла трагедия в Нефтегорске. Как в огромном котле, в ней кипело горе каждого в отдельности человека, каждой семьи.

Мать обезумела от горя и не понимала, почему её девочку, с которой она говорит и которую она слышит, не могут достать: «Не можете поднять какие-то две панели. Вот же она – рука, плечи, ещё чуть-чуть – и увидите лицо…»

Объяснить невозможно, что, как только поднимем эти самые две плиты, ей, её девочке, жить останется пятнадцать, может быть, двадцать минут и мы ничего сделать не можем, ну почти ничего. Можем подержать её ещё на этом свете два-три часа, не трогать завал, не поднимать, не разбирать.

Совсем обессилевшую мать, уже без остатков слёз и эмоций, подвёл к дочери, точнее, к месту на руинах, где можно было с ней общаться. Оставил их втроём. Третьим был спасатель-парамедик, державший капельницу, поставленную в вену под ключицей девочки, в единственное место, очищенное от завала. Жёстко, даже грубо парамедик сказал матери: «Садись, поговори, наговорись с дочкой. Мы её не спасём, и никто не спасёт. Полтела передавлено, если б только нога. Ноги, руки можно ампутировать, а полтела – нельзя».

Все ушли, они остались попробовать наговориться. Мама и двенадцатилетняя дочь…

И так по всему бывшему городу – десятки, сотни таких мам, отцов, бабушек, судеб.

* * *

В Нефтегорске было много коров, которых держали в сарайчиках, где доили, кормили, поили. На третий день всё это недоеное стадо, потерявшее в землетрясении хозяев, начало реветь. Именно реветь, мычанием это назвать нельзя. Сотни четыре, думаю, или даже больше бурёнок недоеных, непоеных. Если сегодня не подоить, всё, завтра на мясокомбинат. Начали искать, кто может доить. Нашли. Боец с важным видом сказал: «Дайте мне тёплую воду, полотенце вымя обтереть, а вот дальше не помню, как бабка делала. Как-то дёргала».

Стало понятно, что бурёнок не спасём, отправили всё стадо на мясокомбинат. В тот же день начали, почти как волки, выть собаки в гаражах, на привязи – хозяева-охотники не пришли, не накормили. С ними разбирались местные ветеринары.

* * *

Штаб развернули рядом с полуразобранной хоккейной коробкой, больше похожей на загон из неструганых досок. Всё организовали в одном месте: администрацию, столовую, морг и больницу. Стали вести списки найденных – погибших и живых. Регистрировать. Устанавливать, кто куда направлен, к кому за чем обращаться. Требование: всех, кого хоронят не здесь, надо везти в цинковых гробах. Жарко ведь. Тела начинают разлагаться. Но цинковых гробов нет. А до опознания где хранить тела? Собрали со всего Сахалина рефрижераторы. Мало. Грубо сколоченные гробы стоят в четыре яруса. Краем глаза вижу: японские журналисты открывают гробы, снимают изувеченных покойников. И тут же наши с криками побежали их разгонять. Видимо, проснулась обида за страну. Журналисты повели себя не по-людски как-то…

В первый день пришёл мужичок, то ли рыбак, то ли огородник, сказал: «Был на выезде с мужиками. Вернулся только, а тут такое…» В общем, ему надо было два гроба цинковых. Один большой, под жену, поменьше – под дочку пяти месяцев. «Найду и повезу на Кубань. Мы оттуда». Через сутки вновь пришёл: «Давайте один гроб, маленький. Жену вот откопали, ни царапинки». На второй день он уже вместе с женой помогал спасателям работать. Спрашивал: «Почему сняли собак? Верните. Там же могут быть живые!» Объясняли: «Известковая пыль разъела слизистую носа, глаза. Лапы порезаны. Надо два-три часа отдохнуть четвероногим». И вот тогда пришла простая, но, как выяснилось впоследствии, очень эффективная идея-технология. Минута тишины. Ну, не минута, а примерно полчаса или даже час. Остановили всё: краны, бульдозеры, генераторы, гидравлику. Все стали слушать и спрашивать: «Если живые – отзовитесь, крикните. Если не можете – постучите». И в первую же паузу-тишину больше двадцати точек услышали. Начали к ним пробираться, разбирая перекрытия. Плиту за плитой.

На пятые сутки, к исходу четвёртых, пришёл тот же рыбак-огородник с женой. Она в зимнем пальто поверх сорочки. Говорят: «Не надо гроб детский, не надо». Нашли их пятимесячную дочку, живую и невредимую. Совсем крошка, маленькая, осипшая. Она была завёрнута в какое-то одеяло и почему-то с мягкой игрушкой, явно не по возрасту. Счастливые, удалились. Семья. Я больше их не видел. Хотя и слышал о них. То ли их куда-то не записали, то ли не вычеркнули. В общем, искали…

* * *

Нефтяник. Он попросил покурить. Предложили ему всё, что было у ребят-спасателей: «Ту-134», «Плиска», «Родопи». Он от всего плевался:

– Покрепче нет ничего? Вы что, только бабские курите?

Нашли «Приму». Но мундштук быстро намок, сигарета развалилась на табак и бумагу. Точнее, расползлась. Долго отплёвывался. Нашли «Беломор», причём ленинградский, лучший, произведённый на фабрике имени Урицкого.

Разобрали всё вокруг него, под спину сделали что-то похожее на носилки, подсунули спальник, подушку и стали изображать работу по разбору четырёх этажей, которые, сложившись пирогом, лежали на его ногах и тазу. Никто не знал, что делать. Человек жив, но полтела раздроблено и зажато. Знали, что не выживет. Знали, что решение по разбору завала – это смертельный приговор. Точнее, его исполнение. И никто не решался стать исполнителем.

Принесли соку. Попросил. Виноградный, сладкий.

– Слушайте, у вас что там, нет нормального томатного с перцем-солью?

Нашли.

– Ну, мужики, если вы и дальше будете так работать, вас либо разгонят, либо родственники грохнут. Какие-то сраные три плиты который час не можете разобрать. На хер вам все эти прибамбасы: перфораторы, гидравлика, пилы по бетону? Давно бы кувалдой расх…чили без всего этого ливера…

Пытались отвлечь его как могли.

Не решался никто разбирать плиты, и я в том числе.

* * *

Позвали на другой дом, точнее, груду пыльных панелей. Нашли деда. Он чудом уцелел под платяным шкафом старым. Крепкий был шкаф, из цельного дерева.

Докопались, пробились, разобрали верх шкафа. С нами рядом дочь его – рада, машет руками, кричит: «Скорей! Скорей!» А дед спокойно говорит оттуда, снизу, из могилы практически:

– Примите всё, что в шкафу: три комплекта постельного белья и шубу.

С нами работал тогда Андрей Рожков. С больной спиной, но всё равно был с ребятами в деле. Погиб в 1998 году, когда на Севере испытывал водолазное оборудование. Так вот, Андрей сорванным ещё сутки назад голосом отвечает деду:

– Пошёл ты на х…! И дочь твоя! Уже от работы люди с ног валятся, а он наволочки спасает!

Дед нехотя протянул руки, вытащили. Девчонка рыдает то ли от радости, то ли от жуткой усталости и безысходности. Ни дома, ни вещей, ни документов. Из всей родни, слава богу, хоть отец нашёлся.

* * *

Вернулся к нефтянику. Вижу, всё понял сам.

– Налей водки.

Выпил залпом стакан. Жадно выкурил папиросу.

– Ну всё, мужики. Пока. Подымай. Мать её…

Держали мы его почти сутки. Дальше, казалось, день и ночь стали бесконечными. Это был первый и последний случай, когда четверо суток на ногах.

* * *

Собирали там, как всегда после катастроф, ценные вещи, документы, охотничье оружие. Поставили парту из школы, вроде как пункт сдачи. Видим: женщина в возрасте, начальственного вида, но сильно растерянная, и милиционер, слегка выпивший. Говорю им:

– Принимайте находки.

– Не можем.

– Надо. Пишите акты сдачи и приёмки с описанием всего, что сдаём.

Землетрясение не причинило вреда памятнику вождю. Устоял. Как в песне «Ленин всегда живой». Кто-то надел ему респиратор. Памятник стал главным ориентиром на завалах.

Приехал губернатор Фархутдинов, сказал:

– Уже больше двух тысяч погибших. Со спасёнными понятно. Заработали двадцать шесть воздушных мостов, перебрасываем вертолётами, самолётами во все города и больницы Дальнего Востока и Сибири. Погибших хороним. Где людям жить? Города нет. Новый построим не скоро…

Именно тогда появились первые жилищные сертификаты. Расселили всех за месяц по Сибири и Дальнему Востоку. Сотни, тысячи вопросов, проблем, судеб. Каждая из них достойна отдельного рассказа.

Вспоминается сильная, неунывающая женщина, которой придавило обе ноги. После ампутации в Хабаровске осталась одна. У неё погибли все близкие, муж, дети. Через несколько лет узнал, что она вышла замуж, родила. Невероятной крепости люди. И таких историй сотни, как и людей, которые боролись за каждую жизнь. И за свою, и за других.

Впрочем, боролись не только люди. Был среди спасателей спаниель Лёнька. Первый герой тех событий, нашедший под завалами около трёх десятков человек, несколько кошек и своих домашних соплеменников. Тогда даже не думали, что пройдёт два-три года и у нас будут специальные школы-питомники и десятки четвероногих готовых героев-спасателей.

Что касается города, его нет. Пропал с карты, из жизни страны. Рекультивировали. Осталось кладбище, памятники. Могилы с именами и фотографиями. И братские захоронения, в которых упокоились изуродованные, неопознанные тела. Каждый год весной люди на острове собираются и едут туда. Те, кто выжили. Те, кто спасали. Дорога к Нефтегорску исчезает, зарастает, и проехать можно только на подготовленных машинах.

Родня

Иркутск, 1997 год, зима. Авиакатастрофа. На город рухнул «Ан-124» – один из самых больших самолётов в мире. Он направлялся во Вьетнам и перевозил в своём огромном чреве два истребителя «Су-27». На продажу, для иностранного заказчика. Самолёт взлетел с местного аэродрома, двигатели отказали, и он упал прямо на жилые дома. Тут же загорелись десятки тонн авиационного топлива. В этом кипящем аду погибли семьдесят два человека, многие были ранены, получили ожоги. Выжгло всё вокруг: деревья, гаражи, машины, горела сама земля.

Когда огонь удалось потушить, спасать на руинах оказалось уже некого. Спасали тех, кто оказался вблизи. А рядом были школа, детский дом, другие дома – несколько деревянных бараков. Гигантский хвост самолёта оторвался от фюзеляжа и разрезал стену одной из уцелевших кирпичных пятиэтажек. Так и застыл. Жуткая картина. Но в памяти остаются прежде всего пострадавшие люди.

Вспоминаю семейную пару, отца и мать. Отправились в гости с двумя маленькими сыновьями, поэтому спаслись. Через некоторое время мальчишки побежали домой, выгуливать собаку. В этот момент самолёт упал на их дом.

Родители с трудом опознали своих мальчиков. Одного по пряжке ремня, другого по почти сгоревшим ботинкам. Позже видел, как мать неподвижно стояла во дворе школы, раздавленная горем. Когда видишь людей в таком состоянии, то убеждаешься, что это не просто оборот речи. В эту школу приносили погибших и раненых, оттуда пострадавших забирала дежурившая скорая.

Мы уже завершили работу, уже сворачивали технику, а мать всё стояла и стояла, окаменев. Она не верила или, наоборот, верила, что вот сейчас, ещё немного – и найдут её мальчиков. Надо просто ждать… И вечность – не срок.

Часть детского дома сгорела вместе с детьми. Среди ребят там жили две сестры-сироты. Старшая погибла, когда рухнул «Ан». На её похоронах народу присутствовало немного: учителя, воспитатели, дети старших классов. И младшая сестра. Небольшого роста, она не доставала до верха гроба, поставленного на две табуретки, покрытые белой простынёй. Просто стояла рядом, держась за край худенькой ручкой, в казённом тёмном пальтишке. В этой крохе, казалось, сосредоточилось всё одиночество мира. Слёз не было. Но лицо, глаза, весь облик девочки вопрошал у взрослых: «Как же теперь?»

Через пару дней после трагедии мы, спасатели, приехали в детдом втроём. Стояли у входа, глядя на прощание с этой девочкой, зная, сколько ещё людей погибло, сколько горя принесла катастрофа. Появилось желание немедленно забрать сироту, увезти, помочь ей. Решил начать оформление. Но сложилось иначе.

По телевидению тогда непрерывно передавали репортажи с места трагедии, с похорон, из больниц. Рассказывали, как помогает пострадавшим страна, озвучивали цифры выплат, пособий. Со всего бывшего Союза, со всей Иркутской области съезжались, слетались на похороны дальние и близкие родственники.

Как рассказали местные органы опеки, на третий день вдруг появилась женщина из Украины, с порога представилась родственницей двух сестёр, показала документы, подтверждающие родство. Энергично, по-деловому ознакомилась со всеми выплатами, положенными на погребение, по утрате кормильца, единовременными. И в заключение сообщила: «Я её забираю».

Совсем не хочу думать, гоню от себя мысль, что девочке там, у родственников, было плохо и забрали её ради денег. Конечно, даже у дальних родственников лучше, чем в детдоме. Но хотелось спросить у той энергичной женщины, почему не вчера и не год назад она приехала, когда можно было забрать обеих сестёр?

На месте падения самолёта местные ребята-предприниматели построили храм во имя Рождества Христова. Когда бываю в Иркутске, заезжаю туда. Поставить свечу, вспомнить ушедших и выживших. В том числе ту девочку-сироту, которая, дай Бог, уже выросла. И надеюсь, счастлива.

Дай порулить

Мы в то время знали, что у нас единственная женщина-космонавт – Валентина Владимировна Терешкова. Космонавты были людьми, которыми гордилась вся страна. Для меня они до сих пор люди-боги, абсолютно неприкосновенные, символы страны.

Однажды прилетает к нам Савицкий – маршал авиации. Просто в отпуск, в тайгу, на речку. И волею случая я попал в вертолёт, которым его повезли охотиться.

Я тихо сидел в углу и наблюдал. Потому что люди с такими званиями и наградами встречаются редко. Мы уже сколько-то пролетели, он подошёл к пилоту вертолёта: «Слушай, я давно не рулил, дай порулить». А вёл вертолёт майор. И он настолько крепко сжал штурвал, что ногти побелели. Я навсегда запомнил, как он ответил: «Товарищ маршал, я несу ответственность за жизнь пассажиров, вашу жизнь и жизнь машины». И маршал ругнулся: «Сука, молодец! Подполковника ему за такое».

Взлетал майором, приземлился подполковником. Не знаю, может, я ностальгирую и это всё из разряда «тогда и снег был белее, и вода мокрее». Но все эти великие люди – они были настолько приземлёнными в хорошем смысле и настолько понятными. У них не было какого-то дешёвого гонора, который я иногда сегодня наблюдаю.

Через много лет дочь маршала Светлана полетела в космос. Это было такое большое продолжение семейной истории Савицких. Она – многолетний депутат Государственной Думы, дважды Герой Советского Союза, замечательный человек, трибун страны и авиации. Не так давно я рассказал ей эту историю, про принципиального майора и её отца. Она ответила: «И правильно, что не дал. Думаю, он и сам не хотел в кресло пилота. Потому что он никогда вертолётом не управлял».

Тут уже я задумался, как же мне повезло, что за штурвалом был тот, а не какой-то другой майор. Что он не отдал управление. Прогнулся бы перед старшим по званию, вряд ли я бы сегодня здесь сидел.

А другая сторона – старшее поколение тоже было с принципами. Мог ведь тот же Савицкий взбрыкнуть: «Ты, майоришка, кем тут себя возомнил, я тебя разжалую!» Но нет: «Сука, молодец! Подполковника ему», – адъютанты тут же взяли на карандаш.

Я верю, то, что происходило тогда, – не случайно. Однажды оно ещё сойдётся. Слепится – и получится.

Охота

Была осень, было время охоты. Таких возможностей, как сегодня, тогда не было, но мы всё равно выезжали охотиться с друзьями. Как у любого охотника со стажем, разные были случаи, разные были события, разные были охоты.

И всё это, с одной стороны, связано с охотой, а с другой – не имеет к ней никакого отношения.

Так было и в тот раз, о котором идёт речь. В охотничьем азарте мы долго метались с места на место, пытались выследить зверя, ушли в ночь и уже в глубокой темноте стали выбираться на нашем ГАЗе-«козлике» на какую-то дорогу. Помыкались и поняли в конце концов, что плутать ночью нет смысла, нужно просто встать и дождаться рассвета.

Утром проснулись рано, снова поехали, подгоняемые вчерашним охотничьим провалом, увидели какого-то зверя. И опять провозились до вечера, и опять надо было дожидаться утра.

Короче говоря, утро второй ночи – мы спим в машине. Понимаю, что отчётливо слышу нарастающий звук вертолётных лопастей! И он мне не снится.

Советское время, вертолёт – диковина. Вертолёт с красными звёздами – ещё большая диковина. И вот рядом с нами садится вертушка, оттуда выскакивают люди с автоматами, бегут к нам:

– Всем выйти! Оружие не брать! – Всё серьёзно, без шуток, бойцы настроены решительно.

Пограничники. Судя по тому, что подняли в воздух вертушку, нас прилетели жёстко задерживать. Но офицера явно разбирает смех, он едва сдерживает улыбку.

– В чём дело?

– Вы хорошие, конечно, ребята, но совесть надо иметь. Вы вторые сутки охотитесь на территории Монголии.

Слава советским пограничникам. Мы тогда разошлись миром.

Несколькими годами позже тоже достаточно далеко забрались в тайгу. Кстати, забросили нас опять же пограничники, попутным вертолётом. В той глухомани жил наш друг. Он бросил институт, по здоровью, и уехал в тайгу. Работал егерем, был таким уважаемым мужиком у местных.

Рядом с его маленьким, буквально четыре или пять домиков, посёлком стоял санаторий. Был там какой-то источник, в который граждане отдыхающие опускали конечности, и от этого им становилось хорошо.

Естественно, у санатория была своя небольшая столовая. И всё, что не доедали «курортники», а, надо сказать, жили люди хорошо, сытно, оставляли в тарелках помногу, – всё это вываливали прямо здесь же, недалеко.

Мы уже сидели у нашего друга в гостях, планировали, как поедем по рекам – рыбачить, охотиться. И вдруг в избу влетает какая-то похожая на курицу, бедрастая женщина. Хлопает крыльями-руками, кричит: «Медведь на свалке!»

Наш друг хватает ружьё и бегом туда.

В общем-то всё логично: медведя заинтересовал душок подгнивающих отходов из пищеблока и он, естественно, пришёл всё это есть, и, видимо, далеко не первый раз.

Рядом со свалкой росла высокая трава. И я вижу, как она прямо подгибается – медведя не видно, но он явно бежит на нас. Как положено, всё село в это время стоит позади нас. Старики с палками, взрослые с малышами на руках, дети.

Наш друг стреляет. Второй раз стреляет! И медведь буквально в паре метров от наших ног падает. Мы к таким поворотам событий непривычные, друг наш – тоже, не каждый день летящего на него зверя валит. Все мы в некотором замешательстве, стоим, осмысливаем, выдыхаем.

Поворачиваемся что-то спросить у местных, что-то сказать и видим: на зимнем спиле – это такой полутораметровый пень, зимой ведь снег большой, и пилят высоко – так вот, на этом гигантском пне сидит девчушка, года два или три, наверное. Играет во что-то там своё, ногами болтает: «Ля-ля-ля!»

Здесь медведь, там девчушка, а сзади – никого, вообще никого.

Постепенно деревенские возвращаются, собирается толпа – медведя взять, обсудить происшествие, всё хорошо. А там, в таких таёжных деревнях, как правило, есть парк. Парк культуры и отдыха имени Гастелло, например. Не знаю, почему Гастелло, знаменитый советский лётчик, но назвали деревенский парк его именем. Или, может быть, имени Горького парк, точно не помню. Но точно не Толстого и не Достоевского, в их честь парки не называли в Сибири почему-то.

Как эта вся красота выглядит? Ворота, как правило, красочно расписанные. По бокам – вправо и влево, метров по тридцать-сорок – забор. Стоит какая-нибудь качель, одна или две. Что-нибудь типа ларёчка, в котором продают местную выпечку и иногда газировку, привезённую из райцентра. А весь лес, вся тайга за воротами – километров двести, до самой монгольской границы, это и есть парк имени Гастелло или Горького.

Короче говоря, местные ринулись в этот парк, спасаться. Баба эта, которая прибегала, голосила: «Медведь, медведь! Всю деревню сожрёт!» – она рассказывает:

– Бегу, а он сзади сопит, дышит! Я тут споткнулась, падаю. Думаю, лицо надо закрыть, чтобы красивой хоронили… А он мне на спину наступил, лапами прямо оттолкнулся и дальше побежал. Голову поднимаю – о! Муж мой!

Причём она не просто всё это рассказывала, она и начала, и закончила вот чем: «Никто не видел эту собаку? Ну, мужа моего!» Хотела, видимо, поговорить с ним, прояснить некоторые моменты.

Охота в тех местах всегда либо задавалась «не с того конца», либо продолжалась с сюрпризами. Как-то раз, во время зимних каникул, мы с друзьями решили поехать «белковать». Надо сказать, что прежде мы этим никогда не занимались. Да и заниматься, по всей видимости, не надо было. Пушнина, мех – это было не наше и не про нас. У нас охоты всегда были весёлые, динамичные, а здесь требовалось куда-то идти, что-то делать, расставлять кого-то. Но в основном это была стрельба из мелкашки – винтовки-тозовки.

Мы втроём добрались, прилетели на вертолёте. Выгрузились. Причём всё это довольно далеко в тайге, до ближайшего жилья – непонятно сколько. Прилетят за нами, чтобы забрать обратно, через восемь дней. Мы за эти восемь дней должны походить вокруг, добыть белку или какого-то другого меха, который в ту пору был штукой дефицитной.

Естественно, когда только собирались туда, каждый брал на себя долю ответственности, обязанностей, «общественного» снаряжения. Кто-то должен был взять небольшую аптечку – йод, бинт, анальгин. На случай «не дай бог что». Кто-то должен был взять часть продуктов, которые должны стать дополнением к тому рациону из дичи, которую можно и нужно было добыть.

Мы разбирали вещи, балагурили, шутили, предчувствуя хорошую охоту. Хорошее зимовье, никого вокруг нет, погода изумительная, снег белый, небо звенящее, синее. А один из наших товарищей как-то всё больше молчал. Когда его уже начали пытать: «Чего молчим?» – сознался: «Кажется, я вам привёз большую задницу». Слово там было даже погрубее.

На нём было – взять патроны. Он должен был привезти, по-моему, двадцать или тридцать пачек, тозовочных. В каждой пачке – по пятьдесят штук. И он эти самые патроны забыл.

Слава богу, в таких избушках, зимовьях, охотники всегда оставляют патроны, уходя. Кто один, кто парочку, от разных видов оружия, разных калибров. Вдруг человек заплутал, один, всё кончилось? Оставляют чай, оставляют соль, спички, сухие дрова.

На своих продуктах и на этих немногочисленных, заботливо оставленных патронах мы протянули неделю до вертолёта.

* * *

Наши таёжные вылазки довольно часто получались богатыми на охотничьи подвиги. Как-то раз мы поехали на солонец. С нами был парень, неплохой такой, не робкого десятка, но по таёжным меркам неопытный совершенно.

Там, на солонце, на земле, сделан сруб – ложишься и лежишь, зверя ждёшь. И этот наш новичок ничего лучше не придумал, как взять деревенскую, не заводскую овечью шубу. По-модному – дублёнка, но на самом деле – обычный деревенский полушубок. Чем они отличаются один от другого – этот овчиной пахнет, а тот уже обработан химией.

И вот на эту приваду и на этот запах пришёл медведь. Всю ночь он ходил-сопел вокруг лёжки. Понять не может, откуда наносит овчинкой: с одной стороны подойдёт – вроде нет запаха, с другой зайдёт – вроде есть.

А парень медведя не видит, только слышит. И очень ему неуютно – ночь, один, рядом медведь пыхтит. Стрелять – не убьёшь, ранишь только. Так не делается.

Мы в ту ночь были на другом месте. Утром подошли, парень наш свистнул, я свистнул в ответ, пароль – отзыв: «Не стреляй, свои».

И дальше была картина как в фильме «Особенности национальной охоты». Когда в машине герой всю ночь просидел в милицейской, его товарищи открывают дверь, а он им: «Су-у-уки…» Вот это один в один был наш парень.

Про охоту ещё много чего можно вспомнить.

Остальным – спасибо!

В плановом хозяйстве СССР главным всегда было выполнение того самого плана – месячного, квартального, годового, во всём и по всем параметрам: генподряд, субподряд, металлолом, экономия материалов от гвоздя до бетона. Особняком в какое-то время появился личный план. Это была вершина планирования, но что там себе самому планировать – придумывали по мере фантазии. Дальше шли план бригады, участка, управления, треста, объединения, главка, ну и так до самого, самого…

В конце месяца нас, начальников управлений, собирал управляющий трестом Доныч, как мы его звали. Официально Олег Донович собирал для подведения итогов работы, и, конечно, все мы к этому готовились. Обычно всё шло по двум сценариям. Первый, но не основной – все всё, то есть планы, выполняют, всем спасибо и до свидания. Второй и, конечно, основной и хорошо подготовленный всеми нами, – когда мы понимали, чего в целом по стройкам тресту чуть-чуть или больше не хватает до переходящего Красного знамени или просто до выполнения плана.

И вот тут распределялись роли, кто и сколько недовыполняет, по каким объектам, по суб- или генподряду, как вывести начальство на ожидаемое и нужное предложение, которое коротко звучало так: «Мы всех заслушали, все не выполняют и все по-разному! Сейчас двадцать минут перерыв. Кто после раздумий, подсчётов выполняет – премия по окладу».

Все ребятки были крепкими (я про начальников управлений). У всех, естественно, была заначка, и через двадцать минут план месяца или квартала был выполнен. Про план года – это уже не один и не три оклада.

Так мы и жили, строили, выполняли, правды ради – не всегда. Были и провальные времена. Но по большей части всё-таки плюс оклад!

В какой-то из дней Доныч решил нарушить эту идиллию, а мы не просчитали, не проинтуичили и он нас «сделал»! После всех докладов о недовыполнении двое или трое из нашего коллектива по такому же сценарию должны были быть всё-таки выполняющими, но ровно настолько, чтобы в целом, когда все доклады начальников управлений просуммируют, – чуть-чуть не хватало.

И вдруг без перерыва на двадцать минут, без паузы: «Тем, кто выполнил, – по два оклада премия, остальным спасибо, что старались, но не смогли!» И рассмеялся так заразительно – то ли над нашими растерянными физиономиями, то ли от того, что он нас «сделал» так простенько и бесхитростно, – что и мы не удержались. И это был «смех без премии», смех от того, что мы при своих «заначках», при нашем общем опыте (как нам тогда казалось) не просчитали двухходовку, когда наш управляющий довёл до нас месяц назад завышенный план и заставил нас выполнить реальный!

Кино-таз

Было время, когда нельзя было попасть в кинотеатр тогда, когда ты этого хочешь. И были кинофильмы, которые обсуждали все, кто посмотрел, и ты хотел участвовать в этом обсуждении. Но ты ещё не видел, потому что не досталось билетов, и ты бежал к кинотеатру задолго до начала сеанса, вдруг повезёт и вдруг лишний билетик? А ты не один такой умный! Кому-то везло, и он уходил счастливый, в предвкушении входа в эту заветную дверь, за которой вот-вот погаснет свет, а затем они – посмотревшие – смогут обсуждать и оценивать.

Я по случаю купил два билета на замечательную картину с замечательными (на все времена) артистами. Решил позвать родственника и друга Костю, а Костя врач, который, как и многие тогда, на полставки там и там, плюс ночное дежурство, плюс операции (он хирург). В общем, я зашёл за ним на одну из работ, точнее, на одну из полставок. Он, Костя, делает процедуру пациенту. Мне даёт понять, что это недолго и мы успеем добежать, даже дойти до того места, где гаснет свет и ты погружаешься в другой мир.

В общем, стул-табурет, точнее, табурет с дыркой, на табурете мужик, то есть пациент в штанах с дыркой на заде, под табуретом таз, в зад мужику вставлена трубка. Трубка идёт от грелки-клизмы, которая висит на штативе. Мужик читает журнал «Наука и жизнь», толстый и невероятно интересный журнал, на лице полное спокойствие и погружённость в читаемое. Важно добавить, что всё это, вся эта конструкция сооружена, чтобы мужик «сходил». Уж не знаю, зачем именно так, но теперь и неважно. Судя по его спокойствию, давления из грелки было недостаточно, а время шло, и его было всё меньше и меньше.

Показываю Косте – делай что-нибудь. Он ставит штатив на стул. Ждём. Мужик читает. Опять показываю на часы. Костя берёт штатив и, тихо, за спиной у мужика забравшись на стул, поднимает грелку к потолку. Ждём. В какой-то момент, то ли от усталости после ночного дежурства, то ли нога подвернулась, Костя не устоял и с этой высоты роняет грелку-клизму на пол и падает, наступив на неё коленом. И тут, конечно, сработало! Всё сработало: и трубка, и таз под задом у мужика. В общем, если бы я знал, что любитель «Науки и жизни» две недели «не ходил», что называется, по-серьёзному, я бы сразу пошёл один, а лишний билетик всегда было кому отдать.

Запорожец

Гриша, или Григорий Николаевич, а по-шофёрски просто и уважительно – Николаич. Водитель. Пожилой, опытный, за спиной сотни тысяч километров трудных российских дорог. Приехал в Туву после войны и остался. Не учился, женился. Шоферил на грузовиках ЗИЛ-157, ГАЗ-51. Потом стал возить начальство разного уровня. Дорос до водителя гаража обкома КПСС, пересел на «Победу». Часто хвастался, что он (точнее, начальник его) первым получил «Победу» полноприводную. Тогда её называли «утюг». Потом была знаменитая «Волга» ГАЗ-21 с оленем на капоте. Потом ГАЗ-69. По его словам, проходимее и неприхотливее этой машины нет и не будет. А уже совсем перед пенсией он пересел на советскую мечту времён застоя – «Волгу» ГАЗ-24.

Это была вершина благополучия. Предел мечтаний. Хотя по технической части в ней не было ничего особенного. На фоне мировых достижений автопрома. В СССР тогда даже в гаражной болтовне с байками и приколами никто не рассказывал про коробку-автомат, про машину с двумя педалями – газ и тормоз, потому что никто про такое чудо не знал.

Километры наматывались на одометр, шины стирались, дожил Николаич до пенсии. Хотел поработать ещё, но ему намекнули, что хватит. Зато он получил от руководства в качестве благодарности за многолетний труд талон на «Запорожец». Такой персональный автомобиль в то время тоже был большой редкостью. И производил впечатление. Особенно где-нибудь в далёком селе.

В общем, ушёл Николаич на заслуженный отдых. Грибы, ягоды, огород, охота, рыбалка. Автомобиль для этого был очень кстати.

Нежно полюбил Николаич свой «Запорожец» с первого дня владения. И вот встретил я его на пароме через Енисей. Паром уже собирался по тросу, натянутому через реку, отходить, когда на причал выскочил сигналящий всем огненно-красный, как пионерский галстук, «Запорожец». И последним успел заехать на паром. Водитель с достоинством выбрался из машины. За ним последовала его жена.

Речной паром шёл медленно, и небольшая компания собралась возле Николаича поговорить. «Голубика пошла, по ягоды вот собрался с женой, – пояснил он и с гордостью добавил: – А на этой машине я пройду где угодно, в любую дурнину залезу. Чем хороша – двигатель сзади. Не проходишь передом, развернулся – и задом! Как на тракторе, в любую гору!»

Ещё к нам подошёл студент, приехавший на каникулы, поддержал разговор и попросил подбросить по пути. Николаич добряк: «О чём речь!»

Берег приблизился, причалили.

Одна за другой машины выгружаются, а пассажиры садятся уже на суше. Последний – красный «Запорожец». Кто не знает, подскажу: там, где у всех нормальных машин первая скорость, у «Запорожца» – задняя. Распираемый на людях от гордости Николаич это забыл. Он по-хозяйски отправил жену на берег вместе со студентом-попутчиком, завёл «Запорожец», газанул для куража и, включив первую, которая задняя, лихо спрыгнул в реку. Задом. Спасать Николаича кинулись все, а вытащил, по-моему, студент. Машина алым пятном виднелась на дне. Конечно, все наперебой полезли с советами, как спасти «Запорожец». Стали думать, где взять кран, как подогнать, как восстановить: «Достанешь, слей масло, продуй и только тогда…»; «Можно зацепить и по-тихому вытащить на берег»; «Нужен трактор и длинный трос»; «Главное – хорошо просушить, не торопясь».

Заключил эти рассуждения паромщик как крупный знаток и флотоводец: «Там ниже по течению тягачи речные таскают плоты леса. Думаю, за бутылку горькой подцепят и по дну выкатят потихоньку на косу, а там и трактором можно».

Горькой нашлось аж несколько бутылок. Судя по лицам и разговору, речники, пока шли к нам, уже приняли по двести-триста грамм. Или это было их обычное состояние. Поныряли, поматерились, зацепили машину. И мощный катер, который таскает по реке плоты в четыреста кубометров леса, отошёл чуть вглубь, натянул трос, дал газу и поволок утопленника к косе-перекату, где помельче.

Естественно, все шли вдоль берега в ожидании. Временами показывающаяся над водой крыша «Запорожца» тревоги ни у кого не вызывала. Зря.

Любовь и гордость Николаича, всплывая и опускаясь на дно, крутясь, как блесна, добралась до отмели. Ободранная об дно до металлического блеска, машина, без стёкол и даже следов красной краски, сиротливо ждала второй части экзекуции – вытягивания на берег.

Очень хорошо помнит каждый, кто имел в то время машину, тем более новую: не то что «Запорожец», даже мотоцикл «Урал» немного приподнимал своего обладателя над всеми остальными.

Народ тогда почти поголовно был рукастый, так что, думаю, успокоившись, «Запорожец» восстановили, выправили, покрасили.

* * *

Перебираешь в памяти то время. Как мы жили. Как становились другими и страна становилась другой. И ощущение счастья – этот кусок памяти. Чаще всего, когда вспоминаю о детстве, вспоминается один вечер. Когда сбывались мечты.

Перед Новым годом отец зовёт меня к печи на кухне, достаёт свёрток, рвёт вощёную бумагу, там коньки-«снегурки».

Он открыл дверцу печи и кинул коньки в огонь. Я даже крикнуть не успел. Вся жизнь оборвалась. Через какое-то время, утерев мне сопли, достал кочергой коньки, уже без густой солидольной смазки. Быстро вышел на улицу и окунул их в снег, лезвия зашипели. Коньки эти были без ботинок – просто металлические лезвия, которые к любой обуви можно было верёвками прикрепить. И отец таким образом – в печи – просто заводскую смазку с них убрал, чтобы не пачкались. После этого было у меня много разных лыж, коньков, но помню я именно эти.

Примечания

1

Комса – комсомольские активисты, устаревшее просторечие.

2

Северный завоз – государственное мероприятие по обеспечению территорий Крайнего Севера жизненно важными товарами в преддверии зимнего сезона.

3

Кунг – закрытый металлический кузов.

4

ДВП – древесно-волокнистая плита.

5

«Ракета» – советское пассажирское речное судно на подводных крыльях.

Content

Сергей Кужугетович Шойгу
Про вчера

Вместо предисловия

Куда приводят мечты

После вождя

Ирония судьбы

Валенки

Волочанка

Предприимчивый механизатор

Зина и тараканы

Бабка с собачками

Не доехал

Антифриз

Стыдно

Сдача

Идеальный шторм

Бюрократия как наука

Безбилетник

Партбилет

Страсти по курбелю

Напомнил

Согласен на медаль

Контроль и учёт

Ленин

Зёрна и плевелы

Олимпийцы

На высоте

Профсоюз

Конфеты для взрослых

Труба свободы

Мандарины

Борьба со злом

В ожидании праздника

Багульник

Агитатор

Свинство

Квартирный вопрос

Штирлиц

Министерство

Старики

Бильярд

Легко ли быть суперменом

Великий музыкант

Миротворец

Мясо без водки

Единогласно, при одном воздержавшемся

Водозабор

Просьба

Громовержец

Выговор

Нефтегорск

Родня

Дай порулить

Охота

Остальным – спасибо!

Кино-таз

Запорожец

Примечания