Алексей Сальников

История про квартиру

Жил на свете один мальчик по имени Олег, и было ему четыре года, когда он заболел гриппом, все близкие, конечно, стали с ним хороводиться, и не было ему днем никакого покоя, а ночью у него поднималась температура, и ему опять не было покоя, и вот так, когда он проболел подобным образом три дня, на третью ночь все окончательно смешалось в его голове, и казалось ему, что состоит он из комковатой ваты, подобной той, какой было набито его одеяло, а еще ему казалось, что он легкий внутри своего тела. Он лежал у себя в комнате, которую освещала только настольная лампа. И представилось ему вдруг, что скоро его день рождения (хотя день рождения был у него месяц назад), а подарком будет раскладной дом из больших листов посылочной фанеры, который заполнит почти всю его комнату, в котором будет четыре этажа, прикидывая свой рост к высоте комнаты, он подумал, что четыре этажа, не меньше, и в этом доме будет все как в настоящих домах, только под его рост, и это будет не такой дом, где только квартиры, там будет намешано все — и обычные квартиры, и поликлиника, какая бывает рано утром, с длинным коридором и горящей в конце коридора лампой, и чердак с песком на полу и полукруглыми окнами в крыше, и Олег не будет заходить в этот дом никогда, дом просто расставят в комнате, а он будет знать, что все это в нем есть. Олег думал, что всегда будет темно, он всегда будет лежать и смотреть, как в одном из окон дома будет гореть такой свет, будто в самой комнате свет выключили, а в коридоре не стали. Но, конечно, никакого второго дня рождения не было, и дом ему не подарили, он просто выздоровел и все. Только каждый раз, когда он заболевал потом, когда у него была температура, возвращались эти мысли и про второй день рождения, и про картонный дом. С каждой новой болезнью Олег становился крупнее, дом же в его видениях не увеличивался сообразно с его ростом. Дошкольное и начальношкольное блуждание по картонным коридорам (а мечты о доме стали блужданиями по нему) сменилось на согбенные похождения с запахом пыли, свечой в руке, боязнью пожара и невозможностью отыскать выход, а потом и вовсе на трехногие четвереньки (свеча), душные батареи вдоль каждой стены, непременно шерстяной свитер, надетый на голое тело, непробиваемые неоткрываемые окна и двери. За окнами картонного домика всегда была такая открыточная зима с елками, закутанными в округлый синий снег, блистающие сугробы, в которые Олегу хотелось сунуть голову и есть, есть.

Но болел он не так уж и часто, можно сказать, что он редко болел, потому как обладал хорошим здоровьем — его больничная карта к восемнадцати годам составляла страниц тридцать и была так худа, что на нее жалко было смотреть.

В свободное от болезней время, которого было у него, понятно, много, он выучился в школе, поступил в институт, переехал в другой город, чтобы учиться в институте, в который поступил, устроился на работу, потом еще на одну, так что у него стало две работы, настолько хорошие, что их жалко было бросать из-за учебы. И так уж случилось, прямо в один день, что его выгнали из института, из общежития, с одной из работ, на второй задержали зарплату на неделю, на первой, той, с которой выгнали, сказали, чтобы он пришел за расчетом через несколько дней, потому что проблемы с наличкой, никто не дал взаймы, никто не приютил на несколько ночей, прежде чем все устаканится, ехать в родной город не было у Олега никаких сил, он подозревал, что если уедет в такой день, то возможности вернуться уже не будет. Да, оставалось у него в кармане две тысячи рублей, но снять на них жилье или прожить на них неделю без жилья было глупо. Странное отупение и вместе с тем упрямство окутало ум Олега, он точно знал, что это все, что нужно ехать домой, к себе в город, и вместе с тем он принялся обзванивать всевозможных риелторов, пока не стало совсем уже на улице темно и холодно, а был уже октябрь.

В десятом часу вечера Олег дозвонился до риелтора, которого после множества других риелторов внутри себя назвал последним и после которого собирался ехать на вокзал покупать билет, если сказать честно, это был не первый последний риелтор, было перед ним несколько просто последних, несколько уж точно последних и несколько все это уже точно край, этот же последний риелтор был последним среди тех, кто указал свой номер в газетах по найму жилья, других телефонов у Олега больше не было. Риелтор сказал, что не сдает квартиры кому ни попадя, что ему нужно немедленно лично увидеть Олега, и назвал адрес своей служебной каморки. Это было недалеко от того места, где находились Олег, его сотовый телефон и тяжелая сумка со всеми Олеговыми вещами. Олег поспешил и едва не сорвался обратно в свой родной город еще раз, потому что каморка риелтора находилась в большом административном здании, одна половина которого была закрыта на ремонт и опоясана бело-красными ленточками и обломками бетона, кирпича и стекла, а вторая половина была закрыта стеклянными дверями, на которых были написаны часы работы, и часы эти ко времени прихода Олега уже давно вышли. Олег набрался решимости и робко постучал в двери, сперва в одну створку, потом в другую, потом набрался еще большей решимости и стал стучать сильнее, чередуя стук и прикладывание лица к дверному стеклу под разными углами в попытках разглядеть хоть одну живую душу в полуосвещенном вестибюле. Олег еще несколько раз позвонил риелтору, но тот не отвечал. Наконец откуда-то сбоку вышел охранник в пятнистой сине-голубой форме, и Олега не к месту посетило удивление, зачем охраннику такая неподходящая маскировка в офисном здании. Они долго переговаривались сквозь толстое стекло — Олег обычным голосом, а охранник гулким, неразборчивым, сонным голосом аквалангиста в гигантском аквариуме. Неизвестно как, но Олег добился, чтобы охранник его впустил. Они вместе поднялись на четвертый этаж и вместе нашли нужную комнату в темном коридоре. «Вот видите», — сказал охранник, он хотел показать, что здание пустое, и подергал дверь нужного Олегу кабинета, кабинет оказался запертым, тогда Олег, махнув рукой, попросил проводить его хотя бы до туалета. «Это тебя разыграл кто-то», — сказал охранник, пытаясь утешить, но у него не получилось.

В туалете они наткнулись на курящего толстого мужчину в темно-синем костюме и еще на множество курящих мужчин в темно-синих костюмах, повернутых к ним так и эдак во множестве туалетных зеркал. Все туалетные кабинки, кроме одной, были прикрыты, одна отворена настежь, в ее направлении, оперевшись задом на умывальную раковину, и глядел курящий мужчина в синем костюме, когда они появились. Множественные отражения мужчины глядели в другие разные стороны. «О, а вы еще не ушли, — сказал охранник. — Это вас, наверно, ищут», — и он подтолкнул Олега к курильщику. Человек в синем костюме повернул к Олегу лицо, и Олег увидел и почувствовал, что человек совершенно пьян. «Да елки-палки, — подумал Олег. — Ну конечно, всякому риелтору нужно увидеть жильца, чтобы хотя бы деньги взять». В это время человек в синем костюме взял Олега за рукав куртки и стал объяснять что-то про телефон, унитаз, пятнадцать тысяч. «Вот позвони, позвони мне еще раз», — попросил он. Олег послушно позвонил. «У меня рука не пролезает туда, там такие изгибы, а он прямо туда куда-то, — сказал человек в синем костюме. — О, слышишь, слышишь». Пространство туалета мелко задрожало в ответ на вибрацию телефонированного унитаза.

«Прямо горе и отчаяние», — сказал человек в синем костюме и тяжело и грустно вздохнул.

Олег сбросил вызов и стал осторожно высвобождать свою руку из мокрой руки риелтора. «Извините, — сказал Олег. — У меня все равно с деньгами напряг, я все равно ничего снять не смогу. Извините». «Да ладно тебе, — сказал риелтор, не отпуская руку Олега. — Совсем, что ли, нет?» «Совсем нет», — сказал Олег. «То есть вообще ноль, что ли? Совсем ничего, ни копейки? Даже на бутылку не будет?» — «На бутылку, на огурцы, но не больше, да отпустите уже, может, на колбасы чуток, но не больше, плохой из меня клиент, вы что, не видите, я вон с вещами», — сказал Олег. Риелтор отпустил его руку и посмотрел на охранника: «Вы не можете достать?» «Не, тут сантехник нужен», — сказал охранник. «А ты не сантехник?» — спросил риелтор. «Не сантехник», — сказал Олег. «А ты?» — спросил риелтор у охранника. «Ну екарный бабай, — сказал охранник. — Шли бы вы к себе, поспали бы с часок». «Понятно, — сказал риелтор. — Да, надо поспать, это верно». Он опять взял Олега за рукав: «Короче, я тебе даю тебе ключи и ложусь спать, завтра о деньгах поговорим, а ты, пока вы оба спускаетесь, даешь солдатику деньги, он идет за бутылкой и пьет за мое здоровье, потому что сам я пить за свое здоровье уже не могу. Нормально? Нормально, да?» «Мне на работе нельзя», — сказал охранник. «А мне можно, что ли? — спросил риелтор. — Мне тоже нельзя, но я пью. Пью вопреки, понимаешь? у меня, может, еще дел по горло, но я пью вопреки, вопреки пью. Потому что у меня сегодня все наперекосяк». «Слушай, — это он опять зацепился за Олега. — Ну прикинь, квартира сто квадратов, первая неделя без оплаты, потому что за нее я уже заплатил всякие там бумажки-зеббяжки, электричество, коммуналку, интернет, телевизор. Я ее, видишь, случайно получил на халяву и не посмотрел, когда бумажки оформлял, какая она из себя, что ее иметь накладнее, чем ее не иметь. Ты просто посмотри, а если снимешь, я на тебя молиться буду». «Она что, проклятая, что ли, квартира эта?» — спросил охранник. Риелтор заотмахивался от него обеими руками:

«Да какая проклятая, ну это просто видеть нужно, какая она из себя». «Ну давайте я посмотрю, мне все равно деваться некуда», — согласился Олег.

Через некоторое время охранник и Олег, взяв ключи и адрес, уложили риелтора спать на офисный диванчик и укрыли его риелторским плащом. Риелтор уснул не сразу, прежде чем затихнуть, уткнувшись сопящим лицом в спинку диванчика, он повертелся, пробовал встать и пойти догнаться где-нибудь и с кем-нибудь, говорил «ой, ребята, меня каруселит как, как меня каруселит», садился, пробуя закурить, так что охранник отобрал у него в итоге и зажигалку и сигареты; когда охранник и Олег совсем уже отчаялись его угомонить, а Олег начал уже совать ключи обратно в руки риелтора, тот вдруг отключился. «Спи спокойно, дорогой Бэтмен», — сказал охранник, гася свет в комнате, Олег напоследок обернулся на спящего — тот в полумраке и правда напоминал Бэтмена — так взъерошились его волосы, так лежал плащ.

На цыпочках они прошли до лифта, на цыпочках двигались по холлу и разговаривали шепотом, пока охранник не опомнился уже у самого выхода.

«Чего это мы, — сказал он громким голосом. — Ну, мужик силен, всю душу вымотал, прямо выжал, сука такая, у меня знакомый такой, после него тоже как в руинах», — и охранник руками показал свое отношение к подобной суете и руины показал — и все одним жестом, руки его при этом как бы мяли большой бумажный ком.

Олег покивал в знак согласия и стал совать прощающуюся руку в этот ком, но охранник вдруг воскликнул: «Шмотки!» — и опять поскакал в сторону лифта. Олег запоздало хватился своей сумки, охранник уже из лифта показывал, что не надо за ним идти, что он сам, не прошло и минуты, как он вернулся, дыша как собака, сам надел сумку на плечо Олега и похлопал его по этому же плечу, и этой же рукой, какой хлопал Олега по плечу, отстранил руку Олега, которая совала ему деньги в нагрудный карман. «Ты, короче, так, — сказал охранник. — Ты лучше, когда приедешь, позвони и скажи, что там страшного в этой квартире, у тебя деньги на телефоне есть?» «Есть. Ладно», — сказал Олег, и охранник дал ему свой номер и вытолкал Олега наружу. Тут только Олег заметил, как он вспотел под крышей — ветер холодил тело и дыхание Олега, будто Олег только что был в бане и, даже не обсохнув толком, выскочил наружу.

Он тут же заметил троллейбус на остановке через дорогу от себя, добежал до него, презрев ПДД, но это был не тот троллейбус и шел он в парк, о чем громко говорил водитель и о чем громко сообщала кондуктор, они вторили друг другу, но только через несколько повторений молодые люди — новоприобретенные соседи Олега по остановке (хотя нет, это он был их новоприобретенным соседом) сказали «а-а, в парк» и стали выкарабкиваться из троллейбуса обратно, весело поглядывая на Олега и дыша на него синтетическими запахами фруктов и алкоголя. Не успел Олег как следует поопасаться громкоголосой молодежи, как они уже уехали на следующем троллейбусе, так что на остановке, кроме самого Олега, остался только маленький полненький мужчина лег пятидесяти в большой кожаной куртке, который, видя, что больше никого вокруг нет, стал всячески знакомиться с Олегом, выяснять у Олега про его жизнь студента и рабочую жизнь, потом стал рассказывать о своей нелегкой судьбе хореографа Катерского театра драмы, про свой развод с женой (транспорта все не было), а потом внезапно захотел угостить Олега пивом и предложил заночевать у него. Эти два последних резких перехода в беседе смутили Олега больше, чем если бы мужчина прямо предложил отойти в какой-нибудь подвальчик и трахнуться на покрытых стекловатой трубах центрального отопления и горячего водоснабжения. Фраза мужчины: «У меня роскошная квартира в центре», — холодной теркой гетеросексуального ужаса шаркнула Олега с загривка по копчик, и Олег заторопился, сказал, что дойдет и так, что уже поздно.

Идя под неперестающим дождем, Олег то представлял, как охранник, не дождавшись его звонка, сам набирает номер, а в это время хореограф и он, Олег, расшатывают восьмиспальную кровать под розовым балдахином или чокаются шампанским в какой-то невозможной для Катера огромной ванне. От подобных картин Олегу становилось настолько жутко, что он оглядывался еще с полчаса после того, как бросил погрустневшего работника искусства под козырьком остановки. Чередуя освещенные улицы, малоосвещенные переулки и почти не освещенные дворы, оббив сумкой бока, Олег добрался наконец до нужного ему дома — это оказалась высотка из новостроек. Еще минут пятьдесят сверх того Олегу пришлось разговаривать с пожилой консьержкой, тряся ключами от квартиры перед камерой наружного видеонаблюдения и доказывая, что он жилец, а консьержка не верила, искала очки, справлялась у кого-то по телефону, опять не верила, опять искала очки, а вокруг Олега сомкнулся уже такой мрак, что лишь лампа над железной дверью подъезда освещала его, потому что уличные фонари погасли, и окна соседних домов погасли тоже, еще до того, как погасли фонари, даже самодвижущихся повозок не было слышно, даже они ехали где-то не там, где был Олег. И тогда Олег сказал: «Да бог с вами, дорогая бдительная консьержка, не открывайте ничего. Вообще подоприте дверь клюшкой, с помощью которой вы наверняка передвигаетесь. А я лягу здесь и замерзну у вас на глазах». «А я вызову милицию, и она вас заберет», — сказала консьержка. «А я покажу милиции ключи, и вы окажетесь в неловком положении», — сказал Олег. Тут Олег пожалел, что не пригрозил консьержке раньше, потому что дверь открылась, обдав Олега сухим пустынным воздухом с запахом песка и цемента, а консьержка чуть ли не на руках внесла Олега внутрь, так что он смог еще покуражиться и поделать вид, что уже не хочет в дом, а хочет умереть под дождем и ветром. «Ты в какой квартире жить будешь?» — спросила она, Олег ответил. «Тогда тебе на самый верхний этаж, и еще там поднимешься на этаж, и вот там твоя квартира», — консьержка держала Олега под локоток, когда он чуть повернулся к ней, чтобы понятливо кивнуть, то почувствовал, что она пахнет быстрозавариваемой лапшой, да так сильно, будто консьержка брызгалась соусом вместо дезодоранта, или же так, будто она, желтолицая, желторукая старушка в желтенькой одежде и бежевых тапочках, сама состояла из лапши. Она довела Олега до лифта и отпустила, прежде чем двери лязгнули, Олег успел заметить, как она обходит его черные осклизлые следы на светлых плитах пола и косится на них.

Если темнота возле подъезда была желта лишь одним светильником, а первый этаж возле консьержки бел и ярок, будто операционная, то свет там, куда поднялся Олег, был чем-то средним между той желтизной и той белизной. Слева от вышедшего на площадку Олега была дверь, похожая на большую плитку молочного шоколада, справа была дверь, тоже похожая на плитку шоколада, но горького. Возле молочного шоколада лежал баскетбольный мяч и стояла чистая пепельница, возле горького — лежал зеленый коврик с надписью Wellcome. Горький приглашал молочный поиграть и покурить, но тот не шел. Электросчетчик напротив лифта безмолвно смотрел прямо на Олега. Олег встряхнул невыжатой сумкой, пошевелив теплую воду на плече под ремнем и невольно всю сырость разной температуры у себя под одеждой, и полез, как ему было сказано, на еще один этаж выше. На его этаже было темно, только с шоколадного этажа доходил, как из преисподней, какой-то свет. Нащупав поблескивавшие цифры своей квартиры и замочную скважину, Олег проковырял дорогу к себе в жилище и тут же на пороге сбросил сумку, которая упала с мясным звуком, и неожиданное эхо ее падения, такое, как в спортивном зале, подбросило Олега на месте.

Он вгляделся во мрак, но ничего не увидел, нашарил десятикопеечную монету в кармане куртки и бросил ее так далеко, как только мог, монета застучала где-то, словно упала на дно горизонтального колодца, Олег шагнул вперед, но не успел сделать и пары шагов, как ударился животом обо что-то вроде комода, он шагнул в другую сторону, но и там натолкнулся на какую-то мебель. Пощупав прихожую так и сяк, посветив туда-сюда экраном сотового телефона, Олег понял, что вход завален какими-то непонятными шкафами, и стал искать выключатель, но не нашел. «Понятно, квартира без света, зашибись, Олежек, — подумал он, как бы снисходительно хлопая самого себя по плечу. — Ну ладно, хоть это, упасть и уснуть». Он потянул с себя куртку и повесил ее в гардероб, в который несколько раз ударился, пока искал света, потом медленно опустил холодную задницу на полку для обуви и стал отклеивать от себя сапоги. Тут под его локтем в стене что-то щелкнуло, и Олег сразу увидел все шесть метров освещенной множеством ламп, изгаженной им прихожей. Как был, в одном сапоге и с одним в руках, он опять поднялся и заглянул вглубь квартиры, сел обратно, бросил сапог, стащил второй, взял сотовый телефон и, опершись спиной на стену, а щекой в мокрый подклад своей куртки, набрал номер охранника.

Хотя тот ответил сразу же, чуть ли не с первого гудка, было ясно по голосу, что Олег разбудил его. «Это я», — сказал Олег. «Да я уж понял, — проворчал охранник. — Что долго так. Тут без тебя успело много чего попроисходить. Хрен этот проснулся и давай шарахаться, короче, он сел в машину и уехал. Прикинь». «Да я тоже не без приключений добирался», — сказал Олег и описал свою историю с побегом от ахтунга. «Да это балет, балет накладывает свой отпечаток», — убежденно сказал охранник, когда Олег закончил. «Не знаю, — засомневался Олег. — Я вон тоже ходил на танцы в детстве, меня как-то не тянет на такие дела». «А ты не путай физкультуру с профессиональным спортом, — загадочно ответствовал охранник. — Так что там с твоим домом?» «Короче, — сказал Олег, — это квартира на чердаке. Как ее так исхитрились сделать — не знаю. Она здоровенная, во весь чердак по ходу, но она по большей части высотой метра в полтора, то есть вот прихожая, она нормальной высоты, от нее такой уступ по грудь, так что надо вскарабкиваться, а все остальное — как бальный зал для лилипутов, прикинь». «Это что же, еду лежа готовить, что ли? Или на корточках? Или по-турецки? Там плита хоть есть? Хоть электрическая?» Олег озадаченно привстал и поозирался из прихожей, как солдат из окопа. «Отсюда не видно, — сказал он. — Но, похоже, есть. Тут вдоль стен углубления, наверное, такие же, что у прихожей, я вот вижу, что из одного душевая кабина торчит. Может, и кухня так же упрятана, а, да, точно, вон холодильник, а там, где холодильник, там, наверно, и кухня». «Наверно, — покладисто согласился охранник. — И что, будешь жить в этой квартире лилипутской? По мне, так это извращение какое-то, лучше уж комнату в коммуналке снимать». «На две штуки комнату не наснимаешь», — напомнил Олег. «Я бы тебе добавил, — сказал охранник. — Чего уж там, свои люди». Олег открыл рот, но понял, что не знает, как возразить, и не знает, как объяснить, что квартира ему нужна именно такая, ее построили будто специально для него, что дело не только в деньгах, а еще в полукруглых окошках возле самого пола, в потолке, до которого можно дотянуться рукой, в сочетании простора и тесноты, а охранник предлагал уже пожить у него, что жену он уговорит, что ребенок может несколько дней поспать и с ними, ну, пару дней. Олег отчаянно заотказывался, чувствуя уже злость на охранника за его доброту, думая, что охранник, по сути, туповат, потому и охранник, что ему не объяснить, как это, когда множество ламп отражаются в лаковом полу, а тот все наседал, а Олег замямлил, не зная уже, куда деваться от навязчивой доброты охранника, потом стал всячески увиливать, говоря, что если что не так, то обязательно попросит о помощи. «Точно попросишь?» — спросил охранник. «Да что я — враг себе?» — Олег придал своему голосу такой нужной искренности, чтобы охранник поверил, что он не сумасшедший, и не почувствовал, что от него пытаются отвязаться, и не почувствовал той радости, какую испытал Олег, когда понял, что спрыгнет с крючка, если правильным голосом и правильными словами ответит еще на несколько вопросов и правильно закончит разговор. «Да знаю я вас, студентов, — сказал охранник. — У меня друг в армии такой был, так вроде нормальный, а чтобы по-человечески вопрос какой-нибудь решить, себе что-нибудь нормальное, пургу какую-то гнать начинал вечно». «Все, он сейчас про армию начнет рассказывать, — отчаянно подумал Олег. — С другой стороны, был бы он другим человеком, он бы и открывать мне не стал, сказал бы, что никого нет — и все». Он сжал зубы и выслушал историю про армейского друга, послушно подсмеиваясь в тех местах, где охранник делал своим голосом юмористические интонации, подразумевая, что это место в его рассказе смешное. «Не, я не такой, — сказал Олег, когда повесть охранника закончилась. — Если бы этот чувак оказался, как я сегодня, на улице, он бы домой укатил. А я, ну ты видел, я вон тебя с места поднял и заставил еще таскаться со мной, так что сам подумай». «Ну так-то да, — озадачился охранник. — Так-то ты ничего, шустрый».

Они попрощались, Олег пообещал «не теряться» и с облегчением положил трубку, от этого последнего разговора с охранником он устал больше, чем от всего своего похода, у него и хватило сил только на то, чтобы запереться, прибрать в прихожей (ведро и тряпка нашлись возле душевой кабины), вымыться и упасть на диван в одной из ниш. Засыпая он чувствовал, как ОРВИ внутри него дает обильные всходы.

Проснулся он уже как бы потолстевшим от жара, приполз на работу, но там, поглядев на него, отправили обратно, чтобы не разносил заразу. Не сказать, что Олег так уж сильно огорчился, он и пошел на работу только затем, чтобы показать, что правда болеет, а не симулирует, он еще по пути туда зашел в аптеку, и пакет со снадобьями шуршал у него в кармане, как недоеденный новогодний подарок. Уже по пути обратно, на троллейбусной остановке, он выпил наконец жаропонижающее, залив его банкой кока-колы, чего не решался сделать по пути на работу, чтобы температура не упала раньше времени. Когда Олег садился в синий снаружи, черно-бело-коричневый внутри, но все равно серый от погоды троллейбус, ему позвонил риелтор, очевидно, извлекший таки телефон из унитаза. Олег заопасался, что трезвый риелтор — это совсем не то по доброте и участию, что пьяный риелтор, но как ни крути, а звонок нужно было принимать от любого из них. «Здрасьте», — сказал Олег. «Здорово, — сказал риелтор. — Болеешь, что ли?» «Есть немного», — сказал Олег. «Ух, а как я-то болею, словами не передать, — сказал риелтор, и по какой-то из скользнувших вниз букв в его словах стало понятно, что риелтор не только болеет, но и лечится. — Ну так что?» «Что „что“?» — спросил Олег, предчувствуя, как его будут выгонять или поднимать цену. «В силе все остается? Понравилась квартира?», — спросил риелтор. «Очень», — Олег понимал, что надо сказать, что не все так прекрасно, дабы у риелтора не возникло желания лишний раз погреть руки, но не смог сдержаться. «Значит, будешь жить?» — спросил риелтор. «Если не выгоните», — сказал Олег. «Да нет, не выгоню, куда мне ее, кто ее у меня еще снимет? Цирк лилипутов? Так они гастролируют все время, фиг платы дождешься, да и соседи будут против. Они, сука, скандальные, их много, сука, а ты один. Один ведь ты?» «Один», — вздохнул Олег. «Эту квартиру, короче, таджики хотели себе отстроить, ну и отстроили тайком, чтобы там, значит, жить, чтобы было где приземлиться, да их депортировали», — сказал риелтор. Олег сочувствующе вздохнул над судьбой таджиков. «Это ж надо было так исхитриться, — сказал риелтор. — Сейчас строители вообще дикие стали, пытаются на всем сэкономить, но построить побольше».

Они поговорили еще о разном, но все сошлось на том, что Олег будет жить где решил еще долгое время, а если передумает, то заблаговременно предупредит риелтора, и, наоборот, если риелтор задумает вселить кого-нибудь другого в эту квартиру или решит вселиться сам, то предупредит Олега, так они, оба не слишком здоровые, но довольные друг другом, расстались. Через несколько дней у Олега незаметным непостижимым образом все наладилось, его вернули на вторую работу, на учебу (правда, только заочка светила ему, но это ничего), и даже в армию его как заочника не взяли, что-то людям из армии не понравилось в Олеге, и когда все это случилось, Олег ощутил, что такой покой опустился на него, что даже страшно было тронуться куда-нибудь с места (например, даже новых знакомых он боялся завести), он учился, работал, жил потихоньку, смотрел телевизор, сидел в интернете, ходил в кино — и даже все это — с осторожностью, с боязнью расплескать что-то в себе. Иногда ему не нужны становились никакие развлечения, и он ложился на пол в своей квартире и смотрел в окно на городские огни, или на небо, или во двор. Весной, летом, в начале осени можно было открыть все окна в квартире и переползать от одного к другому, в такие моменты Олег ощущал себя счастливой черепахой.

Так он спокойно прожил несколько лет, пока не случилось вот что.

Все было хорошо, но Олег подспудно знал, что что-то происходит вокруг него, какое-то сгущение, но отгонял нехорошие мыслишки, доотгонялся до того, что звонок риелтора застиг его совсем уже врасплох. «Все, — счастливо сказал риелтор в трубку. — Еле тебя нашел». «Выселяться, да?» — упав и голосом, и духом спросил Олег. «Да, — сказал риелтор. — Тут такое дело, я исхитрился ведь продать лилипутам квартирку эту. Сдавать ее головняк был, ты же знаешь, чем меньше народу, тем меньше проблем, а продать я ее давно хотел, но все некому было, а они вот согласились». «Круто», — сказал Олег, хотя радости за риелтора совсем не чувствовал. Странно, он совсем не бедствовал, переезд для него больше не был делом срочным и разорительным, но отчаяние, какое он испытал, было гораздо сильнее, чем в тот невезучий день. Ему сразу же захотелось повеситься, хотя вешаться было не из-за чего. Риелтор брызгал радостной слюной, готовясь переварить хорошую сделку, а Олег думал, что еще бы пару месяцев, и у него хватило бы сил, чтобы заплатить первый взнос по ипотеке, хотя, если брать в расчет площадь и отделку, купить у него хватило бы сил совсем не такую квартиру, он справился у риелтора о деньгах, которые собирались уплатить лилипуты, и убедился, да, совсем не такую и не эту квартиру, что главное. Он знал, что второй такой нет. Они, то есть веселый риелтор, печальный Олег и неизвестно как настроенные лилипуты, договорились, что встретятся под Олеговой крышей в один из выходных дней. Олег стал готовиться к встрече с таким чувством, будто был комендантом и должен был отдать осаждающим ключ от крепости, сразу на него навалилась такая усталость, у какой не было физических причин. Он не искал нового жилья, будто надеясь на что-то, и только отмечал про себя, сколько дней осталось до встречи. И вот этот день и этот час настал. Олег сел, свесив ноги в прихожую, в руке он подкидывал такие ставшие своими ключи, рядом с ним лежал сотовый телефон, по которому риелтор все пробирался по пробкам и становился все ближе, а Олег желал ему смерти. Это походило на историю про гроб на колесиках. «Я уже на районе», — говорил риелтор. «Я уже выезжаю на улицу», — говорил риелтор. «Я вот здесь поворачиваю, ты не торопишься?» — говорил риелтор. «Я подъехал». «Я вхожу в подъезд». «Я поднимаюсь в лифте». Но и трос лифта под ним не оборвался. «Все, открывай», — сказал риелтор. «Открываю», — сказал Олег бодрым голосом, какой бог знает чего ему стоил. Он открыл дверь, но никого за дверью не было. «Вы где?» — спросил Олег. «Я на пороге», — сказал риелтор. После некоторого замешательства и перепалки риелтор стал угрожать открыть дверь своим ключом. «Да открывайте, я уже сам открыл, теперь ваша очередь», — сказал Олег с сарказмом и некоторой долей мистического ужаса, который проистекал из того, что Олег еще не понял, что происходит. «Ладно», — позлорадствовал риелтор, в трубке послышалась возня, всяческие риелторские кряканья, сопровождавшие верчение деталей замка ключами, потом риелтор спросил: «А ты где вообще, ты тут вообще жил? Тут пылью все заросло, от меня вон кошка какая-то только что в открытую форточку сбежала. Это что? А? Это как?» «Вы мне вообще какую квартиру сдавали? — спросил Олег. — В смысле адрес квартиры какой был?» Риелтор назвал адрес. Дом и квартира этого адреса совпадали, улица не совпадала, кто-то перепутал улицу, или риелтор по своей нетрезвости, или же Олег, пока пытался уложить риелтора спать, пока добирался, пока зигзагами уходил от запавшего на него хореографа. «А ты в какой живешь?» — спросил риелтор.

Олег ласково нажал красную кнопку своего телефона и так же ласково смотрел, как на экране телефона проигрывается убаюкивающая заставка выключения, потом он, как устрицу, раскрыл телефон, вытащил сим-карту и пошел топить ее в туалете, словно замыкая смысловой круг, который связывал его с риелтором и лилипутами.

Он живет там до сих пор, не заводит ни друзей, ни животных и старается пореже выходить на улицу.

Или же так. Он спокойно прожил несколько лет, спокойно платя коммуналку и за всякие телевидения и интернеты и совсем не пересекаясь с риелтором.

Риелтор его тоже не беспокоил, занимаясь, видимо, своими недвижимыми делами, и случилось в итоге так, что риелтор сам стал недвижимостью — однажды в дверь Олега позвонили, на пороге стояла женщина в черном платке, оказавшаяся женой риелтора, она-то и сообщила Олегу о безвременной риелторской кончине.

«Я разбирала бумаги и узнала, что он квартиру купил, — сказала она. — Вот эту вот. Вы ее снимаете?» Олег обрисовал то, что у него было с риелтором, а она во время его рассказа все время понимающе и мелко кивала. «Он мне, наверно, не сказал, потому что подумал, что очень сильно ошибся, купив не глядя. Он всегда такой был, у него все было неправильно, и он очень сильно из-за этого страдал. Он даже умер не слишком нормально». Олег решил не спрашивать как, но вдова, не дождавшись наводящих фраз, сама сказала, что он в очередной раз напился и поехал к другу в Усть-Катер, он часто так делал — напивался и ехал к другу в Усть-Катер, это должно было однажды плохо кончиться, и вот кончилось, он въехал в грузовик с бананами с такой силой, что все было перемешано — грузовик, машина и главное — бананы. Когда его тело дотаскивали до труповозки, врачи несколько раз поскальзывались на банановой кожуре и валились с ног. «В квартире до сих пор бананами пахнет, он ими буквально пропитаться успел, пока то да се, — сказала вдова. — Его, знаете, теперь друзья называют Мичурин, ну, что на березу полез за укропом…» Олегу была прискорбна гибель риелтора, но это было ненастоящее горе, а опасение перед неизвестностью, так некоторые дети боятся смерти родителей в страхе перед семьей родственников, в которой придется жить, или детдомом. К счастью, этот страх Олега продлился недолго — вдова, скрючившись, прошла по квартире (правду сказать, придавленная потолком, она выглядела как-то более траурно, чем когда стояла на пороге, демонстрируя хорошо подогнанное черное платье), осмотрела все углы, повздыхала и только тогда сочла нужным намекнуть на повышение арендной платы. Олег с удовольствием согласился, тут же заплатил и проводил ее до первого этажа. Весь день он провел в приподнятом настроении, радуясь, что все так хорошо разрешилось, и только ночью, когда пришло время выключать свет, к Олегу подступило маленькое нездоровое беспокойство, маленькое, но спать он лег все же с включенным телевизором и долго не мог уснуть, тем более по телевизору показывали какой-то жуткий сериал без сюжета, состоявший из серий разной длины, про каких-то людей, живущих на кусках земли среди какой-то жаркой геометрической пустоты, но переключать на другой канал не было почему-то никаких сил.

Проснулся он, как ему показалось, когда что-то большое и холодное дыхнуло на него, сразу затопив холодом всего Олега, он с ужасом сел в постели, на экране крутились какие-то большие клубнички, и это Олега почему-то ужаснуло больше, чем холодный выдох. От запаха же бананов, отчетливо стоявшего в воздухе, волосы зашевелились у него на затылке. Тут большое сильное тело в синей одежде навалилось на него и стало всячески подтыкать под него одеяло, и Олег тонко, пронзительно заорал, а тело в синей одежде спрашивало женским голосом: «Что еще за китайцы? Что тебе такое про Землю? На, выпей таблетку». И с каждым сильным ударом сердца Олег все больше забывал, что с ним случилось, и все больше понимал и вспоминал, что ему четыре года, что, когда он уснул, ему снился какой-то дом, а потом что-то жуткое, а человек в синей одежде обретал все больше черт его мамы, одетой в синий халат, а телевизор с клубничками растворялся в воздухе. Еще он вспомнил, что в честь болезни ему раздобыли где-то бананов, он съел два и теперь они как-то нехорошо отрыгивались и бурлили где-то в середине его тела.

«Может, скорую вызвать?» — спросил папа из соседней комнаты. «Да нет, у него даже температуры почти нет, — сказала мама. — Что тебе снилось? Ты про китайцев кричал. Тебе китайцы снились?» Олег уже не помнил ни про каких китайцев, он забыл все напрочь, даже про картонный дом, о котором мечтал. И только спустя много лет, когда впервые услышал слово «риелтор», задумчиво сощурился и пытался понять, где он это слово уже слышал, и что-то витало в памяти, но не за что было зацепиться.

Content

Алексей Сальников
История про квартиру