Алексей Сальников

На этом месте в 1904 году

Под конец командировки все же сошлись они и с немцем, и с его переводчиком. К своему запоздалому стыду, который настиг Владимира, уже когда они прощались в гостиничном коридоре на недвижных волнах линолеума, часть пьяного столовского разговора содержала описание ссылки, которую пережила семья родителей Владимира, признания, что он тоже некоторым образом немец, и еще про жену, кажется, которая умерла год назад, а он все никак не может привыкнуть, что ее нет.

Каким-то образом обходились без имен, сразу сошлись неизвестно на чем, потому что все эти две недели сначала виделись на первом этаже или в магазине через дорогу, через несколько дней стали кивать друг другу, а там все вот так и пошло это обоюдное любопытство, закрепленное побочным житьем в полустаночном общежитии, здание которого будто ударилось оземь, как в сказке, и обернулось этакой гостиницей, где номера были еще туда-сюда, а все остальное, конечно, не очень.

Звук так легко проходил через дверь и стены, что Владимир не угадывал даже, а знал, кто пришел к сыну.

Появление Вики всегда начиналось с бесполезного окрика кастелянши (как по-другому звать человека, стойкой регистрации которому служила старая школьная парта, Владимир так и не придумал), затем следовали громкие шаги человека, который не догадывается, какой шум он производит, и сердце Владимира невольно содрогалось за мгновение до того, как раздавался громкий требовательный стук: было в этом трехкратном ударе костяшками о дерево такое ожидаемое и вместе с тем внезапное, что Владимир и хотел бы, но не мог не сравнить с ночными стуками конца тридцатых прошлого века, которые сам он не застал, но его родственники постарше могли пережить, и это была как бы генетическая память, и очень смешно на самом деле было это переживание Владимира, потому что сын понимал этот стук совсем иначе — вскакивал, чтобы открыть, сам стучал изнутри номера три раза по три и говорил в паузах: «Пэнни, Пэнни, Пэнни», только затем уже распахивал дверь.

Паулю не нужно было далеко ходить, но и пара его шагов от номера к номеру была отчетлива тем, что это были именно два шага с последующим терпеливым ожиданием. Пауль не стучался, а сбрасывал в чат несколько стикеров (сколько ни подглядывал Владимир, на экране всегда были почему-то улыбающиеся новогодние елочки).

Одним из первых вопросов немцу был вопрос про сына: за каким он притащил мальчика бог знает куда. Переводчик объяснил, что прадед Пауля был где-то в этих местах. После этих слов немец рубанул ладонью, будто деля столовский столик пополам, потыкал пальцем в одну из отмеченных половин и рассмеялся, не скрывая горечи. «Где-то по эту сторону границы» — объяснил переводчик слегка виноватые слова немца.

Ответный вопрос Владимир понял и так, сразу же принялся объяснять, что Никита уже побывал за лето и у старшей сестры в Питере, и у другой старшей сестры под Москвой («Наверно, как прадед Пауля» — не удержался от шутки Владимир), даже летал в Грузию с матерью и ее новым ухажером, а затем настала очередь Владимира заняться сыном.

«Ничего, — сказала бывшая, — все тебя понимают, да, горе, да, ты в печали, но давай уже обратно. Займись семьей, пока самого удар не хватил. Оставь сыну какие-нибудь воспоминания о себе, не все же моему Димочке с ним возиться, у него тоже, знаешь, дела не менее важные, чем у тебя». Все возражения, что командировка, что там и дикие звери вокруг очередной строящейся лесопилки могут бродить, что видеть друг друга Владимир и Никита будут вечерами и по выходным, бывшая с обычной своей беспечностью отмела, говоря, дескать, в любом случае даже такие встречи — это чаще, чем теперь, что нет никаких зверей, она уже посмотрела по карте — не такие там дикие места, а просто ветка в тайгу на пути от Екатеринбурга до Тюмени.

Чтобы Владимир не успел спрыгнуть, она подвезла Никиту на порог его квартиры сразу с вещами и отключила телефон.

Почти всю дорогу до поселка Владимир занимал себя тем, чем должен был занимать себя Никита, а именно: то и дело тоскливо и риторически вопрошал, что будет делать сын среди окруженного лесом поселка, если надоест сидеть в интернете. Немец, как оказалось, тоже задавался этим вопросом, но маял его внутри себя вместе с ужасом от того, что втравил свое чадо в эту дикую поездку, в эту экскурсию по безотрадным местам, утыканным разными видами хвойных, а когда увидел сам поселок, то ужаснулся еще больше, потому что вид строений, как бы пытавшихся вернуться к жизни, удручал больше, чем какая-нибудь рабочая стоянка из вагончиков, техники, повсеместной глины и единственной глиняной грунтовки, лежавшей в направлении ближайшего населенного пункта.

Тут была заброшенная школа, полузаброшенная поликлиника, заброшенные огороды, что перемежались живыми грядками с окученной картошкой. На горе видная отовсюду в поселке стояла заброшенная черная деревянная церковь, поодаль громоздился посреди леса утес, весь покрытый заметными крупными каменными складками, на утесе белела стела и торчали два высоких дерева. Когда Владимир узнал, что улица, которая опоясывала церковь, называется Круглая, это почему-то добавило ему тоски: улица не могла тянуться и разрастаться, было что-то фатальное в этом конечном количестве домов, которых могло становиться на улице только меньше, но никак не больше семнадцати. Тут и стояла гостиница, окнами с одной стороны глядящая на печальную гору, а с другой — на дикую змеящуюся улицу, в конце которой угадывался железнодорожный вокзал, такой же адовый, как и все остальное. Сразу по заселении Владимир не мог оторвать взгляда от вида побитых тепличек, крыш, лоскутно покрытых шифером, толем, черепицей, ржавчиной, пока не понял, почему эта картинка так ему знакома, причем не только знакома, но и сулит какое-то веселье, несмотря на некоторое отсутствие причин для такового. Тогда лишь Владимир успокоился, когда понял, что картинка почти один в один пейзаж с заставок раннего «Монти Пайтон».

Вид двух детей, вроде как ровесников Никиты, что скучали возле гостиничного крыльца среди наполовину вкопавшегося в землю остова гусеничного трактора, тоже слегка успокоил Владимира: все же были здесь дети и выглядели так, что не возникало опасений, что они отожмут у Никиты мобилку или втравят в какое-нибудь поселковское приключение, чтобы показать, что они не лыком шиты, а Никита лыком как раз-таки шит. Когда Владимир рассказал немцу про вот это вот первое впечатление от поселка, тот согласно закивал и стал сыпать словами, но выдрессированно замолкал то и дело, чтобы дать переводчику успеть за рассказом.

Когда немец и его сын вышли из поезда (а приехали они за два дня до того, как в поселке появились Владимир и Никита), он понял, что сына его тут или похитят, чтобы потребовать выкуп, или похитят и изнасилуют, а то и всё вместе — похитят, возьмут выкуп, изнасилуют, прикопают где-нибудь в тайге. Он даже увидел человека, который вполне может это сделать, — какого-то мрачного худого мужика, который, шаркая калошами, толкал впереди себя тачку, полную рессорными пружинами, и оглядел мимоходом немца, переводчика, Пауля, но на Пауле как будто задержал взгляд и что-то сказал. Вкрапив отсебятину, переводчик объяснил Владимиру, что тягловый абориген слегка удивился, что кто-то приволок в поселок ребенка и нецензурно обозвал немца неадекватом. Немец слегка приободрился, когда увидел вполне себе живую девочку возле гостиницы — она висела, зацепившись ногами за какую-то перекладину между двумя столбами, похожими на телеграфные, светила трусами и держала в руках айпад, взрослых вокруг не было ни души, и при этом никто не кидался, чтобы отобрать у девочки планшет, не тащил ее в лес, чтобы утолить свою низменную половую страсть. Не прошло и нескольких часов, а Пауль мало того что познакомился с девочкой, которую звали Вика, но даже и общался с ней при помощи сообщений с кривоватым гугл-переводом и сходил с ней на реку, и даже вернулся полностью живой и здоровый, хотя и попил на обратном пути воду из колонки, поел немытой малины и крыжовника и до крови расчесал комариные укусы на предплечьях и лодыжках. «Столбняк, заражение крови, дизентерия» — всю ночь напрасно протревожился немец, но когда увидел, что ни на первый день, ни на второй ничего такого не произошло, то успокоился и начинал слегка тревожиться, только когда видел вечером сына совсем уже грязного, как черт, так и эдак заклеенного пластырем или смазанного зеленкой.

В этом месте признаний немца Владимир ощутил неловкость. Это Никита должен был загореть, ободраться, замараться, а никак не немецкий мальчик, это Пауль должен был дважды поливать себя спреем от комаров и клещей перед прогулкой, или хотя бы немец должен был не выпускать сына из гостиницы, пока не убедится, что тот вылил на себя пару баночек репеллента. Но нет.

Владимир осторожно зашел в номер, Никита уже спал лицом к стене, ровно дыша парами фумитокса.? «Эх, — разочарованно подумал Владимир, — я бы уже. Как тогда». Владимир пощупал шрам на затылке, который получил в одиннадцать лет, когда напоролся на косу, гостя у бабушки в деревне, привычно, как на часы, покосился на белую полоску ожога, которая осталась у него на запястье с детства при попытке выплавить пластмассовых солдатиков в глиняной форме (это был тем более обидный ожог, что не солдатики получились, а просто какие-то комки пластика). Потрогал шрам у себя под глазом, взявшийся от совпадения велосипедной поездки, темноты и ветки, что торчала навстречу. «Как бы радоваться надо, и как бы рад, — подумал Владимир, глядя на лоснящийся в свете ночника (Никита боялся спать в темноте) целый локоть сына. — Но правда он — кино».

Дело в том, что жестикулирующую Вику и таскавшегося с какой-то книгой Пауля, еще не зная их имен, не интересуясь у сына, как их зовут, забывая, когда Никита говорил, прозвал их Театр, Литер, затем как-то за обедом задумался, как прозвал бы Никиту, если бы все трое детей возле гостиницы были ему чужие. Может, сын смотрел так только на Владимира, потому что пытался понять, как Владимир себя чувствует: действительно ли увлечен фильмом, утянутым из интернета, или опять глядит в одну точку экрана, вспоминая, как это было больше года назад, правда ли слушает то, что Никита или кто-нибудь другой ему говорит, или просто кивает, а на самом деле думает о чем-то своем, — но за взгляд этот, очень внимательный, запоминающий, Владимир сначала подумал, что прозвал бы Никиту Фото, а потом подумал, что все же Кино. Было в Никите что-то не выхваченное моментом, а как бы отрепетированное, будто то, что он остается цел и невредим, было опробовано, выхвачено нужным дублем и добавлено в окончательный вариант монтажа. Это везение умножалось и тем, что сын был очень осторожен — во дворе не поднимался выше третьей ступеньки шведской стенки, на роликах и коньках катался не иначе как в наколенниках, налокотниках и смешном пластмассовом шлеме. Эта осторожность взялась у него не сама собой, причина была действительно: ДТП, «скорая», все такое, но как бы пора уже было об этом забыть хотя бы слегка, так считал Владимир.

То, что Никита прикрывает уши этакими круглыми колпачками сложенных ладоней, первым заметил дядя Дима — видимо, его слегка бесило, что во время чтения на ночь пасынок, вместо того чтобы внимать, специально убавляет чтецу звука и при этом еще загадочно смотрит. Тогда Никита признался, что увидел по «Ностальгии» черно-белый документальный фильм, где показывали школьный класс во время урока, и если подносить руки и слегка закрывать одно ухо и другое, то получается такой же звук, как в том документальном фильме: вроде бы и тихо, а все равно есть какой-то шум, вроде шипения, будто трубку телефона взяли, но ничего не говорят и пустота по ту сторону как-то себя показывает.

«Так тебе мозг и так постоянно крутит документальный фильм про твою жизнь. А по ночам, когда спишь, всякую феерию с розовыми слонами, полетами и, не знаю, что там у тебя еще. А если наоборот — то это уже с башкой проблемы жесткие». Эти слова каким-то образом наложились на то, что после смерти папиной жены Никита внезапно понял, что тоже когда-нибудь умрет, да так понял, что, стоило лишь маме или дяде Диме закрыть дверь в его комнату, его, завершившего чтение, охватывал такой ужас, от которого не было утешения: никто не был бессмертным, а значит, и Никита тоже когда-нибудь перестанет быть. В то, что после смерти что-нибудь есть, он категорически не верил. Когда Никита спросил папу однажды, что, может, имеется там какая другая жизнь, а папа ответил, что, да, всякое может быть, конечно, но ответил не сказать что очень уверенно, да и вообще весь его вид говорил, что он тоже не слишком проникнут киношными словами про то, что умершие смотрят за всеми и помогают близким, что всегда будут жить в сердце, и таким вот всяким словам, которые произносятся с экрана на последнем издыхании. С этой поры Никите не так весело было смотреть, как главный герой пачками изводит врагов, какими бы гадкими они ни были. Он представлял, что враги жили вот так же, как он, были такими же, как он, Никита, играли в игры, ели какую-то еду, день за днем переживали о своей неминучей гибели, пока не дошли до столкновения с персонажем, которого буквально не брали ни ножи, ни перекрестный огонь, ни ковровые бомбардировки. Это было, наверное, жутко встретиться с чем-то таким.

А затем одной из ночей, когда ужас был, казалось, особенно невыносим, внезапно пришла мысль, что бессмертие можно добыть волшебством, что должна быть некая магическая вещь, до которой можно дотронуться, или какое-нибудь особенное место, замаскированное под обычное, куда достаточно попасть, чтобы стать бессмертным. Никита сам это себе придумал и сам себе не поверил, но зато успокоился, потому что на поиски такого места у него была уйма времени. Только в самолете при взлете и посадке, когда Никиту возили в Грузию, в Москву, в Петербург, он начинал опасаться, что до поисков магической вещи или места может не дойти.

Его устраивал поезд, поселок, где не могло ничего взорваться, не было ни лавин, ни наводнений, иначе после первой же лавины или наводнения поселок никто бы не стал восстанавливать — настолько ненужной казалась Никите эта кучка домиков вокруг горы и около. Ему понравилась гостиница на первом этаже, на окнах не было решеток, поэтому в случае пожара можно было просто прыгнуть на улицу с высоты полутора метров. От энцефалита Никита был привит, но полно было у отца баллончиков со спреем от клещей. Было так безопасно, что даже скучно.

Интернет ловился хорошо, а телевизор показывал всего несколько каналов, большая часть которых была какой-то странной, там постоянно показывали местные народные фестивали, выставки меда, кваса и яблок, а из тех, которые совпадали с теми, что показывали дома, имелись только НТВ, «Звезда» и «Спас». Делать было нечего, нужно было знакомиться с детьми, мимо которых Никиту проволок папа, так спеша заселиться, словно мест в гостинице могло не хватить. Эти же мальчик и девочка сидели в углу столовой в другом крыле гостиницы и, как и Никита, ели суп, пюре и котлету и поглядывали на новенького с тем же выражением лица, с каким на них смотрел и он сам. Вилок в столовой не было, только ложки, суп, пюре и котлета поедались с помощью одной только ложки, даже отец перекинулся с Никитой парой слов по этому поводу, потому что среди пластмассовых подносов заметил один алюминиевый и удивился, что этот поднос не украли за время запустения, одобрил то, что уцелели хотя бы ложки, было бы плохо, если бы в столовой остались одни вилки. Мальчик и девочка лишь косились на Никиту, но ничего не говорили друг другу, сидели в телефонах, точнее, мальчик сидел в телефоне, а девочка — в планшете с яблоком.

Какое-то время Никита, оставшись один, решался выйти и познакомиться, но, когда решился, ни мальчика, ни девочки возле гостиницы уже не было. Видя его разочарованное томление рядом с грудой ржавого металла, гостиничная повариха, вышедшая зачем-то на улицу прямо в белом своем халате, сказала: «Ты Павлика, что ли, с Викой ищешь? Так они на реку пошли, наверно. Викины уши искать или не знаю зачем еще, вода сейчас ледяная». Поняв по Никитиному виду, что он лучше умрет тут же, чем спросит, где река, она нарисовала в воздухе что-то вроде перевернутого вопросительного знака (точкой от Никиты), показывая, что на реку нужно идти, обойдя холм, а потом прямо.

Река за домами под холмом, конечно, угадывалась по блеску воды на солнце, но по сути рекой не была, или была по весне, или осенью, когда шли проливные дожди, так это был широкий ручей, в котором угадывались крупные камни, чья длинная тина, как волосы от ветра, полоскалась по течению. Что интересно, к реке вела колея, размытая настолько, что глины в ней не осталось — одни булыжники, а за рекой никакой колеи не было, похоже на то было, что вся техника, пытавшаяся когда-то перейти реку, оказалась смыта. «Не как Назгулы, а как в унитазе» — почему-то подумал Никита. Он видел такие речки в Грузии, только эта была поспокойнее, но все равно была покрыта такими водяными шишками в тех местах, где на дне лежал камень покрупнее. Буквально в шаге от его кроссовки внутри реки Никита увидел несколько небольших рыбок, что удивительно, почти совершенно неподвижных, как в аквариуме.

В подлеске на том берегу не столько виден был, сколько угадывался дым костра. Никита прикинул, что промочит ноги примерно до колена, сопоставил это с тем, что знал об энцефалитных клещах, и сходил в гостиницу за баллончиком. «Не нашел?» — спросила курившая у крыльца повариха. «Нашел» — сказал Никита.

Два раза ступил по дну и тотчас же понял, что правильно решил не разуваться, потому что сразу что-то такое вроде ножа, торчавшего снизу, с некоторым сопротивлением со стороны кроссовки, но все же слегка проткнуло подошву. Когда Никита осторожно потянул ногу вверх, радуясь, что избежал пореза, это острое не потянулось за кроссовкой, а осталось среди булыжников, словно вмурованное в реку. Присев прямо на песок на другом берегу, Никита скрючился и попытался найти место, куда была ранена кроссовка, но среди других мелких трещин и комка сигаретной фольги, намертво вбившегося между протекторами, ничего не было видно.

Пойдя в ту сторону, где воздух между соснами был особенно сиз, Никита обнаружил сначала небольшой костер, как бы прячущийся в ямке под боком огромного серого валуна, а за валуном как бы и знакомых и незнакомых пока девочку и мальчика. Они сидели спиной к нему на пружинистом сухом стволе сосны, который не смог совсем упасть на землю, потому что мешали ветки. Мальчик слышал, что Никита подходит, поэтому уже повернул голову и смотрел искоса, отчего казалось, что смотрит хитро. «Привет, — сказал ему Никита, — что делаете? Можно с вами?»

Мальчик тронул девочку за плечо и показал на Никиту.

Не так уж много времени прошло с того момента, как девочка развернула к нему айпад с крупной надписью «ПРИВЕТ! КАК ТЕБЯ ЗОВУТ?», а Никита уже знал, что Вика — это Вика, а Пауль — Пауль, а не Пол, как сначала Никита прочитал с телефона Пауля, потому что видел похожее имя латиницей на альбоме Маккартни, когда гостил у сестры. Знал уже, что Вику отправила к тетке мать, чтобы справиться с какими-то делами, в то время как у самой тетки дел было невпроворот, знал, что Вика слабослышащая и от нее уплыл по реке слуховой аппарат, когда она упала, поскользнувшись на камне. Знал, что отец Пауля — наладчик или консультант по станкам, которые привезли из Германии, а зачем тут сам Пауль — сам Пауль не мог объяснить и сам не мог понять, но его вроде все устраивало. Общались они, показывая друг другу экраны своих телефонов, но позже Никите казалось, что это был настоящий разговор, где имелось местами даже некоторое перекрикивание, особенно когда речь зашла о камне, который Вика и Пауль пытались нагреть до такой степени, чтобы он треснул, потому что им показалось, что камень похож на лежащего человека и, может быть, там внутри, как в яйце, томился кто-то волшебный и заколдованный, кто-то такой, кого не берет жар пламени, но при этом кто-то дружелюбный. Сам Никита не заметил, как уже подтаскивал дрова в костер, обламывая сухие ветки с павшей сосны, рыская по окрестностям в поисках палок, шишек, сухой травы, поддувая в костер, чтобы он гудел веселее. Пауль воскликнул что-то вроде: «Сауэрстофф» — и, орудуя острым толстым суком, принялся подкапывать камень с другой стороны, проковыривая нору к костру.

Дым был замечен в поселке, уже шел в их сторону длинный, какой-то весь черный человек, чьи щетина и засаленная кепка блестели на солнце. Никита, Пауль и Вика так и замерли, раздумывая, бежать или нет, раз их уличили в играх с огнем. Глаза у незнакомца были маленькие, но видно, что тусклые, лицо красное, больше даже в сторону фиолетового был оттенок, нижняя губа у него была крупная, несколько отвислая и потому слюнявая. «А-а, — скучным голосом сказал черный длинный незнакомец, — камень хотите расколоть». И, прицениваясь к костру, зачем-то почесал под мышкой у своего как бы стиранного в машинном масле пиджака, затем щетину на щеке. «Так вам нормальных дров надо и воду в чем-то носить, когда камень нагреется» — сказал незнакомец, поманил за собой и, не оглядываясь, пошел в сторону поселка. Человек оставил их у покосившейся калитки в очень высоком заборе, обкиданном по верху новенькой колючей проволокой, но не сразу оставил, а посмотрел на них троих, что-то прикидывая, в итоге вынес с десяток поленьев и пустое ведро, которое отдал в свободную от айпада Викину руку.

Когда пара поленьев, сунутых в огонь, занялась, он пришел к ним снова, таща охапку дров, бросил дрова на траву, немного поглядел на камень, на огонь и медленно удалился такой походкой, будто старался, чтобы просторные кирзовые сапоги не слетели с его ног. Вика показала Никите экран с надписью: «Когда закончим, надо отнести ведро», поковырялась в клавиатуре, и на экране, обращенном к Паулю, была надпись: «Es ist notwendig, den Eimer zu tragen, wenn wir fertig sind». Пауль почему-то рассмеялся. Кажется, дело было не в том, что что-то было не совсем правильно в этой фразе, а просто ему было радостно и весело на нее глядеть.

Никита понял это, поскольку Вика и ему понравилась, она могла шутить совсем без слов, одной только мимикой и движениями показывая, что ей тяжело тащить ведро, она рассмешила и Пауля, и Никиту, у нее было очень живое красивое лицо, которое она могла скорчить в какую-нибудь все время разную гримасу, если замечала, что на нее смотрят. Чтобы обратить внимание на экран, на котором она почти безостановочно двуязычно что-нибудь набирала, она долбила по плечу Никиты или Пауля, как в клавиши фортепьяно, сложенными вместе указательным, средним и безымянным пальцами правой руки, а левой держала уже айпад, чтобы совать его чуть ли не под нос собеседнику, и при этом внимательно и с интересом следила за глазами того, кто читал, а затем ждала ответа, немного наклонившись вперед и с любопытством глядя исподлобья (она была ниже Никиты и Пауля, потому что ей было еще только девять, а им уже почти по двенадцать).

Разумеется, ничего от игры нельзя было ожидать, кроме процесса: смотрели, как одно за другим поленья превращались в яркие кубики углей, по которым пробегало что-то вроде белой тени, что-то в этом было от подвижной рекламы кока-колы с рекламного щита, если подойти к экрану слишком близко и не видеть целиком все пиксели изображения разом, а выхватывать взглядом только часть где-нибудь с краю. Вместе с Паулем ходили за водой, чтобы легче было тащить, вместе выливали все сверху на камень, который шипел и не сдавался, затем снова ждали, пока валун нагреется до нужной, по их общему мнению, температуры.

И все же видно было в свете сгущающегося уже вечера, длинных теней в оранжевом от солнца и огня воздухе, как не только Никита, но и Вика, и Пауль разочаровались, когда валун внезапно треснул вдоль себя, тяжело упал в костер и легко прокатился в один оборот через пламя, а в оставшейся лежать половине не было ничего, то есть там был такой же камень, какой был и сверху, и сбоку, и камнем этим был заполнен валун полностью.

«Ничего?» — спросил их черный человек, когда принимал ведро, хотя и сам уже знал ответ, потому что и слова Никите не дал сказать. Сам же и ответил: «Никогда ничего».

Отчасти сломленные таким разочарованием все трое два дня только и делали, что ходили по окрестностям. Пауль везде носил с собой книгу без обложки и без нескольких первых страниц, потому что пустил все это в свое время на растопку напрасного костра. Книга сплошь состояла из длинных немецких слов, напечатанных большими буквами с двоеточиями над некоторыми «о». Пауль показывал книгу и говорил:

«Стерблише машинен», потом показывал перевод гугла: «Смертоносные машины», но ни то ни другое Никите ничего не говорило, как ни о чем не говорила и жестикуляция Пауля, когда тот пытался сказать, что съедает поселок и куда-то катится на гусеницах убитого трактора, что стоял возле гостиницы.

Но вот как раз после обеда, во время которого Пауль слегка дичился на винегрет, съел сначала капусту, затем горошек, картошку, а свеклу вовсе есть не стал, снова они сидели в тракторе и висели на турнике, словоохотливая повариха, выйдя покурить, рассказала Никите историю, что в церкви на горе был убит последний в поселке белогвардеец, засевший с пулеметом на колокольне, — никак его не могли оттуда выкурить, пока не выстрелили из пушки. Каждый раз, принимая первоклассников в октябрята (когда-то имелись первоклассники), учителя и ученики ходили на гору и рассказывали эту замечательную историю. Никита представил себя на месте белогвардейца, и ему это не понравилось, даже ему, не особо опытному в военных делах, было ясно, что немного успел человек с пулеметом, если такой был, если его вообще не выдумали, окруженный со всех сторон, но вдруг возникла идея, что никто не хоронил этого пулеметчика, что он упал внутрь колокольни, пробил пол и остался в подвале, поэтому его скелет может лежать где-нибудь там внизу среди черных досок. Дважды он пересказал эту историю, путая буквы от волнения, и предложил разыскать скелет. Вместо того чтобы сразу загореться очередным общим приключением, Вика и Пауль принялись гуглить, кто такие октябрята и белогвардейцы. «Я ничего не понял» — честно написал Пауль в итоге, и Вика, когда увидела слова в телефоне Пауля, показала, что тоже ничего не поняла. «Главное — скелет в церкви!» — ответил им Никита, за эти дни он был так выдрессирован чудесами машинного перевода, что изо всех сил старался упрощать предложения в угоду иностранному гостю, тем более Пауль, кажется, поступал совершенно так же.

«Давайте просто посмотрим» — предложил Никита. «Я там уже была, — ответила Вика. — Там только доски, мох и кирпичи». И все же пошли по ближайшей тропке наверх.

Холм, что казался таким крутым и высоким снизу, не так сильно поднял их над поселком, даже тропинка, что от крыльца гостиницы выглядела почти вертикальным подъемом, была почти ровной, как обычный тротуар. Не первый раз уже Никита попадался на этот обман, пробуя одолеть высоту, которая не разочаровывала бы, если на нее забраться, когда тащил отца или мать на разные горы в городе или возле. Всегда была эта пешеходная нетрудная тропинка или асфальтовая дорожка и всё, а затем те же дома, те же деревья.

Однако, чем ближе — выше становилась церковь, тем больше она напоминала Никите один из тех фильмов, которыми папа, дядя Дима и мама пытались пичкать его для общего развития, показывая, что раньше кино воспитывало в людях исключительно хорошее. Папа дважды пытался не уснуть на первой серии «Незнайки с нашего двора», пока не признался, что и в своем детстве никак не мог понять, про что этот фильм, и, как только заканчивалась вместе с титрами песня, мозг будто отрубался и очухивался на обличающем Незнайку заседании, затем при появлении заматерелых Электроника и Сыроежкина, а чем все заканчивалось, он, убей бог, так и не помнит совсем, надеялся, что взрослый сможет осилить этот шедевр кинематографа, но не смог.

Дядя Дима сломался на двух фильмах. Ближе к финалу «Сережи» он выключил свет в гостиной и подозрительно швыркал носом из кресла в углу. Советского «Питера Пэна» он поставил на паузу во время танца Тигровой Лилии перед Питером и признался маме, что много вещей видел, читал довольно смелые вещи, но впервые за пару лет, наверное, покраснел — настолько происходящее в кадре было странно и неудобно.

«Ну да, как бы современным взглядом необычно смотрится» — отвечала мама. «И еще забавно, — сказал тогда дядя Дима. — У меня сын лет в семь как раз на премьеру попал первого января, когда раньше всех телевизор включил после новогодней ночи. Он потом, наверное, года четыре считал на полном серьезе, что кардинал Ришелье, когда оказался с мушкетерами, пошел в пираты».

Церковь походила на ту, что едва ли не главным героем была в одном из показанных фильмов, в фильме «Вий». Папа признался, что для него это был когда-то настоящий триллер, один из двух советских (второй был «Десять негритят»). Не сказать, что летающий гроб сильно впечатлил Никиту, но теперь, когда он стоял почти возле высоких ворот с полукруглым верхом, смотрел на скачущую и глядящую на него с крыши очень черную молчаливую ворону, то, что был день, делало еще более жуткими драную колокольню и чей-то бледный портрет над входом, от которого остались только несколько пятен краски, причем все равно понятно было, что это чье-то лицо. Никита представил, что когда войдет внутрь, то несколько фигур, составленных из чешуек масляной краски, как из бабочек, возникнут у него за спиной, будут бесшумно следовать за ним, блестя отдельными паззлами в тонких, как лезвия, лучах солнца, сочащегося сквозь дыры в стенах и крыше.

Не совсем уже хотелось заходить внутрь, но тут же стояли Пауль и Вика и ожидали от Никиты какого-нибудь поступка. Никита осторожно приблизился к воротам, к тому месту, где в них угадывалась небольшая дверца, и заглянул в щель между досками, внутри ничего не было видно, Никита дернул дверную ручку на себя, но дверь даже не шелохнулась, у Никиты возникло ощущение, что он дергает скобу, вделанную в бетонную плиту. Никита толкнул дверь, но так же можно было толкать пятиэтажку. И только после этого он заметил, что вход забит множеством огромных металлических скоб, обход показал, что кто-то, как здоровенным степлером, прошелся по всему периметру, намертво заколотив все возможные лазейки внутрь. «Нагель» — зачем-то сказал Пауль на все это.

Таким образом, еще одно приключение закончилось почти ничем, только тетка Вики, узнав, что та таскалась возле церкви, где, как оказалось, много кто покалечился, а кто-то даже сложил буйную голову, накричала на Вику страшным голосом прямо при друзьях. Тетка была моложе папы и мамы, но, когда ругалась, пунцовея от натуги, такая полноватая, в косынке, которая была повязана толстым двойным узлом где-то между затылком и темечком, тетя выглядела, как пожилая соседка, что вечно была недовольна тем, что Никита, его мама и дядя Дима живут этажом ниже. Вика тупила глаза от ругани, но тетя то и дело разворачивала к себе Викино лицо и, отчетливо артикулируя, грозилась, что Вика и шага от нее больше не ступит, раз так, а завтра они идут за грибами на целый день, а послезавтра — за ягодами, а послепослезавтра Вика пойдет вместе с тетей на работу… и так день за днем, пока не приедет мать.

Не зная еще, что тети хватит не больше чем на один день, Пауль и Никита затосковали. Они пробовали занять себя шахматами, и увлечения этого хватило на пару часов, потому что в сети их обоих буквально размалывали каждого чуть ли не за пятнадцать ходов, а друг с другом сидеть и молчать было все же не очень весело. Откопали было пару коллекционных карточных игр из топа плеймаркета, Пауль даже вложился в какую-то непобедимую, судя по ютубовскому гайду, колоду, но и с этой колодой его буквально возили щами по самому дну самой низшей карточной лиги, точно так же, как и Никиту, у которого имелись только те карты, что выпали при обучении основам и бесплатном дневном испытании. Переживая унижение за унижением, Никита внезапно вспомнил недавнюю мысль про белогвардейца на колокольне. «Вот так же, наверное, было и у него, только один раз и потом — всё, пустота, — подумал Никита и глянул на утес с двумя деревьями и стелой. — Он, наверное, смотрел на эти два дерева и успел заметить, что неплохо было бы перенестись туда как-нибудь незаметно от тех, кто его окружил, и пожалел, что ничего уже не поделаешь. А потом бам — и всё». Эта мысль занимала Никиту некоторое время, подступила этакой склонившейся к нему тенью, но тут Пауль догадался пройти вдоль реки и поискать «аппарат для слуха». Ничего, конечно, не нашли, добрели только, зачем-то переворачивая камни на берегу, до какого-то болота, в котором река и терялась, а после, уже вечером, когда тетка Вики уснула, устав бдить, или вернула племяннице отобранный в наказание планшет, Никите пришли от молчаливой девочки несколько сообщений.

Были они такие: «Я!» «Видела!» «Нору!» «Там!» «Барсук!» (стикер с барсуком), «Я!» «Знаю!» «Где!» «НОРА!» «НАДО ПОКОРМИТЬ!»

С утра пошел сильный дождь, но это уже не могло их остановить.

Тетка, отправляясь в строящуюся контору, где, по словам Вики, «красила и шуткатурила», поймала Вику за голову и, похожая на гипнотизера, медленно произнесла: «Ни шагу от дома. Поняла?» Вика, разумеется, кивнула, но это обещание тоже не могло остановить их поход к норе.

В обед они насовали в рюкзачок Пауля три надкусанных пирожка с ливером и пошли через реку. Чтобы рюкзак не промок насквозь, Пауль сначала надел его на плечи, а уже затем накинул свой желтый полиэтиленовый дождевик, отчего стал похож на горбуна. Совсем не озаботились тем, что нужна резиновая обувь, у всех троих были полиэтиленовые плащи, под которые каким-то образом проникала вода. Еще не дойдя до реки, уже промочили ноги, войдя в подлесок, промочили штаны снизу, а за те полчаса, что двигались к норе, задевая руками и головами кусты и ветки, вымокли, похоже, полностью все трое. Хорошо, что нора оказалась именно на том месте, где была тогда, когда ее заметила Вика. Мало того, совсем недалеко в самой норе имелся барсук в количестве одной штуки, который не только не стал прятаться, увидев людей, а будто ждал встречи и как бы слегка улыбался, покачиваясь из стороны в сторону. Боясь, как бы барсук не передумал, Никита спешно влез в рюкзак к Паулю и сунулся к норе с протянутым угощением в руке. Барсук подался навстречу, но что-то его остановило, заставило отворачивать морду, будто в смущении. Никита подошел поближе, сел на корточки протянутым в сторону барсучьей морды пирожком, взятым за ненадкусанный уголок.

Тут барсук все же решился и ухватил угощение, да так жадно, словно пытаясь зацепить зубами и руку Никиты. Пирожок, видно, не пришелся барсуку по вкусу, потому что он сразу выплюнул его и даже попятился от еды, весь как-то скрючившись, тяпнул пирожок еще раз, но видно было, что не для того тяпнул, чтобы попробовать: вдруг понравится со второго раза, а просто, чтобы именно укусить. Затем барсук сделал попытку еще раз броситься к Никите, но вода, лившаяся сверху, помешала ему, потому что барсук, похоже, и глядеть не мог на дождь, не то что мокнуть, он как-то стеснялся капель и струй. «Наверно простыл» — предположила Вика, и они отправились домой, жалея, в общем чате, что не удалось погладить зверя.

Когда женщины в гостинице — кастелянша, повариха и уборщица — увидели их такими, то издали горестный вопль. «Господи, — говорила уборщица, волоча Вику в сторону свободного номера 104, — господи, мало глухая, еще и пневмония если. Еще тетка голову оторвет, если увидит». Кастелянша, заталкивая Пауля в немецкий номер, кричала, словно пытаясь перекричать языковой барьер: «Хот. Драй, хот вош, как там, бл*дь? Хот шауэр энд драй весь, всю одежду драй, ферштейн? И под одеяло». «Ладно этот, ладно эта, — ругалась на Никиту повариха, — но ты не маленький вроде, господи».

«А тут хорошо, лучше, чем у нас, — одобрила номер Вика, когда основные крики утихли. — Хожу тут перед зеркалом в чьей-то шерстяной кофте, как в бальном платье». Никита решил было просочиться к Вике, но был остановлен командой внимательной кастелянши: «Куда? Ну-ка, на место, быстро! Башка дурная, вон до сих пор мокрая».

«Завтра пойдем на скалу» — написал Никита и поймал себя на том, что набирает слова, решительно выпятив челюсть.

«Для чего?» — спросил Пауль.

«Залезем на елку».

Никите придумалось, что на поселок наложено проклятие, связанное с последним убитым белогвардейцем, а главное, с тем, что никакого белогвардейца не было, а призрак его все равно как-то висит над поселком, каким-то диковинным образом делает так, что в камнях ничего нет, в реке имеются острые предметы, церковь не открывается, а барсуки болеют, кроме того, сам поселок будто умер, но продолжает жить каким-то совсем непонятным образом. Единственный способ — залезть на самую высокую точку, откуда видны будут река, дома и вокзал, посмотреть, в чем дело.

А еще очень хотелось попробовать, получится или нет влезть на самую верхушку елки — не той, что пониже, густой и зеленой, потому что там иглы и ничего не видно, а вот именно на сухую елку забраться, проверить — хватит ли храбрости, а история о проклятии наложилась сверху вроде условий игры в какую-нибудь из тех настолок, которыми мучил Никиту жених старшей сестры, считая, что это должно быть увлекательно. Это была тоже как бы настолка, только настоящая, с как бы настоящим, видимым глазу проклятием, настоящими реками и норами, с вполне осязаемой и видимой высотой, которую нужно было преодолеть дважды: сначала найти тропинку, которая вела на скалу, а затем вскарабкаться по веткам на самый верх.

Вика ничего не поняла, но согласилась, что нужно сходить туда. Хотя бы посмотреть, что там и как на скале. Пауль разобрался сразу, что к чему, зачем это нужно Никите, потому что до сих пор, наверное, смотрел на все вокруг в этом поселке как на что-то если не волшебное, то совершенно невозможное в его немецкой жизни. Еще до похода к барсуку Пауль, разглядывая, как светятся в темноте, слегка помаргивая, бледные неоновые трубочки на двух старых магазинных вывесках «Пиво. Воды» и «Продукты. Хлеб» написал Никите: «Fallout. New Vegas». И пусть это было совершенно то же, что приходило в голову Никите, когда он видел эти обведенные голубой рамкой розоватые буквы над большими зарешеченными окнами, но Никита только вывеску считал элементом, похожим на игровой, а Пауль все вокруг оглядывал тем же взглядом игрока в компьютерную игру.

Первый поход ничего не дал, они проблуждали вокруг утеса, но наверх забраться не смогли, хотя почти сразу же отыскали протоптанную дорожку наверх по пологому склону, но привела она их в какой-то каменный угол, одна стена которого была черна от сажи, на второй углем была выведена надпись про живого Цоя, а ниже широкой кистью синей масляной краской с потеками — слово из трех букв. Вика с Никитой внимательно смотрели, как Пауль лезет в телефон, тщательно сверяется с буквами, переводит простую синюю надпись, но не потому, что ему интересно, что означает это слово, а потому, что оно короткое. Когда перевод нашелся, Пауль не смутился, а внезапно сказал: «Дота, контрстрайк», а следом воспроизвел с очень сильным акцентом, но вполне узнаваемо несколько расхожих русских выражений и слов, которые, очевидно, считал безобидными, а закончил все словом «фак».

Второй круг навел их на поляну, полную лесной земляники, которая незаметно перешла в черничные залежи среди лужайки, где вместо травы сплошь росли мох и папоротник. Чтобы не вызывать преждевременной тревоги у сердитых гостиничных женщин, сходили к черному человеку и осведомились, есть ли какая-нибудь дорога на скалу.

«На елку решили забраться? — спросил черный человек. — Так там простая дорога, она даже синей краской отмечена». Грязными толстыми пальцами одной руки он показал скалу, и в его исполнении она выглядела, как такой парашют из пальцев, указательным и средним другой руки он показал человечка, который идет по лесу в обход, чуть дальше, чем прямо за спину скалы, и там будет видно, там березы отмечены: сначала самая толстая обведена такой каемкой (он показал руками и толстую березу, и ширину каемки), а потом подходишь и смотришь, где такая же каемка, только потоньше на следующей березе, и так вот идешь, идешь и сам не замечаешь, как оказываешься наверху. (Тут он утвердил человечка из пальцев на скале из пальцев.)

«Я все понял» — сбросил в чат Пауль. Когда они отошли от калитки черного человека, отблагодарив его одним словом и двумя молчаливыми кивками, лицо Пауля было удивленным. Он написал: «Нужно найти дерево. А потом похожее дерево. А потом мы поднимемся».

«Я тоже все поняла»! — написала в чат Вика. Остаток дня они то и дело поглядывали на утес, да так часто, что их едва не разоблачила кастелянша. «Вы не туда ли намылились? — спросила она у Никиты. — Так там ничего нет, кроме консервных банок, потому что, когда я маленькая была, мы туда в ночевки ходили, чтобы туристами себя почувствовать».

И опять же не сразу нашли тропинку, взяли правее, чем нужно, затем стали выбираться обратно и вышли к норе барсука, откуда несло дохлятиной, повернули к поселку, повторяя пройденный путь в обратном порядке, и вдруг на этом же самом пути выросла вдруг толстая, совершенно заметная большая береза с толстой синей полосой поперек ствола. Было удивительно, как не заметили ее раньше, — несколько конфетных фантиков, что они бросили на землю во время задумчивого перекуса, показывали, что они стояли в полутора метрах от нужного дерева. Недалеко от березы стояла еще одна береза, отмеченная синей полосой. В желании избежать нудного перехода от одной точки леса к другой Никита вгляделся в чащу, пытаясь найти синее где-нибудь подальше, чтобы миновать сразу несколько деревьев, но оттуда, где они стояли, была видна только одна вот эта вот вторая береза в краске. «А если смыли или сломали?» — подумал Никита.

Но именно от этой второй березы оказалась видна третья, а от третьей — четвертая. Слегка изгибавшаяся дорожка наверх уже начинала угадываться, но, чтобы не рисковать, снова уйти не туда, они, точно рисуя по пронумерованным точкам, честно двинулись от дерева к дереву и не изменили пути, даже когда казалось, что тут имеется очевидный обман, чтобы увести чужаков в другую сторону: вот же путь наверх, а не к сосне в такую низину, но от сосны стал виден столбик из камней, залитый сверху синим, похожий из-за этого на такое грубое пирожное в глазури, сбоку же от столбика угадывалась засыпанная желтыми иглами большая металлическая банка.

У того, кто отмечал маршрут, имелась еще краска, чтобы вести любого, кто захочет все выше и выше. И вот Пауль, Никита, Вика шли от метки к метке, пока не нашлось впереди ни одного дерева, ни одного камня, где была бы краска, зато была поляна, утыканная березками, усыпанная листьями, на краю которой стояла крашенная белым стела, а рядом с ней две елки. Было странно видеть стелу и две елки так близко.

От памятной таблички на стеле виден был только зеленый от окиси уголок, все остальное закрыто было несколькими слоями извести и краски. Сухая елка отсюда казалась уже не такой огромной. Оглядев ствол от слегка поеденного жуками основания до раздвоенной верхушки, Никита представил, насколько легко будет пробраться между крупными нижними ветками до середины, а там и всего-то где-то три его роста, как по лестнице, проползти — и всё. Никита сам не заметил, как был уже на высоте двух метров. Неторопливое карабканье по гладким, в редких шершавых муфтах коры, ветвям, отросшим по спирали, завело Никиту на ту сторону ели, что глядела на поселок. Там была привинчена к дереву толстая металлическая пластина, в которой были выдавлены буквы: «На этом месте в 1904–1908 годах проводились тайные собрания подпольной большевистской ячейки». «Ну, о’кей» — равнодушно подумал Никита и полез дальше. На половине пути выяснилось, что ветерка, чахлого на земле, хватает для того, чтобы довольно заметно раскачивать дерево из стороны в сторону, а ветки, с виду такие прочные и чуть ли не выстроенные в таком порядке, чтобы удобно было упражняться в лазанье, оказались неожиданно скользкими, слишком частыми, чтобы на всякий случай держаться поближе к стволу, щетинились этакими кольями и колышками, усмиряя почти кавалерийский порыв Никиты. Заметив характерный сук, на котором, одном на все дерево, торчали еще отростки, покрытые остатками сухой хвои, Никита спустился вниз и с разочарованием увидел, что храбрости ему хватило не на слишком большую высоту, даже на треть он не поднялся, а это были от силы две те гимнастические лесенки, по каким уверенно лазали даже дошкольники.

Ни Пауль, ни Вика не собирались соревноваться с Никитой, потому что елка не завела в них азарта, а Никите ее верхушка, шевелящаяся между одним облаком и другим, снилась две ночи и после, когда он просыпался три утра подряд вместе с отцом и по сумрачной, холодной утренней тропинке один добирался до елки и лез вверх, но так и не поднялся выше ветки с хвоей.

На четвертое утро ждал его возле реки черный человек. «Докуда добрался?» — спросил он Никиту. «Чуть выше таблички» — ответил Никита. Человек понимающе покивал. «Возьми пилу» — сказал черный человек и протянул Никите небольшую пилку, рыжую, как хвоя, но это не сильно помогло сначала, потому что древолазанье и с двумя свободными руками продвигалось не очень, а с одной пошло даже хуже — уже на уровне табурета отпуская одну ветку, на миг зависая, чтобы перехватить следующую, Никита скользнул кроссовкой, промахнулся пальцами, упал и лежал какое-то время среди иголок и черных шишек, слушал, как звенит в расслабленной ладони металлическое зубастое лезвие.

Каждый раз возвращаясь в поселок, Никита с удовольствием включался в игру Пауля и Вики. Они вытаскивали камни из реки и пытались построить крепость. Эта идея возникла у них, когда, шарахаясь по поселку и маясь от безделья, отыскали в канаве дырявую металлическую печку на ножках, это был теперь центр крепости. В печке постоянно поддерживался огонь, дым валил во все стороны, но четыре шаткие стены неплохо укрывали от ветра, шедшего то от воды, то с горы, а разогретый металл распространял вокруг тепло более уютное, чем в гостинице, потому что это было тепло, сделанное отчасти своими руками.

И все же бесполезно было прятаться все время. Когда Никита догадался уложить в рюкзак пилу и пластиковую бутылку с водой (вдруг захочется пить и по дороге, и по дороге до вершины), собрался очередным утром по-тихому уйти и вернуться, уже сидел возле крыльца Пауль и показывал горизонтально развернутый экран телефона, на котором было: «Куда? Я тоже».

Еще внизу Никита догадался перевесить рюкзак со спины на грудь. Подумав, он вынул телефон из штанов в рюкзачный кармашек. При помощи пилы он забрался гораздо выше, но выше залезть мешал страх, еще более основательный, чем раньше, хотя никаких поводов к этому вроде бы и не было вовсе — это было как забраться по канату, у которого имелись еще и выступы, за которые можно было цепляться пальцами и в которые можно было упираться ногами.

И в тот раз, когда пила не мешалась в руках, и еще раз, и еще раз, и еще Никита ходил на приступ дерева с Паулем, и Вика догадалась, где они пропадают с утра, тоже следила, запрокинув сосредоточенное лицо, как Никита лезет сначала вверх, потом вниз, и не было в том, как смотрели на Никиту друзья, никакого осуждения, кажется, они болели за него своеобразной его одержимостью, переживали это как что-то общее, не с одинаковой, впрочем, силой болели. Тогда как Пауль слал Никите стикеры с новогодними елочками и ободряющие мемы, Вика предлагала забить на елку, тем более все меньше оставалось дней вместе и можно было что-нибудь придумать напоследок другое, более безопасное и веселое, праздник какой-нибудь. «Это и есть праздник! — отвечал ей Никита. — Это летняя елка». «Это никакая не елка, елки зеленого цвета» — неизменно возражала Вика.

И вот за день до отъезда Никита твердо решил не трусить, потому что нельзя было оставлять все как есть, нельзя было уже, он понял, что Вика и Пауль помнили, что он так и не залез никуда, а только пробовал и спускался. Но и в эту попытку, какую назначил последней, тоже замер в большом сомнении, он еще не залезал так высоко, а там, дальше по стволу, было, как оказалось, сомнительное место. Имелась под его ногами ветвь, а чтобы до следующей добраться, требовалось слегка подпрыгнуть. Вид внизу совсем не располагал к прыжкам: верхушки деревьев под утесом выглядели мягкими, но были очень далеко, на них и с земли, заглядывая за край обрыва, смотреть было жутковато, даже подползать к этому краю было страшно — казалось, что голова обретет неожиданную тяжесть и утянет вниз. Никита прыгнул не очень решительно и поэтому не дотянулся и едва не съехал вниз, благо ладонь, при помощи которой он удерживал окончательно равновесие, мгновенно вспотела и буквально влипла в гладкое дерево, елка опасно зашаталась. Пауль издал снизу каркающий переживательный звук. Хорошо, что Вика на это не смотрела, а выискивала такое место в окружающих кустах, где ни она не могла видеть Никиту и Пауля, и они не могли видеть ее. «Комм…» — успел воскликнуть Пауль, а Никита не стал ждать, потому что понял, что, если помедлит еще, — всё, не сможет больше выносить ни этой высоты, ни этой верхушки, будто переставшей приближаться к нему, остающейся все так же далеко. Злясь на себя непонятной для себя злостью и плача от этой злости, он сиганул вверх и уцепился за нужную ветку, а там уже помог себе ногами, и недалеко уже была еще одна ветка повыше, вроде бы тонкая, но твердая, как кость, а потом оказалось, что и надо-то всего переступить раз, два и распрямиться осторожно и тронуть раздвоенную верхушку, стараясь не поколебать равновесия ни своего, ни равновесия несчастной елки.

«Снято!» — шепотом сказал Никита, подразумевая выдуманное им проклятие.

Было тихо, но весь мир и поселок были полны этим шумом, который возникал, если прикрыть уши руками. Отсюда казалось, что церковь стоит на поляне вровень с поселком, а все эти дома, даже двухэтажные, даже те, что, казалось, стояли где-нибудь на отшибе, тонули в зелени окружающей и той, что лезла из земли в разных местах прямо среди строений, тропок и дорог, причем железной дороги вовсе не было видно из-за леса. Так что все это жалкое скопище строений будто возникло само собой среди леса и уже тонуло постепенно в этом лесу, как в болоте. Несколько секунд, не больше, глазел он сверху на окрестности, а потом вестибулярный аппарат, опережая зрение, дал знать Никите, что произошло какое-то движение. Никита неожиданно для себя оказался среди живой хвои, ощутил ее запах и запах смолы — это его сухое дерево упало и оперлось на ель по соседству. «Нужно, наверное, перелезть» — догадался Никита, отпустил ствол сухой и зацепился за живую ветку, чувствуя, что марает руки чешуйками коры, проследил, как мертвая ель с ее металлической бляхой падает дальше, вдоль светлой каменной стены, покрытой трещинами, а затем до него донесся звук, далекий и потому сведенный расстоянием до безобидного: будто кто-то пнул кучу сухих осенних листьев. «Если это так, если так оно и случается, то это совсем не страшно» — решил Никита про смерть и стал спускаться, руки его и ноги при этом были слабы, как от пережитого ужаса. Это тело боялось перестать быть, а не Никита, это оно хотело успеть что-то, желало закрепить свое существование среди этих поселков, городков и городов, карабкающихся из разрушения и саморазрушения, это оно хотело оставить после себя что-то или кого-то, но это Никита понял гораздо позже, не в тот день.

Тогда он просто просидел возле гостиницы, тупо глядя в одну точку, потому что впрыснутый в кровь адреналин все гулял и гулял кругами по обеим его каруселям кровообращения, не давая ожить и снова стать веселым и спокойным, а когда все утихло внутри до спокойствия и возможности глядеть по сторонам, Никита стал отвечать на телефонные реплики, а потом пошел и лег спать, и по-прежнему он не смог выключить свет: страх темноты был все еще при нем.

Много времени спустя, когда все они уже выросли и даже отчасти забыли, как познакомились, возникла переписка, в которой Пауль признался, что для него эти недели были вроде сказки братьев Гримм. Вот был герой, который попал в волшебную страну, познакомился с феей, а она привела его через реку к волшебному камню, который нужно было расколоть, чтобы получить сокровище. Пока герой раскалывал камень, познакомился еще с одним персонажем, который хотел компании. Вот эта вот фраза: «И решили они жить вместе», она ведь точно передает все это желание дружбы в незнакомом краю. Было там и чудовище, которому они помогали, чтобы убрать проклятие, оно пришло и дало им воды и дров, показало дорогу, пилу подарило, имелся даже аналог бобового стебля, по которому можно было добраться до страны великанов.

И если верить пересказам Никиты о том чувстве, что прошло сквозь него на верхушке ели, — страну великанов он если и не посетил, то одним глазком заглянул. Можно сказать даже, что несколько секунд сам Никита являлся великаном, потому что выше него в тот момент в поселке и окрестностях не было никого. Да и в целом Никита был тем летом из разряда сказочных персонажей, которые говорят: «Давай дружить, я тебе еще пригожусь» и действительно проворачивают кучу всяких полезных дел — и никакая опасность их не берет — на них не падают ни треснувший камень, ни трухлявая стена, их не кусает бешеный барсук, не берет никакая болячка.

Для Вики, по ее словам, все было вроде театра пантомимы с субтитрами или заранее прочитанным либретто, причем к концу второй недели пантомима вдруг стала понятна как-то сама собой, мальчики сами не заметили, как научились включать больше мимики и движений в свои разговоры. С высоты прожитых лет, хотя это была не такая еще большая высота, она видела все эти приключения как спектакль в трех действиях, в первом действии все происходило возле трактора, во втором — на реке, в третьем — на утесе. Себя она вообще не помнила в этой постановке, в память ей запали два таких похожих друг на друга актера, все более разыгрывающихся к финалу, и до сих пор она видела их такими, как тогда, просто запрятанными в рост и щетину.

«А у тебя как?» — поинтересовалась Вика.

«Для отца, когда я ему уже во время учебы в институте рассказал, как все было, это триллер оказался. Он сказал, что если бы сразу знал, что мы творили, то просто умер бы еще там, где мы с местным мужчиной познакомились и в гости к нему, можно сказать, захаживали. А для меня, чем дальше, тем больше похоже на фильм, где смотрю со стороны, даже не из первого ряда, а так, эпизод выхватываю из трейлера, а там, хоба-на, ворона, скачущая по краю крыши, скалящийся барсук, падающая ель, Слендермэн такой возле детей трется».

«Надо сына к вам свозить, — написал Пауль. — Если жена не ляжет костьми».

«Не ляжет, — ответила Вика. — Там теперь даже бургер-кинг есть, все в муравейниках этих наших стеклянных, и даже непонятно, где там что стояло раньше, даже скалу срыли подчистую».

Content

Алексей Сальников
На этом месте в 1904 году