Джейн Шемилт

Учись тонуть

Jane Shemilt

THE DROWNING LESSON

Серия «Психологический триллер»

Перевод с английского У. Сапциной

Компьютерный дизайн В. Воронина

Печатается с разрешения автора и литературных агентств David Luxton Associates Ltd. и The Van Lear Agency LLC.

© Jane Shemilt, 2015

© Перевод. У. Сапцина, 2019

© Издание на русском языке AST Publishers, 2021

* * *

Глава 1

Ботсвана, март 2014 года

На тропу опускается знойный вечер. Все звуки глохнут в стрекоте цикад. Под моими ногами хрустит крупный рыхлый песок. Идти так же легко, как и дышать. Мои мысли раскачиваются и дрейфуют в теплом воздухе.

Адам, счастливый, будет потягивать пиво, это в новинку… Зоуи сейчас, наверное, под деревьями с какой-нибудь ящерицей в руках. Элис читает, пристроившись поближе к Теко, ее темные волосы метут по странице. С утра она уже успела немного успокоиться. По саду распространяются ароматы ужина, Элизабет ставит цветы в стакан.

С тропы вспархивает хохлатый бюльбюль, его дробный крик нарушает покой: скорей, скорей, доктор, скорей. Золотое сияние меркнет в просветах между деревьями. В тени красным пятном вспыхивает пустынный цветок. И вот они, сумерки.

Время ужина и купания. Сэм, наверное, плачет.

Первой птице отвечает другая, потом еще одна, и вскоре на всех деревьях поднимается беспорядочный галдеж. Темнеющий воздух ощущается во рту густым, как пирожное.

Перед моими ногами тонкая змея с молниеносной быстротой скользит через тропу и скрывается в кустах. Мне хочется какой-нибудь выпивки с джином. Хочется, чтобы Адам поразился, увидев, что я добралась до дома пешком, и пожалел, что забыл проверить машину и зарядить свой мобильник.

Когда я приближаюсь к воротам, они уже окутаны тенью, но на ощупь их доски все еще горячие. Открываясь, створки ворот издают две знакомые жалобные ноты. Лягушки в пруду за домом заводят свой булькающий, как отрыжка, ночной концерт. Я сбрасываю скользкие от пота шлепанцы и чувствую ступнями мягкую пыль. Облегчение от того, что я дома, болезненно распускается в грудной клетке. Я огибаю поворот подъездной дорожки, с нетерпением ожидая, когда впереди, за лужайкой с низким кустарником, в окнах покажутся первые огни.

Мне требуются считаные секунды, чтобы обнаружить весь дом ярко освещенным и увидеть скачущие по лужайке лучи фонариков. Адам кричит, его голос похож на низкий рык изнемогающего от боли зверя. Он неподалеку, у деревьев. Я перехожу на бег, Адам оборачивается, его лицо маячит в сумерках белым пятном. Зоуи стоит у стены дома и тихо плачет. Значит, не она. Элис сидит на корточках в углу. Увидев меня, она грациозно встает. И не она.

А потом я понимаю.

Тени в нашей спальне колеблются не так, как обычно. Всего через мгновение я замечаю, что занавески разорваны и чуть трепещут на легком ветру. Кучка битого стекла поблескивает на ковре под окном, несколько зазубренных осколков все еще держатся в раме.

Детская кроватка пуста.

Глава 2

Лондон, март 2013 года

Это было неподходящее время, чтобы начинать разговор. Полночь. Дождь барабанил в окна, на столе между нами стояла пустая винная бутылка. Худое лицо Адама раскраснелось, и он то и дело ерошил свои темные волосы, пробегая по ним пятерней. Мне хотелось пригладить непослушные пряди и прижаться губами к морщинкам между его бровей, но он явно что-то скрывал, и это меня останавливало.

На кухне царил кавардак: София ушла смотреть с друзьями какой-то польский фильм, не успев отправить по своим местам детскую обувь и сумки, валяющиеся по всему полу. Наши бокалы и картонки из-под еды тоже следовало бы убрать. На буфете давно ожидали моего просмотра покосившаяся стопка рисунков Зоуи и аккуратно сложенная математика Элис.

Список завтрашних дел начинался в восемь утра двумя гистерэктомиями. Я отодвинула стул и встала. На лице Адама застыло выражение углубленности в себя, словно он производил в уме какие-то подсчеты. Я принялась убирать со стола и складывать посуду на переполненную мойку.

У моего отца были старинные весы, они стояли на письменном столе в кабинете и куда-то подевались после его смерти. Сделанные из полированного дерева и латуни, они дополнялись рельефными металлическими разновесами. В детстве отец разрешал мне с ними играть — взвешивать его письма и бандероли. Порой тонюсенького листа бумаги хватало, чтобы нарушить баланс. Мои отношения с Адамом были в точном равновесии с работой и успехом, но сдвиг в ту или иную сторону мог случиться в любой момент. Я с грохотом свалила в раковину столовые приборы. Я любила Адама. Мне нравилось в нем почти все: улыбка, углубляющая морщинки вокруг его глаз, то, как он подхватывал и кружил детей в конце дня, тепло его тела рядом с моим в постели, но его победы были равнозначны моим поражениям. Я желала Адаму успеха ровно до тех пор, пока его достижения не затмевали мои.

— Выкладывай. — Я потянулась за его тарелкой. Вряд ли у него получится долго скрытничать. Это может оказаться пустяком, чем-то вроде с лету поставленного диагноза или победного удара в партии в сквош.

— Тут подвернулись кое-какие исследования. — Адам прокашлялся — лишний, царапнувший ухо звук. Голос звучал маловыразительно, но расширенные зрачки следивших за мной глаз выдавали Адама с головой: нет, это не какой-то заурядный проект. Я поставила тарелку в раковину поверх ножей и вилок, села напротив, положив руки на стол, и приготовилась.

— Дай-ка угадаю: фонд «Уэлком Траст» согласился финансировать твои противораковые эксперименты со стволовыми клетками?

Гордость и зависть свернулись клубком в глубине моего живота.

Адам покачал головой и скосил глаза в сторону.

— Помнишь твои исследования двенадцать лет назад в Сан-Франциско?

Я кивнула, хотя казалось, оно было так давно, это странное, далекое время тоски по Адаму и ходьбы вверх-вниз по туманным холмам к больнице и обратно. Под невнятные звуки джаза, залетающие в распахнутые окна лаборатории, я дни и ночи напролет пачкала и разглядывала предметные стекла, а затем анализировала и часами записывала результаты.

— …только что поженились, но это был отличный шанс, и я тебя отпустил, — продолжал Адам.

Воспоминания о ярко освещенной полуночной лаборатории, стойках со стеклами и пустых кофейных чашках померкли. Адам пристально смотрел на меня и постукивал пальцами по столу.

В ответ я тоже уставилась на него.

— О чем все-таки речь?

Он быстро опустил взгляд.

— Мою кандидатуру одобрили на исследовательскую должность в Ботсване. На год.

В воцарившейся тишине щелкнула посудомойка. Конец цикла. Мы часто делали вид, будто не замечаем, что пора ее выгружать, но на сей раз мы играли по-новому. Адам словно врезал мне под дых, и вышла скорее драка, чем игра.

— Одобрили? Значит, какое-то время назад ты подал заявку?

Вокруг нас к каждой дверце кухонных шкафов приколоты детские рисунки, все подоконники загромождены глиняными фигурками животных Зоуи, мяч для сквоша лежит среди апельсинов во фруктовой вазе, скрипка Элис, приготовленная на завтра, ждет в углу, магнит-сердечко прижимает к дверце холодильника расписание занятий в бассейне, график моих дежурств прикреплен скотчем к стене над телефоном. Новости Адама могли изменить все это разом, а он до сих пор ни словом о них не обмолвился.

— Предложение словно с неба упало, Эм. Если бы я решил подать заявку, я бы заранее обсудил это с тобой. Разумеется.

На его щеке дрогнул мускул. Движение было мимолетным — не всматривалась бы я так пристально, не заметила бы вовсе.

— Такие вещи не делаются без обсуждения и планирования. Почему же ты раньше мне не сказал?

— С тобой иногда так трудно разговаривать… Тебя уязвляют мои успехи.

— И ты решил скрывать их?

— Просто не мог подобрать слова.

— Так расскажи теперь.

— Крис Ассазар написал мне из Йоханнесбурга. — Адам подался вперед. — Он ознакомился с моей статьей о сывороточных маркерах лимфом и считает, что онколог пришелся бы им кстати. Финансирование он обеспечит.

— «Пришелся бы кстати»?.. А поконкретнее?

— Ассазар руководит центром исследований ВИЧ в Южной Африке. В Ботсване численность инфицированных растет быстрее, чем где-либо на континенте. Известно, что у больных СПИДом высок риск развития лимфом… — Адам заговорил назидательным тоном, каким, вероятно, читает лекции студентам. Перехватив мой взгляд, он ускорил темп: — С помощью сывороточных маркеров мы сможем определить группы наибольшего риска, а стало быть, раньше приступить к лечению лимфом и продлить пациентам нормальную жизнь на месяцы, а то и на годы.

— А как же наша нормальная жизнь?

Нормальной наша жизнь не была, но каждый из нас хоть немного занимался домом и детьми, перекладывая большую часть хлопот на плечи помощниц по хозяйству. Мы поочередно дежурили по скорой. В прошлые выходные я сделала четыре кесарева, а тем временем Адам держал оборону дома. Научной работой я занималась в основном по вечерам, пока он читал детям сказки. А по утрам я отвозила их в школу. Если Адам уедет в Ботсвану, мне придется за все отвечать самой, времени не останется ни на исследования, ни на клинику. Адам же с развязанными руками сможет работать сколько пожелает. И опубликует еще одну статью. А я не добьюсь ничего.

Он выиграет. Он всегда отрицал, что так будет, а я ему не верила. Мои глаза горели от усталости, и мне на миг показалось, что я вернулась в школу. Оглядываясь на соперников, я пересекаю бассейн и рвусь первой коснуться стенки, а хлорка обжигает мне глаза. Как можно не желать победы?

Ножки стула царапнули по плиткам пола, Адам встал. Рядом с ним на подоконнике — серебряная рамка с фото моего отца, седовласого, с высокими скулами и глубоко посаженными глазами за стеклами-полумесяцами очков. В кадр не попали его ладони — шершавые и широкие, как лопаты. Теплые. Он был акушером, люди говорили, что у него руки хирурга, хорошо умеющего спасать жизни. Но там, в карьере, мне так не казалось. «Можешь либо утонуть, либо поплыть», — сказал он. Тогда мне было пять лет.

В затопленном карьере тихо. Таинственно.

Озеро — как глубокий тенисто-зеленый ковш между высоких скал. Мы вдвоем в отцовской лодке.

День жаркий, но меня знобит. На мне купальник. Не знаю, почему я не умею плавать. Обычно мы приезжаем сюда рыбачить, но сегодня удочки отец не взял.

— Можешь либо утонуть, либо поплыть.

Я не понимаю, что он имеет в виду, но мне становится страшно.

— Тебе решать, — говорит отец, наклоняется и обхватывает меня за талию. Поднимает, переносит через борт лодки, а потом очень осторожно отпускает.

Я ударяюсь ногами о камни на дне, ил на них мягкий, как плоть, как мамина могила.

Я открываю рот, чтобы закричать, и захлебываюсь водой.

Тусклый желтый свет сочится сквозь зеленую толщу надо мной. Пузырьки струйкой всплывают вверх.

Чей-то голос зовет меня по имени.

Оцарапав ноги о стебли тростника, я делаю рывок к поверхности и всплываю.

Адам, не переставая жестикулировать, принялся расхаживать взад-вперед — сделал несколько шагов, повернулся и направился обратно. Его слова звучали так гладко и складно, будто он тренировался произносить их вслух в машине по дороге домой.

— …даже к лучшему для них обеих. Неважно, если Зоуи пропустит первый школьный год. В скандинавских странах, например, пятилетние дети совсем не ходят в школу. А Элис забежала вперед так далеко, что могла бы забросить учебу на весь остаток пятого класса и даже не заметила бы этого. — Он снова сел и раскинул руки, словно преподнося мне подарок. — А ты могла бы уйти в длительный отпуск и заняться любыми исследованиями, какими захочешь.

Выходит, Адам хочет взять нас с собой в Ботсвану. Я уставилась на него поверх стола невидящим взглядом и снова перенеслась в прошлое, на этот раз на десять лет назад, в раннее утро на кухне, когда залпом допивала кофе и дописывала статьи, пока Адам и малышка Элис спали. Так же было и после рождения Зоуи. С тех пор как меня назначили консультантом, жизнь превратилась в постоянное чередование работы в клинике и научных исследований. Я даже отгулов почти не брала. Как же я могла уехать на целый год? Адам публиковался чаще меня, но я была моложе. Я бы наверстала упущенное и догнала его. Ничто не давалось мне без труда, время на науку по-прежнему приходилось выкраивать. Семейные дела просачивались в каждую щель, выталкивали меня на поверхность и вместе с тем тянули на дно.

— Ну пожалуйста, Эм?..

Сидящий напротив Адам подался вперед, ожидая, что я соглашусь. Два года назад ему загорелось обзавестись третьим ребенком. Он упрашивал меня, но я только вступила в должность и несла ответственность за свою группу. Время было неподходящее. У нас уже появились Элис и Зоуи, и все только-только наладилось. Относительно. Тогда я отказалась и сделала бы то же самое теперь. Исследования Адама в Ботсване — это дольше, чем беременность. Лучше уж родить, чем провести целый год за границей: младенца все-таки можно кое-как втиснуть в график. Теперь очередь Адама от чего-то отказаться.

— И когда все это должно произойти? — спросила я.

Надо было собраться с мыслями, но я очень хотела спать. В обычный вечер, такой же, как любой другой, на кухне было бы уже спокойно. Люстра бы не горела, и комната освещалась бы мягким светом настенных ламп. Адам читал бы газету, задрав ноги повыше и попивая чай, а я просматривала бы работы девочек. Слышались бы только тиканье часов и шелест страниц, да еще, может быть, один из любимых Адамом квартетов Моцарта приглушенно играл бы, сплетая события дня воедино.

— Понадобится некоторое время, чтобы все уладить, оформить финансирование и собрать команду.

Адам понизил голос. Он решил, что уже победил.

— Меган обещала помочь. Ее родители работали в одной из ботсванских миссий. Там она и выросла. Если начать прямо сейчас, организация исследований займет девять месяцев. От силы десять. Мы можем быть там уже к Рождеству. — Теперь Адам улыбался. — Это будет нашим шансом помочь людям и придать собственной жизни настоящий смысл.

Но мы и так помогали людям. И наша жизнь была исполнена смысла. Я заставила себя встать и, забыв о посудомойке, пустила воду в раковину с кучей тарелок и столовых приборов. На мою одежду полетели брызги. Меган — верная секретарша. Она готова на все, чтобы Адам получил то, что хочет. Вот только своих детей у нее нет, и вряд ли она сознает, как отразятся планы Адама на наших девочках. Да, они сейчас справляются, но что будет, если мы вырвем их из привычной обстановки? Они заслужили выбор, который был у меня. А именно — возможность не отставать и усердно трудиться.

Я почувствовала, как руки Адама, проскользнув, обняли меня сзади.

— Это было бы приключением, — сказал он.

Когда-то я обожала это слово. Оно означало поездки с палатками по Европе на велосипедах или по Америке автостопом с рюкзаками за спиной. Я соскребла ножом остатки песто, прилипшие к тарелке. Теперь в приключениях я не нуждалась. Мне хотелось лишь одного — жить здесь, в Лондоне. Адам прижимал ладони к низу моего живота. Несмотря на усталость, я почувствовала, что мое лицо запылало от желания.

— Как думаешь?.. — спросил Адам, касаясь губами моей шеи.

Я обернулась. Его рот был слегка приоткрыт, дыхание отдавало вином. От выпитого у меня кружилась голова. Он сказал, потребуется девять месяцев, если начать прямо сейчас. Значит, у меня еще есть время. Я что-нибудь придумаю, выживать я умею. И это переживу.

— Давай не будем решать прямо сейчас. — Я поцеловала его. — Мы оба слишком устали. Еще будет время это обсудить. Завтра или в выходные. Идем в постель.

Я взяла его за руку. Рисунки и домашние задания можно просмотреть и завтра. Когда мы выходили из кухни, я услышала легкие шаги, которые пронеслись вверх по лестнице, опередив нас, а потом — тихий звук закрывающейся двери. Должно быть, София прокралась вниз незамеченной. Ее комната по соседству с комнатой Элис. В последнее время Элис очень уставала. Надеюсь, София не разбудила ее.

Мы закрыли дверь нашей спальни и прислонились к ней в темноте, задыхаясь и прижимаясь друг к другу, раскрепощенные вином и усталостью. Адам принялся стаскивать с меня свитер, а я расстегнула ему ремень. Мы смеялись.

Он опрокинул меня на кровать и просунул ладони под юбку. Нам следовало остановиться — мне нужно было вставить колпачок. Адам забыл, что я больше не принимаю таблетки.

Дрожащими пальцами я расстегнула его рубашку. Мое сердце судорожно колотилось, мысли неслись вскачь. Для меня как акушера девять месяцев означали время, когда формируется сердце, растет мозг, появляются черты лица, образуются кости и ногти. Улыбнувшись, я приподнялась навстречу Адаму. Он сохранил свои планы в секрете до сегодняшнего вечера, что дало мне право на ответные действия. Стоит мне только собраться с мыслями, и мой тайный план перевесит его. Напрасно я так много выпила.

Адам ворвался в меня, накрыв мои губы своими. Теперь беспокоиться было поздно, оставалось лишь расслабиться. Ничего не случится, ведь нам понадобилось несколько месяцев, чтобы зачать Элис, а Зоуи — больше года. Теперь я старше, и моя фертильность снизилась. Кроме того, я и прежде несколько раз забывала про колпачок, а месячные приходили вовремя. Через мгновение наши тела задвигались в едином ритме, и меня покинули остатки сознания.

Глава 3

Лондон, апрель 2013 года

— Почему ты едешь так быстро?

В зеркале заднего вида отражалась сплющенная беретом и резко контрастирующая с бледностью кожи черная челка Элис. Ее личико казалось испуганным.

— Мало времени. Я должна отвезти тебя в школу, проводить Зоуи, повидаться с миссис Филипс, сделать обход и начать оперировать…

Элис не заинтересовал перечень дел, засевший в моей голове с пяти утра. Зоуи, привалившись к сестре, крепко спала. Ее щечка, прижатая к локтю Элис, перекосилась, к не стертым молочным усам прилипли крошки, прядка светлых волос пристала к губам.

Я увидела в зеркало, что она не пристегнута. Совсем забыла проверить. По обе стороны дороги тянулись машины, припаркованные бампер к бамперу. Пришлось остановиться на подъездной дорожке, а значит, потерять еще больше времени.

— Так рано в школу мне нельзя.

— Ну конечно, можно, Элли.

— Сейчас там нечего делать.

— Ты можешь почитать в классе, поговорить с кем-нибудь…

Я с улыбкой оглянулась на нее и снова перевела взгляд вперед, на дорогу. Как раз вовремя, чтобы заметить, что загорелся красный свет. Ударив по тормозам, я резко остановила машину. Молодая женщина с облепившими голову мокрыми от дождя волосами обдала меня негодующим взглядом, перегоняя по пешеходному переходу своего излишне укутанного ребенка. За моей спиной в голос разрыдалась Зоуи. При торможении ее бросило вперед и втиснуло между спинками передних сидений. От чувства вины меня прошиб пот, я выскочила из машины и рывком распахнула дверцу. Зоуи застряла крепко, ее лицо исполосовали слезы испуга. Я вытащила ее и поставила на тротуар. Все цело, никаких повреждений. Я порывисто и крепко обняла ее и снова усадила на сиденье, на этот раз пристегнув ремнем. За нами уже выстроилась вереница машин. Возмущенные лица, рявкающие клаксоны. Когда я снова села за руль, меня трясло. Я редко совершала ошибки по невнимательности, но этим утром спешила и отвлекалась, думая о делах предстоящего дня, потому и забыла проверить ремень. Неужели я превращаюсь в мать, для которой карьера превыше безопасности ее детей?

— Меня тошнит, — послышался дрожащий голос Элис.

У школы она вышла из машины и, обиженная, медленно поплелась через пустую площадку для игр, не попрощавшись со мной. Она скрылась из виду на лестнице, ведущей к раздевалке, — на худенькой ссутуленной спине тяжелый рюкзак, голова втянута в плечи под моросящим дождем.

Несмотря на недавнее происшествие, Зоуи снова уснула. Я понесла ее в класс, следя, чтобы большой пальчик ненароком не выпал изо рта. Сюзи, помощница учителя, улыбаясь, приняла ношу из моих рук. Я с опозданием заметила, что у Зоуи отпоролся подол, манжета испачкана фломастером, а носки из разных пар. Сюзи бережно внесла ее в двери, и я представила, как она осторожно положит малышку на уютные подушки в комнате отдыха. Я заметила их, когда осматривала школу перед тем, как отдать в нее девочек, и эта деталь очень повлияла на мое решение. А сейчас я мучилась вопросом, зачем меня вызвала учительница Элис.

Миссис Филипс ждала в пустом пятом классе. Должно быть, она только что вытирала доску — в воздухе еще висела меловая пыль. Она посмотрела на меня, склонив голову набок, и длинная оранжевая серьга коснулась ее плеча. Оранжевые, в тон серьгам, ногти покоились на маленьком снимке Элис, приклеенном к листу, усеянному сплошным печатным текстом. Они были острые и блестящие, как когти какой-то мелкой, но хищной птицы.

— Я получила вашу записку, — начала я.

— Спасибо, что зашли, миссис Джордан. Я отправила Элис на завтрак с детьми из интерната, мне хочется поделиться с вами своей озабоченностью один на один. — Голос миссис Филипс дрогнул под бременем задушевности. Она подалась вперед. — Думаю, вам следует знать о том, что Элис берет чужие вещи. Всякое разное. — Ее серьга раскачивалась и подрагивала.

Мне представилась сверкающая груда мобильников, часов и монет.

— А что именно?

— Карандаши, ластики, резинки для волос, носки.

— И это все? — Я чуть не рассмеялась. — Она, наверное, взяла их на время, а потом забыла отдать. Дома мы часто заимствуем что-нибудь друг у друга, так что…

— Все это было найдено в ее столе, в коробочке, подписанной ее именем. — Миссис Филипс кротко улыбалась.

— А она знает, что вы в курсе?

— Я забрала вещи и сообщила Элис, что поговорю с вами. Больше об этом никому не известно.

Я посмотрела в окно. Эта женщина неизвестно почему вызывала у меня неприязнь. Ровесницы Элис, держась за руки, бродили по игровой площадке попарно или по трое и болтали. Вид у них был довольный, но как знать — может, втайне они горевали о пропаже своих любимых карандашей и резинок для волос. Или замышляли отмщение. Мне стало тревожно за Элис.

— Я поговорю с ней, — пообещала я. Обычно Элис рассказывала мне о школьных делах, хотя в последнее время и не так часто. Я перевела взгляд на свои руки, сжатые на коленях. Руки хирурга, совсем как папины, он сам это отмечал. Умелые руки, способные вскрыть проблему и иссечь ее. Мне следовало бы догадаться, что у Элис сложности, а ей — признаться мне шепотом в конце дня, пока я укладывала ее спать. Но в это время меня часто не оказывалось дома. Был только Адам. Но даже если бы я спросила ее, что не так, разве она ответила бы мне правду? Наверное, по прошлому опыту решила бы, что мне все равно.

— Мне кажется, Элис таким образом самоутверждается, — продолжала миссис Филипс. — Воровство десятилетние дети воспринимают как способ вознаградить самих себя. Вот я и задумалась, получает ли она достаточно одобрения от… всех опекающих ее лиц.

Меня бросило в жар. Часы на стене показывали восемь. Если я начну спорить и задержусь здесь, то опоздаю на работу. Я встала, чтобы уйти.

— Дома одобрения у нее в избытке. Мы постоянно хвалим ее. Может, вам стоит позаботиться о том, чтобы то же самое происходило и в школе, а не предъявлять обвинения в воровстве?

Миссис Филипс не ответила, но я чувствовала на себе ее пристальный взгляд все время, пока шла к дверям. Радужные зигзаги плясали перед моими глазами. Надвигалась мигрень. Пересекая игровую площадку, я полезла в сумку за парацетамолом и ощутила на разгоряченных щеках мелкий дождь. Каблуки стучали по асфальту, и каждый их удар словно вколачивался мне в голову. Чертова училка. Напрасно я вспылила, но ведь я встревожилась за Элис. Глотая горькие таблетки, я гадала: неужели кто-то из детей с милыми личиками, пробегающих мимо меня, вынашивает планы мести.

В ярко освещенной операционной было тепло и спокойно. Из динамиков под потолком лилась классическая музыка. Здесь мой мозг легко освободился от всего, что не касалось предстоящей работы. Пациентка лежала передо мной без сознания, заинтубированная, с закрытыми глазами. Рак пророс из матки в мочевой пузырь. Задача была ясна и сводилась к тщательному иссечению и кропотливому ремонту. Анестезиолог кивнул. Можно начинать. Операционная сестра молча подала мне скальпель, и я сделала первый разрез. Музыка и негромкие переговоры моей бригады отступили на задний план, я продолжала работать, смаргивая пот, разъедавший глаза.

Два часа спустя на кожу были аккуратно наложены швы. Функцию мочевого пузыря удалось сохранить.

У себя в кабинете я снова приняла парацетамол, на этот раз с пригоршней отдающей металлом воды из-под крана. Я сидела за письменным столом и массировала виски. Передо мной на заставке монитора Элис и Зоуи смеялись на солнечном пляже. Сегодня утром в зеркале лицо Элис выглядело печальным. Пожалуй, миссис Филипс права, и Элис впрямь не хватает одобрения в семье. Возможно, его нет совсем. Мы вовсе не хвалим ее постоянно, что бы я там ни говорила. Сейчас я не могла припомнить, когда Элис в последний раз доставались от нас похвалы. Не представлялось возможности, а может, просто не хватало времени. С ней могло случиться что-то и похуже.

Я встала из-за стола и загляделась в окно. Передо мной открывалась панорама Северного Лондона: небо, дома, улицы, поросшие травой склоны Хампстедской пустоши, полускрытые за деревьями пруды с зеленой глубокой водой. Неужели я стала такой, как мой отец, и сама того не заметила? И теперь Элис кажется, что она должна побеждать, чтобы я была ею довольна?

Если я поработаю в обеденный перерыв, то смогу закончить обзорную статью о задержке внутриутробного развития для журнала «Репродуктивная медицина», в кои-то веки вернусь домой пораньше, застану Элис еще не спящей, и мы поговорим.

Перед полуднем меня вызвали в гинекологию — помочь в операционной на осложненных родах. Монитор показывал резкое снижение сердечного ритма плода между схватками. Я потянула на себя акушерские щипцы, и окровавленное личико со сплюснутым носиком появилось у выпяченного выхода из родовых путей. Глубокая эпизиотомия, последнее усилие, и роды состоялись. Крошечный мальчишка отправился прямиком на осмотр к ожидающим его педиатрам, а потом его, возмущенно орущего, вручили обессиленной матери. Отец склонился над ними, слишком потрясенный, чтобы хоть что-то сказать. Кивками выразив благодарность ассистентам, я стащила перчатки и удалилась, оставив заботы об отхождении плаценты и наложение вагинальных швов моему ординатору. Мне, охваченной беспокойством за свое родное дитя, нечего было сказать новоиспеченным родителям. Они вряд ли поблагодарили бы меня за честность, если бы я сказала, что роды пустяк по сравнению с тревогами, которые ждут их впереди.

На обратном пути в кабинет я встретила в коридоре несколько коллег. Все они спешили на прием или очередной обход. Я похлопала по карману халата в поисках мобильника, мне захотелось поговорить с Адамом. Когда мы проходили квалификационную подготовку и чуть ли не сутками дежурили на приеме в неотложной помощи, нам случалось встречаться в больничной столовой глубокой ночью. Устало прислонившись друг к другу над стоящими на пластмассовой столешнице стаканчиками с водянистым горячим шоколадом, мы силились осмыслить свалившийся на нас груз требований и испытаний. Сейчас ни о чем таком мы больше не говорили. Меня переключили на автоответчик секретарши Адама, и я оборвала звонок, не оставив сообщения.

Два последних на этот день пациента не пришли на прием, и я уехала рано. Зная, что Элис еще на занятиях, я выкроила время, чтобы поплавать в Центре досуга. На сиденьях у бассейна в такое время было полно родителей, болтающих друг с другом в ожидании, пока их дети переоденутся после уроков плавания.

На показательном заплыве в нашей школе отец устроился в четвертом ряду. Это было в среду, я точно помню. Прежде он никогда не приходил на школьные соревнования, потому что днем он всегда работал, но мне как раз исполнялось десять лет, и он попросил кого-то о подмене. Он сидел, ссутулив плечи и опустив уголки губ, и выглядел несчастным. Вот уже пять лет у него был несчастный вид.

Можно ли умереть от разбитого сердца? Моя учительница говорит, что можно. Пальцы моих ног поджимаются, цепляясь за край бортика. Сердце так колотится, что путаются мысли.

Звук свистка пронзает мой позвоночник, как раскаленный электрический разряд.

Едва коснувшись воды, я принимаюсь молотить ее ногами и рассекать руками. На первом круге я иду третьей. На следующем повороте вырываюсь на второе место. На последнем отрезке я не делаю ни одного вдоха, ни единого. Половину дистанции я прохожу вровень с остальными, а затем вырываюсь вперед. Хватая ртом воздух, я касаюсь стенки первой.

Эхо разносит над бассейном вопли учеников нашей школы. Я высовываюсь из воды и оборачиваюсь, чтобы взглянуть на отца. Он улыбается. В самом деле улыбается. Я не видела его улыбки с тех пор, как умерла мама.

Теперь я точно знаю, что мне нужно делать.

Вечером Элис отказалась от ужина и вела себя тише, чем обычно.

— Что-нибудь не так, детка?

— Мне не хочется есть. — Она пожала плечами, размазывая картофельное пюре по тарелке.

— Знаешь, сегодня я виделась с твоей учительницей…

Зоуи заинтересованно подняла голову.

Элис оттолкнула тарелку.

— Я больше не хочу, спасибо, — сказала она. — Мне надо упражняться.

Я направилась наверх вслед за ней, но, когда вошла в ее комнату, она уже держала в руках скрипку. И подняла на меня вежливо вопрошающий безразличный взгляд.

— Элли, тебе, наверное, хочется узнать, что сказала миссис Филипс…

Элис крепче сжала смычок, но ничего не ответила.

— Она сообщила мне, что у тебя оказались вещи, принадлежащие другим девочкам. Я знаю: если ты взяла их, значит, на то была причина…

— Они сами захотели дать их мне на время. — Элис провела смычком по струнам, извлекая из них негромкий диссонирующий звук. — Я обещала их сохранить.

— И все же…

— Сегодня я их вернула. Пусть теперь сами о них заботятся. — Элис прошелестела нотной страницей и нахмурилась. — Я позанимаюсь, мама, хорошо?

Я могла продолжить разговор, когда она закончит. Наверное, она будет готова к нему попозже. Но звуки скрипичных гамм не стихали целых полчаса, а потом сбивчиво, с парой длинных пауз, началась пьеса Моцарта. Я ждала, пока не убедилась, что Элис закончила, но, когда вошла к ней, в комнате было уже темно и она, ровно дыша, лежала в постели с закрытыми глазами. Я поцеловала ее, и она не шелохнулась. Все вокруг выглядело как обычно: туфли стояли ровно, одежда была тщательно сложена, и лишь фарфоровые матрешки на каминной полке привлекли мое внимание. На этот раз они расположились каждая отдельно, на одинаковом расстоянии и в порядке убывания размеров, хотя обычно были вложены одна в другую. Много лет назад я привезла их с московского конгресса акушеров. Я взяла матрешку. И нащупала что-то острое — фигурка треснула. Я стала осматривать все их по очереди и обнаружила, что каждая разбита. Самые мелкие развалились на несколько частей, осколки поблескивали на ковре. Шторы колыхались на ветру, окно было распахнуто. Наверное, матрешек просто сдуло ветром. Я тихонько прикрыла оконные створки.

Мы поговорим завтра, по дороге в школу. Тогда Элис и расскажет мне, что случилось. Зачастую только это время мы могли проводить вместе без помех. Я закрыла дверь и сошла вниз. Утренняя мигрень разыгралась с новой силой и требовала моего внимания взрывами боли. Мне были необходимы покой и темнота.

София наводила порядок на кухне. Она приплясывала, переступая с ноги на ногу под громкую поп-музыку, и ее конский хвост пружинисто подпрыгивал на макушке. За уборку пыли в детских комнатах отвечала она. Я выключила радио, и София обернулась ко мне с круглыми от удивления глазами.

— София, ты знаешь, как разбились матрешки Элис?

Девушка покраснела. Последовала пауза. На секунду встретившись со мной взглядом, она потупилась и помотала головой.

Ее румянец и молчание были красноречивыми. Должно быть, она и разбила фигурки, но сознаваться в этом не собиралась. Элис дорожила матрешками: постоянно играла с ними, составляла семьи, выстраивая фигурки побольше кольцом вокруг маленьких и помещая в центр самую крошечную.

— Ладно, будь добра, уложи Зоуи в постель. Может, удастся склеить их завтра. — Без Софии, несмотря на всю ее беспечность, мне было не обойтись. — Клей для керамики в кладовке, в правом шкафу.

Она пожала плечами и освободила руки от резиновых перчаток, ее лицо ничего не выражало.

Я наклонилась поцеловать Зоуи.

— Спокойной ночи, детка. Я поднимусь попозже.

Зоуи сунула мне для поцелуя и свою плюшевую собачку, а потом убежала вслед за Софией.

Адам писал за большим письменным столом у себя в кабинете. Его лицо было непроницаемым. Когда я объявила, что в Африку мы с девочками не поедем, он не поверил своим ушам, а потом разозлился. Теперь, спустя три недели, до него наконец дошло, что я не шучу.

— Как продвигаются дела?

Заламинированные карты были сложены перед ним аккуратными стопками, счета — ровными рядами. А мой стол постоянно был погребен под ворохами бумаг. Сейчас Адам красным карандашом составлял список: флаконы для крови, шприцы, центрифуга с атрибутами к ней, противомоскитные сетки, походные ботинки.

— Тебе помочь?

Подойдя ближе, я увидела, что над краем его воротника ярко-красной полоской расцвела экзема.

— Все налаживается. — Адам отложил ручку и посмотрел на меня. — И все-таки я хотел бы, чтобы мы поехали все вместе. Эм, ты решила окончательно?

— Мы об этом уже сто раз говорили. И ты знаешь, что уехать я не могу. — У меня закружилась голова, и я поспешно села на диван, жалея, что не пообедала. — Только не говори девочкам, что уезжаешь, пока время не подойдет. Элис может разволноваться. Сегодня утром я виделась с ее учительницей.

И я рассказала ему о встрече с миссис Филипс. Слушая, Адам не переставал двигать руками, подравнивая стопки бумаг и раскладывая ручки параллельными рядами.

— Не думаю, что Элис необходимы нотации насчет воровства, — сказал он, дослушав меня. — Нам надо просто…

— …ничего не делать? Пустить все на самотек? Ее начнут сторониться. Детям не нравится, когда у них пропадают вещи, даже если их потом возвращают. — Я смотрела на руки Адама, выкладывающие телефон и калькулятор бок о бок, словно черных солдатиков. — Может, прекратишь возню? Она сводит меня с ума. Нам надо просто — что?

— Наверное, любить ее, — отозвался Адам и поскреб ногтями кожу у края манжеты. — Сделать для нее дом надежным убежищем.

— Ради всего святого, перестань чесаться. — Я завелась от обиды. — Как у тебя язык повернулся намекать, будто я ее не люблю? Ты же знаешь, для меня она один из приоритетов.

— Каких именно приоритетов, Эм? — Адам встал и похлопал себя по карманам, разыскивая ингалятор. — Их же так много: операции, клиника, исследования…

— А вот это чертовски лицемерно. То же самое можно сказать про тебя. А теперь ты еще и ушел с головой в свой ботсванский проект. — От ярости у меня заполыхали щеки. — Как давно ты в последний раз серьезно разговаривал с Элис?

— Не далее как сегодня вечером. Я поднимался к ней, когда она играла на скрипке. — Адам сделал пару вдохов вентолина и нахмурился, опершись на стол. — Я обнаружил, что все ее матрешки разбиты. Она сделала это нарочно.

— Не она, Адам, а София. Наверняка это вышло случайно. У Софии был такой виноватый вид, когда я ее спросила. Это точно она, а Элис просто попыталась выгородить ее и взять вину на себя.

Адам взглянул на меня с сомнением.

— А по-моему, ты перемудрила. Элис старается привлечь к себе внимание. Негативное внимание лучше, чем никакого. Пожалуй, надо уделять ей больше времени… Мне кажется, она даже не представляет, как сильно мы ее любим. — Он сделал паузу и почесал шею.

— Конечно, представляет.

— Думаешь? — В его вопросе прозвучало неподдельное желание разобраться.

— Постоянно ей об этом твержу. — Само собой, я лукавила. Я никогда не говорила Элис, как отношусь к ней. Считала, что она знает и так. — И доказываю делом.

Да неужели? И когда же? Впопыхах собирая ее в школу утром, чтобы не опоздать самой, или в спешке доделывая бумажную работу по вечерам? Читать мысли Элис не умеет. Значит, не может быть уверенной в нашей любви. Наверное, Адам прав.

Я повернулась к нему спиной и загляделась на уличные фонари. В тишине снова начался дождь, он ударил в окно кабинета, словно бросив в него пригоршню мелких камешков. В шести тысячах миль отсюда солнце заливало бы изумрудный пейзаж. Было бы жарко. На днях Адам, пытаясь переубедить, скинул мне на почту несколько снимков. На одном из них у озера стояло огромное дерево с раскидистой плоской кроной. Голубая вода искрилась на солнце, трава под деревом казалась густой и мягкой. Я закрыла глаза и попыталась представить себя сидящей рядом с Элис в тени под этим деревом. В воздухе остро пахло бы молодой травой, над озером слышались бы мирные крики птиц. Элис бы разулась. Мы обе гуляли бы босиком. И поблизости не было бы ни единой папки с бумагами.

Адам подошел и встал рядом, глядя, как дождевые капли соскальзывают по темному стеклу.

— Сегодня я забронировал нам билеты в Прованс. Та же вилла и те же две недели. Уж от этого ты не откажешься.

Солнце и покой на целых две недели. Я взяла его руку, поднесла ее к губам и повернула, чтобы поцеловать в запястье. Сыпь под моими губами была горячей и бугристой.

Глава 4

Лондон, май 2013 года

Заперев двери и опустив жалюзи, я устроилась прямо на ковровом покрытии в своем кабинете, водила холодным зондом по коже собственного живота и, повернув голову, смотрела на экран. Просто быстрая проверка. Месячные пропадают от стресса, от переутомления, от недоедания, а я в последнее время была так занята, что ко мне относилось все перечисленное.

Поначалу я подумала, что ошиблась, что это плотное изогнутое образование в матке — просто помехи. Потом еще раз провела зондом вперед и назад, каждый раз усиливая нажим. Нет, не ошиблась. Вот крошечное, пульсирующее в темноте сердечко, кубики позвоночника, толстый шнур пуповины. Неудивительно, что в последнее время меня пробило на эмоции, даже сейчас по щекам лились слезы. Это ребенок, наш ребенок. Но уже через несколько мгновений в расцветающую радость врезалась тревога. Я позволила этому случиться. Шесть недель назад был момент, когда я могла отстраниться, высвободиться, но я решила этого не делать. Что скажет Адам? Я закрыла глаза. Он обрадуется. Конечно же, он будет рад. Он отчаянно мечтал о третьем ребенке. Сначала не поверит, не сразу примет мои слова всерьез, а потом расплывется в улыбке. И сразу вспомнит, что именно этого и желал всей душой.

Тихо скрипнула дверь. В соседний кабинет пришла Сара. По полу приглушенно простучали шаги, и раздался короткий звон — она запустила компьютер. Лежать на рельефном ковровом покрытии было неудобно. Скоро придется встать и, будто ничего не изменилось, снова взяться за дело. Впрочем, сама я осталась прежней. Мне все так же хотелось всего и сразу. Семью, работу, успех. Я вытерла слезы. Как только малыш родится, я сюда вернусь. Мне нельзя поддаваться эмоциям. Ни сейчас, ни когда-нибудь потом.

— Эмми?..

Я заталкиваю майку себе в рот, но отец все равно слышит. Он входит в мою комнату.

— Прекрати сейчас же. — Он садится на постель. — Она не хотела бы видеть, как ты плачешь.

Мама была бы не против: всякий раз, когда я плачу, она обнимает меня… то есть обнимала.

— Похороны через два часа. Мне нужна твоя помощь. Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю.

Лицо у него опухшее и помятое. Глаза покраснели и кажутся маленькими. У меня щемит в груди. Значит, он тоже плакал.

— Эмоции тянут тебя вниз. Будь сильной, — говорит отец и шершавым пальцем стирает слезу с моей щеки. — Если что-то и поддержит тебя, то лишь ты сама. Это и называется выживанием.

Через неделю он впервые привез меня в тот затопленный карьер.

Надо спешить. Я вгляделась в результаты измерений на экране. Длина от темени до ягодиц — 1,46 см. Пульс 164. Зачатки конечностей есть. Соответствие шести неделям. Я стерла с кожи липкий голубой гель, встала, сделала снимок и сунула его в свой портфель.

Кабинет показался более тесным, чем обычно, и затхлым, неопрятным, словно на этой неделе сюда не наведывались уборщики. Мне захотелось распахнуть окно, но рама с толстым стеклом не открывалась. Окно пропускало сюда свет, но не воздух. Если возникало желание глотнуть кислорода, мне приходилось спускаться вниз на лифте, проходить по коридорам, пробираться через автостоянку, сплошь заставленную машинами скорой помощи, и стоять на асфальте возле мусорных баков, у которых обычно собираются курильщики. А где-то далеко — огромное небо, озаренная солнцем трава, деревья с плоскими кронами. Покой.

Зазвонил мой мобильник. Адам. Шесть недель назад я отдалась на милость судьбы, надеясь, что, если случится беременность, она окажется кстати. Я не очень представляла, зачем она нужна, а тут еще Адам со своим планом выбил меня из колеи. В тот день я устала и немного выпила. Придется сосредоточиться теперь. Я убрала телефон, не ответив на звонок, но через несколько секунд он зазвонил снова. Если сообщить Адаму о беременности, он уедет в Африку раньше, чем планировал, чтобы успеть вернуться к родам. Я забарабанила пальцами по подоконнику. Адаму вообще не следует уезжать. Он нужен Элис. Нужен мне. Я и так уже устаю сильнее обычного. Через четырнадцать недель, на пятом месяце беременности, я скажу ему, и уезжать уже не будет смысла. Африку придется отменить. Продолжится нормальная жизнь. Он так обрадуется ребенку, что простит меня. Возьмет две недели отпуска, как делал с девочками, а я вернусь к работе через шесть недель. И после рождения ребенка, и теперь мы будем жить по-прежнему, вместе.

Все утро я носила в себе тайну, такую же невидимую и безмолвную, как крошечный живой комочек внутри меня. Был укороченный рабочий день, но я решила задержаться и заняться сбором материалов по заинтересовавшему меня проекту с пережатием пуповины.

Моей помощнице пришлось постучать дважды.

— Звонит ваш муж.

— Дорогая?..

Голос звучал нерешительно, Адам будто собирался просить об одолжении. Он знал, что сегодня днем я свободна. Я ждала, меня подмывало огорошить его известием, но было нельзя. От стыда покалывало кожу.

— Я забыл дома сканы, которые будут мне нужны. Я на совещании, отлучиться не могу, а сразу потом у меня прием в нейроонкологии, и эти сканы как раз понадобятся для первого пациента.

Я услышала, как он отвернулся от телефона и чихнул. Опять астма. Стресс.

— Ну и?..

— Они или на столе в столовой… или на полу возле стола в моем кабинете. Меган согласилась съездить, если ее кто-нибудь впустит, но у Софии сегодня выходной.

— А ты не мог просто дать ей свои ключи?

— Чуть было не дал, а потом подумал: если бы ты встретила ее и предложила чашку кофе, она не чувствовала бы себя девочкой на побегушках. У тебя найдется время?

Я встала, чтобы убрать бумаги.

— Будешь мне должен.

— Ты ангел. Сегодня девочек забираю я, — и он отключился.

Я видела Меган лишь однажды, на парковке у больницы. Средних лет, с гладко зачесанными назад волосами, она казалась усталой и слегка отрешенной. Приглашения к нам на Рождество она всегда отклоняла, и я безуспешно ломала голову, не понимая, что делаю не так.

Женщина, ждущая у наших дверей, преподнесла мне сюрприз: она оказалась моложе, чем мне помнилось, с рыжевато-каштановыми локонами до плеч. При виде меня ее гладкое лицо оживилось. Она шагнула мне навстречу.

— Спасибо вам огромное за то, что вернулись специально из-за меня.

— Вы ведь спасаете Адама. Кофе?

Меган поколебалась, взглянув на изящные часики на своем запястье.

— Уверена, он вполне сможет обойтись без вас еще десять минут. Прием в нейроонкологии начинается в два, верно?

— Вы правы. С удовольствием выпью чашечку.

Она проследовала за мной на кухню.

— Мне следовало послать ему напоминание вчера вечером, но он обычно такой внимательный.

— Адам не просто внимательный. — Бросив на Меган взгляд, я щелкнула кнопкой чайника и достала две кружки с золотыми ободками — последние из подаренного на свадьбу сервиза. — Он и на работе раскладывает ручки на письменном столе строго параллельно?

Меган перестала расстегивать пальто и подняла голову.

— Да!

Она зарумянилась. Видимо, встревожилась, не подвела ли ненароком своего босса.

— Не волнуйтесь. — Я забрала у нее пальто. — Это строго между нами.

Оттенок ее темно-золотистой блузки в точности соответствовал цвету волос. Ставя перед ней кружку, я уловила шлейф дорогого парфюма. Специально для Адама? Интересно, знает ли он. Я оценила ее еще раз: чудесная кожа, ясные карие глаза, ямочка на левой щеке. Цельная, сдержанная. Но не в его вкусе… Нет, так нечестно, у Адама вообще нет никаких предпочтений. Насколько мне известно, он ни разу не взглянул на другую женщину с тех пор, как мы вместе. Я заметила, что Меган с интересом поглядывает на отполированную до блеска плиту «Ага», на сверкающие гранитные столешницы и аккуратно расставленный в шкафу фарфор. От вчерашнего беспорядка не осталось и воспоминаний. Выложенный плиткой пол безукоризненно чист. София умеет придать кухне опрятный вид.

— У вас замечательный дом. — Голос Меган потеплел.

На мгновение мне захотелось притвориться, будто все это сделала я сама, но сказать правду было проще. Меган — занятой человек, она разбирается в приоритетах.

— У меня есть помощница. Дети учиняют разгром, а мне по утрам вечно не хватает времени навести порядок.

— Элис и Зоуи? — Теперь Меган разглядывала большой черно-белый снимок на стене, сделанный пару лет назад. Все мы выглядели на нем чуточку неестественно. Мои волосы были нарочно растрепаны, будто мне двадцать, а не под сорок. Камера поймала Адама смеющимся. Дети между нами очаровательно сияли. Меган быстро переводила взгляд с одного лица на другое. — Красивые дети, — серьезным тоном отметила она.

— По утрам я еле-еле успеваю выпроводить их за дверь, так что… ну, сами понимаете…

Но у Меган нет детей. Кажется, какие-то проблемы со здоровьем у ее мужа. Адам наверняка рассказывал мне, но я забыла.

— Мой муж всегда дома, — сказала Меган, и в ее тоне промелькнули едва уловимые эмоции. Она оправдывалась, стеснялась.

— Вам повезло. Адама вечно нет рядом, но иногда мне кажется, что без него даже проще.

— Проще? — Меган отпила кофе.

— Если он отсутствует, а с детьми масса хлопот. По крайней мере, тогда меньше готовить… В общем, взаимная компенсация плюс преимущество: никакого секса, если я устала… — Я спохватилась. Что я несу? Ведь мы с ней едва знакомы. Наверное, я слишком расслабилась. К дружеским отношениям с женщинами я не привыкла, среди моих знакомых их почти было.

Меган подалась вперед.

— Поверьте, в Ботсване у вас не будет недостатка в помощниках. Я же выросла там.

Значит, Адам не говорил ей, что я не собираюсь с ним ехать. Все еще надеялся, что я передумаю?

— У меня сохранились связи, — с жаром продолжила Меган. — Адам сказал, что будет очень признателен за все, что я смогу устроить.

Мысленно я металась между возможными объяснениями: это предложение без всяких задних мыслей, искреннее и бескорыстное, или ей известно, что я решила не ехать, и она проверяет, сумеет ли меня переубедить? Может, даже по просьбе Адама? Поэтому она и примчалась сюда?

— Вообще-то, Меган, я не еду, — внятно объявила я. — Адаму известно, что я просто не могу вырвать детей из привычной обстановки и оставить на год свою работу.

— Ах, он не сказал мне. Простите.

Может, все дело было в этих простых словах, в ее улыбке или даже руке, свободно лежащей ладонью вверх на столе, но в последовавшей краткой паузе у меня внутри будто что-то отомкнулось.

— Я не могу взять тайм-аут просто потому, что это устраивает Адама. Добиться того, что у меня есть сейчас, было непросто. Мне пришлось жертвовать временем, которое я могла бы провести с детьми…

Правда, прошлой ночью я вернулась из больницы рано и успела уложить Элис. Я присела на ее постель, когда она читала. И она подняла взгляд и улыбнулась.

— Я сегодня думала о тебе, Элли, — проговорила я. — Одной пациентке понадобилась моя помощь, чтобы родить маленькую девочку. Волосы у нее были черные, как у тебя. Когда ты появилась, такая кроха, папа положил тебя ко мне на живот.

Элис сделала вид, что ее сейчас вырвет.

— Бе-е. Гадость.

Она снова уткнулась в книгу.

— Милая, ты же понимаешь: ты для нас дороже…

Но Элис зажала ладонями уши и зарылась в подушку. Я погладила ее по спине. Ничего из ряда вон выходящего, но я почувствовала, что нам нужно быть вместе дни, а может, и недели… Которых у меня нет. В этом году я отвечала за организацию летней конференции акушеров. Вот и приходилось выкраивать для семьи минуты, где только можно.

— Три года назад меня назначили консультантом, я запланировала исследования, — тихо звучал в спокойствии кухни мой голос. — Отец взял с меня обещание… — Я осеклась. Еще минута — и я разболтала бы Меган, что беременна.

— Вам, должно быть, кажется, что под угрозой все, чего вы добились. Мне не понаслышке известно, каково это.

Вот как? С ее круглыми глазами и сливочной кожей она казалась запечатанной в невидимый кокон спокойствия. Вряд ли ей когда-нибудь случалось вести битвы, в которые ежедневно ввязывалась я. Взглянув в зеркало, я заметила, что мое лицо словно целиком составлено из острых углов и теней, и удивилась тонким морщинкам вокруг глаз и тому, что пришлось напрячь зрение.

— Эндрю работал в лаборатории при больнице, а я тем временем изучала право, но он стал то и дело ронять какие-то пробирки, вот и потерял работу, так что… — Меган слегка пожала плечами. Неудивительно, что они не ходят на вечеринки. Я ошиблась, решив, что ей легко живется: ее сражения, пожалуй, потяжелее моих.

Меган подняла взгляд и улыбнулась.

— Он постоянно дома, и это хорошо. Он помогает мне с животными.

— С животными?

У нее что, свое хозяйство — какая-нибудь ферма? Невозможно представить ее в заляпанных грязью резиновых сапогах и с ведрами пойла в руках.

Меган рассмеялась. Должно быть, заметила удивление на моем лице.

— Вязаными, для детей из хосписа. Эндрю помогает выбирать шерсть. Если разрешите, я подарю пару моих зверьков вашим девочкам.

— Спасибо. Они будут в восторге.

Меган относилась к своим невзгодам легко, но то, чем она жертвовала, на самом деле намного превосходило все, чем была готова пожертвовать я. Взять хотя бы теперешнюю ситуацию с Адамом и Африкой.

— Вы могли бы продолжать работу прямо там. Если передумаете, дайте мне знать. Уверена, я подыщу кого-нибудь… — Она посмотрела вниз: вернулся кот и теперь отирался возле ее ног. Она подхватила его и усадила к себе на колени. Кот был бродячий, оставить его уговорила нас Зоуи. Обычно чужих он не терпел.

— Осторожнее! С незнакомыми людьми он не церемонится.

— Кошки меня любят. — И вправду, Ричард громко замурлыкал. — Я могла бы присматривать за ним, пока вы в отъезде.

Я не ответила, и Меган продолжала:

— Детям понравится в Ботсване. Особенно Элис. Там она была бы избавлена от этой противной школы.

Я невольно сжала зубы. «Особенно Элис»? «Этой противной школы»? Что еще Адам рассказывает ей о нашей семье? В воздухе повисло чувство неловкости, границы были нарушены.

— Скоро начинается прием в клинике, — с этими словами я забрала у Меган Ричарда и спустила его на пол.

Поднимаясь, она задела локтем кружку. Кружка с грохотом упала и рассыпалась мелкими осколками по плиткам пола.

— Простите… — Меган попыталась собрать битый фарфор руками.

— Ничего страшного, я сейчас замету.

Она потянулась за своим пальто с растерянным выражением на лице и плотно запахнула полы. Не следовало мне действовать так резко. Не ее вина, что она в курсе проблем нашей дочери. Если Адам делился с ней семейными неурядицами, то и я только что сделала то же самое. В ней чувствовалось великодушие, ей так и хотелось довериться. По пути к входной двери я захватила сканы из столовой.

— Спасибо, что приехали. — Я протянула конверт Меган. — Не беспокойтесь из-за кружки. В самом деле ничего страшного.

Она неловко помахала мне, спускаясь по ступенькам на улицу.

Я принялась заметать разлетевшиеся по полу осколки фарфора. По утрам девочки прибегают на кухню босиком. Потянувшись метелкой под табурет, я оперлась рукой о пол, и в мою ладонь впился острый, как алмаз, узкий осколок. Я вытащила его. Набухла капля крови, я поднесла ранку ко рту. Чтобы помнить нашу свадьбу, нам не нужен фарфор. Я выбросила собранные осколки в мусорное ведро и отправилась к себе наверх.

Но сразу за работу не села, мешало беспокойство. Некоторое время я постояла у окна. Ричард снова вышел и пристроился у яблони на краю газона. Наш сад безупречен. Территория Адама: аккуратные клумбы и травяные бордюры, порядок, как на его письменном столе. Мне хотелось иметь уголок с полевыми цветами, но, найдя в интернете советы, как его устроить, я посчитала свою затею слишком сложной. Было очевидно, что времени на это мне не хватит. Кот припал к земле и уставился в гущу лаврового куста, подобрав лапки под гладкий живот и подергивая хвостом. Над ним свисали темные ветви яблони, сплошь усыпанные бело-розовыми цветами. Как же я раньше их не заметила? Сначала набухшие почки, а потом распустившиеся цветы. В садах, примыкающих к нашему, все цвело, заборы и изгороди украсились по верхнему краю нежной светлой пеной цветущих крон, а я все пропустила. Приложив ладонь к низу живота, я закрыла глаза и почувствовала, как ее тепло просачивается сквозь одежду. Во мне билось сердце размером с маковое зернышко, билось вдвое быстрее моего. На этом этапе кожа ребенка прозрачна, как лепесток.

За моей спиной хлопнула задняя дверь: София вернулась с курсов английского. Я достала статьи, случайно измазав верхнюю кровью. Прижав к ладони салфетку, я уселась читать.

Глава 5

Ботсвана, март 2014 года

Нет, погодите, в кроватке что-то есть.

Во вмятине, оставленной головкой, я вижу несколько светлых волосков и блестящий кружок засохшей слюны.

— Ради всего святого, Эм, ничего не трогай! — кричит Адам.

На ковре и на скомканной москитной сетке кровавые отпечатки ног, но это моя кровь: я порезала ступню осколком оконного стекла. Белое одеяльце пропало.

— Надо выйти отсюда. — Адам выпроваживает меня из комнаты. — Полиция захочет все осмотреть.

Значит, теперь это место преступления. У преступника мой сын. Вырываясь из рук Адама, я хватаюсь обеими руками за щеки и царапаю их ногтями.

— Что ты видел? Что видел, когда вернулся домой?

Я кричу на Адама, пока мы идем по коридору. Элис вжимается спиной в стену гостиной. Зоуи стоит рядом с ней, сосет большой палец и глядит на нас.

— Никого… всех… — Адам дышит с сильными хрипами, он едва способен говорить. Девочки испуганно смотрят на него. — Я позвонил в полицию. Они уже едут.

— А ты что видела, Элис?

Пепельно-бледная, Элис молча глядит на меня. Я обнимаю ее за плечи и чувствую, что она дрожит всем телом, словно в лихорадке.

— Элли, ты слышала что-нибудь?

Элис выныривает из-под моей руки.

— Я выйду во двор с Кабо, — тяжело дыша, решает Адам. — Никуда не уходи. Побудь с девочками.

Я сажусь на пол и притягиваю к себе дочерей. Зоуи забирается ко мне на колени. Элис я держу за руку, холодную и негнущуюся, как у куклы. Адам выходит из комнаты.

— Что случилось, Зо-Зо? — Я прижимаюсь к Зоуи щекой, но она снова начинает плакать. Рыдает горько, с содроганиями. Я крепко обнимаю ее. В ушах рокочущий шум. Кто-то прикасается к моей руке: это Элизабет со стаканом воды. Я подношу стакан к губам и выпиваю воду залпом.

— Что ты видела, Элизабет? — Дети вздрагивают от моего резкого голоса.

— Ничего. — У Элизабет испуганный вид. — Я была в саду с девочками.

— А Джосайя? Теко?

— Джосайя спит. Что ребенок пропал, обнаружила Теко.

— Где она сейчас?

Элизабет тычет пальцем в заднее окно. Я поднимаюсь, чтобы взглянуть: Теко едва видна, только ее белая рубашка мелькает с каждым взмахом факела над тростником у пруда. Рокот у меня в ушах усиливается.

— Я не могу сидеть сложа руки, когда все заняты поисками.

— В деревне живет вождь Момотси, — говорит Элизабет. Это имя мне знакомо, мои пациенты упоминали о нем. Момотси важная птица, местный лидер. — Он вам поможет. — Элизабет кивает.

— Прямо сейчас и поеду. — Я оставляю детей и бросаюсь к крючкам вешалки, нашариваю на них ключи Адама, хватаю с полки над головой оставшийся фонарь и зову к себе девочек.

В дверях мы сталкиваемся с Адамом. Он сутулится и тяжело отдувается. Хватает меня за руку.

— Подожди. Полиция…

Я стряхиваю его руку.

— Господи, да возьми ты этот чертов ингалятор, он в верхнем ящике комода в нашей спальне. Полицию мы можем ждать несколько часов. Я еду к вождю в Кубунг, девочек беру с собой.

— Эмма…

— И спроси Теко, какого черта ее не было рядом с Сэмом сегодня днем, — кричу я, сбегая с крыльца к джипу. — Она ведь должна была присматривать за ним!

Девочки несутся рядом, как мотыльки в темноте. Быстро забираются на подножку, переваливаются через дверцу и падают на переднее сиденье одновременно с пробуждением двигателя. Элис обнимает одной рукой Зоуи. Они сидят, прижавшись друг к другу.

В дверях появляется Адам, машет руками и бежит к нам. Вильнув, я объезжаю его, джип задевает ствол жакаранды, из ветвей со вскриком выпархивает птица. Белые круги вокруг оранжевых глаз — бледный филин. Он уносится в темноту. Как странно: Адам неделями ждал случая его увидеть.

Мы выезжаем на дорогу, в лучах фар танцует мошкара, жуки шмякаются на ветровое стекло и разбиваются насмерть. Мои груди чуть не лопаются от молока, подпрыгивая на каждом ухабе. Сэм голодный. По моему лицу ручьем льют слезы, жестокая судорога сводит живот.

Элис вглядывается в обочину со своей стороны, я — со своей. Проходит несколько минут, она кричит, чтобы я остановилась, и указывает на кювет. Я торможу и выбираюсь из машины, чуть не роняя фонарь. Изогнутое пятно оказывается собакой Джосайи. Рыжая шерсть в свете фонаря выглядит блеклой. Полголовы снесено, вся спина покрыта шевелящейся массой червей.

Глава 6

Лондон, май 2013 года

Прием в нейроонкологии затянулся допоздна. Лишь в девять Адам вернулся с розами в руках. Тугие бутоны слегка привяли. Он поставил на стол бутылку вина и вынул из пакета стопку картонных коробок. Из-под покрывающей их фольги местами просочился оранжевый соус.

Я сидела на кухонном подоконнике с ноутбуком на коленях, слегка приоткрыв окно, чтобы чувствовать слабый аромат цветущей яблони. О еде я забыла. Адам аккуратно разлил вино и подал мне бокал.

— Меган сказала, что ты приняла ее очень радушно.

Я покачала головой. Ничего подобного, она уехала расстроенная. Я поставила бокал на подоконник, наблюдая, как между изогнутых стенок колышется мениск рубиновой жидкости. Надо бы позвонить ей и уверить, что разбитая кружка на самом деле пустяк, и предложить угостить обедом.

Адам поставил розы в вазу и принялся раскладывать по тарелкам горки ярко-желтого риса и оранжевые куски курятины. По кухне расплылся пряный запах тикка-масалы. У меня сжался желудок.

— Мне только половинку, Адам.

Он замер, занеся ложку над коробками с дымящейся едой. Обычно на аппетит я не жаловалась.

— Я уже поела вместе с девочками.

Это неправда, но я была на кухне и отвечала на звонок из больницы, пока они ужинали вместе с Софией. Та приготовила польские клецки, лоснящиеся и крапчатые от пряностей. Видимо, чтобы загладить вину за разбитые матрешки. Элис была бледна, но увлеченно болтала с Софией.

— Тогда наан? — Адам протянул мне теплую лепешку, я села за стол и вгрызлась в ее пресный мякиш. — Занятный был день, — с негромким вздохом облегчения Адам уселся напротив меня. — Мне позвонил из Ботсваны некий Кабо. Он готовит диссертацию в лаборатории Джонатана. Это с ним мне предстоит работать. Судя по голосу, он настроен очень дружелюбно и готов трудиться под моим руководством. Все жалел, что не познакомится со всей семьей… — Адам бросил на меня взгляд и продолжил: — С финансированием утряслось, теперь остались кадровые проблемы и надо определиться с центром тестирования…

Я перестала слушать. Чувство вины комом застряло у меня в горле. Адам еще не знал, что все его планы пойдут прахом. Каково ему будет обнаружить, что я беременна и что съездить в Африку он уже не успеет? Он поймал мой взгляд и коротко улыбнулся. Мы чокнулись бокалами. Я поставила свой на стол нетронутым, но Адам не заметил. Может, показать ему снимок прямо сейчас, пока он улыбается? Сказать, чтобы уезжал поскорее, пока еще не поздно?

Я отложила вилку и устремила взгляд в темное окно, заставляя себя вспомнить, сколько шансов упустила из-за детей и как разрывалась между семьей и работой, а он в это время пользовался свободой. Две предыдущие беременности я продержалась, но тогда Адам был рядом, хоть и на втором плане. Сквозь эти мысли проступило бледное личико Элис. Мы оба были ей нужны. Я старалась помнить об этом и о том, что рождение ребенка быстро вытеснит разочарование Адама.

— Ты что-то сегодня тихая, Эм. Что случилось?

Надо собраться с силами.

— Задумалась об Элис.

Это чистая правда: об Элис я теперь думала постоянно. В непрестанном гудении моей тревоги о ней я то и дело различала беспокойные шепотки: стоит ли нам говорить о ее мелком воровстве или лучше не упоминать о нем, дать ей больше свободы и времени или попытаться сблизиться? Решения на работе принимать было просто. Существовали правила, которым требовалось неуклонно следовать, и я четко знала, когда стимулировать роды, что предпринять при кровотечении во время гистерэктомии или как лечить распространенную опухоль яичника. Ах, если бы существовал готовый рецепт воспитания детей! Я прилепила бы его на дверцу кухонного шкафа и использовала в экстренных случаях. А сейчас, в который раз заведя разговор об Элис, мы устало плелись по замкнутому кругу, но так никуда и не пришли.

Мы поднялись наверх ее проведать. Элис заснула с книгой, рассыпав темные волосы по подушке. Я поцеловала ее первой, Адам потом. Она чуть было не проснулась, что-то пробормотала и снова положила голову на подушку. Аккуратно склеенные матрешки стояли рядком на полке. Я осторожно вложила их одну в другую. Щетка для волос, расческа и маленький флакончик с дезодорантом были ровно выстроены на туалетном столике. Даже заколки разложены строго по цветам. Некоторое время мы смотрели на них. Адам чуть пожал плечами — его гены.

Зоуи спала в окружении плюшевых игрушек, сунув большой пальчик в рот. Ее одежда была разбросана по полу. Я собрала ее. От наших поцелуев младшая дочь даже не пошевелилась.

Позднее, пока мы раздевались, я снова вспомнила о снимке, спрятанном в моем портфеле. Мне самой до сих пор не верилось в мою беременность. Неверие переплеталось с чувствами вины и радости. Я повернулась к Адаму и скользящим движением обвила его тело. Мы придумали некие правила, и сегодня была моя очередь командовать. Адам понятия не имел, насколько выигрышнее теперь моя позиция.

Наконец наши покрытые испариной тела разделились. Мы лежали, держась за руки. Адам повернул ко мне лицо, а я глядела на мелкие, как булавочные головки, звезды за оконным стеклом. Шторы я так и не повесила: мне нравилось видеть с постели фрагмент ночного неба, пусть даже обрезанный высокими зданиями и в оранжевых пятнах засветки от фонарей. Мне все равно удавалось представить за этими звездами космическое пространство.

Раньше я искала в небе маму. А если бы нашла, рассказала бы, что у меня нового. И она порадовалась бы за меня. По крайней мере, так мне казалось. Мне было всего пять лет, когда она умерла, я запомнила торт, который она испекла на мой день рождения, и ее улыбку в отблеске свечей. Волосы у нее были темные, как у Элис. И веснушки как у Зоуи. Опухоль мозга. Все кончилось за шесть недель, сказал мне потом отец, но запах больницы, ее тонкая, с голубыми венами рука на белой простыне и вкус соседской еды придали особый оттенок всему моему детству. В годовщину ее смерти и в свой день рождения я смотрела на звезды. Ночью накануне дня, когда мне исполнилось десять, я искала ее в небе.

Жесткая трава под ногами. Деревья в лунном свете.

Ветер треплет мою ночнушку. Лицу холодно.

Ты там? Прячешься где-нибудь среди звезд или за луной? Ты меня видишь?

Открывается дверь. Хрустит гравий. Дыхание с запахом виски.

— Эмми?.. Что ты здесь делаешь, детка? Двенадцатый час.

Отец подхватывает меня на руки, хотя я уже довольно тяжелая.

— Не плачь. Ты ведь не думаешь, что я забыл про твой день рождения, правда? Слушай, я приду к тебе на соревнования.

Щека, к которой я прижимаюсь лицом, мокрая. От его слез или от моих?

Позднее я тихонько пробираюсь вниз, чтобы проверить, как он. Отец сидит на кухне, голова болтается, на столе полупустая бутылка виски. И какой-то сверток рядом с ней.

Я на цыпочках возвращаюсь в постель, сердце колотится. А если и он умрет? От тоски? Или от пьянства?

— Как же ты будешь справляться без меня? — Сонный голос Адама отчетливо прозвучал в темноте. По тону ясно: он считает, что даже без него мы справимся прекрасно.

— Пожалуй, найму еще помощника. — Я отвернулась и поплотнее закуталась в одеяло. — Возможно, репетитора, чтобы помогал девочкам с уроками, пока я на дежурствах.

Когда он увидел следующим утром, как меня рвет, я свалила вину на карри.

Тем вечером София отдала мне посылку, которую принесли с дневной почтой. Надпись на открытке была простой и краткой:

Дорогая Эмма,

спасибо Вам за кофе. Извините, что я разбила кружку.

С уважением,

Меган

Под многослойной упаковкой обнаружилась яркая фарфоровая кружка с изящно изогнутой ручкой и изысканным узором из бледно-розовых цветов. Она разбавила ряд нашего скучного белого фарфора на полке.

Днем одну из операций отменили. Я ждала следующую в ординаторской и боролась с подступающей тошнотой. Запах дешевого печенья и чая с молоком словно сочился из прорванной обивки дивана. Напротив меня сидели бок о бок две операционные сестры. Одна средних лет, со свисающими из-под шапочки жидкими седыми прядями. Рукава зеленой хирургической робы туго обтягивали ее пухлые руки выше локтя. Ее подруга была моложе, стройнее, с аккуратно подобранными темными волосами и поблескивающим крестиком на цепочке. Они смеялись и шушукались, постреливали глазами по сторонам и совали руки в один на двоих пакет чипсов. Случайно встретившись взглядом с той, что постарше, я пристыженно отвернулась, будто позарилась на то, что мне не принадлежит, и меня поймали на этом.

Моими коллегами были в основном мужчины, между нами установились дружелюбные, но неглубокие рабочие отношения. Джоан Ридли-Скотт, вторая и единственная, не считая меня, женщина-врач в отделении, вечно была чем-то занята. Обычно она успевала лишь подмигнуть поверх своих очков-половинок, столкнувшись со мной в коридоре. Ее седые волосы были стянуты в неряшливый узел, держалась она доброжелательно, но отстраненно. Отвозя детей в школу слишком рано и забирая их поздно, я не встречалась у школьных ворот с другими матерями. Мне всегда представлялось, что дружба требует затраты сил и накладывает определенные обязательства, что для того, чтобы она завязалась, необходимо время. Но сегодня я позавидовала простоте и близости отношений между сидящими напротив меня женщинами. Они выглядели сестрами. Впрочем, и сестры у меня не было тоже. Мы с Адамом — единственные дети уже умерших родителей. Порой казалось, что нас окружает гулкая пустота, что наша семья занимает место, которое должно было принадлежать другому, более многочисленному семейству. Еще раз украдкой взглянув на противоположную сторону стола, я подумала, что, возможно, именно ее мне и не хватало, родной сестры.

Я встала и выбросила свой пластиковый стакан в мусорное ведро. Направляясь в помывочный блок, я вынула телефон и написала Меган сообщение, в котором поблагодарила ее за кружку и предложила пообедать вместе в соседнем кафе на следующей неделе. Я скребла руки щеткой, поворачивая их то одной, то другой стороной под струей горячей воды. Мышцы моих ладоней более сильные и развитые, чем у большинства женщин. Моим рукам приходится сражаться с помощью хирургических инструментов. Зажимать, резать и шить в условиях ограниченного времени. Мне вспомнились ладони Меган, лежащие на кухонном столе. Такие гладкие, безмятежные и кроткие, какой казалась она сама. Они-то могли позволить себе спокойно ждать, времени им хватало с избытком.

Звук женских голосов волной ударил мне в лицо. Женщины ели, болтали и смеялись. Я помедлила на пороге кафе. Мне следовало бы сидеть сейчас за письменным столом, это не мой мир. Я уже начала писать сообщение с извинениями, но заметила Меган в дальнем углу зала. Она меня еще не видела. На ней был синий жакет в цветочках, она сложила руки на столе и склонила голову в ожидании. Я убрала телефон.

— Как чудесно, — заговорила Меган, когда я скользнула на место напротив нее. — Мы с Эндрю никогда не едим вне дома. Разумеется, я совсем не против, но уже забыла… — Она умолкла и засмотрелась на стоящую на столе вазу с розовыми розами, как будто напоминающими о разнице между едой в ресторанах и домашними трапезами, которые сопровождаются изнурительной обязанностью каждый раз собственноручно накрывать на стол и давным-давно не связаны с праздниками или даже с возможностью просто расслабиться. Я вдруг задумалась, случалось ли ей когда-нибудь кормить Эндрю с ложечки.

— Мы тоже не выходим, — сказала я. — Разве что на отдыхе.

В ожидании еды мы разговорились об отпусках. Меган показала мне на своем телефоне снимки, сделанные три года назад: она на пляже рядом с рослым мужчиной, опирающимся на трость, ветер треплет пряди его волос, занавешивая глаза. Потом она посмотрела мои снимки, в основном детские, сделанные на побережье Франции. Листая их, я помедлила на фото Элис в лодке: лицо крупным планом, в глазах отражается вода и пляшут солнечные искры, рот приоткрыт в широкой улыбке, щека испачкана мороженым. Меня охватило смутное ощущение какой-то потери. Я убрала телефон и огляделась, словно надеясь обнаружить пропажу среди столов и стульев этого многолюдного кафе. Что она собой представляла, я не знала.

При разговоре Меган бессознательно прикасалась к розам, словно поправляя лепестки. Она рассказывала об Эндрю. Фоновый шум стих, солнце заглянуло в открытое окно, и наши столовые приборы засверкали, как сокровища. Я успокоилась, будто, выйдя за пределы моего привычного мира, обнаружила еще один такой же.

Пока мы пили кофе, Меган позвонили. Извинившись, она почти сразу встала из-за стола. Эндрю упал и не мог подняться. С выражением тревоги на лице она поспешно ушла.

Лишь тогда я заметила рядом со своей тарелкой коричневый пакет. Должно быть, Меган вынула его из сумки вместе с телефоном. В пакете обнаружились два маленьких вязаных льва с гривами из шерстяных ниток, красными ленточками на шеях и ярлычками «Для Элис» и «Для Зоуи». Позднее Меган написала мне, что Эндрю запаниковал, но теперь он в порядке. Мы договорились попробовать встретиться еще раз через пару недель.

Глава 7

Прованс, август 2013 года

Элис доела свой круассан, откинулась на стуле и закрыла глаза. Я ощутила глубоко внизу живота легкое подрагивание, словно затрепетала крыльями бабочка, пойманная в ладони. Во дворе было тихо, лишь в тимьяне монотонно гудели пчелы. Нас окутывал пыльный запах разогретого камня.

— Совсем бы домой не уезжала, — прошептала Элис, будто говорила сама с собой или молилась.

Мы с Адамом переглянулись поверх ее головы. Оставалось два дня. А если бы мы могли? Тогда продолжилась бы череда вольготных дней: купания, игры, отдых, и моя работа, легко вписавшаяся в этот безмятежный распорядок. Хватало бы времени и поговорить, и приготовить еду, и почитать. Адам молчал и, наверное, думал о том же.

Пчела села на мою тарелку и поползла по остаткам абрикосового джема. Прилетела еще одна. Собираясь встать, я отодвинула стул, его металлические ножки заскребли по старому камню пола. Понадобилось несколько мгновений, чтобы глаза привыкли к пещерному сумраку кухни. Мы, конечно, вернемся домой и подхватим нити прежней лондонской жизни. Девочки снова пойдут в школу, Адам вернется на работу, и я тоже. Нормальная жизнь снова вступит в свои права.

«А что насчет нашей нормальной жизни?» Эхо вопроса, который я задала Адаму, услышав от него про Ботсвану, зазвучало в тишине, отражаясь от толстых неровных стен и высоких полок, заставленных синим и красным фарфором. Что я имела в виду? Нормальная жизнь — это ежедневные поездки в школу по пробкам, а потом — палатный обход, клиника, бутерброд перед компьютером у меня в кабинете, операции допоздна, встречи в лаборатории и возвращение домой, чтобы срываться на детях и Адаме, шлепать на стол разогретые полуфабрикаты и вечерами напролет разгребать электронную почту. Через несколько дней эта гонка возобновится и будет продолжаться целый год, до следующего отпуска, не считая краткой передышки на Рождество. Я взяла с комода свой ноутбук и направилась через сад к столу под оливой у дальнего конца бассейна.

Дети прибежали через несколько минут. Элис нырнула в бассейн стройной и легкой ласточкой. Зоуи подпрыгнула и шумно плюхнулась, подняв тучи брызг. Адам составил девочкам компанию. Я сделала фото на телефон. В одной из очередных пробок под ноябрьским дождем, косо расчерчивающим ветровое стекло, я взгляну на этот снимок и вспомню лазурь воды, аромат лаванды с полей вокруг виллы и насыщенный вкус и сочность мягких желтых абрикосов, падающих в траву с дерева у стены.

Адам плыл, поблескивая мокрыми плечами. Цепляясь за его шею, Зоуи покрикивала, подбадривая Элис, которая держала темп наравне с ними. Ее руки так и мелькали в воде. Чтобы сделать вдох, она при каждом гребке поворачивала голову. Всмотревшись в ее лицо, светящееся изнутри неистовой радостью, я впервые подумала, что совершаю чудовищную ошибку.

Меган живописала мне Ботсвану, добавляя по несколько новых мазков при каждой нашей встрече. Я уже отчетливо видела безмолвные равнины, дружелюбный народ, озаряющий все вокруг солнечный свет. Запрокинув голову, я засмотрелась на безоблачную синеву в просветах между узкими зелеными листьями. Последние две недели мне работалось здесь гораздо плодотворнее, чем дома. В негустой тени этой оливы мне было лучше, чем в душном кабинете. В чем дело? В ясности света? В жаре? Ситцевое платье прилипло к моей спине, пальцы порхали по клавишам. Я работала сосредоточенно, словно со скальпелем в руках. Вчера я обновила материалы к своей аттестации и подготовила отчет о клиническом случае рака матки. Все сроки давно прошли, ведь до отъезда во Францию мои мысли были всецело поглощены летней конференцией. А теперь мне представился первый удобный случай наверстать упущенное, и я строчила со скоростью мысли.

— Мама, иди к нам!

Мокрые пальцы Элис прохладно коснулись моих отекших ступней, рисковавших выдать мою беременность. Подтянувшись на бортике бассейна, чтобы достать до меня, она опиралась другой рукой на голову Адама, пока тот, слегка похрипывая, переводил дух между заплывами. Меня заворожил вид ее сияющего лица. Когда я в последний раз видела Элис такой же счастливой? В прошлом году? Три года назад? Когда она только училась ходить?

Я наблюдала, как золотая сетка светотени расширяется и сокращается в качающейся воде. Лондон в качестве семейной гавани — это очень благоразумно. Я зажмурилась, при этом озаренное солнцем личико Элис затенилось моими прикрытыми веками и побледнело, будто окаменев, а ее глаза стали не видны.

В Африке было бы жарко, как здесь, свет был бы таким же ясным и чистым. Для общения с Элис хватало бы времени, и Адам смог бы заниматься своим проектом. Зоуи очутилась бы в своей стихии, а жизнь малыша началась бы под солнцем. Если бы мне удалось работать так же успешно, как здесь, во Франции, я не отстала бы от Адама. Я вела бы свои исследования, сочетала творческий отпуск с отпуском по уходу за ребенком и к возвращению на работу успела бы опубликовать несколько статей. Чаши весов по-прежнему были бы уравновешены.

В последние четыре недели у меня начал понемногу расти живот, но одежда скрадывала его. Я громко сетовала на то, что толстею, Адам слушал, развесив уши, и охотно верил. Он говорил, что всегда мечтал о жене-пампушечке и что теперь-то я наконец сбавлю темп, ведь с таким грузом не побегаешь.

Я сбросила широкое длинное платье и, в одном бикини выйдя под солнце, окунулась в его тепло и свет и задумалась, ощущает ли эту яркость малыш. Адам оглянулся раз, потом другой и расплылся в улыбке, увидев, как я ныряю в воду.

Он ждал меня в мелкой части бассейна, и едва я высунулась, чтобы глотнуть воздуха, прижал к стене. После прохлады воды его губы показались мне восхитительно жаркими.

— И ты так долго хранила эту прекрасную тайну?

Зеленовато-карие прозрачные глаза Адама удивительно красиво сочетались с его загорелым лицом. Я вглядывалась в них, соображая, как ответить. Не имело смысла объяснять, что моя уловка была намеренной.

— Это вышло случайно. Я так… удивилась, когда узнала, что даже не поняла, чего хочу, — оправдывалась я, слушая, как учащенно колотится сердце. Поверит или нет? — Мне понадобилось время, чтобы во всем разобраться. Но я уже справилась.

Ведь это, в сущности, так и есть.

— Ну и?.. — Адам подхватил меня под подбородок мокрой ладонью.

Я взялась за его плечи и позволила ногам и телу всплыть на поверхность воды. Невесомость ощущалась как облегчение.

— Мы едем в Африку вместе, все пятеро.

Адам прищурился, словно почувствовав мою уклончивость. Собрался бросить мне вызов? Выяснить подробности? Вскоре его лицо смягчилось. Я видела, что он борется с сомнениями, но не хочет портить такой момент — ведь он получил все, чего желал. В его объятиях я чуть не задохнулась.

Элис плыла к нам, широко улыбаясь. Мне не хотелось портить ей радость: обилие перемен она могла воспринять как угрозу.

— Давай расскажем, что едем в Африку, а про ребенка пока не будем, — прошептала я в мокрый изгиб ушной раковины под моими губами. — Не все сразу, хорошо?

Адам кивнул, обернулся и сгреб Элис в объятия.

Я была во дворе, срывала базилик к обеду, когда позвонила Меган. В ее голосе слышалась улыбка.

— Я получила ваше сообщение. Вы едете все вместе, это замечательно!

— Именно так. — Я поднесла к лицу блестящие веточки. От их острого аромата защипало глаза.

— Почему же вы передумали?

— В основном из-за Элис, солнца и… — Я замялась. Слишком уж заветной была тайна.

— Незачем продолжать. Я и так знаю, — весело подхватила Меган.

— Откуда? — Я вернулась на кухню и положила зелень на разделочную доску.

— Эмма, мы ведь обедали вместе… сколько всего? Шесть раз? — Голос Меган зазвучал ласково, но с легкой обидой. — Разве я могла не заметить? А как же ваша все более и более просторная одежда? А очертания вашего лица?

Я взглянула в зеркало у холодильника: даже в сумеречном свете были видны мои округлившиеся щеки и блестящие, как у кошки, глаза. И волосы стали гуще. Но я была слишком занята делами, чтобы обратить на это внимание, и Адам тоже. Бросив нарезать помидоры, он обнял меня и присоединил отражение своего лица в зеркале к моему.

— Привет, беременная жена, — шепнул он, целуя меня в плечо. — Мы тут насмерть проголодались.

И я попрощалась с Меган.

Тем вечером я прилегла в постель к Элис. Устав от купания и восторгов из-за Африки, она повернулась спиной и тесно прижалась ко мне, глядя в распахнутое окно на оливы под луной. Приставив ступню к моей голени, она поджимала и расправляла свои теплые пальчики. Из сада долетал слабый аромат лаванды и тимьяна. Зоуи приткнулась ко мне с другого бока. Я читала вслух «Гензель и Гретель» из книжки братьев Гримм, которую она всякий раз брала с собой в поездки. Эта сказка вызывала у Зоуи страх и обожание. В разгар чтения она придвинулась ко мне плотнее и оглянулась через плечо.

— А во Франции ведьмы есть? — Она вынула большой пальчик изо рта. — Они едят людей?

— Это же просто сказка, Зоуи, — сонно откликнулась Элис. — Ничего такого не бывает.

— Ну и ладно, — послушно согласилась Зоуи и снова сунула пальчик в рот. А через минуту уже крепко спала.

Я лежала, обнимая моих дочерей и глядя, как в темнеющем небе восходит луна. Не было ни единой причины, по которой жизнь в Африке могла оказаться не идеальной.

Глава 8

Лондон, сентябрь 2013 года

Три часа ночи, экстренное кесарево. Края кожи разбежались под моим скальпелем, обнажив прослойку жира с красными прожилками сосудов. Запах сырой плоти распространился по операционной.

Дистресс-синдром плода. Осложненные роды. Неопытный ординатор вовремя не выявил ягодичное предлежание. Принять решение об операции было легко. Провести ее — тоже. Рассечь фасции, разделить прямые мышцы живота, сделать разрез в стенке матки, отсосать смесь околоплодных вод и мекония и проникнуть внутрь, двигаясь неуклюже из-за собственного раздувшегося живота. Несколько напряженных секунд ушло на то, чтобы раскачивающими движениями высвободить зажатые плечики, а затем извлечь и все скользкое тельце. Прерывистый крик, широко раскинутые белые стебельки рук. Мокрая, перепачканная кровью, здоровенькая девочка. Я передала ее стоящему наготове педиатру. У меня ныла спина. Теперь, на двадцать четвертой неделе беременности, наклоняться было все труднее. Но останавливаться нельзя, я могу доверить ассистенту лишь наложение швов. О том, чтобы сдаться, не может быть и речи.

— Чем крепче прижмет, тем сильнее ты станешь.

Отец говорит это и улыбается. Мы в машине, по пути в бассейн. Шесть утра, идет дождь. Я улыбаюсь в ответ, теперь это легко. Отец улыбается, если я побеждаю. Сразу видно, что он доволен. Больше ест, снова читает книги, прекратил пить.

Совершенство достигается практикой — вот что он еще говорит. И твердит, чтобы я никогда и ни за что не сдавалась.

Каждое утро повторяется одно и то же. Отец читает у бассейна газету, пока я тренируюсь. Ему кажется, что это мне необходимо. Ну и как мне объяснить, что все совсем наоборот?

У меня есть тренер, мы прорабатываем с ним то одно, то другое. Сегодня это руки: под каким углом погружать их в воду, как складывать пальцы. Я проплываю дистанцию за дистанцией, сосредоточившись на движениях рук.

И никогда, ни за что не сдаюсь.

Я сконцентрировала внимание на открытой ране, плаценте и кровотечении. Болтовня акушерки поутихла, влажная маска прилипла к моему лицу.

Через двадцать минут я закончила операцию, а еще через пятнадцать, медленно пробираясь в тусклой серости раннего утра, вела машину через Хампстедскую пустошь. Кучи листьев темнели вокруг деревьев и вдоль кюветов. Молодой лис рысью перебежал через дорогу, чуть не угодив под колеса. Пришлось ударить по тормозам. Лис поднял голову. Должно быть, он видел машину, но не придал значения опасности, слишком большой и близкой, но чужеродной. Белый кончик его хвоста мелькнул и исчез в кустах. Дикие обитатели пустоши днем обычно прячутся. Свернув на обочину, я приоткрыла окно и стала осматриваться в надежде увидеть еще кого-нибудь. Прохладный ветерок принес запах мокрой травы и прелой древесины, а уже через несколько минут с ближайших деревьев стали доноситься птичьи трели. Мои руки бессильно отпустили руль, а по щекам вдруг покатились прохладные слезы.

Мимо медленно проехала полицейская машина. Мужчина с усталым лицом посмотрел на меня через боковое стекло, пожалуй, даже добродушно. Я включила зажигание, откинула голову на подголовник, расслабила ноющие мышцы шеи и принялась разминать их, поворачивая голову из стороны в сторону. Перед моим мысленным взором прокручивалась только что законченная операция, и я вспоминала, не допустила ли каких-нибудь ошибок. Нет, ни одной, все прошло гладко. Вот только имя пациентки я забыла. Или вообще не знала? Да какая разница? Ведь я ей не подруга, а акушер, принимающий роды. Она нуждалась не в дружбе со мной, а в моем мастерстве. Я повернула машину на нашу улицу и позволила ей потихоньку скатиться под горку прямо к дому. Операция прошла очень быстро, и мозг ребенка не пострадал от кислородного голодания. Интеллект девочки будет в норме, швы у матери затянутся, и этого достаточно. Я вышла из машины и оглядела пустую улицу — ряд домов с зашторенными окнами. Если мне и следовало сделать нечто большее или стать чем-то большим, от меня это утаили.

Адам спал, лежа на боку. Я подняла жалюзи, чтобы впустить свет, открыла окно, села на постель и вгляделась в его лицо. Во сне он казался моложе, почти таким, как при нашей первой встрече, хотя уже тогда был более взрослым, чем мы, все остальные. Зрелый и организованный, он уже успел сменить карьеру и покинуть Сити. Свои записи он собирал в папки, снабжал перекрестными ссылками, сносками и указателями. У него всегда все было под рукой, а мои неряшливыми стопками валялись по всей комнате, соскальзывали с письменного стола на радиатор, разлетались по полу. Меня, столь безалаберную по натуре, он прельстил своей упорядоченностью.

Наклонившись, я легонько коснулась губами его волос, ощущая разницу между пружинистыми седыми и шелковистыми черными прядями. Потом разделась, бросив одежду в сторону стула, на который Адам вешал свои тщательно сложенные брюки. Что-то не долетело и упало на пол, остальное повисло поверх его вещей. Адам наверняка заметит это и обидится. Брак и даже дети ничего не изменили. Под натиском хаоса его пристрастие к порядку лишь закрепилось на прежних позициях. Тусклый утренний свет выхватил надпись на корешке толстого тома, лежащего на тумбочке Адама, — «Энциклопедия южноафриканской фауны». Должно быть, он делал выписки.

Осторожно приподняв одеяло, я скользнула к мужу, повернулась, продвинулась от края кровати к середине и прижалась к его горячему телу. От тепла мои конечности словно растаяли. Где-то высоко, под грудью, принялся легко пинаться малыш. Адам, не просыпаясь, прильнул ко мне и обнял одной рукой. На сегодня я взяла отгул и могла расслабиться, но пока надо мной смыкалось черное покрывало сна, я припоминала список дел на завтра. Кофе с Меган, встреча с миссис Филипс, распечатка материалов для исследований, ведь на интернет в Ботсване не стоит надеяться…

Я вынырнула из глубин сна на яркий утренний свет и увидела склонившееся надо мной лицо Адама. Узкий луч раннего солнца падал сбоку, оттеняя глубокие складки между его бровями и слабые следы шелушащейся сыпи вдоль границы роста волос.

— Что случилось прошлой ночью? Почему твоя ассистентка не справилась сама?

Он наклонился поцеловать меня, и я ощутила вкус зубной пасты и кофе.

— Вовремя не диагностированное ягодичное предлежание у первородящей. Франческа запаниковала.

Адам кивнул, выпрямился и отошел к шкафу. Будь мы все еще во Франции, мы проснулись бы вместе и занялись любовью в залитой солнцем комнате. Я неуклюже перекатилась на край кровати и стала подниматься.

— На что ты потратишь свой выходной? — с еле заметным оттенком зависти спросил Адам.

— Встретимся и выпьем кофе с Меган, потом поеду к миссис Филипс… — Я умолкла, в дверях, глядя на нас, возникла и остановилась Элис. Зоуи протолкнулась мимо нее, подставила лицо для утреннего поцелуя и снова убежала. Я слышала, что София зовет девочек завтракать, но Элис не уходила. — Привет, милая, — должно быть, она услышала имя своей учительницы. — Миссис Филипс даст мне сегодня задания, которые ты будешь выполнять в Африке.

— А если я с ними не справлюсь? — Голос Элис дрогнул. — Когда мы вернемся, я уже отстану от остальных.

— Ты справишься, Элли, а если понадобится, мы можем найти репетитора. Согласна?

Она кивнула и скрылась за дверью.

— Прекрасная мысль. — Адам приблизил лицо к зеркалу и на миг оскалил зубы, убеждаясь, что вычистил их как следует. — Говорил же тебе, ее нужно просто подбодрить. И поездка во Францию пришлась кстати. — Еле слышно посвистывая, он опустил подбородок вниз и застегнул рубашку. Потом поднял голову. — Значит, Меган теперь твоя подруга. Вот бы не подумал, что она тебе подойдет.

Подойдет. Он имел в виду — похожа на меня? Похожим на меня людям я не доверяла. Амбициозны, не просты, не собранны. А Меган излучала спокойную надежность.

Я побрела к стулу, клонясь назад, чтобы уравновесить тяжесть живота. Мы что, теперь боремся еще и за внимание его секретарши? Она работала неполный день, но Адама, наверное, раздражали наши совместные обеды или ее готовность ездить по вторникам за девочками, обеспечивая мне возможность без спешки закончить прием.

— Мне она нравится, Адам. Она искренняя. И добрая. — Я вгляделась в его лицо. — Что-то не так?

— Думаю, нет. Меган обожает участвовать во всем подряд. — Адам обнял меня и улыбнулся. — Нам незачем ссориться из-за нее. — Он слегка похлопал по моему животу. — Здорово же он вырос.

Он? Я почти не сомневалась, что это девочка. Крошечная девочка, ведь она толкалась совсем как Элис, и тошнило меня точно так же. И внешне она будет похожа на Элис — маленький темноволосый эльф. В снимок я не вглядывалась, мне нравилась некоторая степень неопределенности, но все равно я знала.

— Не пора ли объявить девочкам? — Адам наклонился, чтобы зашнуровать ботинки. — Двадцать четыре недели. Они в любом случае заметят, если уже не заметили.

— Дети не присматриваются к родительским талиям, — отозвалась я, хотя уже не раз ловила на себе быстрый взгляд старшей. — Элис волнуют только собственные успехи. Подождем еще немного.

Адам пожал плечами. По его лицу я видела, что он уже переключился на предстоящие дела. Надел пиджак, снова поцеловал меня и заторопился по лестнице вниз.

— Не забудь, вечером ужин! — крикнула я вслед.

Он что-то ответил, но я не расслышала. Потом позвал девочек в машину, и через несколько минут хлопнула входная дверь.

Два часа спустя я ждала Меган в кафе. Запах кофе, фоновый гул голосов и звон тарелок и приборов, которые официанты убирали со столов, за последние несколько месяцев стали мне привычны. Вскоре это место окажется за тысячи миль от меня. Странный укол какого-то предчувствия, точно предвестник родовых схваток, пронзил меня и пропал.

Послышался звук отодвигаемого стула, появилась запыхавшаяся Меган.

— Извини за опоздание. У Эндрю закончились лекарства, пришлось срочно метнуться в аптеку.

— Я заказала тебе капучино. — Я смотрела, как Меган разматывает шарф, и нежность боролась во мне с жалостью. Эндрю походил скорее на пациента, чем на мужа.

— Я написала на электронную почту моему другу Дэвиду из Габороне. — Меган откинулась на спинку стула, и официантка поставила перед ней чашку с пенной шапкой. — К вашему приезду он подыщет вам помощников.

Мне представилось, как я буду работать, сидя в саду, в прохладной тени огромного дерева, со спящим рядом малышом, с девочками, плещущимися в бассейне или делающими уроки за одним столом со мной. Картина несуматошной жизни. Зачем в ней посторонние помощники?

— Надо бы заранее узнать насчет рекомендаций, — осторожно отозвалась я. — С ними, боюсь, могут возникнуть сложности.

— Дэвид руководит сиротским приютом. — Меган отвела взгляд, на ее щеках проступил румянец. — Он привык тщательно проверять всех сотрудников.

— Может, пока попридержим этот вариант как запасной? — Я коснулась ее руки и улыбнулась.

— В любом случае тебе будут помогать девочки, — ответила Меган. — Ты уже им рассказала?

Я покачала головой.

— Все еще тревожусь за Элис. Она боится отстать от школьных подруг, пока мы будем в Африке. Как бы моя беременность не стала для нее последней каплей.

— В прошлый вторник с ней вроде было все в порядке. Мы поболтали о поездке. Девочки ждут не дождутся. Надеюсь, Ботсвана оправдает их надежды. — В тоне Меган я уловила едва уловимый оттенок тревоги.

— Но ты говорила, что им точно понравится. — Я озадаченно взглянула на нее. — Особенно Элис. Я хорошо помню твои слова.

— Просто там случилось кое-что, очень напугавшее меня. Только это было давным-давно. — Меган улыбнулась, но ее глаза остались серьезными. — У вас все будет прекрасно, я уверена.

Прежде она ни о чем плохом не рассказывала. Правда, мы никогда не обсуждали ее детство. Это я делилась с ней воспоминаниями и тайнами, которые раньше никому не открывала: как мой отец, ослепнув от слез, не справился с управлением по дороге домой с похорон и мы с ним застряли в перевернувшейся машине, как долгое время после смерти матери я не решалась приводить домой подруг, боясь, что он может при них разрыдаться. А теперь вот и Меган доверилась мне.

— Тебя напугали в школе при миссии? Ты имеешь в виду монахинь?

— Я училась не в школе при миссии, а в одном южноафриканском интернате и получала церковную стипендию. — На лбу Меган появилась легкая морщинка.

— Расскажи об этом.

Меган понизила голос:

— Все началось из-за того, что я была не такая, как все. Одежду мне шила мать, я была полнее других и вдобавок рыжая. Одна девчонка велела остальным, чтобы они не водились со мной. Ей все подчинялись, и со мной перестали даже разговаривать. — Меган помолчала и закончила шепотом: — Спустя некоторое время мне стало казаться, будто меня не существует вовсе.

Та девчонка наверняка была стройной, с жестокой ухмылочкой. И, скорее всего, блондинкой. Благодаря стипендии Меган платила за обучение, но она была беднее остальных. Не так одета, не так обута. Я представила ее стоящей на краю спортплощадки — коренастую, рыжеволосую, последнюю, кого выберут в команду, — и мне захотелось ее обнять.

— А родителям ты не говорила?

— Они приехали за мной в конце семестра и поначалу пробовали расспросить, но когда привезли домой, я уже успокоилась, — Меган пожала плечами, — и они снова с головой ушли в работу в местной больнице. Мама была акушеркой, как ты.

Не совсем как я. Но вслух я это не сказала. И планы у меня были иными. Через пару месяцев Элис станет центром нашей жизни.

— А что же ты?

— У меня вошло в привычку околачиваться в деревне. Тамошние ребята приняли меня в свою компанию.

— Повезло… в смысле, что приняли. Ты ведь отличалась и от них… — Я сама толком не разобралась, какую мысль пытаюсь выразить.

— У них не было правил. Они, похоже, не замечали, что я другая. Дира приглядывала за мной. — Меган медленно кивнула. — Она меня любила.

Женщина за соседним столиком вдруг заделала меня острым локтем и даже не извинилась. Она ковырялась в стоящем перед ней салате блестящими от растительного масла пальцами. Ее компаньонка с шеей, чрезмерно обмотанной шарфами, разразилась гогочущим смехом. Мне показалось, что зал кафе вдруг заполнило море избалованных женщин, убивающих свое никчемное время. Приятно будет хоть на время сбежать туда, где даже у детей манеры получше.

— Значит, эта Дира была тебе как бы приемной тетей?

Настала пора расходиться. Я отыскала в сумке пятифунтовую купюру и подсунула ее под блюдце.

— Дира была колдуньей.

Это слово эхом раскатилось в тишине, которая по случайному совпадению возникла как раз в это мгновение. Будто сидящие в кафе вдруг услышали и ощутили нечто страшное. Но вскоре обмотанная шарфами женщина снова загоготала, болтовня вокруг возобновилась. Наверное, Меган пошутила.

— Повезло тебе, — сказала я, нашаривая под столом туфли, которые сбросила, чтобы дать отдохнуть ногам. — Я что угодно отдала бы за парочку колдовских заклинаний.

— Не отдала бы. — Голос Меган звучал натянуто. — Позднее одна девочка из интерната пропала. Та самая заводила, из-за которой я стала изгоем. — Меган подалась вперед. — Поиски вели по всей Южной Африке, но больше ее никто не видел. А через несколько месяцев у железнодорожной станции неподалеку от нашего дома нашли мешок с тазовыми костями. Оказалось, что они принадлежат пропавшей.

Слова Меган звучали диковинно, словно явились сюда прямиком из сказок, вызывавших радостный испуг у Зоуи.

— Когда это случилось, мы были в отпуске в Англии, но друзья написали нам, — продолжала Меган. — По деревне поползли слухи. Поговаривали, что, применив свое колдовство, это сделала Дира. Но наказали банду насильников из ЮАР. Им дали пожизненное. А мать той девочки сошла с ума. — Меган подняла на меня отрешенный взгляд. — В глубине души я до сих пор уверена, что виновата. Что Дира сделала это ради меня.

Самая маленькая из матрешек разбилась вдребезги. Яркие осколки фарфора разлетелись по всему ковру. Я взяла Меган за руку. Глубоко под обликом жены, секретаря и друга скрывался перенесший страшную травму ребенок.

— Ты сказала, что интернат находился в Южной Африке?

Она кивнула, не поднимая глаз.

— Так как же Дира могла иметь отношение к преступлению, совершенному на расстоянии сотен миль, в другой стране? Меган, это невозможно.

Она не ответила. Шум в кафе стих, женщины, сидевшие за соседним столиком, ушли, официантка собирала тарелки. У меня больше не было времени. Я встала и, надевая пальто, коснулась плеча Меган.

— У нас сегодня ужинает моя новая ассистентка. Не хочешь присоединиться? Я бы охотно познакомилась с Эндрю.

Немного помолчав, Меган подняла голову и улыбнулась.

— С удовольствием.

Я припарковалась возле школы и поспешила ко входу через игровую площадку. Лучи низко висящего осеннего солнца пробивались между ветками деревьев, длинные тени резали асфальт на полосы темноты и света. Как уживаются в Меган ее вера в залитый ярким светом мир науки, мир ее работы, и темные суеверия из далекого мрачного прошлого? Дрожа от холода, я нажала на кнопку звонка и, ожидая, пока мне откроют, засунула озябшие руки поглубже в карманы.

Миссис Филипс торопливо раскладывала по партам листки бумаги. Увидев меня в дверях класса, она кивнула и быстро прошла к картонной коробке, стоящей на ее столе.

— Я собрала все, что вам понадобится: учебный план, программу, понедельный график, учебники и методические материалы по каждому предмету. — Она похлопала ладонью по коробке. — Это здесь.

— Сделаю все, что в моих силах. — Я старалась не подавать вида, что ошеломлена объемом предстоящей задачи. — Элис боится, как бы не отстать.

Миссис Филипс стремительно зашагала по проходу между партами, продолжив почти расшвыривать бумагу.

— Она смышленый ребенок. Языки схватывает на лету. И опережает остальных. В некотором смысле в этом ее беда.

Я пропустила последние слова мимо ушей. Если школа не нашла способа справиться со смышленым ребенком, значит, даже к лучшему, если он уедет.

— Больше ничего не пропадало? — спросила я.

— Насколько мне известно, нет. — Миссис Филипс направилась ко мне и еще издалека начала улыбаться. — Теперь ваша девочка выглядит счастливее. — Она смотрела, как я поднимаю коробку. — Думаю, она в восторге от ожидающегося прибавления в семье.

Я не сказала о том, что еще не сообщила Элис о беременности, но вдруг поняла, что время пришло. Укладывая коробку в машину, я решила отложить разговор до окончания званого ужина. Я смогу все объяснить ей завтра.

Глава 9

Ботсвана, март 2014 года

Джип трясется на ухабах.

Неужели пса Джосайи убили, потому что он залаял и похитители испугались, что он переполошит всех? А вдруг они убьют и Сэма, если он заплачет? Я прижимаю тыльную сторону кисти ко рту, впиваюсь в нее зубами, прокусываю кожу, ощущаю вкус крови и тут соображаю: требуется время, чтобы завелись черви. Наверное, пес погиб дня два назад, когда бродяжничал по окрестностям в поисках приключений.

Деревня выглядит как любая африканская деревня среди ночи: ни электричества, ни уличных фонарей. Я сразу теряюсь. В хижинах, мимо которых мы проезжаем, тихо. Где мой медпункт, в темноте не разобрать. У одной из придорожных хижин светится квадрат окна. Я подруливаю к ней, спускаю босую ногу с подножки машины и наступаю в теплую лужу. Кровь? Собачья моча? Смотрю вниз: моя почерневшая ступня жирно блестит. Моторное масло.

Я стучу в дверь, а потом начинаю дубасить по ней кулаками. За моей спиной в машине хнычет Зоуи. Дверь открывает молодая женщина. За ней, сложив на груди покрытые татуировками руки, стоит мужчина. Из-за его плеча выглядывает старуха, на ее морщинистом лице настороженность. Между взрослыми просовывает голову мальчишка в школьной форме. Мерцающий свет керосиновой лампы над головами этих людей выхватывает из темноты плакаты с автомобилями, висящие на темно-зеленой стене.

— Мне нужно к вождю Момотси. Вы можете сказать, где он живет?

Мужчина проталкивается вперед, берется обеими руками за дверные косяки и вскидывает голову в беззвучном, но недовольном вопросе.

— Мой ребенок пропал.

От этих страшных слов наступает осознание реальности происходящего. Окружающий мир резко накреняется, старуха поспешно шагает вперед и берет меня за руку. Ее холодные пальцы сильны, глаза блестят под веками без ресниц, тысячи морщин пересекают щеки. Как у колдуньи. Ужас трепещет у меня во рту. Старуха улыбается и манит к себе молодую женщину. Зовет ее выйти вперед, наверное, чтобы переводить. Молодая беременна, срок большой. Вероятно, она одна из наших пациенток, потому что узнает меня. А потом обхватывает обеими руками свой живот и мотает головой. Боится, как бы беда с моим ребенком не перешла к ней?

За моей спиной в джипе начинает отрывисто и громко вскрикивать Элис. Как неисправная автомобильная сигнализация, без всякой причины. Я бросаюсь к машине, падаю на переднее сиденье и притягиваю Элис к себе. Вскрики прекращаются так же внезапно, как начались.

Шаркая ногами, старуха идет вслед за мной, за ней бежит мальчик. Она кладет худую руку на дверцу джипа, узкий бисерный браслет скользит по запястью и тихонько звякает, ударившись о металл.

— Кгоси Момотси, — старуха указывает на дорогу, а потом поворачивается к мальчику и что-то быстро говорит ему на тсвана, тот кивает и бросается бежать, жестом приглашая меня за собой. Я завожу машину, старуха убирает руку с дверцы. Удаляясь, она становится просто пожилой женщиной, усталой и согбенной, возвращающейся к своему дому и своей жизни, прочь от нашего несчастья.

Глава 10

Лондон, сентябрь 2013 года

Для ординатора Франческа выглядела слишком молодо. Как она ухитрилась получить медицинское образование и не приобрести ни единой морщинки на лице? А я и забыла, насколько она молода. Ее муж Джанни казался старше и был гораздо полнее. Седоватые волосы неряшливо свисали на воротник его рубашки. Он держался позади жены вплотную к ней, улыбался и говорил чуточку громче, чем следовало, будто стараясь отвлечь внимание собеседников от их разницы в возрасте. В гостиной он сразу ринулся за поджаренным миндалем и застыл у стола с широко расставленными ногами. Жевал, заслонял собой камин и озирался.

Понадобилось два часа, чтобы вынести целый ворох бумаг и ноутбук вместе со всеми проводами. Гостиная сияла полированным деревом. Букет белых лилий, источая сильный медовый аромат, красовался в вазе толстого стекла. На подносе с напитками искрился хрусталь. В камине потрескивал и шипел огонь. Комната выглядела роскошно и опрятно, и никто не догадался бы, что не пройдет и пары дней, как цветы увянут, а кипы бумаг вернутся на свои прежние места. Но сейчас впечатление было превосходным.

В дверь снова позвонили — это пришли Меган и Эндрю. Меган с зачесанными наверх волосами выглядела по-новому, ямочка на ее щеке стала такой глубокой, что в ней появлялась маленькая тень. Она похорошела, а Эндрю меня удивил: он оказался старше, чем я ожидала. Возможно, причиной была его болезнь. Костлявый и узкоплечий, он вошел в дверь хромая и заметно оживился при виде открытого огня. Я усадила его на диван, Меган устроилась рядом. Мне пришлось напрягать слух, чтобы разобрать его медленную и невнятную речь.

Перед самым ужином я проскользнула наверх, собираясь уложить девочек. Меган составила мне компанию, она тоже захотела пожелать им спокойной ночи. Зоуи уже спала в окружении своих плюшевых зверят. Я поцеловала ее, а Меган с отразившейся на лице нежностью погладила по голове. Заботы об Эндрю занимали место, которое могло бы принадлежать детям. Укрывая Зоуи поплотнее, я представила, какой матерью могла бы стать Меган, и у меня защемило сердце.

Когда мы вошли к Элис, та сидела, склонившись над своим столом, и читала учебник, но тут же выпрямилась и посмотрела на меня как на чужую. Ее пальцы на подлокотниках стула сжались, а тело напряглось.

— Хорошие новости, дорогая: миссис Филипс считает, что тебе не о чем беспокоиться… — начала я.

— Она сказала про «предстоящее прибавление в семье», — шепотом прервала меня Элис. Я едва расслышала ее слова. — Почему ты скрывала?

Значит, новость ей сообщил чужой человек. Я потянулась ее приласкать, но она отпрянула и вжалась спиной в стену. Как загнанный зверек. Меган молча стояла позади меня. Казалось, она перестала дышать.

— Я собиралась сказать тебе завтра, — попыталась оправдаться я, но мои слова прозвучали неубедительно даже для меня самой. — Мне казалось, у тебя и без того полно забот, Элли. Не хватало еще начать беспокоиться о малыше.

— С какой стати мне беспокоиться?

— Иногда детям кажется, что с появлением еще одного ребенка они становятся менее важными для родителей.

Глаза Элис испуганно раскрылись. Я взяла ее за холодную руку — пальцы перепачканы, ногти обгрызены — и приложила ладонью к моему животу.

— Потрогай. Я надеюсь, что ты станешь моей главной помощницей.

Я ощутила, как пальцы Элис задрожали. Она отдернула руку.

— Это ровным счетом ничего не изменит, детка. — Я совсем не то хотела сказать, но все, что приходило мне в голову, оказывалось не к месту. Подыскивая слова, я услышала долетающий снизу, из кухни, голос Софии. В нем сквозила паника.

Меган шагнула вперед и обняла Элис.

— Можно мне немного побыть здесь? Я бы гораздо охотнее побеседовала с тобой, чем с людьми там, внизу.

Элис кивнула и уткнулась ей в плечо. Голос Софии зазвучал громче.

— Спасибо… — пробормотала я и поспешно вышла.

Кухня была вся в дыму. Картошка сгорела, София накрывала на стол и совсем про нее забыла. Я отмерила рис в кастрюльку и поставила ее на медленный огонь.

В гостиной Адам развлекал беседой Франческу. Джанни перебрался на диван к Эндрю, я уловила обрывок фразы про итальянские озера.

Я отвела Адама в сторонку.

— Элис знает, что я беременна. Ей рассказала учительница. Элис расстроилась, что мы не сообщили ей раньше.

— Так я и знал, — вскинулся Адам, его губы гневно сжались в тонкую линию. — Поднимусь поговорить с ней.

Он повернулся, чтобы уйти, но возникшая в дверях Меган остановила его, придержав за локоть.

— Элис уже крепко спит. — Она улыбнулась. — Устала от переживаний. Немного поплакала, но оживилась, когда мы заговорили об именах, и уже выбрала одно.

— Не знаю, как мне тебя благодарить. — Я обняла ее. — Все мои оправдания не помогали.

— Элис сама догадалась некоторое время назад, но, поскольку все молчали, — Меган дотронулась до моей руки, — решила, что, наверное, сошла с ума и ей привиделось…

— Бедная Элис. — Меня замутило.

— Спасибо. — Адам наклонился и поцеловал Меган в щеку. — Ты была великолепна.

— Я рада, что смогла помочь. — Она зарумянилась. — Думаю, теперь все наладится.

Я сомневалась, что все будет так просто, как ей кажется, но по крайней мере теперь Элис знала правду. Взяв Меган за руку, я повела ее в освещенную свечами столовую. Свечи мерцали на фоне темно-красных стен и отбрасывали лужицы света на полированный дуб обеденного стола. У каждого прибора София поставила тарелочку с тонко нарезанной розовой ветчиной в окружении мясистого пунцового инжира и кружочков моцареллы.

— Это бесподобно, — сказала Франческа Адаму, отодвигая стул и садясь рядом. — Вызывает некоторые ассоциации с маткой, вам не кажется? Эмме только дай волю — ни за что не упустит случай взять работу на дом…

Франческа издала смешок.

Я с улыбкой повернулась к Меган.

— И какие же имена придумала Элис?

— Сэмюэл для мальчика, Саманта — для девочки, — ответила та. — Она как раз читает «Повелителя мух». Там Сэмом зовут одного мальчика из хорошего племени. Наверное, она считает…

— Ах да, конечно, — перебила я, впервые услышав, какую книгу сейчас читает Элис, но не желая в этом признаваться, и повторила: — Саманта. Мне нравится.

София помогла принести скворчащий противень с говядиной по-бургундски. В отдельной посудине дымился горячий рис, присыпанный петрушкой. Над столом прокатился рокот одобрения. О кастрюле сгоревшего картофеля в мусорном ведре никто не знал, ужин выглядел идеально.

За едой разговор зашел о детях.

— Помогать им появляться на свет я не против, но мысль о том, что мне придется растить собственных, приводит меня в ужас. — Франческа накалывала кусочки говядины на вилку. Она слегка пожала плечами и усмехнулась. — Может, мне просто надо повзрослеть.

— Ну, не знаю. Я была моложе тебя, когда родила Элис, и мы как-то выжили, несмотря на периодически возникающие кошмары. — Над столом повисло вопросительное молчание. — Однажды в выходные я сидела дома в ожидании вызовов. Но телефон молчал, и я решила пройтись до ближайшего магазина вместе с Элис, тогда еще совсем малышкой. Я повезла ее в коляске.

— Эм в своем репертуаре, — вставил Адам. — Она забыла Элис в магазине.

— Меня внезапно вызвали на экстренный случай, и я, чтобы ответить на звонок, вышла из магазина, а потом сразу понеслась в больницу.

Зачем я это рассказала? В моей истории не было ничего смешного, но такие женщины, как Франческа, с их притворной беспомощностью будили во мне желание шокировать их.

— Лишь в помывочной я вспомнила, что оставила мою малышку у шкафов с замороженными продуктами в «Спаре».

Тишину нарушил еще один звонкий смешок Франчески. Меган внимательно изучала салфетку. Я расстроила ее. Она понятия не имела, что до странного легко можно забыть о собственных детях, когда тревожишься о здоровье посторонних людей. Или имела? Перед моим мысленным взором возникла картинка: девочка в белом свете жаркого африканского утра смотрит, как ее мама торопливо спускается по ступеням веранды с врачебным саквояжем в руке. Я пожалела о своей необдуманной болтливости.

— Все закончилось благополучно, — сказал Адам. — Эмма позвонила мне, и я сразу же примчался. К счастью, в магазине нас знали, иначе позвонили бы в полицию. Элис крепко спала в полной безопасности за прилавком.

Франческа взглянула на Адама из-под длинных ресниц.

— Значит, положение спасли вы?

Своей короткой завитой челкой она вдруг напомнила мне теленка.

— Поскольку он не был привязан к больнице и не принимал роды, я бы сказала, что его задача не отличалась замысловатостью — привезти коляску домой, и только, — вмешалась я. — Кому добавки?

Меган отказалась, Джанни усердно закивал. Глаза Эндрю были закрыты, и на секунду я подумала, что он уснул.

Когда я поднялась, чтобы подать десерт, Меган предложила мне помощь. По пути к столу с муссом из белого шоколада в руках она вдруг споткнулась. Словно в замедленной съемке, идеальный белый диск, окаймленный ягодами ежевики, перевернулся в воздухе и плюхнулся на пол. Все замерли, уставившись на творожистое сливочно-белое месиво с красными прожилками ягодного сока, которые на мгновение показались мне растекшейся кровью.

Вокруг Меган поднялась суета, будто это она упала и ушиблась. Пока Адам возился с совком и щеткой, я наскоро соорудила сырную тарелку. К тому времени, как все стали разъезжаться по домам, мое лицо словно одеревенело от улыбки. Я сняла туфли и зашвырнула их в угол. Весь вечер моя матка то сокращалась, то расслаблялась. Больше никаких званых ужинов до самого возвращения из Африки. Я не допущу, чтобы ребенок появился на свет хоть на минуту раньше положенного срока.

Глава 11

Лондон, ноябрь 2013 года

Но все же малыш поспешил с рождением. В то сырое ноябрьское воскресенье Адама вызвали на работу. Элис занималась английским, а я сидела с ноутбуком.

Зоуи устроилась на полу с раскраской, разбросав вокруг разноцветные карандаши. Косой дождь хлестал в окна, уютно отгораживая нас от остального мира. Минуло тридцать семь недель беременности. С девочками я доходила весь срок, поэтому на начавшиеся схватки просто не обратила внимания. Когда отошли воды, я сунула полотенце между ног и продолжила заниматься делами. Я сообразила, что начала стонать, когда Элис вложила мне в руку телефон.

— Позвони Меган.

— Элли, здесь София. Давай просто… — Я сжала зубы. Оказалось, я успела забыть, что такое роды.

Элис с белым лицом смотрела на меня.

— Я хочу Меган.

— Уже еду. — Голос Меган в трубке звучал решительно. — Я отвезу тебя в больницу. Девочек возьмем с собой, потом мы с ними купим продукты для ужина. До нашего возвращения с Эндрю ничего не случится. Переночевать они смогут у меня.

К тому времени, как мы добрались до больницы, схватки настолько участились, что я была уже не в состоянии идти самостоятельно. Меган раздобыла кресло-каталку и повезла меня в палату. Я слышала за ее спиной легкие шаги девочек, вприпрыжку спешащих по длинным коридорам.

Час спустя примчался запыхавшийся Адам. Старший акушер Дункан уже был здесь. Сердечный ритм ребенка восстанавливался между схватками медленно. Боль не ослабевала. Я едва замечала присутствие Адама. Девочек я рожала под эпидуральной анестезией, которую готовили заранее. А теперь было слишком поздно. Я хотела, чтобы мне сделали кесарево сечение, но не просила об этом. Я справлюсь. Я всегда справлялась.

У других родителей, толкущихся вокруг нас на перроне, вид тоже взволнованный, но они хотя бы улыбаются. А отец неотрывно глядит на меня, опустив уголки губ. Первый семестр в медицинской школе. Бурые листья скукожились на рельсах.

Он говорит так тихо, что я вынуждена придвинуться поближе.

— Это труднее, чем ты думаешь, Эм. И если тебе захочется сдаться, вспомни…

— Сдаться? — Я смеюсь, но у меня щемит в груди. — Может, поспорим, пап?

Он тоже смеется. Мы прощаемся. Море людей поглощает его, и на одну голову в толпе становится больше. Прежде чем скрыться из вида окончательно, он оборачивается, машет мне рукой и все еще улыбается.

Не представляю, как можно сдаться, даже если захочется. Как это выглядит? Ты плюнул и забыл? На что это похоже? На стене напротив висит плакат с рекламой туристических поездок: поезд среди зеленых полей несется по рельсам к белым утесам и морю. Сдаться, словно рухнуть с обрыва в воду? Словно утонуть?

Тридцать мучительных минут спустя обжигающим стремительным толчком я исторгла из себя ребенка и, задыхаясь и обливаясь потом, откинулась на спину.

— У тебя парнишка, — объявил Дункан таким неподдельно довольным тоном, будто вручал мне престижную награду. Мальчик. Как же так? Я ведь была уверена, что родится девочка. Адам сжал мою руку, его глаза наполнились слезами.

Дункан опередил мои возражения и пережал, а затем перерезал пуповину. На миг во мне взметнулся гнев. Во всех прочитанных мною статьях о выборе времени для этой процедуры доказывалось, что лучше не торопиться. Ребенка положили в люльку и поспешили отнести на осмотр к молодому педиатру. Адам последовал следом. Сначала он широко улыбался, но потом его лицо вдруг омрачилось. Моя досада из-за пуповины поблекла. Что-то было не так.

— Что случилось? — Я приподнялась на локте и вытянула шею, чтобы увидеть ребенка.

— Ничего. Он прелестный, прекрасный, замечательный, — мягко проговорил Адам, но его тон нагонял жуть.

— Тогда почему же… — Не успев договорить, я наклонилась вперед и вырвала в подставленный мне лоток. Когда меня выворачивало, я продолжала попытки разглядеть, что происходит за спинами людей у детской люльки. — Да скажите мне, в конце-то концов! — Я легла на спину, пережидая головокружение, и акушерка унесла лоток. — Ответит мне кто-нибудь, что там не так?

— Вот ваш сын. — Педиатр вложил мне в руки ребенка.

Бугристое пятно покрывало правую щеку моего сына — ярко-клубничная карта местности с неровными краями, впечатанная в его нежную кожу. Я осмотрела остальное: округлая головка хорошей формы, легкая поросль светлых волос, крохотные аккуратные ушки. Тонкие, поднесенные к лицу пальчики подрагивали. Я перевела взгляд на пятно. Девочки родились идеальными, я совсем не ожидала ничего подобного, а потому и не была готова. Нового педиатра я видела впервые.

— Похоже на пещеристую гемангиому, если только это не винный невус. А где мистер Саттон? — Я спросила о старшем педиатре, с которым мы зачастую принимали трудные роды. Сейчас мне хотелось его грубоватой правдивости, а не утешений этого нервного юнца.

— У него выходной, я на замене, — виновато произнес тот.

— Надо исследовать это образование. — Думать о случившемся как о медицинской задаче было проще. Если и вправду мы имеем дело с винным невусом, то его причина — порок развития сосудов — может потребовать хирургического вмешательства.

— Обязательно, но я уверен, что это типичная гемангиома. В первые несколько лет она может расти, а потом полностью исчезнет… — педиатр сделал паузу и покраснел, — как вам известно. Мы задержим вас на пару дней, потому что ребенок родился на три недели раньше срока, но скорее всего никаких проблем с ним не возникнет.

Я перестала слушать. Приложила малыша к левой груди, и он повернул головку, нащупывая ротиком сосок. Под таким углом пятно не было видно, и ребенок казался совершенно нормальным.

Адам трепетно прикоснулся к его головке.

— Эта пятнышко такой пустяк, Эм. Через несколько дней ты даже замечать его перестанешь.

У меня навернулись слезы. Дункан коротко коснулся ладонью моего плеча.

— Пора заняться ремонтом. Ты готова, Эмма?

Акушерка продела мои щиколотки в стремена-подставки. Пчелиное жало иглы впилось в мою истерзанную плоть, через мгновение анестезия подействовала, и чувствительность пропала.

— Джон, в честь моего отца? — Адам поставил себе на ладонь крошечную запачканную кровью ножку.

— Сэмюэл.

— Это еще откуда? — Адам склонился и поцеловал поджатые пальчики.

— Элис так захотела. Она прочитала «Повелителя мух». А девочка была бы Самантой. — Смутный образ темноволосой крошки поблек и растворился в ярком свете ламп.

— Чем же плох Джон? — спросил Адам.

— Давай в кои-то веки порадуем Элис.

— Сэмюэл. Сэм. — Адам принялся расхаживать, пробуя имя на вкус. — Мне нравится. Как Самуил из Ветхого Завета. — Он улыбнулся. — Это имя означает «услышанный Богом».

Я слишком изнемогла, чтобы улыбнуться в ответ, и еле слышно прошептала:

— Это же имя, Адам, а не напоминание о Библии.

Мальчика из «Повелителя мух» травили сверстники. Возможно, и нашему сыну придется с этим столкнуться, если пятно не исчезнет до школы. В тишине я слышала скрип нити, которую Дункан протягивал сквозь мою кожу. Затем послышался щелчок, он отрезал остаток. Я закрыла глаза и уснула.

Глава 12

Лондон, начало декабря 2013 года

Внизу открылась входная дверь. И больше никаких звуков. Наверное, Адам, склонив голову набок, пытался определить, откуда исходит крик. Прошло секунды четыре, а может, и шесть, и его быстрые шаги застучали по лестнице. Похоже, он скакал через две ступеньки. Дверь распахнулась, в спальню ворвался прохладный воздух. На плечах Адама лежала снежная пыль, его тревога словно затопила комнату. Он быстро прошел к кроватке, стягивая на ходу пальто.

— Господи, Эм!..

Плач стал прерывистым и постепенно затихал, Адам сбросил пиджак, подхватил Сэма на руки и, баюкая его у груди, принялся быстро расхаживать взад-вперед по комнате.

Я напечатала еще несколько ссылок. Цифровые часы в углу монитора показывали полдень: время кормления, согласно графику, который я составила накануне вечером. Я пересела на кровать. Адам поцеловал Сэма в макушку, вложил его мне в руки и сел рядом, прижимая ладони к щекам. Под тяжестью его тела матрас промялся, и я чуть не повалилась на бок. От Адама слегка пахло холодом и больницей.

Сэм повернул мокрое личико к моей груди и впился в болезненно чувствительный сосок. Меня будто пронзили раскаленными иголками. Шумно сипя, Адам достал ингалятор и сделал вдох.

Звуки его дыхания и глотков Сэма просочились в тишину. Я слишком устала, чтобы объяснять, что всего лишь пытаюсь наладить режим. Последние дни и ночи превратились в размытую череду непрерывных кормлений и плача, в изнурительный порочный круг, не похожий ни на что, происходившее со мной прежде. Вероятно, у меня было недостаточно молока.

Адам негромко спросил:

— Неужели ты не можешь хоть на пару недель полностью отвлечься от дел, чтобы решить проблемы с малышом?

— А ты много раз «полностью отвлекался от дел»?

Обращаясь к Адаму, я повернулась. Сэм выронил сосок и снова расплакался.

Адам не ответил. Я помогла Сэму снова пристроиться ко мне. Он сосал, словно вытягивая из меня энергию. Красное пятно было обращено вверх и блестело от слез. Я отвела взгляд. Со своего места я видела на мониторе результаты сравнительного анализа родов с применением вакуум-экстрактора. Мне предстояло отредактировать статью для следующего номера журнала «Акушерство и гинекология».

Адам поднял голову, отвел руки от лица и заметил, куда я смотрю. Он поднялся, подошел к компьютеру и взял в руки составленный мною график.

— Что это?

Я не ответила. Он и сам прекрасно видел, что это такое.

— Грудничков четырех недель от роду нельзя кормить по расписанию. — Адам усмехнулся. — Вспомни девочек.

— Я вспоминаю о них постоянно. Они такими не были. Сэм хочет есть каждые полчаса, мне приходится вставать к нему по пять, а то и десять раз за ночь.

Элис почти не плакала. Если просыпалась, то лежала тихо. Я часами глядела на ее совершенное личико и пальчики ног. Пока она спала, я могла работать. Зоуи была предсказуема: спала, ела и играла строго по часам. Я часто вынимала ее из кроватки только для того, чтобы подержать на руках. От нее пахло свежеиспеченным хлебом и детским мылом.

Адам вернулся и сел рядом. Я удержалась и не съехала в его сторону. Его усмешка была мне ненавистна, сейчас мне не хотелось даже случайно к нему прикоснуться.

— Понимаю, тебе трудно. — Адам погладил Сэма по голове. — Может, он просто острее чувствует голод и ему нужно больше молока, чем Элис и Зоуи? У мальчишек аппетит лучше, чем у девочек. — Он улыбнулся.

Сэм был миниатюрнее, чем девочки в его возрасте, ему не требовалось столько еды. Я отодвинулась от Адама.

— Я тут подумал: а вдруг это… ну, знаешь, нечто вроде послеродовой депрессии, — не глядя на меня, заговорил он осторожным, почти извиняющимся тоном. — С недоношенными детьми это обычное дело.

Сэм родился на три недели раньше срока, только и всего. Депрессией я не страдала, просто нуждалась в отдыхе и сне, а мне нужно было работать. Я выбивалась из сил, это еще не означало болезни, но, если бы я принялась возражать, Адам решил бы, что прав. И, возможно, даже вызвал мне врача.

Он вздохнул и поднялся.

— Через двадцать минут у меня начинается прием. Я заглянул убедиться, что у вас все в порядке. — Он посмотрел в окно на падающий снег, почесал шею и повернулся ко мне. — Я нашел решение: после работы заеду за бутылочками и молочной смесью. Ночью я буду давать Сэму бутылочку. Он выспится, ты отдохнешь, и всем полегчает.

Я не ответила. Если Адам решил пойти легким путем, не имело смысла что-то ему доказывать.

Он ушел, и я положила Сэма обратно в кроватку. Тот было возмутился, но, не дождавшись от меня внимания, задремал, а я продолжила составлять таблицу с результатами.

Адам не был виноват, предположив, что у меня депрессия. Он всему искал логическое объяснение. Когда обследование показало, что у Сэма простая гемангиома, не затронувшая подкожные слои, он посчитал проблему исчерпанной. Если бы я рассказала, почему стараюсь лишний раз не брать Сэма на руки, он не поверил бы мне. Он просто не понял бы, что всякий раз при виде изуродованного личика я ощущаю тупую тяжесть своего проигрыша.

Я поделилась этим с Меган. Однажды морозным воскресным утром она пришла к нам, разрумянившаяся от холода, с корзинкой вязаных игрушек и вручила Элис крошечную сову с круглыми глазами-пуговицами. Элис прижалась к подарку лицом, но уже через несколько мгновений выбежала из комнаты. С тех пор как родился Сэм, она ушла в себя и лишь изредка разговаривала с Адамом, а мне отвечала односложно и старалась не находиться рядом. Адам считал, что это нормально, что ей просто нужно время, чтобы привыкнуть к пополнению в семье.

Зоуи часами гладила Сэма, будто приобрела нового питомца. Меган связала ей детеныша зебры в темно-сиреневую полоску, и Зоуи кинулась к ней в объятия, вереща от восторга. Сэм получил белое одеяльце и маленького серого слона с кожаными ушами, которого Меган пристроила у меня на руках, поближе к ребенку.

— Подержи, если хочешь. Он не сломается. — Я протянула ей Сэма.

Меган взяла его на руки со сквозившей во взгляде неуверенностью.

— Он такой легкий.

— Если верить Адаму, это потому, что у меня недостаточно молока. Теперь по ночам он кормит его из бутылочки.

Меган уткнулась лицом в шейку малыша.

— И пахнет чудесно.

— Детской отрыжкой и мочой. Наверное, пора менять подгузник. — Я принялась перебирать свои бумаги. Неправда. От Сэма пахло теплым сеном.

Меган покачала головой и покрепче прижала к себе ребенка.

— Он прелесть, Эмма.

У меня навернулись слезы.

— А вот и нет. Взгляни на него.

Меган с нежностью посмотрела на личико Сэма, и ее губы изогнулись в улыбке.

— Тебя беспокоит пятно? Неужели оно так много значит?

— Такие мелочи не должны иметь большого значения, но на самом деле имеют, и еще какое. — В школьные годы Меган стала отверженной из-за своего внешнего вида. Конечно, внешность играет огромную роль, и кому как не ей знать об этом? — Когда я смотрю на него, мне хочется плакать.

— На твоем месте я любила бы его еще больше. — Меган поцеловала Сэма в макушку. — Для меня он совершенство. — Она перевела взгляд на меня. — Эмма, у тебя идеальная семья. Ты счастливица.

И она заключила меня в свои теплые объятия. На этот раз Меган была почти готова признаться, что отсутствие собственных детей огорчает ее. Мне следовало бы сказать хоть что-то ободряющее, но я хотела уронить голову на ее плечо и расплакаться.

После этого случая Меган стала заходить чаще. Она водила девочек в кино, заранее забрала нашего кота, верная своему обещанию присматривать за ним, пока мы будем в отъезде, и сидела с Сэмом, если мне хотелось поработать или просто вздремнуть. Иногда я задавала себе вопрос, чем заслужила такое великодушие. Однажды, когда Меган привезла девочек с прогулки, прощаясь с ней, я спросила, в чем причина ее доброты.

— Ты бы делала для меня то же самое. — Должно быть, на моем лице отразилось сомнение. — Я никому не рассказывала про свое детство, а тебе рассказала. И ты выслушала. И все поняла.

Я и вправду поняла, это было несложно. Я точно знала, как прошлое умеет жить внутри тебя. Между нами на миг возникло лицо моего отца с опущенными уголками губ и полными слез глазами.

Уже повернувшись, чтобы выйти, Меган оглядела прихожую с разбросанными игрушками, коляской и самокатом Зоуи.

— Я обожаю возиться с детьми. На самом деле это ты делаешь мне одолжение.

Несколько дней спустя Меган увидела, как я раскладываю бумаги на обеденном столе.

— А сертификат ты уже получила? — спросила она, укачивая Сэма на руках.

Я распечатывала последние документы, необходимые мне для исследований, и перехватывала страницы, как только принтер выплевывал их.

— Свой — да. А у девочек последняя прививка завтра.

Меган засмеялась.

— Нет, сертификат, подтверждающий право на медицинскую практику, от Министерства здравоохранения Ботсваны. У Адама он уже есть.

— Я буду работать из дома, на то и расчет. — Я подровняла распечатки и отступила, любуясь аккуратными стопками. — Этого мне хватит на несколько месяцев.

— Если ты хочешь собрать больше данных или вести клинические исследования в больнице, сертификат тебе понадобится. Адаму его выдали довольно быстро. — Глаза Сэма быстро забегали туда-сюда под прикрытыми веками. Наклонив голову, Меган поцеловала его в нос. — Просто дай мне свое резюме, документы об образовании и копию паспорта, и я все улажу.

Через пару недель она вручила мне сертификат. Тем же вечером у себя в кабинете я уложила его в чемодан вместе с другими бумагами, благодарная, но убежденная, что Меган зря потратила время. Я оглядела знакомую комнату, лампу в углу, отцовский письменный стол, стопки книг на нем. Погасив свет перед тем, как выйти, я ощутила укол тревоги. Несмотря на всю организованность Адама и тщательное планирование, несмотря на все карты, книги и снаряжение, мы отправлялись в неизвестность.

Глава 13

Ботсвана, март 2014 года

Мальчишка сворачивает на узкую боковую дорожку и забегает в ворота, его длинные ноги мелькают в лучах фар. Я следую за ним и резко торможу, когда он, вильнув перед машиной, вдруг исчезает из моего поля зрения. Мотор глохнет.

Перед нами рондавель, традиционный местный круглый дом, пристроенный к другому приземистому строению, жестяная крыша которого поблескивает под луной. Вокруг костра сутулятся темные фигуры. Мы выходим из машины, девочки жмутся ко мне.

— Думела. — Из тени возникает высокий мужчина. — Кгоси Момотси. — Он кивает. Отблески костра падают на его длинное симпатичное лицо, строгое и неподвижное, словно высеченное из камня. Рукопожатие у него крепкое.

Меня ведут к специально отведенному месту и дают в руки чашку. Зоуи забирается ко мне на колени, Элис жмется к боку. Сидевшие у костра люди безмолвно встают и исчезают в темноте. Имбирное пиво обжигает мой пищевод, скатываясь по нему вниз.

— Я была в медпункте сегодня днем. Я работаю с Эстер…

Мужчина кивает. Все это ему известно, он знал о нас с самого начала. Мы забыли выразить почтение, но теперь нам нужна его помощь.

— Сегодня похитили моего ребенка.

Поверит ли он?

— У него пятно на лице, — продолжаю я, касаясь пальцами правой щеки, словно так меня лучше поймут.

— Кто мог это сделать? — негромко спрашивает вождь Момотси, не спуская с меня глаз.

Кто? Словно туча насекомых, налетают, вьются и жужжат вопросы: Теко, которая его обожает и которую я застала рыдающей в углу? Джосайя, старый и добродушный? Элизабет? Она никуда не отлучалась. В тот день у нас больше никто не появлялся, если не считать Кабо, но он был с Адамом. Значит, случайный преступник, но какой у него мотив?

— Мне пора идти. Наверное, уже приехала полиция.

— Старейшины соберутся и все обсудят. — Вождь встает. — Мой сын отвезет тебя домой, а завтра к вам придет моя жена Пео. — Он указывает на возникшую рядом рослую женщину, та степенно кивает.

Зачем нам чужие, разве это поможет найти Сэма? Но вождь Момотси прощается и уходит. Соглашение уже вступило в силу.

К нам приближается высокий юноша в больших, аккуратно скрепленных скотчем очках. Я кладу ключи в его протянутую ладонь. Девочки, опережая меня, забираются на заднее сиденье, и джип рывком трогается с места.

Дома, в Лондоне, нашу кухню за считаные минуты наводнили бы люди в форме, они собирали бы показания, молниеносно обменивались информацией с группами поиска, проверяли записи с камер, останавливали машины, на улицах выли бы сирены. А потом? В Англии тоже случаются исчезновения младенцев, которых так и не находят. Нигде в мире полиция не застрахована от ошибок. Сэм мог потеряться и на родине, но там, по крайней мере, все вокруг было знакомым: я знала бы, куда обратиться, кому звонить. И Меган была бы рядом, приглядывала за детьми, заваривала чай.

Лучи фар скользят по дороге, выхватывая из темноты по сторонам узловатые ветки колючих кустов. За ними, во мраке, на сотни миль простираются пустоши.

Глава 14

В пути, между Лондоном и Ботсваной, декабрь 2013 года

В ночном небе, на высоте пяти миль над Парижем, самолет вдруг дал резкий крен. Адам и девочки спали, Сэм дремал у меня на руках. В моем воображении, словно кинолента, прокрутились все ужасы, какие только можно вообразить: взрыв бомбы, техническая неисправность, минутная невнимательность пилота — и мы уже в штопоре. Проснется ли крепко спящая Элис, прежде чем потеряет сознание? Или Зоуи, негромко посапывающая, привалившись к плечу Адама, ощутит ли она боль хоть на секунду, когда при ударе разлетятся хрупкие косточки в ее ухе? Сэм может и пережить падение, ведь он крошечный, и я его прикрываю, но наверняка погибнет в последующем пожаре.

Сотни пассажиров спали, никто не изводился так, как я. Подобное всегда случалось со мной в самолетах, и Адам обычно держал меня за руку, но теперь нас разделяли два кресла, а он спал, свесив голову набок. Во сне Адам казался мне чужим, за последние недели он и впрямь отдалился. Готовясь к поездке, он задерживался в больнице допоздна, а я вставала ни свет ни заря, чтобы успеть закончить статью о вакуумных экстракциях. Ко времени его возвращения домой я обычно уже засыпала. Он утвердился в диагнозе «постнатальная депрессия», ему было проще списать мое равнодушие к Сэму на болезнь, которую, он надеялся, исцелит Африка. Мы теперь почти не разговаривали. Несколько часов — и мы прибудем в другой, яркий мир, но, что бы там ни думал Адам, солнечный свет не сможет меня излечить.

Головка Сэма запрокинулась во сне, мой сосок медленно выскользнул из его рта, растянувшись и вновь налившись молоком. В последнее время, стоило Сэму взяться за грудь, кожа на соске начинала гореть и кровоточить. Тонкая молочная нитка протянулась от его губ и порвалась, оставив след на моей блузке. Я подняла Сэма к плечу. Стюардесса, деловито проходившая мимо, округлила глаза и помедлила у моего кресла. Заметив, что я поймала ее взгляд, она сверкнула короткой профессиональной улыбкой и, наверное, подумала, что я к пятну уже привыкла.

А я не привыкла. Разве я могла? Как привыкнуть к пятну, клеймом отпечатанному на лице твоего ребенка? Я огляделась по сторонам: пассажиры, спящие рядом со своими детьми, пока их везли по темным небесам, выглядели такими спокойными. Наверняка где-то на свете существовали родители вроде меня, недовольные тем, как выглядят их дети, и прячущие свою вину и отвращение глубоко в душе. Только Меган знала, что я чувствовала, но теперь она осталась позади, за тысячи миль отсюда, и мне тоже приходилось скрывать свои постыдные мерзкие мысли.

Самолет выполнил разворот, видимо, меняя курс и направляясь к Африке. Он уносил нас туда, где раньше мы никогда не бывали. Крохотная подпорка надежды возникла вслед за этой мыслью, словно чья-то рука поддержала мою. Возможно, нас ждут невообразимые перемены. Тепло, исходящее от тельца Сэма, словно гипнотизировало меня. В полутьме было легче притвориться, будто он выглядит совершенно нормально. Несмотря на боязнь летать, я ощутила, что мышцы моего лица начали расслабляться, пульс замедлился, и я ускользнула в сон.

Металлический поручень шаткого трапа, ведущего к земле, был горячим. Я всей кожей впитывала шквал ощущений: жар, как из открытой духовки; свет, густой и желтый, как патока; запахи эвкалиптов, мазута и пыли. Мне хотелось целиком погрузиться в момент прибытия, но во рту чувствовался затхлый привкус, соски болели, и Сэм корчился у меня на руках. Впереди Адам вел Зоуи, Элис почти бежала вслед за ними. Подошвы липли к размягченному жарой асфальту. Окружающая аэропорт бурая земля ровным ковром простиралась до далекой гряды холмов. Рядом с терминалом неряшливой кучкой ютились какие-то заброшенные строения, за проволочной изгородью два тощих осла щипали пыльную желтую растительность. Зоуи все оглядывалась на них, пока Адам влек ее за собой.

Внутри здания со стеклянным фасадом тянулись вверх белые колонны, из-под крыши слышался птичий щебет и трепетание крыльев. Еще недавно мне представлялась постройка с низкими потолками и шумной толпой под ними, а не этот прохладный храм. Женщина, поставившая штамп в моем паспорте, улыбнулась и поприветствовала нас в Ботсване. В глаза мне бросилась ослепительная голубизна повязки на голове какой-то пожилой женщины. Алые цветы свисали из вазонов до светлого мраморного пола. Кажется, мы прибыли в упорядоченный и красочный мир.

Я наклонилась к Элис.

— Приятно снова оказаться на твердой земле, правда, детка? Здесь нам будет хорошо.

Она кивнула, и меня окатила волна облегчения. Я поднесла ее руку к губам и быстро поцеловала.

Забрав багаж, мы сбились в кучку в зале прибытия, девочки глазели на слегка покосившуюся рождественскую елку. До Рождества оставалось два дня, но у меня нарушилось восприятие времен года. Казалось, мы отправились в летнюю поездку. Все, кто летел одним рейсом с нами, рассеивались по аэропорту, мало-помалу их поглощало людское море. Некоторое время спустя вокруг стало совсем малолюдно и тихо. Сэм захныкал. Неужели мы перепутали договоренности? Я даже не знала, какими точно они были. Адам, который вглядывался вдаль, вдруг энергично замахал рукой. Я проследила направление его взгляда и увидела огромного тсвана, его голова и плечи возвышались нал толпой. Тсван держал плакатик с неровными и толстыми синими буквами: «СЕМЬЯ ДЖОРДАН». Мгновение спустя он заметил подающего знаки Адама и заспешил к нам.

— Добро пожаловать! — Голос тсвана звучал так гулко, что казалось, с нами разговаривает эхо у него во рту. Он был в мятой рубашке и очках-половинках, которые сползли на нос, когда он низко поклонился нашей маленькой группе. — Я Кабо.

Я совсем забыла, что Адам когда-то говорил о Кабо, своем будущем ассистенте в исследованиях. До рождения Сэма подробности вроде этой я воспринимала как фоновый шум. Возможно, здесь мне станет легче хранить их в памяти. Кабо взял мою ладонь обеими руками и широко улыбнулся.

— Благодарю за то, что вы приехали встретить нас. — Адам похлопал его по плечу. Кабо обменялся чинным рукопожатием с обеими девочками, с каждой по очереди. И осторожно прикоснулся к ножке Сэма. В его улыбке не было ни поспешно скрытой жалости, ни отвращения, и напряжение долгой ночи начало рассеиваться.

Он уже нашел пару тележек для нашего багажа, и мы зашагали мимо вазонов с цветами навстречу слепящей яркости парковки, где под жарким солнцем поблескивали длинные ряды машин.

— Может, нам взять машину напрокат? — спросил Адам, кивая на очередь к офису проката автомобилей.

— Не надо. Я довезу вас до Кубунга. Мой дом недалеко от вашего, — ответил ему Кабо. — Машины для вас уже там: грузовой джип и полноприводный внедорожник. Когда начнутся дожди, они вам понадобятся. Только не забывайте проверять масло, воду и тому подобное. Ремонтников из Автомобильной ассоциации сюда не вызвать. — И он басовито хмыкнул, превращая различие между нашими странами в понятную всем нам шутку. Кабо указал на клумбы с засохшими цветами вдоль дороги. — Дожди запаздывают. Они должны были начаться еще в сентябре. Повсюду сильная засуха.

Мне вспомнилась желтизна пустыни, занимавшая большую часть территории Ботсваны в школьном атласе Элис. Только на северо-западе, у дельты Окаванго, был окрашен зеленым крошечный участок.

Наш багаж погрузили во вместительную машину Кабо. Он помог пристегнуть Сэма к автокреслу для младенцев, которое чудесным образом возникло из ниоткуда. Девочки сели по обе стороны от брата, я пристроилась рядом, радуясь спасению от зноя. Адам занял переднее пассажирское место. Кабо осторожно объезжал островки раскидистых пальм и иссушенные живые изгороди, выводя машину на шоссе.

— Такой жары я не ожидал, — признался Адам, закатывая рукава. — Прямо как кувалдой по темечку. — Он нетерпеливо смотрел в окно. Надо сказать, жара порядком его беспокоила.

— На выезде из города есть отель с бассейном, — сказал Кабо. — Если хотите, мы им воспользуемся.

— Отличная мысль. — Адам оглянулся на меня. — Как думаешь, Эм?

— Даже не знаю… — Мысль о прохладной воде была соблазнительной, но мне хотелось поскорее достичь цели нашего пути, устроить на новом месте Сэма и уснуть.

— Мы все равно проедем мимо, — сказал Кабо. — Увидите — тогда и решите.

Машина набрала скорость на широкой магистрали с разделительной полосой. Элис уставилась в окно, глаза Зоуи были закрыты, несмотря на громкие голоса вокруг нее. Сэм дремал, но приближалось время его кормления. Адам и Кабо разговаривали, наклоняясь друг к другу. Я уловила слова «лимфома» и «СПИД». Эти мужчины уже выглядели командой. Машина проносилась мимо высотных зданий с блестящими голубоватыми окнами. Кабо называл их, пока мы проезжали мимо: транспортный терминал «Даймонд», министерство здравоохранения, торговый центр. Из зелени деревьев выглядывали крыши строений поменьше, на обочинах там и сям попадались лотки, но мы летели мимо так быстро, что невозможно было разглядеть, что с них продают. Мы обогнали несколько человек, идущих по обочине. Такой Африки я не ожидала, она представлялась мне нищей и не такой многолюдной. Габороне выглядел как любой другой космополитичный город. Конечно, более жаркий и со своеобразным обликом, но вид зданий, людей и шоссе меня обнадеживал. Дети будут в безопасности, а я смогу заняться исследованиями. Все наладится.

Через пару миль Кабо сбросил скорость и указал на кирпичное здание, видневшееся впереди слева. Во дворе перед ним росли пальмы, позади, по-видимому, был разбит парк — над крышей высились кроны деревьев.

— Это отель, о котором я вам говорил. Надумали сделать привал? — Кабо с улыбкой обернулся к девочкам, машина почти остановилась. — В парке можно увидеть обезьян.

— Обезьяны! — восторженным эхом откликнулась Зоуи. Она проснулась и прильнула к окну, вглядываясь в гущу деревьев.

Адам повернулся ко мне и вопросительно поднял бровь.

Я сняла руку Зоуи с дверной ручки и ответила:

— Пожалуй, наскоро окунуться не повредит.

Кабо заехал на площадку перед отелем и припарковался рядом с туристическим автобусом и желтым минивэном, расписанным львами. У нас на виду из автобуса вереницей вышли дети и встали в пары, которые безуспешно пытались подровнять две женщины в красных жакетах, с папками-планшетами в руках. Еще через минуту они исчезли за дверями отеля, а потом открылась дверца минивэна, и еще с десяток детей помладше покинули его в сопровождении белой толстухи с пышной белокурой шевелюрой. Беспорядочной маленькой толпой они тоже вошли в отель. Рослый африканец в темных очках и широкополой ковбойской шляпе замыкал шествие.

— Школьная экскурсия? — спросил Адам, отстегивая ремень безопасности.

Кабо повернулся к нему.

— Сироты, — ответил он, понизив голос. — СПИД выкосил целое поколение. Эти дети и тысячи таких же, как они, растут в сиротских приютах. — Он указал на последнего из детей, вернувшегося за оброненным полотенцем. — Для них время от времени устраивают подобные развлечения. Отели пускают их бесплатно в периоды затишья, это идет на пользу их репутации.

Я неуклюже выбралась из машины с Сэмом на руках, девочки выскочили следом. Адам обнял их обеих, а они прильнули к нему, засыпая вопросами. Их высокие голоса возбужденно звенели. Забыть, что нам повезло в жизни, так легко. Что могут изменить эти редкие вылазки в исковерканных жизнях сирот?

Нас встретили с теплыми фланелевыми полотенцами и стаканами сока. В здании было прохладно, пушистые шарики огромного букета мимозы на стойке администратора наполняли вестибюль миндальным ароматом. Влажная ткань нежно касалась моего разгоряченного лица, стирая с него пот. Кабо занялся нашей регистрацией, а Зоуи тем временем кружилась на блестящих досках пола перед рождественской елкой, за неимением юбочки держась за края шортиков. Элис застыла перед окном, изучая парк за отелем.

— У них есть свободные номера, Эм, — сказал Адам. — Может, прервем путешествие и останемся здесь на ночь? Кабо говорит, что до Кубунга еще не меньше двух часов езды.

Сэм завозился и захныкал. Представив, как я вытянусь на кровати после ночи с младенцем на коленях, проведенной в самолете, я сломалась.

— Ладно.

Зоуи захлопала в ладоши, девушка за стойкой улыбнулась.

Мы нашли свободный столик в тени у бассейна. Сэм опустошал бутылочку, напротив меня сидел Кабо, между нами на стол поставили кувшин свежевыжатого апельсинового сока. Девочки бросались в воду, Адам ловил их. Зоуи радостно визжала. Дети из приюта сбились в молчаливую кучку в мелком конце бассейна, только один или двое осторожно плескались в воде.

— Они выглядят такими скованными, — заметила я, обращаясь к Кабо, — совсем не так должны вести себя дети в бассейне.

— Они понятия не имеют, как надо играть, — ответил тот. — Кое-кто из них остался в семье за старшего, некоторых нашли живущими под открытым небом. — Он покачал головой. — Приюты далеки от идеала, но альтернатива намного хуже.

Мимо нас прошли младшие дети из микроавтобуса. Все они молчали. Взгляд сопровождающей их блондинки упал на Сэма, и ее загорелое лицо осветила приветливая улыбка.

— Какой славный, — проворковала она.

Наверное, человеку, который каждый день наблюдает трагедии, пятно не так бросалось в глаза, но, пока она смотрела на Сэма, я впервые осознала, что посторонние люди действительно принимают его таким, какой он есть. На девочек, которые в младенчестве были очень милы, повсюду, где мы с ними бывали, сыпались восторженные комплименты, а в ситуации с Сэмом я была слишком занята, чтобы куда-нибудь его возить, слишком устала, чтобы приглашать гостей, и слишком стыдилась.

— Эта отметина через год исчезнет, и тогда он на самом деле станет довольно славненьким. — В моем голосе звучал энтузиазм. Скорее всего пройдет не меньше четырех лет, но признаться в этом было трудно даже самой себе.

— Добро пожаловать в Ботсвану. Я Клэр. Клэр Стаккер. Вы приехали в отпуск? — Женщина кивнула на отель. Южноафриканский акцент придавал ее словам обнадеживающий дружелюбный оттенок.

Я покачала головой.

— Только на одну ночь.

Тут Сэм закашлялся, и я встала, чтобы ему стало посвободнее дышать.

В разговор вступил Кабо:

— Мы запускаем исследовательский проект, чтобы выяснить, каков риск развития рака у пациентов со СПИДом. — Он кивнул в сторону Адама, плещущегося с девочками. — Доктор Джордан и его семья только что прибыли из Великобритании.

— Мы рады всему, что поможет изменить ситуацию. — Клэр повернулась ко мне. — Эти дети потеряли все.

— Должно быть, непросто приглядывать за ними. — Я увидела, что она смотрит на пару своих подопечных, затеявших ссору на бортике бассейна. Она казалась невозмутимой, но бдительной, какой ей и следовало быть.

— Мы делаем все, что в наших силах, — ответила Клэр, — но этого недостаточно. Разумеется, у меня есть помощники. Мой напарник Дэниел и несколько девушек. Без них я бы не справилась. — Она снова посмотрела на Сэма и легонько коснулась его подбородка. — Здесь повсюду встречаются люди, желающие помочь. На вашем месте я соглашалась бы. Местные жители обожают детей и нуждаются в деньгах. — Она кивнула нам с Кабо, собираясь отойти.

— А что еще вы могли бы посоветовать вновь прибывшим? — Мне не хотелось ее отпускать.

— Смотря куда вы направляетесь. — Она остановилась. — В город или в сельскую местность?

— Увы, прямиком в буш, — ответил Кабо, метнув на меня беспокойный взгляд. — Это в нескольких километрах от Кубунга по дороге на Тамагу.

— В таком случае — остерегайтесь змей, — бросила Клэр через плечо, поспешно оставляя нас. — Они прячутся в высокой траве. Не разрешайте детям бегать босиком.

И все? Я надеялась на большее. Клэр направилась к мальчишкам, которые уже толкали друг друга, и решительно развела их. Я снова села. До сих пор я даже не подозревала, что мы окажемся в такой глуши.

Кабо улыбнулся.

— Адам говорил мне, что вы тоже намерены работать. Расскажите мне о ваших исследованиях.

За разговором я смотрела, как Адам катает Зоуи по бассейну на плечах, а Элис плавает рядом с ними. Солнце еще стояло высоко, в воздухе витал аромат сосны и трав. Если бы не стайка ребятишек, которые застыли по пояс в воде и молча глазели вокруг, можно было подумать, что мы снова в Провансе.

Спустя некоторое время все покинули бассейн. Я отдала Сэма Адаму, переоделась и нырнула в воду. Некоторое время я лежала на спине, борясь с искушением начать нарезать круги — Кабо подумал бы, что я спятила. Клэр разговаривала с Адамом в ожидании, когда переоденутся ее подопечные. Ее ладонь легла на головку Сэма, пальцы рассеянно поглаживали его ушки. Мне захотелось забрать его. Такое же беспокойство я испытывала, если чужие норовили приласкать девочек, когда те были совсем маленькими, но с Сэмом ощутила его впервые. С непонятным воодушевлением я кувырнулась в воде и нырнула на дно глубокой части бассейна. А когда всплыла, Клэр уже не было. Вскоре я вышла из воды и услышала, как на парковке отеля шумно заводятся автобусы.

— Уже уезжают? Бедные дети даже освоиться не успели, — сказала я Кабо, вытирая волосы полотенцем. Зоуи сидела на корточках у моих ног, разглядывая ящерку, греющуюся на каменной плитке.

— Они едут на футбол. У них сегодня довольно плотный график, такой энергии только позавидовать. — Кабо улыбнулся. — Клэр оставила вам номер телефона и адрес.

Он подал мне листок бумаги с адресом в Габороне и номером мобильника. Внизу почерком с завитушками было приписано: «Не пропадайте». А я и забыла, какими добрыми могут быть люди. Я сразу же вбила все в свой телефон.

Позднее я показала записку Адаму.

— Вот тебе и подруга. — Он обнял меня. — Как кстати.

Он говорил правду. Когда-то Клэр и сама была чужой в этой стране, она присматривает за детьми и знает ответы на сотни вопросов.

Кабо собирался переночевать у своих родителей, которые жили неподалеку, и вскоре уехал, пообещав вернуться за нами на рассвете следующего дня. Мы прогулялись по саду. Под лимонными деревьями расстилались бархатистые лужайки. Высокие эвкалипты росли небольшими группами. Струи воды из замаскированных шлангов били в разные стороны, Похожая на пергамент кора деревьев темнела от воды, и в воздухе расплывался теплый эвкалиптовый запах. Обезьяны карабкались по веткам, перескакивали на крышу отеля, их детеныши висели под животом у матерей, вцепившись в шерсть крохотными пальчиками. Элис держала Сэма на руках и поднимала повыше, показывая ему резвящихся животных. Он, казалось, увлекся и тянул к ним ручки, будто пытался потрогать.

На следующее утро мы долго не могли заставить себя встать. В чистом воздухе над бассейном поднималась дымка, ласточки пролетали над самой водой, пока я без остановки плавала от одного бортика к другому. Несмотря на рань, сосной пахло уже довольно сильно. После завтрака за нами заехал Кабо. Мы погрузились в машину, он завел двигатель, и отель стал быстро уменьшаться в размерах в прямоугольнике заднего окна. Купание восстановило мои силы. Наверное, пройдет немало времени, прежде чем нам удастся еще раз так поплавать.

— А там, куда мы едем, будет бассейн?

Кабо встретился со мной взглядом в зеркале заднего вида.

— Кубунг — бедный район, — осторожно проговорил он, поправляя съехавшие на нос очки. — Очень засушливый. Вода — ценность. Вряд ли там ее хватает для бассейнов.

Не успела я устыдиться своего вопроса, как он продолжил:

— Но владелец говорил, что вода есть за домом. Кажется, запруда.

Запруда была бы идеальна, даже лучше плавательного бассейна. Мне вспомнились снимки, которые пересылал мне Адам. Там наверняка будет тень и трава на берегах, место как раз для пикников. Мы сможем купаться каждый день. Пока мы набирали скорость, я повернулась к Элис, чтобы поделиться с ней радостью, но она уже уснула. И даже не пошевелилась, когда я стаскивала с нее кофточку. Зоуи глядела в окно и сосала большой пальчик, у нее уже слипались глаза.

— Спи, детка. — Я погладила пухлую ручку, и ее веки опустились. С улыбкой я перевела взгляд на Сэма. Его головка на стеганой спинке автокресла была повернута вбок. Гемангиома оказалась обращенной вверх, на солнце она словно разрослась и блестела сильнее обычного. У меня в сумке был солнцезащитный крем. Пока я его намазывала, Сэм приоткрыл рот и уткнулся носом в обивку. Я устроилась поудобнее и перед тем, как задремать, понадеялась, что обивка чистая.

Замысловатый обрывок страшного сна растаял до того, как я успела запомнить из него хоть что-то, кроме зловещих теней. Мы стояли, мотор не работал. Окно машины заполняли белое небо, коричневая земля и зеленые листья. Девочки разметались на заднем сиденье — закрытые глаза, дыхание ровное, как под наркозом. Сэм широко раскинул ручки и казался счастливым даже во сне. Дотянувшись через Элис, я приоткрыла дверь. Перед нами на возвышенности стояло длинное низкое, крытое соломой строение. Адам под деревом разговаривал с Кабо.

Жара свирепствовала, обжигая кожу моего лица и рук. В Габороне было не так жарко. Спотыкаясь о корни деревьев, выпирающие из твердой красноватой почвы, я быстро пошла к Адаму. Тот прервал разговор с Кабо и обернулся ко мне:

— Мы на месте! Ты почти всю дорогу проспала, — и он указал на девушку, которую я не сразу заметила за спиной Кабо.

Девушка шагнула вперед, глядя на землю у своих ступней — босых, в красной пыли. Волосы туго заплетены в косички, лицо гладкое и невозмутимое. Она казалась совсем юной.

— Это Теко, — представил ее Кабо. — Она ждала нас. Услышала о вашем приезде, вот и пришла присмотреть за детьми.

— Присмотреть за детьми?

Да она сама ребенок! Должно быть, это Меган поспешила исполнить свое обещание. Только вместо благодарности на меня нахлынуло раздражение. Нам не нужна няня, мы ведь уже обсудили это. Я собиралась проводить с детьми как можно больше времени, заниматься и играть вместе. Я с нетерпением ждала прогулок по бушу, охоты на насекомых, сбора растений, экскурсий в местные заповедники, безделья в траве под деревьями и чтения книг. Сказок на сон грядущий. Адам выжидательно вскинул брови. Я улыбнулась и пожала Теко руку. Она была загрубелой. Рука труженицы. Лицо миловидное, но напряженное. Глаза старше, чем фигура. Несмотря на босые ноги, Теко была опрятно одета в черную юбку и накрахмаленную белую блузку, ее стройную шею обвивали прелестные бусы из голубых камешков.

— Наша подруга жила неподалеку отсюда, когда была ребенком. Она обещала найти нам помощников через знакомого, который руководит здесь сиротским приютом, — объяснила я Кабо. — Только я не ожидала, что она так быстро связалась с ним.

Кабо повернулся к Теко и задал ей вопрос на тсвана. Девушка взглянула на меня, кивнула и коротко ответила.

— Она и вправду пришла из приюта, о вашем прибытии ей сообщил директор. — Кабо пожал плечами. — Для нас это обычное дело. Люди приходят в поисках работы, даже не имея рекомендаций. — Он улыбнулся и поправил очки. — В приюте Теко отвечала за младенцев и детей постарше. Она принесла записку. — Кабо протянул мне листок. Я прочла несколько напечатанных на машинке фраз об обязанностях, которые исполняла Теко в приюте. Особо отмечалась ее честность. Я передала записку Адаму, тот быстро пробежал ее глазами и вернул девушке.

— Хорошо, что Меган не забыла о своем обещании. Мы очень благодарны, — искренне проговорил он и кивнул Теко. — Ты пришла как раз вовремя.

— Как по волшебству. — Я посмотрела на Кабо. — Как же ей удалось нас найти?

— Директор сиротского приюта дал ей адрес. До Кубунга она добралась на автобусе, затем ее подвез местный фермер, который ехал в Тамагу, — ответил Кабо, глядя на Теко и одобрительно кивая. Девушка проделала сложный путь. Видимо, ей действительно очень нужна была эта работа.

— Так когда ты хочешь приступить? Прямо сейчас? — с улыбкой спросил Адам. Теко взглянула на него, кожа вокруг ее глаз слегка расслабилась, но ответа мы не услышали.

— Она не понимает по-английски, — объяснил Кабо, — но это не проблема.

Не проблема? Как мы можем нанять человека, с которым невозможно общаться?

— Репетитор нам нужнее, чем няня. Найдите нам кого-нибудь, говорящего по-английски, Кабо.

— Я легко найду вам репетитора, — отозвался тот. — Но, думаю, помощь Теко вам все же пригодится. Несколько слов она знает. Вы можете показывать жестами, чего от нее хотите, она сможет понять что угодно. — Очки снова съехали ему на кончик носа.

Что угодно? И тревожность Элис? И кипучую потребность во внимании, присущую Зоуи? И Сэма, режим которого полетел ко всем чертям? И она не испугается наших с Адамом бурных споров? Я сомневалась, что посторонний человек сможет понять хоть что-то в нашей семье.

— Ты выйдешь из цейтнота и сможешь работать спокойно, — начал убеждать меня Адам, но его отвлекла ярко-синяя птица, порхающая в ветвях над нашей головой. — Стальной блестящий скворец, — пробормотал он. — Потрясающе.

И сверкнул торжествующей улыбкой, словно мальчишка, который только что отыскал пиратский клад. Адам прочитал о местных птицах все, что мог, а мне, поглощенной заботами о Сэме, так и не представилось случая последовать его примеру. Будь у меня время, я выучила бы хоть немного слов на тсвана, разузнала бы, какие растения здесь растут, чтобы показывать их девочкам. Я не успела даже полистать буклеты о Ботсване, вложенные в карман на спинке кресла в самолете. В моей душе начала вскипать обида.

— Это даст тебе возможность закончить работу о сроках пережатия пуповины, — продолжил Адам, похлопав меня по руке. Разозлившись, я отдернула ее. Адам бросил взгляд на Кабо, но тот следил за птицей, тихонько посвистывая сквозь зубы.

У голубых камешков на шее Теко был тот же оттенок, как у глаз Сэма. Словно уловив мой интерес, она поднесла руку к своим бусам и застенчиво улыбнулась. До меня вдруг дошло: если я откажусь принять ее помощь, Кабо может подумать, что я отвергла ее, потому что она африканка из местных. И он обидится. А если мы наймем Теко, я действительно смогу проводить больше времени с Элис. Я вспомнила, что Клэр, блондинка у бассейна, советовала мне не пренебрегать помощью, если ее предложат.

Кабо подался вперед и обнял нас с Адамом.

— Может, отложите решение на потом? Спешить некуда. Устройте испытательный срок, если хотите. — Он широко улыбнулся. — Пойдемте, посмотрим дом.

Дети все еще спали. Я колебалась, поглядывая на машину и на отошедшую к ней Теко. Девушка слегка подволакивала правую ногу. Наверное, перенесла полиомиелит, нередкий в этой части Африки. Видимо, у нее было тяжелое детство. Найти здесь работу — задача не из легких, и Теко уже решила, что на этот раз ей повезло. Она кивнула мне, давая понять, что проследит за детьми, пока мы будем в доме. Кабо оказался прав: общаться без слов было несложно.

— Владелец дома — бизнесмен, — рассказывал Кабо, ведя нас к каменным ступеням, вделанным в сухой земляной склон. — Он построил его в традиционном местном стиле для своей семьи, но теперь все они живут в столичной роскоши, в Габороне… Алмазы. — Кабо обвел взглядом сад вокруг дома: обширный подсохший газон, разбросанные по нему клумбы суккулентов и эвкалиптовую рощицу у дальнего края. — Здесь раньше держали трех сторожевых собак. Днем их сажали на цепь, а на ночь отпускали. Они сейчас в питомнике в Тамагу. Я могу договориться, чтобы их вернули. Вокруг ни души, мне это кажется разумным.

Огромных зверей, которые, тяжело и яростно дыша, будут носиться по саду в темноте? А если девочки улизнут среди ночи поиграть на травке? Что будет, если Зоуи вздумается погладить собачку?

Адам заколебался.

— Тебе решать, Эм.

— Спасибо, Кабо, но я не намерена никуда отлучаться отсюда. А по ночам с нами будет Адам. И потом, что о нас подумают местные жители?

Белые богачи боятся своих африканских соседей. Вот что они подумают. «Мы здесь для того, чтобы помочь, но ни капли вам не доверяем». Вслух я этого не сказала.

Кабо открыл было рот, собираясь возразить, но передумал:

— Если все-таки решите, известите меня. Это можно устроить очень быстро. А теперь пойдемте в дом.

Вслед за ним мы поднялись по ступенькам в прохладную тень веранды. После ослепительного света снаружи наше новое жилище внутри казалось темным. Пахло пчелиным воском и жареным мясом. Длинный диван, обитый тисненым бархатом, стоял перед окном; низкий стол был заставлен стопками толстых книг; дощатый пол застелен полосатыми хлопковыми половиками; на боковых тумбах пристроилась пара керосиновых ламп. Множество книг обнаружилось и на высоких, до потолка, стеллажах. Я бегло осмотрела корешки. В основном — минералы и горное дело. Мое внимание на минуту привлек большой напольный глобус, но потом я заметила на дальней стене голову какого-то животного с большими витыми рогами.

— Антилопа куду, — с гордостью произнес Кабо, поймав мой взгляд. Когда-то это животное разнообразило местные пейзажи, а теперь украшало стену. Оставалось лишь надеяться, что Зоуи не сразу его заметит.

На потолке мерцали радужные отблески воды. Должно быть, от той самой запруды за домом. Я направилась к окну в глубине комнаты, и у меня дрогнуло сердце: незнакомые мужчина и женщина молча стояли у стены, глядя на меня. Мужчина с седеющей шевелюрой и тускло-млечными белками глаз выпрямился и замер, расправив плечи, словно по стойке смирно. Женщина была моложе и аккуратнее, полноватая, одетая в выцветшее платье, зеленую шерстяную шапочку и поношенные тряпичные туфли на резиновой подошве. В полутемной комнате ее глаза ярко блестели. Секунду мы молча таращились друг на друга. Но едва первый шок миновал, я сумела улыбнуться. Женщина шагнула вперед и представилась нам на ломаном английском. Ее звали Элизабет, а ее старшего брата — Джосайя. Он ухаживал за садом и говорил только на тсвана. Сама Элизабет занималась домом и стряпней. Они работали на хозяина дома и жили здесь, поддерживая порядок, пока дом пустовал.

Садовник и экономка? О прислуге речи не шло. Я думала, здесь поселимся только мы, своей семьей. Именно это и было нашей целью. А еще работа Адама и мои исследования. Меня обожгло внезапное чувство вины. Помощников по дому я могла легко нанять и в Англии. Я не знала порядков здесь, в Ботсване, дом уже казался мне перенаселенным, но просить этих людей уйти я едва ли могла.

Вмешался Адам, он улыбнулся и протянул руку. Джосайя принял ее с поклоном. Адам стал расспрашивать, где находится его деревня и как он обрабатывает свой земельный участок. Сияющая Элизабет взялась переводить. Без пиджака, в рубашке с закатанными рукавами Адам выглядел безупречно и как у себя дома. А мои льняные брюки измялись в дороге, вдобавок Сэм срыгнул молоком мне на спину. Земельный участок? Адам справился с домашним заданием, подготовился гораздо лучше и опять обогнал меня. Давняя обида и горечь постепенно возвращались.

Детский плач перекрыл негромкий голос Элизабет. Сэм. Он разбудит девочек, и те испугаются, обнаружив, что поблизости нет никого из родителей.

Я сорвалась с места и споткнувшись о половик, ударилась голенью о стол. Адам кинулся вслед, но я уже выскочила из дома к машине. Еще издалека я увидела, что она пуста. Я лихорадочно огляделась по сторонам, пронеслась взглядом по саду и подъездной дорожке и обнаружила детей вместе с Теко неподалеку под деревом. Сидя на корточках и приглушенно напевая, девушка держала на руках Сэма и прикрывала ладонью его левую щеку, словно оберегая ее от солнца. Сэм, икая, сосредоточенно тянул в рот ее бусы, голубые камешки поблескивали в его пальчиках. Зоуи прислонилась к плечу Теко и болтала ногой в ритме песенки. Элис чуть поодаль прыгала на месте, глядя, как из-под ее сандалий взвиваются фонтанчики пыли. Эта картина говорила красноречивее тысячи рекомендаций.

Адам подошел и застыл за моей спиной, восстанавливая дыхание.

— Твоя взяла. Пусть она остается, — сказала я.

Адам со смехом обнял меня. Я заметила, как с облегчением усмехнулся и Кабо — мы вели себя как нормальная пара. Вероятно, мое недавнее раздражение он приписал усталости. Правила, позволяющие нам балансировать между ролями возлюбленных и конкурентов, очень сложны. Пусть эта победа достанется Адаму. Она ничто по сравнению с вещами, из-за которых мы обычно ссорились.

Глава 15

Ботсвана, 23 декабря 2013 года

Кабо уехал, чемоданы унесли в дом. Зоуи носилась туда-сюда по коридору, топая по дощатым полам. Насвистывая, Адам распаковывал свои книги и расставлял их на полках в гостиной, задвинув хозяйские в задний ряд. Элис ходила по дому на цыпочках, открывала шкафы, заглядывала в них и снова закрывала. Я оставила Сэма с Адамом и вышла через переднюю дверь на широкую веранду, тянувшуюся вдоль всего дома. В тени под ее навесом вокруг стола были расставлены стулья. Передо мной простиралась обширная бурая равнина, поросшая там и сям колючими акациями и изрезанная извилистыми оврагами. Гряда лиловых холмов теснилась на горизонте.

Меня уколола тревога. Несмотря на предупреждения Кабо, я даже представить себе не могла, что мы окажемся в такой глуши. Поблизости не было ни единого признака других строений или оседлой жизни, хотя несколько коз бродили среди фиговых деревьев в лощине у дороги. Такого широкого и пустого неба, как здесь, я не видела никогда. С трудом верилось, что на расстоянии тысяч миль отсюда, в Англии, эта безупречная голубизна превращается в низко нависшее, сырое от дождей одеяло из туч.

Зоуи вышла следом за мной осваивать новые территории. Я вспомнила отблески на потолке и торопливо, изнывая от желания вновь очутиться в прохладной воде, вытащила из дорожной сумки наши мокрые купальные принадлежности и опрыскала Зоуи репеллентом. Вчера у бассейна эта мера оказалась излишней, но здесь было жарче и дальше от цивилизации. Зоуи с гиканьем понеслась вниз по склону, поросшему кустарником. Я следовала за ней не так быстро и внимательно глядела, нет ли под ногами змей. Лишь у самого берега я поняла, что совсем иначе представляла себе эту запруду. Перед нами предстало круглое мутно-коричневое озерцо, подернутое ряской, над которой высился вторгшийся в воду тростник. Деревья у берега были оплетены ползучими растениями, свисающими до поверхности воды. На ветках, склонившихся над запрудой, виднелось несколько похожих на чашки гнезд, вокруг которых вились желтые пичужки. Зоуи наклонилась, сняла сандалики, и между ее пальцами начала вспухать грязь, похожая на маленьких коричневых слизней. Насекомые жужжали над глубокими отпечатками копыт у истоптанного грязного спуска к воде.

— Мне тут не нравится, мама. — Зоуи попятилась и затрясла головой.

— Я ошиблась, детка, здесь не купаются. Давай обуем тебя и вернемся.

Я стерла грязь с ног Зоуи влажным полотенцем, она сунула ступни в сандалии и бегом понеслась к дому. Мне и в голову не приходило, что на фотографии, которую прислал мне Адам, могут остаться за кадром пятна ряски на воде или тучи мух в грязных лужах у берега.

Зоуи скрылась в своей комнате, а я продолжила осматриваться. Наш одноэтажный дом имел соломенную кровлю и состоял из ряда помещений, соединенных узким коридором. Дальнюю из комнат могли занять мы с Адамом, в ней было достаточно места для кроватки Сэма. Мы поставим ее у застекленной двери в сад, чтобы малышу было видно, как снаружи на листьях играет солнце. В соседней комнате уже устроилась Зоуи, свернувшись клубочком рядом со своими зеброй, совой и вязаными львами. Элис лежала рядом, обнимая подаренного Сэму слоненка. Одно из его кожаных ушей потеряло цвет от постоянного обсасывания. Элис рассказывала сказку, в которой сова помогала спасти слоненка от львов. Давно уже не видевшая девочек настолько сблизившимися и увлеченными, я ушла на цыпочках.

Темная и душная кухня помещалась в глубине дома. В углу гудел маленький холодильник, на нем выстроился лес бутылок. В почерневшей печке потрескивали дрова. Дверь наружу поддалась со скрипом, я почти вывалилась на задний двор с парой сараев, грядкой склонившей стебли кукурузы и несколькими подсолнухами. Старый пес, лежавший у стены, проснулся от шума, потянулся ко мне и обнюхал мои ноги. Вблизи я разглядела на его рыжеватой шкуре мокнущие струпья. Пес быстро утратил ко мне интерес и неприглядной кучей снова плюхнулся на землю. Коза под акацией попятилась, натягивая привязь и царапая копытами утоптанную землю. Это была чужая территория. Я поспешила вернуться на кухню, а оттуда — в гостиную, по которой взад-вперед с Сэмом на руках ходил Адам.

— Можешь взять его? Кабо хочет показать мне кабинет, который обустроил в гараже. Он ухитрился наладить нам доступ в интернет. — Адам с улыбкой вручил мне Сэма. — Здорово, правда? Здесь будет так весело.

Весело? Сумрачная комната с тяжелой обивкой и чудовищной головой куду казалась мне чужой, в окно виднелся суровый ландшафт, ничуть не похожий на картины, нарисованные моим воображением. Как мы справимся с новой реальностью? Чем на самом деле нам придется заниматься?

Позднее, когда я лежала на подушках и кормила Сэма, в комнату зашла Зоуи. Прислонившись ко мне, она гладила брата по голове и смотрела, как он, не переставая сосать, шевелит пальчиками ног.

— А это правда Африка? — шепотом спросила она, не вынимая большой палец изо рта.

— Да. — Я обняла ее одной рукой. — Самая настоящая.

Быстро взглянув на меня, Зоуи исчезла.

После кормления личико Сэма плаксиво сморщилось. Он недовольно завозился у моего плеча, а на меня вдруг накатила усталость.

Теко я нашла сидящей на кухне.

— Теко, ты не присмотришь на Сэмом, пока я немного вздремну?

Девушка встала, порывисто подняла руку к шее и коснулась своих бус, как талисмана. Сосредоточенно сведя брови, она приняла Сэма из моих рук. Я указала на выходящую на задний двор дверь и покачала головой.

— Пожалуйста, не выноси его из дома.

Теко кивнула.

Снова улегшись в постель, я мысленно повторила вопрос Зоуи: неужели это и вправду Африка? После расставания с работой и школой, всех этих прививок и противомалярийных средств, после упаковывания вещей и долгой дороги могло ли хоть одно место на земле оправдать наши ожидания? Из-под соломенной кровли фестонами размером с птичье гнездо свисала паутина. Наверное, в темноте надо мной шныряют пауки и другая ползучая живность. Уже засыпая, я помолилась о том, чтобы никакая тварь не свалилась мне на лицо, пока я сплю.

Когда я проснулась, Адам негромко похрапывал рядом со мной, жар его тела ощущался через мою блузку. Во рту пересохло. В доме стояла тишина. Комната девочек была пуста, кухня тоже. Где же все?

— Адам.

Адам глубоко дышал, его очки съехали набок, волосы слиплись прядями. Открыв глаза, он растерянно огляделся.

— Я на мгновение забыл, где мы находимся, — усмехнувшись, проговорил он, и его веки снова опустились.

— Дети исчезли. И Теко тоже. — Мой голос взвился от паники.

Адам заставил себя сесть и потянулся, выглядывая в окно.

— Я видел их снаружи, когда был в гараже, — с улыбкой объявил он. — Они направлялись в сад за домом.

Тростник вокруг пруда за домом был сырым и примятым. Втиснув ступни в сандалии, я распахнула застекленные двери, и жара туго сжатым кулаком ударила мне в лицо. Я побежала вниз по склону, оглядывая водную гладь, и вдруг услышала смех. В последний раз я слышала, как смеется Элис, настолько давно, что поначалу не поверила, что это она.

— Элли?.. Зоуи?..

Смех доносился слева, со стороны толстого настила из пригнутого к земле тростника. В его щелях булькала вода. Какой вес он выдержит — вес одного ребенка, нескольких детей? Я продиралась через заросли вертикальных стеблей. Длинное насекомое село мне на запястье, стрекоча оранжевыми крыльями. Я поспешила стряхнуть его. Пахло стоячей водой и гниющей растительностью. Насколько тут глубоко? Настолько, что на дне темно и тихо? Страх обручем сдавил мне грудь.

— Элис?..

Вода сомкнулась, скрыв из виду мои ступни. Я отвела в сторону еще одну густую стену тростника и заметила впереди красное платье Зоуи, а потом машущего кулачками Сэма. Лежа в неглубокой пластиковой корзинке, пристроенной на толстом слое пригнутых к воде стеблей, он глядел на тростник над головой и тянулся к нему ручками. Присев на корточки рядом, Теко придерживала край корзинки. Девочки стояли на коленях возле нее. По воде, доходящей мне до щиколоток, я прошлепала вперед и выхватила Сэма из корзинки. Он расплакался.

Элис вскочила.

— Ты испортила нам игру! — громко возмутилась она, хоть наверняка понимала, как это опасно.

— Идите в дом. Теко, я просила тебя не выводить детей наружу.

С ничего не выражающим лицом Теко подхватила корзинку и молча последовала за мной. Зоуи заплакала.

Позднее, когда Сэм был уложен спать, я старательно подоткнула края москитной сетки под матрас в его кроватке и некоторое время сидела, глядя, как в темнеющей комнате пропадает из виду пятно на его щеке.

Адам читал девочкам в гостиной. Зоуи уселась к нему на колени, Элис положила руку на плечо. Я вошла, и Адам поднял голову.

— В каком-то смысле это было оригинально, Эм, — заговорил он. — Они играли в Моисея в тростниках, и…

— Идея Теко притащить их туда — дикость.

Сэм мог выпасть из корзинки и без звука уйти в мутную воду. Мог мгновенно утонуть.

— Нам надо попросить ее уйти.

Элис поморщилась, Адам обнял ее.

— Я только что говорил с Элизабет, — сказал он. — Теко неправильно поняла слова Элис. Она подумала, что ты разрешила детям туда пойти. Там, где они играли, глубина всего несколько дюймов, я проверял. Ничего страшного.

Младенцу хватит и нескольких дюймов, чтобы утонуть. В пруду за окном отражался закат, над ним, на небе, словно полыхал пожар, переливаясь желтым, малиновым и алым. Одинокая длинношеея птица пролетела мимо — черный силуэт на золотом фоне. Мои руки дрожали, опираясь на подоконник. Адам подошел, встал рядом, и мы молча засмотрелись в окно, стоя бок о бок. Закат был недолгим, уже через несколько минут небо стало черным.

Я долго лежала без сна, глядя в темноту за окном. Мы перенеслись за тысячи миль от дома, на другой конец света. И, должно быть, из-за слишком стремительного перемещения меня не покидало ощущение, что я потеряла все свои ориентиры.

Проснувшись следующим утром, я обнаружила, что вся моя неуверенность улетучилась. Солнечный свет косыми ярко-желтыми полосами падал на постель. Адам рядом со мной пошевелился, и я ощутила исходящее от него тепло. Мы не занимались любовью с тех пор, как родился Сэм, и теперь будто встретились после долгой разлуки. Убедившись, что не причиняет мне боли, Адам проникал все глубже. Приходилось вести себя тихо, ведь кроватка Сэма стояла к нам вплотную. Ускоряя темп, Адам приглушал мои вскрики, прикрывая мне рот ладонью. Этим утром за главного был он.

После секса и душа мы снова стали собой — привычными, дневными. И если бы Адаму вздумалось покомандовать мной теперь, я бы вскипела.

Мы позавтракали на свежем воздухе. Сэм спокойно сидел у меня на коленях. Он выспался, казался довольным и с блеском в голубых глазах наблюдал, как болтает Зоуи. Солнце просачивалось сквозь ветки кустов, со стороны эвкалиптов доносился птичий щебет.

— Зимородки, — сказал Адам, не поднимая глаз от путеводителя «Африка без прикрас», и точно — прилетевшая оттуда яркая птичка порхнула в гущу веток.

— Папа, как ты узнал, что прилетит именно зимородок? — спросила Элис.

— Я купил диск с записями голосов африканских птиц и раз за разом по дороге на работу включал его в машине, пока не выучил наизусть, — серьезно объяснил Адам. Я засмеялась.

На завтрак мы ели теплый домашний хлеб, гуайяву и папайю. Воздух свежо пах деревьями и травой, но уже начинало тянуть густыми ароматами буша и пылью. Узловатые силуэты акаций особенно отчетливо выделялись на фоне ясного неба.

— Мне не нравится эта дыня. У нее ненормальный вкус, — вдруг сказала Элис.

— Это не дыня, Элли, а папайя. Если не хочешь, съем я. — Я попыталась забрать у нее тонкий ломтик фрукта, но он выскользнул из моих пальцев на землю.

— Завтра Рождество, — произнес Адам.

Возникла пауза, все уставились на него. Несмотря на елки в аэропорту и отеле, Рождество не ощущалось не только близким, но и вообще реальным.

— Давайте придумаем какое-нибудь развлечение. — Адам помахал своим путеводителем. — Здесь неподалеку есть природный парк с жирафами, носорогами и зебрами, а заодно мы могли бы съездить к тем холмам вдалеке, а еще лучше — в деревню, поприветствовать наших соседей.

— Я хочу посмотреть животных! — закричала Зоуи, вскакивая и повисая у него на шее. — Ну пожалуйста, папочка!

— А можно, Теко тоже поедет? — спросила Элис.

Я кивнула. Возможно, ей понравится. Пока я разглядывала фото с носорогом в путеводителе Адама, у самой веранды прошаркали неторопливые шаги: Джосайя шел мимо со своей собакой. С мотыгой, вскинутой на плечо на манер винтовки, в низко надвинутой на лоб шляпе цвета хаки, он походил на старого вояку, заступающего в караул. Джосайя повернул голову, чтобы кивнуть, но заметил Сэма и расплылся в широкой улыбке, а потом помахал рукой и двинулся дальше, негромко напевая низким рокочущим голосом. Зоуи повисла на перилах веранды, глядя вслед псу, который плелся за стариком к клумбе цветущих кактусов.

Шевелящаяся у моих ног кучка черных муравьев расправлялась с ломтиком папайи, и темная дорожка их вновь прибывающих собратьев уже спешила вверх по ступенькам крыльца. Как они собрались так быстро? Элис переступила кишащую массу, отвернувшись и не глядя на нее, а Зоуи, наоборот, присела на корточки, чтобы как следует рассмотреть. Вскоре папайе предстояло исчезнуть без следа.

На следующий день, в рождественское утро, мы выехали из дома на рассвете. Зоуи прижимала к себе вязаного бегемота от Меган, которого я накануне вечером положила ей в чулок для подарков. Лиловый бумажный колпачок косо сидел на ее светлых волосах, свежую футболку она уже заляпала шоколадом. В машине она устроилась сзади, рядом с Теко и Сэмом, спящим в своем автокресле. Элис молча сидела по другую сторону от брата. Адам настроил радио, и в машине зазвучали рождественские гимны. Он запел, Зоуи поддержала его. Во мне разливалось ощущение благополучия: мы все вместе проводили Рождество в новой стране, устроив себе целый год отдыха. Я снова стала казаться себе везучей и порывисто наклонилась, чтобы поцеловать Адама, сидящего за рулем. Он улыбнулся и коротко пожал мою руку.

Показалась деревушка, расположенная у проселочной дороги в нескольких километрах от нашего дома. Местные мужчины сидели в тени под навесами своих хижин, дети собрались у изгородей и глазели на нас, пока мы проезжали мимо. Дети были худенькие, крыши покосившиеся и растрепанные, в соломенных кровлях зияли дыры. Вокруг хижин на много ярдов простиралась сухая, как кость, голая земля. Кабо не преувеличивал, говоря о засухе и нищете. Ощущение собственной удачливости померкло: Ботсвана, мрачная и тоскливая, очень отличалась от своей процветающей столицы. Выехав на асфальтированное шоссе, мы прибавили скорость. Сухие обочины были усеяны мусором, у самой дороги лежал дохлый осел с вывернутой под неестественным углом шеей.

Когда мы въехали в металлические ворота природного заповедника Моколоди, солнце стояло уже высоко. Навстречу нам вышли два улыбающихся смотрителя, но, когда Теко увидела их побитый грузовичок с открытым верхом и поняла, что ей придется сесть в него, она решительно замотала головой и попятилась, прижимая к себе Сэма. В ресторане под открытым небом было пусто и прохладно, только молодая официантка за стойкой протирала бокалы. Я поставила автокресло на стол, Сэм уже проснулся и смотрел по сторонам. Я принесла Теко попить и сандвичей, отдала ей сумку с бутылкой воды и мой мобильник, нацарапав номер Адама на бумажной салфетке. Мы пообещали, что вернемся примерно через час. Адам сделал телефоном фото Теко с Сэмом и показал ей. Она нерешительно потрогала свою шею и не улыбнулась.

Грузовичок качало из стороны в сторону, усидеть в нем с Сэмом на руках было бы непросто. Подбирая шляпу, упавшую к моим ногам, я заметила, как прочь от дороги бросился куду — перекатились мышцы под рыжеватой шкурой и промелькнули за деревьями витые рога. Среди придорожной растительности за нами взглядом темных глаз следил жираф. После получасовой тряски по жаре и редких встреч с пасущимися импалами водитель остановил машину и указал на оставшиеся в пыли следы. Они были округлые, с разрывами по краям и размером с обеденную тарелку.

— Носорог, — объявил водитель.

Прихватив ружье, он вышел из кабины и жестом велел нам следовать за ним. Цикады разлетались из-под ног во все стороны, мы шагали за нашим проводником в нестерпимом пекле. Через двадцать минут он остановился, чтобы расковырять ботинком кучку свежего навоза. Комья кишели зелеными жуками. Животные были совсем рядом. Проводник указал на огромные серые валуны среди редкой листвы. Когда мы подошли чуть ближе, валуны под акациями оказались двумя носорогами — матерью и детенышем. Они мирно брели, подергивая ушами, ровно дышали раскаленным воздухом и поглядывали на нас окруженными морщинистыми веками глазами.

По пути домой мы все молчали. Сэм жадно ел.

— И какой смысл поднимать шум из-за животных?

От внезапного вопроса Элис я вздрогнула.

— Чтобы сохранить их, Элли. — Я переложила Сэма к другой груди, и Элис с демонстративным возмущением отвернулась. — Чтобы их не убивали браконьеры.

— Зачем?

— Чтобы их не истребили.

— Ну и что изменится, если не будет никаких носорогов?

Лицо Элис порозовело под хлопковой панамой.

— Мы должны заботиться о диких животных. Носороги жили здесь тысячи лет, задолго до нас. — Я неловко обняла ее одной рукой, удерживая Сэма на коленях. — У них столько же прав находиться здесь, как у людей.

— Но ведь носороги — не то что люди. — Элис отстранилась. — Они не имеют никакого значения.

Сэм расплакался, молотя кулачками воздух. На жаре его гемангиома словно пульсировала и была влажной от молока и пота. Я промокнула ее и усадила Сэма на колено, чтобы он отрыгнул воздух.

— Людей в миллионы раз больше, чем носорогов, Элли. Если станет меньше людей — не столь важно, никто не заметит. Чем меньше людей, тем даже лучше. А носорогов осталось всего несколько сотен. Значение имеет потеря каждого из них.

— Почему?

— Неужели ты не хочешь, чтобы их увидели твои дети?

— Не хочу.

Адам встретился со мной взглядом в зеркале и подмигнул, но я забеспокоилась, отвернулась и принялась пристегивать Сэма к креслу. Реакция Элис выглядела странно. Быть может, ей пока трудно выстроить в правильном порядке увиденные здесь картины: огромный центр торговли бриллиантами, замечательных животных, босоногих детей и дырявые крыши? Что выйдет в ее сознании на первый план?

— Она имеет право на собственную точку зрения, — сказал Адам вечером, выходя из душа в полотенце, обернутом вокруг бедер. — Нелегко осознать важность сохранения животных, когда кругом царит нищета.

— Согласна, но она должна понимать, что носороги достойны остаться на этой планете.

— Может, лучше иметь поменьше «долгов»? — Адам склонился надо мной, и капли с его влажных волос упали мне на лицо.

Я оттолкнула его.

— Не будь лицемером. Тобой самим постоянно движет чувство долга.

— А тобой разве нет? — Он наклонился ниже и поцеловал меня. Я со смехом замотала головой и прекратила попытки остаться сухой — в комнате было жарко, как в духовке.

Конечно, Адам прав, я во всем руководствовалась долгом. Это слово, как мантра, приглушенно звучало у меня в голове во время учебы в школе медицины, неизбежно становясь во главу угла…

Я должна учиться.

Я не должна болтаться по пабам, засиживаться допоздна, пить, курить, заниматься сексом.

Я должна быть лучшей, быть первой, побеждать.

Я должна сообщать отцу хорошие вести, вызывать у него улыбку, оберегать его.

И я училась, становилась лучшей, завоевывала призы. Победы стали нужны мне как воздух. Чем дороже они доставались, тем более были ценны. Перед моим мысленным взором возник стоящий у бассейна отец. Он улыбался. Даже после смерти он наблюдал за мной. Я и теперь должна вызывать его улыбку.

Позже, когда я кормила Сэма, в окно из сада понеслись шорохи незнакомой ночной жизни. На небе зажглись непривычные звезды. Я смотрела, как Сэм засыпает у меня на руках. Носороги, наверное, сейчас пришли на водопой и пьют в темноте. Самка безмолвно стоит на страже. Уютно было думать об огромном животном, невозмутимо охраняющем в ночи своего детеныша.

Глава 16

Ботсвана, март 2014 года

Машина останавливается у начала подъездной дорожки. В доме темно, двери распахнуты. В наше отсутствие нагрянули еще другие воры? Зачем? У нас больше нечего красть.

Сын вождя выбирается из машины и убегает. В доме вспыхивает свет. На веранде стоит Кабо.

Спотыкаясь, к нам направляется Адам. При свете фар видно, что его волосы прилипли к голове, на рукаве размазалась ряска. От него пахнет потом и стоячей водой. Адам приникает влажным лицом к моей щеке и качает головой, угадав мои мысли. Нет, Сэма в пруду не нашли.

Он вынимает Зоуи из машины. Элис выскальзывает сама и бежит по ступеням в дом. Из темной кухни безмолвно выходит Теко. Элис бросается к ней, а потом поворачивается, чтобы окинуть меня пустым, обращенным внутрь взглядом. У нее больной вид.

— Все в порядке, Элли.

Элис закрывает глаза. Знает, что я вру.

— Я отвезу Адама в полицию Габороне. — На пыльных щеках Кабо дорожки от слез, его брюки на коленях испачканы грязью. Должно быть, он ползал под кустами. Он обнимает меня за плечи. — Полицейских до сих пор нет, мы поедем к ним сами. Теко возьмем тоже, ее опросят, чтобы выяснить, что она видела.

— С Теко уже кто-нибудь разговаривал? — Я ловлю за руку Адама, но тот пожимает плечами: он понятия не имеет. Я поворачиваюсь к Кабо: — Она что-нибудь сказала?

Кабо качает головой.

— Слишком потрясена. Полиция решит, как лучше действовать.

Кабо обращается к Теко, но та молча взирает на него в упор, затем бросает взгляд на меня и сразу отводит глаза. Мне хочется накричать на нее, но с яростью борется чувство вины. Не только Теко следовало быть рядом с Сэмом, но и мне. Я — его мать, а она — чужой человек.

Мужчины скрываются за дверью. Проходя мимо, Кабо касается моей руки. Теко проскальзывает следом и исчезает в ночи. Появляется Элизабет и уводит детей из комнаты.

Тихо. Зажженный кем-то свечной огарок растекся по подоконнику лужицей воска и погас.

Я держусь рукой за стену. Есть две реальности. Я могу переключаться с одной на другую. Одна: обычный вечер среды — девочки уложены, в соседней комнате спит Сэм, он тихо дышит, при лунном свете спокойно поднимается и опадает его маленькая грудь. Другая: Сэма здесь нет, он где-то вне дома, в ночи, у людей, которых я не знаю. Плачет, потому что заболело ушко. Я не знаю, что с ним делают.

Не знаю, как буду выживать минуту за минутой.

Одна реальность: он здесь. Другая: я падаю навзничь и проваливаюсь в темноту.

Глава 17

Ботсвана, январь 2014 года

Африка полностью подошла Адаму. Его сыпь пропала, теперь он даже казался выше ростом. В один из вечеров меня всполошил непривычный звук. Подойдя к окну, я увидела, что вернувшийся с работы Адам стоит снаружи с Кабо и оглушительно хохочет, держась руками за живот. Прежде такого с ним никогда не бывало. На веранде остались бутылки из-под пива. На письменном столе за моей спиной скопились покосившиеся стопки бумаг, в кружку небрежно брошен пучок ручек. В Адаме будто ослабла пружина. Я прижалась лбом к прохладному стеклу. Моя собственная жизнь закручивалась вокруг меня тугим кольцом, и я едва дышала. Когда беспокойство первых дней улеглось, мой мир сузился до размеров этого дома, вечно затемненного задернутыми шторами, чтобы отгородиться от солнца. Сэм капризничал из-за жары. Интернет в гараже часто был неисправен. Ночью дом, остывая, наполнялся скрипами и шорохами, и у меня разладился сон.

Почему я так просчиталась? Бескрайний африканский пейзаж сжался до размеров клетки. Податься было некуда. Я много работала и уже закончила две обзорные статьи, но они не принесли мне радости. Мне казалось, Адам что-то скрывал. Я перебирала в уме возможные варианты, пытаясь угадать. Грандиозные результаты, которые он до времени держит при себе? Интрижка? Когда я задала прямой вопрос, Адам лишь рассмеялся и сказал, что дело якобы в сексе, который вновь вернулся в нашу жизнь. В моменты спокойных размышлений я понимала, что он ни за что не стал бы мне изменять, что это жара и праздность извратили мое восприятие. Меган вразумила бы меня, но ее здесь не было. А я, предоставленная самой себе, никак не могла отделаться от ощущения, что оказалась вне игры.

Ранним утром пятницы, в полусне кормя Сэма, я посмотрела в окно и заметила Адама, сидящего на веранде у стены гостиной. Мое внимание привлекла его неподвижность. Очертания его плеч на фоне неба казались такими отчетливыми, будто были высечены из камня.

Я уложила Сэма обратно в кроватку, вышла из спальни и прошлепала на веранду.

— Адам?..

Он не ответил. Я подошла сзади и положила ладонь на его плечо. Адам накрыл мою руку своей и просунул теплые пальцы под манжету старой рубашки, в которой я спала.

— А, привет. — Его голос прозвучал медлительно и сонно. — Ты чего вскочила? Еще рано.

— Зачем ты здесь?

Перед ним я не увидела ни книги, ни ноутбука, ни даже чашки кофе.

— Посиди со мной и увидишь.

— Мне надо браться за дела. С утра пораньше интернет лучше работает, и скоро приедет Саймон. Он хочет, чтобы Элис сдала пробный экзамен по математике, пока еще не слишком жарко.

Адам не отпускал мое запястье. Я села на соседний стул и почувствовала острый край влажного от росы шершавого пластикового сиденья.

— Это мое любимое время суток. — Адам указал на начинающее светлеть небо. — Ощущение пространства до того, как его сузит жара. Запахи буша до того, как их выжжет зной.

— Надо же, ты это заметил. Обычно ты слишком занят, чтобы что-то замечать.

Адам с улыбкой пожал плечами.

— Здесь меньше дел.

Отчего он казался другим, что в нем изменилось? Волосы отросли и падали завитками на воротник пижамы. На коже будто бы убавилось морщин. А может, дело было просто в его расслабленной позе, в изгибе длинного тела, привалившегося к спинке стула.

— А прежде ты вечно был занят, а когда было меньше дел, особенно. — В тишине мой голос прозвучал резко. — Вспомни выходные.

Выходные оказывались чуть ли не хуже будней: Адам разбирал письма и отвечал на международные звонки, а в промежутках мотался то на сквош, то на хореографию с Зоуи, то на китайский с Элис.

Он кивнул, хотя обычно не соглашался.

— Здесь мне наконец-то выпал шанс соскочить с карусели, — проговорил он. — Важным теперь мне кажется другое.

— Что, например?

Он-то вырвался из круговерти будничных дел, а я, даже имея помощников, словно попала в ловушку. Девочки уже освоились, но прогулки, которые я предвкушала, так и не состоялись, местность вокруг была слишком обширной, голой и знойной. С Теко они гуляли охотнее, чем со мной. Высвободилось время для работы, но я ревновала. Я надеялась, что здесь ревность улетучится, но она усилилась, как никогда прежде, ведь Адаму его занятость дала возможность вырваться из замкнутого круга и углубиться в исследование этой страны, а я чувствовала себя неблагодарной, так и не сумев заставить себя блаженствовать в окружении дикой природы и покоя.

— Я видел вчера одну женщину. — Адам не сводил глаз с окутанных тенью эвкалиптов у края газона. — Харкает кровью, язвы слизистой рта и вульвы. Лимфатические узлы величиной с мяч для гольфа. Умирает от СПИДа, а я ничем не могу ей помочь.

— Люди умирают и в Англии. — Меня взяла досада. — Нам не обязательно было тащиться сюда, чтобы почувствовать себя беспомощными перед смертью.

В гинекологии Королевской общедоступной больницы лежали женщины с неоперабельным раком яичников и обширными опухолями матки. Им тоже не суждено было выздороветь.

— Дело не просто в смерти. А в том, как они умирают. — Адам повернулся ко мне лицом. — У большинства моих пациентов нет электричества, они не могут, когда понадобится, ни попить холодного, ни сменить постельное белье. Дома под железными крышами раскаляются, как печка, особенно ночью, когда земля отдает накопленный жар. А в сезон дождей группы паллиативной помощи просто не могут до них добираться.

— Группы паллиативной помощи? — Мне представился хоспис в Барнете с его тихими коридорами и жизнерадостными психологами. — А что же родственники?

— Умирающим необходимы обезболивающие и средства гигиены. — Голос Адама зазвучал возмущенно. — Здесь их так просто не достать. Через пару месяцев я подниму этот вопрос на конференции по проблемам СПИДа в Габороне. — Он поднялся со своего стула и оттолкнул его. Немного погодя он продолжил уже спокойнее: — Да, близкие важнее всего. За дело берутся все. Детей растят сообща, даже если речь не идет о болезнях. Матери отдают малышей своим бездетным сестрам.

— Идеальный способ сбагрить ребенка с рук… — Я ждала, что Адам засмеется, но он свел брови. Пауза затягивалась. — Я пошутила, Адам, — но он наверняка уже понял.

— Согласись, если оставить эмоции в стороне, логика в этом есть.

— Оставить в стороне? Как можно взять и отдать ребенка?

Из-за холмов показался краешек солнца, затрещали цикады. Адам потянулся.

— Пора одеваться. Скоро приедет Кабо.

Из гостиной донесся звук удаляющихся шагов, дверь в коридор тихо закрылась. Если это была Элизабет, она могла услышать мою бездумную болтовню о передаче детей из рук в руки. Я поспешила проверить свою догадку и увидела Теко со стопкой чистого постельного белья. Если она услышала меня, то ничего не поняла. Тут появилась Элис, которая с трудом тащила такую же стопку.

— Как ты сегодня рано, Элли! Дай-ка помогу. — Я потянулась за бельем.

— Нет! — выкрикнула Элис и увернулась, вцепившись в свою ношу. Вдвоем они направились по коридору. Теко клонилась к Элис, их головы почти соприкасались. Отходя от мизерного, но все же потрясения, я смотрела им вслед и слушала, как нарастающее гудение насекомых и птичий щебет вливаются в дом через открытые окна. Элис отстаивает свою независимость, вот и все. Захныкал Сэм, и я вернулась к нему. Начинался очередной жаркий день. Позднее, из гаража, я услышала, как подъехала машина Саймона, и помахала ему в открытую дверь, пока он, длинный и тощий, вставал из-за руля. Саймон помахал в ответ, и на его лице расплылась широкая улыбка. Он был другом Кабо, аспирантом-математиком и репетитором. С девочками он занимался так усердно, будто готовил их к поступлению в университет. Даже Зоуи теперь знала больше, чем успела бы выучить в школе, — считала до ста и освоила простое сложение. Заглянув к Элизабет, Саймон обменялся с ней раскатистыми африканскими приветствиями. Фоном послышались возбужденная болтовня Элис и пронзительные возгласы Зоуи. Затем хлопнула входная дверь, и, если забыть о нескончаемом стрекоте цикад и приглушенном гудении электрогенератора, вновь стало тихо.

«Отсроченное пережатие пуповины… увеличение объема крови… снижение риска развития анемии…» Я отвела взгляд от лежащей передо мной статьи и сквозь распахнутую дверь засмотрелась на пожелтевший газон и далекие холмы. Результаты этого исследования могли бы пригодиться здесь, где мало отделений интенсивной терапии для новорожденных. Способ помочь младенцу не отставать в развитии выглядел довольно простым. В течение следующего часа я в общих чертах наметила план очередного исследования, затем прикрепила файл к письму для Франчески и отослала его. Ничего не получилось. Я попробовала еще раз. С коротким звуковым сигналом отправка вновь прервалась. Интернет пропал. Я давно перестала вести подсчеты, как часто это происходит.

К тому времени жара проникала даже сквозь каменные стены гаража. Я вышла и направилась к дому. Привстав на цыпочки, я заглянула в окно и увидела Саймона и Элис, сидящих рядом за столом. Элис что-то писала, Саймон, указывая на страницу, что-то говорил и улыбался. Зоуи валялась на полу, увлеченно составляя пирамидки из блоков конструктора. Сэм, лежащий рядом на коврике, внимательно наблюдал за ней. Теко гладила белье и поглядывала на детей. Во мне они не нуждались. Я попятилась, не зная, что делать. Потом быстро обошла вокруг дома, выхватила из шкафа панаму и поспешила к воротам.

За оградой ощущение огромного расстояния будто улетучилось, серо-зеленый мир с его острым, пыльным и звериным запахом приблизился ко мне. Гудение насекомых и блеяние коз вытеснило тишину. Я зашагала по проселочной дороге с глубокими колеями, наслаждаясь прикосновениями воздуха к моей коже. За чахлыми кустами поблескивала проволока, поодаль виднелась утопающая в зелени кучка крытых соломой хижин. Совсем как на картинке, изображающей средневековую английскую деревушку весной. Я подошла ближе, под ногами шуршала сухая трава. Вблизи в соломенных кровлях обнаружились дыры, а рядом с хижинами — нагромождения какой-то ржавой и ломаной техники. Козы блеяли в криво сколоченном загоне. Женщина подметала утоптанную землю, вздувались вены, оплетающие ее мускулистые руки. Мальчуган прислонился к дверному косяку, играя с сидящим на привязи щенком. Казалось, мирок в этом тесном дворе пульсирует в ритме движений метлы.

Жара стала нестерпимой. Я повернула обратно, и через минуту хижины скрылись из вида.

Когда я вернулась, машины Саймона во дворе уже не было. Детей вместе с Теко я увидела под деревьями, на другом краю газона. Автокресло Сэма стояло в тени. Джосайя копал землю, Зоуи сидела на корточках у его ног, рядом стояла коробка из-под обуви. Элис и Теко сидели на коврике и, как мне издалека показалось, смеялись. Я быстро направилась к ним.

Зоуи заметила меня и бегом бросилась навстречу.

— Мы с Джосайей нашли лягушку и ящерку, только еще маленькую, — объявила она. — Иди скорей смотреть.

При моем приближении Теко поспешно поднялась.

— Нет-нет, Теко, не уходи, — попросила я, но та проскользнула мимо. Элис вскочила, схватила Теко за руку, и они вдвоем направились к дому. Сэм проснулся и расплакался. Не успела я повернуться к нему, как Джосайя опередил меня, припал на колени и заворковал своим дрожащим голосом. Сэм умолк, разглядывая нависшее над ним лицо старика. Когда я приблизилась, Джосайя с трудом поднялся и прикоснулся к своей шляпе. Я благодарно улыбнулась, взяла Сэма и дала Зоуи подвести меня за руку к коробке. Обмирая от восторга, она сняла крышку. Внутри под пригоршней травы мелко вибрировала маленькая зеленая лягушка. Ящерка, распластав лапки, неподвижно лежала в другом углу. Я порадовалась вместе с Зоуи, но думала в это время об Элис. Она очень сблизилась с Теко, а я как будто наблюдаю за ними издалека, из-за ограды.

Тем вечером, когда Кабо привез Адама, я пожаловалась ему на проблемы с интернетом.

— Я вызову мастера, но ждать, наверное, придется несколько недель, — сказал он.

— Несколько недель — это слишком долго. — Я передала ему чашку чая. — Я свихнусь.

В окно я видела Зоуи, Джосайю и Адама, они стояли под эвкалиптами, рядом с какими-то досками и свернутой в рулон проволочной сеткой. По саду разносился стук молотка. Элис держалась рядом с Теко, укачивающей Сэма.

— Вы были правы насчет Теко. Она оказалась настоящей находкой, — сказала я Кабо. — Теперь свободного времени у меня больше, чем я предполагала. Я могла бы несколько часов в день заниматься каким-нибудь полезным делом.

— В Кубунге есть медпункт. — Кабо с задумчивым видом отпил чай. — Самый обычный, но там часто не хватает рабочих рук. Я разузнаю.

К тому времени, как я проводила его до машины, солнце уже покинуло сад и дети ушли в дом. Тонкие красные облака протянулись по темнеющему небу, но Кабо не смотрел на них, а вглядывался в тени под деревьями.

— Так что насчет собак? — спросил он, открывая дверцу машины. — Вы сказали, что подумаете…

— А у нас уже есть одна, я вам еще не говорила? — Я кивнула в сторону двора за домом. — Собака Джосайи.

Я не сказала Кабо, что пес Джосайи стар и целыми днями спит. Уж залаять-то, почуяв чужого, он сможет, да и Элизабет с Джосайей всегда рядом.

Пришло время укладываться спать, Зоуи быстро задремала. Я отвела в сторону бегемота, связанного Меган, чтобы поцеловать дочь в щеку.

Элис, опираясь на локоть, читала энциклопедию, открытую на странице с носорогом.

— Теко говорит, они на самом деле опасные, — выпалила она. — И что была бы только рада, если бы их истребили.

Теко не могла сказать ничего подобного. Я улыбалась, но у меня упало сердце. Перед мысленным взором возникли разбитые матрешки и коробка с крадеными вещами. Почему Элис продолжает мне врать?

— Они становятся опасными, только когда им страшно, Элли. — Я поцеловала ее. — Наверное, как и все остальные.

— Зачем Элис солгала, что Теко говорила с ней?

Мы сидели в гостиной, горели керосиновые лампы, на стенах плясали тени.

— Она должна понять, что мы способны распознать ее ложь. — Я села на диван. — Иначе как она узнает, где надо остановиться?

— Она смышленая девочка. — Адам повернулся ко мне. — Сама разберется. — И он снова уставился в окно. — Помнишь оранжевый отблеск от фар и уличных фонарей у нас дома? Мне нравится смотреть в пустую здешнюю темноту и знать, что на много миль в округе нет ни души.

Он подался вперед, вглядываясь сквозь оконное стекло. Я не стала жаловаться, что соскучилась по оранжевому отблеску, истосковалась по людям, даже по транспорту на улицах. Когда по ночам я просыпалась покормить Сэма, тьма казалась мне не пустой, а наполненной безымянной угрозой. Но утром всходило солнце, оно заливало весь мир светом и теплом, и эти мысли представлялись глупым ребячеством даже мне самой.

На следующий день интернет так и не заработал. Я просматривала контакты у себя в телефоне в поисках номера Франчески и наткнулась на номер Клэр Стаккер. Она держалась приветливо и просила меня не пропадать. Наверное, ей тоже порой бывает одиноко. Я могла бы съездить к ней, мы пообедали бы вместе. Возможно, она помогла бы мне с работой.

«Привет! Надеюсь, у вас все хорошо. Мы уже устроились. — Мои пальцы помедлили в нерешительности. — Теперь вот ищу работу! Может, вы что-нибудь мне посоветуете? Приятно было бы повидаться. Эмма».

Ответ пришел через несколько секунд:

«Буду иметь в виду. Удачи!»

Я перечитала сообщение несколько раз, пытаясь понять его подтекст, если он был. По крайней мере, Клэр ответила. Отложив телефон, я прошла к двери и взглянула на небо. Должно быть, Клэр сбивается с ног, с такой-то оравой детей это немудрено. Облака в серых прослойках казались крупнее и тяжелее, чем обычно. Может, я просто скучаю по Меган. Мы обменивались с ней посланиями, но личного общения они не заменяли. Я вернулась за стол, придвинула коробку со статьями и взялась за чтение, радуясь, что распечатала их.

На следующий день позвонил Кабо. В медпункте Кубунга нашлась работа: медсестра ушла в отпуск по уходу за ребенком. Готовы ли у меня документы?

Необходимый сертификат я нашла смятым и засунутым вместе с другими бумагами в коробку под столом в гараже. Пока я расправляла его, у меня возникло ощущение, что если резко обернуться, то краем глаза можно увидеть отца, который стоит в темном углу и улыбается мне.

Глава 18

Ботсвана, февраль 2014 года

Двери гаража были распахнуты настежь. Со своего места я видела, как Джосайя работает неподалеку от детской коляски, что-то напевая своим рокочущим голосом. Рядом, уложив седеющую морду на передние лапы, пристроился пес. Время от времени Джосайя откладывал мотыгу и, несколько раз покатав коляску вперед-назад, кивал и снова брался за работу. Даже с расстояния нескольких метров я слышала, что Сэм гулит ему в ответ.

На расстеленном рядом коврике, лежа на животе, среди книг валялась Элис. Каждый день она торопилась сунуть в руки Саймону домашнюю работу и радостно вспыхивала от его похвал. Я заметила, как она норовит сесть к нему поближе и как провожает его до машины. Если она чуть-чуть влюбилась в Саймона, это не беда, а нормальный этап взросления.

Зоуи носилась со своими банками из-под джема и ловила цикад для рептилий из своего зверинца. Я машинально поглядывала на ноги девочек. Предостережение Клэр о змеях я не забыла, но до сих пор мы не видели ни одной.

Наконец зарядили дожди, и сад влажно заблестел. Аромат травы напоминал мне об Англии, хотя сами дожди дома были другими: холодными, моросящими с хмурого неба на раскисшие газоны и голые ветки.

От: drjordan32@gmail.com

Кому: meganhoward@gmail.com

Привет.

Интернет включился. Наконец-то!

Как Эндрю и работа? Труднее или легче без моего мужа?

Здесь кое-что изменилось к лучшему. Для меня нашлось занятие. Умница Меган, все-то ты знала. Я временно заменяю в Кубунге недавно родившую медсестру. Штатная медсестра Эстер отдает мне распоряжения, а я их выполняю. С большинством пациентов все очевидно: это дети с диареей или инфекциями дыхательных путей…

Стоит ли написать Меган про Барути? Может, она сумеет хоть как-то разъяснить мне, что имела в виду Эстер? Шестилетнего Барути привели к нам с инфекцией дыхательных путей. Его брата-близнеца Ибо тоже, у обоих был сухой кашель. Я посоветовала антибиотики и повторный прием, но во второй раз мать пришла только с Ибо и даже говорить о Барути отказалась. Позднее я разыскала Эстер, которая в свой обеденный перерыв наводила порядок в ящике с перевязочным материалом.

— Миссис Мунте приходила с Ибо, но без Барути. И не пожелала говорить о нем.

— Потому что она не знает, где он, — озираясь по сторонам, прошептала Эстер. — Пару недель назад сосед попросил его помочь искать пропавших осликов, и он не вернулся.

Если бы в Англии шестилетний ребенок две недели пропадал неизвестно где, поднялся бы шум до небес, а здесь тишина.

— А что говорит полиция?

— К ним обращаться нет смысла. Время предвыборное.

— Какое отношение выборы имеют к пропаже ребенка?

— Детей забирают из буша, — пробормотала Эстер, стрельнув взглядом в сторону двери. — Ну, знаете… для лекарства.

— Я не понимаю, о чем вы.

Эстер отложила бинты, встала, плотно закрыла дверь, а затем окно.

— Для правительства, — тихо произнесла она, когда вернулась на место. — Политики и бизнесмены покупают лекарство для правительства. Полиция ничего не делает, боится болои. Как и все.

— Болои?

— Болои — это знахари, самые страшные. — Эстер придвинула свой стул к моему и снова понизила голос до шепота: — Они делают снадобья из частей детских тел: из век, кистей, яичек. Из рук и ног. — Ее слова хлынули сплошным потоком, как вода сквозь прорванную плотину. — От слез и криков снадобье действует сильнее. Ребенка забирают в буш и режут. Место должно быть открытым, а то колдовство получится слабым. А потом…

Я вскочила, опрокинув стул. Эстер зажала себе рот ладонью. Ей не следовало рассказывать мне все это, ее слова просто не могли быть правдой. Варварства творятся на войне, не с умыслом и не за деньги. И в сказках. В «Красной Шапочке» или «Детях в лесу». Подробности сюжета не имеют значения. Все знают, что главное — их смысл, который в важности детей и в силе веры.

Эстер вышла из комнаты. Я подняла стул. В медпункте снова начался прием, и больше к этому разговору мы не возвращались. Нет, втягивать Меган незачем. Не стоит баламутить мрачный осадок ее прошлого.

С детьми все замечательно. Сэм набирает вес. Ты бы его теперь не узнала. Он все время улыбается.

Сэм расплывался в улыбке, стоило ему только меня увидеть. Целыми днями я вспоминала, как он улыбается, и спешила домой, чтобы наверстать упущенное время. Пятно мне не нравилось, но оно больше не было помехой. Теперь, глядя на Сэма, я видела не пятно, а его самого.

Девчонок в дом не загонишь. Зоуи в своей стихии. Все здесь приводит ее в восторг. Элис…

Пока я писала письмо, на коврик рядом с Элис уселась вышедшая из дома Теко. Она принесла мешочек каких-то сухих семян, которые они вместе принялись нанизывать на нитку, чтобы сделать бусы.

Элис довольна.

Правда ли это? Элис ходит за Теко по пятам, живет своими занятиями с Саймоном и помогает Зоуи с ее зверинцем. Я увидела, как она, улыбаясь, поднимает и показывает Теко удлиняющуюся нитку бус, и быстро исправила напечатанное:

Элис теперь гораздо довольнее и уже нахваталась тсвана…

В нашем присутствии говорить на тсвана Элис стеснялась, но перешептывалась на нем с Теко, когда мы не слышали.

Адама ты бы тоже не узнала. Он теперь почти нормальный. А что творится у него на письменном столе!

В эту минуту на подъездной дорожке показался джип Кабо. Лучшее время дня только начиналось.

В общем и целом, отличный получается год отдыха.

Все передают большой привет тебе и Эндрю.

Эмма.

В сад вышли Адам и Кабо. Начался ежевечерний ритуал: закрыв глаза, Адам громко и медленно приступил к обратному отсчету от десяти. Зоуи с визгом кинулась прятаться в пышных кустах алых бугенвиллей под нашим окном. Элис ускользнула за дерево.

— …три… два… один. Иду искать, кто не спрятался, я не виноват. — Адам бросил куртку на траву, забрал Сэма у Теко и, прижимая его к груди, стал расхаживать по саду, демонстративно нагибаясь и заглядывая под каждый куст.

Элизабет вышла из дома с бутылками пива на подносе.

— Составьте нам компанию, Элизабет. — Я забрала у нее поднос. — Выпейте пива.

Она покачала головой и поспешила вернуться в дом. По саду поплыл аппетитный запах курицы карри. Кабо опустошил свою бутылку и присоединился к поискам, опустившись на четвереньки и с громким рычанием обследуя каждое дерево.

Дети выскочили из своих укрытий и с визгом помчались через лужайку. Я забрала Сэма у Адама, пошла в ванную и пустила в раковину воду для купания. Сэм уже едва помещался в раковине, он заливался воркующим смехом, когда я тыкалась носом в его мокрый животик, и хватался мыльными пальчиками за мои волосы. После кормления он быстро уснул, а я еще некоторое время ходила по комнате, прижимая его к себе.

Кабо остался на ужин: его жена повезла свою мать к врачу, им предстояло долгое ожидание приема и позднее возвращение домой.

— А где находится эта больница?

Медицинские учреждения в Ботсване, я думаю, можно пересчитать по пальцам.

Кабо поерзал на своем месте.

— Это не больница, а просто хижина. Тот врач практикует традиционную медицину — лекарственные растения, коренья и так далее. Большинство местных жителей обращается за помощью к таким врачам. — Он передвинул очки повыше. — Когда у меня болит живот, я тоже иду к нему, и он всегда помогает. А моя жена на прошлой неделе ездила за амулетом. Она боится, что соседи позавидуют нам, вот и решила уберечься от сглаза.

Образованный Кабо верит в амулеты? Он кивнул, словно прочитал мои мысли и согласился, что это парадокс.

— А как в эту систему вписываются знахари-колдуны? — Я заговорила тише, хотя дети уже пересели на диван и слушали рассказы Адама о совах. Держа в руках вязаную сову Элис, он показывал, как эти птицы бросаются на добычу.

— Здесь есть самые разные врачи, — объяснил Кабо. — На одном конце спектра — нгакая-сетсо, добрые целители. На другом — болои. — Он понизил голос. — Это те, кто насылает страшные заклятия…

Услышав знакомое слово, Зоуи обернулась.

— Кабо рассказывал мне сказку. — Я поднялась. — Ну что, дети, пойдем вместе с папой высматривать сову?

Потом мы играли в «Монополию» на веранде, ласточки пролетали над нами так низко, что Элис невольно пригибалась, а Адам смеялся. Кабо с улыбкой собрал свой выигрыш. Играл он, как выяснилось, мастерски. Теперь нашу плотно расписанную лондонскую жизнь с ее измотанностью к концу дня и вечерней суетой трудно было даже вспомнить. Наконец-то мы жили так, как я всегда мечтала.

Постепенно тени протянулись к нам через лужайку. Налетели москиты, и мы собрали игру, взяли наши стаканы и, подгоняя девочек перед собой, ушли в дом и заперли дверь.

Глава 19

Ботсвана, март 2014 года

Адам встал рано и теперь укладывал в чемодан одежду, собираясь в Габароне на конференцию по проблемам СПИДа. Уезжал он на пару дней.

За окном щебетали птицы, Сэм посапывал в кроватке с моей стороны. Я подставила открытую ладонь солнечному лучу. Края моих пальцев казались прозрачными, будто светились изнутри. Протянув руку, я пригладила волосы Сэма, в последнее время они стали гуще и завивались блестящими прядками. Я всегда считала, что ощущение счастья присуще лишь детям и недалеким взрослым и нет смысла стремиться к тому, что настолько иллюзорно. Должно быть, я изменилась. Сама или под влиянием извне. Оказалось, что шелковистое на ощупь счастье совсем рядом, надо лишь протянуть руку.

Теко ждала на кухне. Со временем я привязалась к ней. Она не знала и пары слов по-английски, но это не имело значения. Она догадывалась, что от нее требуется, прежде чем я успевала об этом попросить. Я всякий раз звала Теко присоединиться к нам за столом, но она отказывалась, довольствуясь возможностью держаться поодаль и наблюдать. Наверное, настороженности ее научила жизнь.

Приняв из моих рук Сэма, Теко склонилась к нему. С ребенком она прекрасно ладила, остальное неважно.

Мягко шлепая по половицам резиновыми подошвами парусиновых туфель, Элизабет подметала гостиную.

Адам поймал выражение моего лица.

— Что такое?

— Просто… неловко. Элизабет берет на себя всю домашнюю работу.

Адам разлил кофе из кофейника и передал мне кружку. В прохладном утреннем воздухе над кофе вился пар.

— Она выглядит довольной. Ей платят за работу, которую она выполняет. — Адам отпил глоток, не сводя глаз с блестящего скворца, вперевалку вышагивающего по газону. — Ты думаешь, ей хочется тебя пристыдить?

Но я сама не могла отделаться от чувства вины. Рассиживать, пока Элизабет хлопотала вокруг нас, было неправильно и неловко, но, когда я предлагала ей свою помощь, она качала головой и, будто смутившись, отводила глаза. На работе мое чувство вины усиливалось: почти все болезни моих пациентов являлись следствием нищеты, а я, закончив прием в медпункте, возвращалась назад, к изобилию. По дороге домой меня мучил вопрос, помогаю я людям или тешу себя иллюзиями. Разговор с Кабо дал мне понять, что большинство заболевших доверяют себя не только врачам, но и традиционным целителям тоже.

Как ни странно, в присутствии Джосайи терзаться я переставала. Валяясь после работы в гамаке под эвкалиптами, я держала на животе икающего барахтающегося Сэма. Джосайя работал неподалеку, поглядывая на нас из-под надвинутой на лоб потрепанной шляпы, а его верный пес бродил поблизости. Я следила за плавными взмахами мотыги, ударяющейся о землю, и не чувствовала за собой никакой вины.

Словно притянутый моими мыслями, Джосайя прошел мимо веранды, коротко помахав рукой детям.

— А собаки с ним нет, — удивленно объявила Зоуи, повиснув на перилах и болтая в воздухе ногами. Она была права: в кои-то веки пес не плелся за Джосайей по пятам. Я проводила взглядом старика, медленно бредущего к сараю, на поясе у него болтался мешочек с билтонгом. Мне доводилось видеть, как Джосайя делится этими полосками вяленого мяса со своим псом. Так что далеко тот не уйдет.

— Спит, наверное. Зоуи, детка, слезь с перил, а то свалишься.

— Он противный. Вот бы он пропал и больше никогда не вернулся, — пробурчала Элис.

Адам опустил газету, которую читал, и взглянул на нее. И, должно быть, заметил темные круги под глазами Элис одновременно со мной.

— Может быть, включать тебе на ночь вентилятор, солнышко? Вид у тебя невыспавшийся.

Элис возмущенно посмотрела на него.

— Это все ты. Не давал мне спать, подкрадывался и чем-то гремел.

— Я? — Адам отодвинул свой стул от стола. — Извини, Элли.

— И дышал у меня под дверью. Я слышала, как ты шепчешь.

— Прости. — Он поцеловал ее в макушку. — Запамятовал. Может, вставал попить — или блуждал во сне, как лунатик. — Он подмигнул Элис, но та отвернулась.

— С чего это вдруг пес противный? — У Зоуи навернулись слезы. — Он хороший, я хочу, чтобы он вернулся.

Элис пожала плечами, сошла с крыльца и пошла прочь, не ответив.

— Она просто дразнится. — Я утерла глаза Зоуи, жалея, что Элис так жестока к младшей сестре. Довести Зоуи до слез было проще простого. — Я попрошу Элизабет, она выяснит, что случилось.

После завтрака приехал Кабо. Ожидая, когда Адам закончит сборы, он прислонился к дверце машины и слушал радио. Местные выборы, торговля алмазами, планы строительства новых дорог в сельской местности.

— Да хорошо бы, только что-то не верится. — Судя по голосу, Кабо давно смирился. — Состояние наших дорог — хуже некуда.

Даже его брюзжание звучало добродушно. Не представляю, что могло бы расстроить Кабо по-настоящему. Его внушительные размеры соответствовали его благодушию. Даже Элис без стеснения пробовала говорить с ним на тсвана и смеялась, когда он передразнивал ее акцент.

Мужчины вышли из дома, сблизив головы над листком с результатами исследований для презентации. У машины Адам обернулся и помахал девочкам, стоящим на веранде. Зоуи замахала в ответ обеими руками. Элис кивнула. Обе сбежали к крыльца, Элис помчалась к зверинцу, Зоуи последовала за ней медленно, то и дело останавливаясь и разглядывая что-то на земле.

На кухне Элизабет мыла посуду, погрузив руки в воду с мыльной пеной. Я поставила у раковины поднос с остатками завтрака.

— Сегодня Джосайя один, без своего пса. — Я принялась переставлять с подноса тарелки и чашки. — Зоуи забеспокоилась. Вы не знаете, где он?

— Он иногда забредает в буш, — ответила Элизабет. Тень едва заметного раздражения скользнула по ее лицу, она встряхнула головой. — Неизвестно, где его носит, но есть захочет — вернется.

Сегодня Саймон явился раньше обычного. В те дни, когда я работала в медпункте с утра, я покидала дом еще до его приезда. На мое предложение сходить за девочками он покачал головой.

— Я специально приехал пораньше, чтобы застать вас.

Я усадила его в гостиной, остро чувствуя, как утекают минуты. Карие глаза Саймона встревоженно смотрели из-за толстых круглых стекол очков. Он прокашлялся.

— Элис уже закончила учебную программу по математике, Зоуи освоила сложение.

Я заметила, как он сглотнул, и его кадык скакнул вверх-вниз по шее. Хрустнули суставы крепко переплетенных пальцев.

— У них заметные успехи. Мы благодарны вам, Саймон…

— Я вынужден предупредить, что ухожу, — торопливо прервал меня он. — Моя жена только что узнала, что выдвинута на новую должность далеко от дома. А нашему сыну всего полгода…

— Понятно. — У меня упало сердце.

— Я подыщу себе замену. Одному из моих коллег нужна подработка, у него диплом биолога. Я мог бы с ним поговорить.

— Когда вы уходите?

— Завтра я работаю у вас последний день. Мы сами узнали только вчера вечером, а жене еще надо собраться.

— Девочки так привыкли к вам, особенно Элис, — сказала я. Лоб Саймона покрылся тонкой пленкой испарины, ему и так пришлось несладко. — Но, разумеется, мы рады за вас. Поздравляем. Ваша жена, должно быть, в восторге.

— Так и есть. — Его пальцы расслабились. — Она баллотируется на пост секретаря Комиссии по развитию деревни Серуле. Это очень важная для нее первая ступенька карьерной лестницы.

В этот момент в комнату в сопровождении Зоуи влетела сияющая Элис. Я попрощалась. С Зоуи все обойдется, но о том, как воспримет известие Элис, я боялась даже думать.

Проезжая по окраине Кубунга, я увидела старуху, бредущую по двору своего жилища, и двоих цепляющихся за нее осиротевших от СПИДа малышей. Зачем переживать из-за ухода Саймона? На жизненном пути моих детей это всего лишь крошечная точка. А здесь столько разрушенных семей.

Ммапула стала первой пациенткой, пришедшей ко мне на дородовую консультацию. Ее миловидное лицо кривилось от боли. При обследовании выяснилось, что начались преждевременные роды в ягодичном предлежании. Эстер перевела мое предложение немедленно отвезти пациентку в родильное отделение Тамаги. Ммапула выслушала его и решительно замотала головой: у ее парня есть машина, она сообщит ему прямо сейчас. Ммапула мгновенно исчезла, а два часа спустя я позвонила в отделение и узнала, что там она не появлялась. Переглянувшись с встревоженной Эстер, я собрала свои принадлежности для родовспоможения: щипцы, перчатки, шприцы, иголки и обезболивающие. Вместе мы сбежали с крыльца, Эстер указывала путь, задыхаясь от быстрой ходьбы.

Бетонная хибара выглядывала из-за могучей акации. Пока мы бежали через двор, вспугивая разлетающихся из-под ног кур, я слышала доносящиеся из-за двери стоны. Ммапула лежала на циновке у самого порога. Ее лицо лоснилось от испарины, она корчилась в родовых муках. Метнув в нас дикий взгляд, она выдохнула несколько слов. Эстер перевела их мне, сердито качая головой: парень Ммапулы напился и уснул у себя в хижине. Эстер знала его, он пил не просыхая.

Мы попросили у Ммапулы разрешения осмотреть ее. Даже без фонарика я видела уже показавшиеся крошечные ягодички. Эстер прослушала сердцебиение ребенка стетоскопом Пинара. Сердце билось слабо, поворачивать младенца было некогда. Пока Эстер держала Ммапулу за руку, я разорвала упаковку и натянула перчатки. Потом обработала пациентку дезинфицирующим раствором из пакета и вколола инъекцию обезболивающего. Быстро сделала разрез, наложила щипцы и, обливаясь потом, принялась тянуть при каждой схватке. Прошло несколько томительных секунд. Вдруг тельце ребенка выскользнуло наружу, но плечи и головка застряли внутри. Я ослабила пуповину на шее, заново наложила щипцы и потянула. На третий раз головка вышла. В моих ладонях очутился маленький перепачканный кровью мальчик. Синюшный, неподвижный и бездыханный.

Я услышала, как Ммапула что-то спросила, и Эстер ответила ей шепотом. Подняв молчащего ребенка на одной ладони и придерживая его грудку большим пальцем, я принялась рыться в сумке в поисках аспиратора. Волосы падали мне на лоб, но я не пыталась их отвести. Совершенно неожиданно тощая грудка ребенка вздулась, и хибарку огласил знакомый, похожий на кошачий писк. Потрясенная, со вздохом облегчения и наворачивающимися слезами, я положила новорожденного Ммапуле на живот. Та обхватила его за спинку своей ладонью и закрыла глаза.

Дождавшись, когда пуповина перестала пульсировать, я пережала и перерезала ее, радуясь, что прочитанная мной статья принесла пользу этому малышу; Эстер приняла плаценту, затем мы помогли Ммапуле перебраться в другой угол комнаты, уложили ее на кровать и подали спеленутого малыша. Эстер посветила мне фонариком, и я устранила последствия эпизиотомии. Ни одной дозы местного анестетика у меня больше не осталось, но Ммапула лежала совершенно неподвижно, не сводя глаз с крохотного мальчика у нее на руках.

Эстер убежала, чтобы успеть к началу дневного приема туберкулезных больных, а я задержалась, чтобы проконтролировать артериальное давление. Ммапула и ее сын уснули. В хибаре было темно и тихо, совсем не так, как в родильном зале нашей клиники, с его яркими лампами на потолке, гулом и писком техники, с капельницами и скальпелями. И с масками. Своих пациенток я не знала по именам. Они доверяли не мне, а моим навыкам. Со мной они не были знакомы. А здесь такая отстраненность казалась невозможной. Ребенок зашевелился. Я наклонилась проверить его пульс. Крохотные пальчики обхватили мой палец и крепко сжали его.

В хибару стали сходиться соседи, принося кто банку с горячим сорго, кто чашки с чаем или имбирным пивом. К тому времени, как вернулась Эстер, Ммапула еще спала. Я поспешила в медпункт, на дневной прием.

Домой я возвращалась под накрапывающим дождем. Старуха и дети, которых я видела по пути на работу, уже куда-то скрылись. Деревня выглядела совсем иначе, более уныло. Зола под котелками потемнела от дождя. Семьи не сидели на пороге, греясь на солнце, дети не играли в пыли.

Дома в отсутствие Адама стало тише, я подмечала больше подробностей, чем обычно. Элис ходила за Теко хвостом, помогая ей с Сэмом. Переговаривались они шепотом, о чем — я не слышала и все равно не поняла бы. Пора начать осваивать тсвана, местный язык очень пригодился бы мне в работе. Когда пришло время укладывать Сэма и я взяла его у Элис, та удивила меня неожиданной вспышкой недовольства.

— Зачем ты его забираешь?

— Никуда я его не забираю, Элли. Пора ложиться спать. Ему необходим режим.

— Не ему, а тебе, — громко выпалила Элис. — Я же знаю, ты не хочешь, чтобы он у нас был.

Какая муха ее укусила? Я попыталась обнять Элис, но она увернулась. Ее слова эхом звучали в моей голове, пока я кормила Сэма, сидя возле его кроватки. Отчасти Элис была права, режим требовался в первую очередь мне, но вместе с тем она ошибалась. Сэм рос в любви, хотя поначалу это было не столь явно. Я нежно коснулась пятна. Пока Сэм засыпал, я рассеянно смотрела на белые стены, машинально отмечая, что возле застекленных дверей появились темные следы пальцев. Детям следовало относиться к дому бережнее, мы ведь только снимаем его. Я повернула ключ в дверях, положила связку в ящик тумбочки, уложила Сэма и направилась в комнату к девочкам.

— Элли, Зоуи, не забывайте мыть руки, когда приходите из сада. Вся стена у двери в нашей комнате в пятнах. Теперь я на всякий случай буду запирать застекленную дверь и оставлять ключи в тумбочке.

— На какой случай? — уточнила Зоуи, спрыгивая со своей кровати. — К нам в комнату могут прийти львы или слоны? — Ее голос задрожал от восторга.

— На случай пожара, глупая, — буркнула Элис.

Зоуи явно расстроилась. Ее глаза влажно заблестели.

— Элизабет говорит, что пес часто убегает по своим делам, — поспешила сообщить я ей. — Вот увидишь, скоро он вернется.

К ужину Зоуи успокоилась, и, когда мы все вместе ели тушеную тыкву, приготовленную Элизабет, я объявила девочкам, что Саймон уходит от нас, потому что вместе со всей семьей переезжает. При этом я наблюдала за Элис, но к ее реакции все равно оказалась не готовой. Элис оттолкнула тарелку так, что перевернула стакан с букетом бугенвиллей, выкрикнула: «Это все из-за тебя!» — бросилась к себе в спальню, заперлась там и наотрез отказалась открывать, так что Зоуи пришлось спать в нашей постели.

— Почему Элли так злится? — прошептала она, пока я ее укладывала.

— Расстроилась из-за того, что Саймон уходит, — тоже шепотом объяснила я. — Он ей нравился.

И дело было не только в этом. Впервые ей встретился учитель, который принимал ее такой, какая она есть, относился к ней серьезно. Неужели у меня самой это не получилось? В попытках понять ее чувства я забыла про ее разум? Нет, и без чувств здесь не обошлось — Саймона она обожала.

Я ушла с мобильником на веранду. Темнота была плотно напитана сыростью. Я позвонила Адаму, звонок переключился на голосовую почту. Тогда я набрала номер отеля, и Адам взял трубку мгновенно. Оказалось, он забыл зарядить мобильник.

— Постараюсь вернуться домой пораньше, — сказал он, услышав новости о Саймоне. — А на выходные мы займемся чем-нибудь интересным. Как насчет похода?

— Пока я ничего им не скажу. — Адам мог задержаться, но, если повезет, получится отличный сюрприз — как раз то, что надо Элис. — Я соскучилась по тебе.

Ответ Адама потонул в фоновых шумах, потом связь прервалась. Вспышки молний осветили холмы на расстоянии многих миль от нашего дома. Прежде я никогда не говорила Адаму, что скучаю по нему. Трудно было признаться даже самой себе, что он мне нужен. В Лондоне, когда он задерживался допоздна, я ждала его на кухне, раздраженно барабаня пальцами по столу и гадая, чем на этот раз он занят и чего добивается. Теперь дело обстояло проще. Я просто хотела, чтобы он был здесь, вместе с нами.

Сквозь тишину начали просачиваться шумы: шорохи в кустах, хлопанье крыльев, какие-то тихие вдохи и выдохи. Словно в темноте оживала сама земля. Я встала и ушла в дом.

Зоуи спала, широко раскинув руки и ноги, мне пришлось неловко пристроиться на краешке постели. Кожа зудела от укусов, мне не спалось. Спустя довольно долгое время мне послышалось, что неподалеку открылась и закрылась дверь, а затем шаги Элис пробежали по коридору и хлопнула дверь кухни. Наверное, Элис наведалась к холодильнику, ведь свой ужин она не доела. Я задремала, надеясь, что в холодильнике что-нибудь найдется.

На следующий день, еще не успев уехать на работу, я уже изнывала от желания вернуться. Сэм проснулся с плачем, дергая себя за правое ушко. Пока Теко с тревожным видом держала его, теребя свободной рукой свои бусы, я с помощью отоскопа осмотрела барабанную перепонку. Ветвящиеся на ней кровеносные сосуды были расширены — ранний признак воспаления. Щечка Сэма покраснела и казалась горячей на ощупь. Я дала ему полную ложку калпола из наших драгоценных запасов и разыскала вязаного слоника. Крепко вцепившись в игрушку, Сэм принялся жевать любимое кожаное ухо.

Гостиная наша теперь выглядела как в Лондоне. На столе — головоломка Элис, к стене прикреплены рисунки Зоуи, на подлокотник кресла брошен мой кардиган, взбитые подушки раскиданы, на рогах куду болтаются сделанные Теко бусы из семян. Телефон зазвонил в тот момент, когда я собирала сумку, готовясь уехать. Это был Саймон. Молния ударила в дерево у развилки проселочной дороги и шоссе из Габороне и повалила его. Бригаду, чтобы расчистить проезд, уже вызвали, но пока Саймону до нас не добраться. Он извинялся, тем более что сегодня должен был работать последний день. Пусть Элис продолжит решать упражнения по математике, а Зоуи выучит десять новых слов, начинающихся звуком Щ, и закрасит картинки в своей азбуке. Он пришлет по электронной почте новые задания и подыщет другого репетитора, а пока не могла бы я передать девочкам, что он прощается с ними? Саймон с извинениями отключился.

— А какие слова? — В кои-то веки Зоуи прибежала первой, села и посмотрела на меня сквозь растопыренные перед лицом пальцы.

— Щенок, щегол, щука. Щелезуб?

— Щупальцы медузы? — Она улыбнулась. Наконец-то на месте ее выпавшего молочного зуба показался новый.

Элис молча подошла и села за стол поближе к своим книгам.

— Саймон не сможет приехать, потому что дерево упало и перегородило дорогу. Он просил меня передать вам, чтобы вы продолжали заниматься. Ты как, Элли?

Ее лицо было бледным, темные круги под глазами выглядели как синяки.

— Это из-за Саймона?

Рука на книге задрожала, вот-вот были готовы хлынуть слезы.

— Мне очень жаль, детка, я ведь знаю, как ты к нему привязалась. И мне он нравится. Пока мы не найдем кого-нибудь другого, я буду заменять его. Я слышала тебя вчера ночью, ты искала что-нибудь поесть?

Элис не ответила. Скучает ли она по Адаму?

— Мне тоже не нравится, что папы нет дома. Он с нетерпением ждет… — я спохватилась. Раннее возвращение Адама и поход должны были стать сюрпризом, — когда сможет вернуться домой и увидеть всех нас.

Элис по-прежнему молчала, у меня болела за нее душа. Она, конечно, забудет Саймона, хотя сейчас даже не подозревает об этом. И поход ей понравится. Я поцеловала ее в щеку. Пора было ехать, я уже опаздывала. Искать сандалии некогда, я сунула ступни в старые шлепанцы, валявшиеся у двери.

На дороге то и дело попадались лужи, я вела машину осторожно, ожидая, что увижу много поваленных деревьев, но в наших краях буря бушевала не так сильно, а может, все было еще впереди.

Так случилось, что этим утром мы принимали детей и старух, а на завтра был назначен день приема стариков и беременных женщин. Я любила такие дни. Мне нравилось смотреть, как скромно, но с достоинством держатся дети, как смело они стоят, выпятив грудь, и ждут, когда я их прослушаю. В числе прочих сегодня должен был появиться и Ибо. В обеденный перерыв я спросила о нем у Эстер. Та отправила свой недоеденный бутерброд обратно в коробку.

— Миссис Мунте уехала во Франсистаун и забрала Ибо с собой.

— А Барути?

Эстер покачала головой и встала, чтобы застелить кушетку свежим листом бумаги. Имя Барути словно повисло в воздухе.

Прием тянулся медленно: трое мужчин из одной семьи с отравлением вареной козлятиной, оставшейся после свадьбы, лишай, хронические боли в спине, авитаминоз. Эстер укатила на своем мотороллере. Приближалось время вечернего кормления Сэма. Я закрыла тяжелые железные двери и услышала щелчок замка. Солнце висело над самым горизонтом, шелковистые кисточки кукурузных початков на огородиках вокруг хижин за медпунктом золотились в свете заката. Я торопливо села в машину, но, когда повернула ключ зажигания, двигатель не заработал. Я повторила попытку. Фары загорались, бензина было достаточно. Под внимательными взглядами столпившихся вокруг детей я открыла капот. Вода есть, масло тоже. У Адама включилась голосовая почта. Снова разрядился телефон? Наверное, сейчас он уже выехал из отеля. Я попыталась позвонить домой, но ничего не вышло: видимо, кто-то сбросил трубку с рычажка.

Отыскав в сумке хлопковую панаму, я кивнула наблюдающим за мной детям и, размахивая руками, зашагала прочь по дороге. Это же приключение, твердила я себе. Это слово выбрал Адам, чтобы заманить меня сюда. Проходя мимо последней хижины на окраине деревни, я мысленно вернулась в ту минуту, когда впервые услышала от него о поездке в Африку. Вспомнила, как я забеспокоилась о своей работе, как разозлилась. Оглядываться в прошлое было все равно что вспоминать когда-то увиденную пьесу о женщине, чью историю я почти забыла.

Глава 20

Ботсвана, март 2014 года

На тропу опускается знойный вечер. Все звуки глохнут в стрекоте цикад. Под моими ногами хрустит крупный рыхлый песок. Идти так же легко, как и дышать. Мои мысли раскачиваются и дрейфуют в теплом воздухе.

Адам, счастливый, будет потягивать пиво, это в новинку… Зоуи сейчас, наверное, под деревьями с какой-нибудь ящерицей в руках. Элис читает, пристроившись поближе к Теко, ее темные волосы метут по странице. С утра она уже успела немного успокоиться. По саду распространяются ароматы ужина, Элизабет ставит цветы в стакан.

С тропы вспархивает хохлатый бюльбюль, его дробный крик нарушает покой: скорей, скорей, доктор, скорей. Золотое сияние меркнет в просветах между деревьями. В тени красным пятном вспыхивает пустынный цветок. И вот они, сумерки.

Время ужина и купания. Сэм, наверное, плачет.

Первой птице отвечает другая, потом еще одна, и вскоре на всех деревьях поднимается беспорядочный галдеж. Темнеющий воздух ощущается во рту густым, как пирожное.

Перед моими ногами тонкая змея с молниеносной быстротой скользит через тропу и скрывается в кустах. Мне хочется какой-нибудь выпивки с джином. Хочется, чтобы Адам поразился, увидев, что я добралась до дома пешком, и пожалел, что забыл проверить машину и зарядить свой мобильник.

Когда я приближаюсь к воротам, они уже окутаны тенью, но на ощупь их доски все еще горячие. Открываясь, створки ворот издают две знакомые жалобные ноты. Лягушки в пруду за домом заводят свой булькающий, как отрыжка, ночной концерт. Я сбрасываю скользкие от пота шлепанцы и чувствую ступнями мягкую пыль. Облегчение от того, что я дома, болезненно распускается в грудной клетке. Я огибаю поворот подъездной дорожки, с нетерпением ожидая, когда впереди, за лужайкой с низким кустарником, в окнах покажутся первые огни.

Мне требуются считаные секунды, чтобы обнаружить весь дом ярко освещенным и увидеть скачущие по лужайке лучи фонариков. Адам кричит, его голос похож на низкий рык изнемогающего от боли зверя. Он неподалеку, у деревьев. Я перехожу на бег, Адам оборачивается, его лицо маячит в сумерках белым пятном. Зоуи стоит у стены дома и тихо плачет. Значит, не она. Элис сидит на корточках в углу. Увидев меня, она грациозно встает. И не она.

А потом я понимаю.

Тени в нашей спальне колеблются не так, как обычно. Всего через мгновение я замечаю, что занавески разорваны и чуть трепещут на легком ветру. Кучка битого стекла поблескивает на ковре под окном, несколько зазубренных осколков все еще держатся в раме.

Детская кроватка пуста.

Глава 21

Ботсвана, март 2014 года

Громко ревущая машина Кабо замедляет ход, притормаживая у дороги, поворачивает и вскоре ее шум затихает вдалеке. Пройдет не меньше двух часов, прежде чем они доберутся до полицейского участка в Габороне. Объясняться будет Кабо, а не Теко. Адам отмолчится, надеясь, как и я, что Сэм уже в полиции. Утерянная собственность, сданная находка. Но никто не сдает в полицию только что похищенных младенцев.

В доме тихо, только кухня живет своей жизнью. Шумит плита. Тонкие полоски мяса для билтонга Джосайи свисают с крючков под потолком, покачиваясь в жарком воздухе. Элизабет, присев к столу, месит ком теста. Джосайя подкармливает дровами огонь в плите, а потом смотрит на меня так, словно не понимает, кто я такая. Его брови насуплены, на лбу прорезались глубокие морщины, взгляд растерянный, бегающий, будто он не соображает, что произошло. Да и я тоже.

— Расскажите, что случилось, Элизабет. Вы были в саду?

Она кивает.

— Теко присматривала за Сэмом в доме. — Элизабет оглядывается на брата. — Джосайя спал у себя в хижине.

Услышав свое имя, Джосайя доверчиво, как ребенок, переводит на нее взгляд.

— Теко подняла шум, — продолжает Элизабет. — Мы прибежали. Сэм пропал.

— Где вы его искали?

— Везде.

— Везде?

— Во всех комнатах. — Элизабет снова принимается мять тесто и понижает голос: — В шкафах.

Маленькое тельце можно согнуть, чтобы уместить в тесном пространстве, засунуть поглубже в темную нишу. Холодильник в углу вдруг вздрагивает, будто от икоты, и разражается басовитым рокотом. Раньше я на него даже не смотрела. Никогда не заглядывала внутрь. Я встаю и распахиваю дверцу. От этого движения Элизабет вскакивает, негромко вскрикнув. На полках почти ничего нет. Немного сливочного масла и молока, пучок зелени. В воздухе витает замешательство Элизабет. Джосайя вытирает лицо ладонями, выходит за дверь и прикрывает ее за собой.

— Я схожу с ума, — шепчу я.

Элизабет молчит. Она кладет тесто в форму у плиты, накрывает полотенцем и принимается подметать пол.

— Завтра придет жена вождя.

Она кивает, не поднимая головы.

— Я нашла пса Джосайи, Элизабет, — скороговоркой продолжаю я. — Он мертв.

Элизабет, взглянув на меня, качает головой, будто мои слова не имеют смысла.

— Его, должно быть, сбила машина. Труп лежал в кювете. Мне очень жаль. Я скажу Джосайе.

Элизабет поджимает губы и оглядывается на дверь.

— Я сама скажу, — говорит она.

Я выхожу из кухни. Пусть лучше услышит от нее. На миг пес представляется мне маленьким рыжеватым щенком, он носится вперевалку по саду, спит под хозяйской кроватью. Потом перед моим мысленным взглядом всплывает личико Сэма. Рот открыт, щеки блестят от слез, его хватают чужие руки. Надо как-то продержаться несколько часов, пока не вернется Адам. Кабо приедет домой и расскажет жене. Скоро узнают и соседи. Весть о нашей беде кругами начнет расходиться все дальше и дальше, просачиваясь в чужую жизнь.

В поздних новостях по телевизору какие-то мужчины кричат с возвышения, толпа трясет транспарантами. Выборы. Я быстро выключаю телевизор, у меня в ушах звенит от страха.

Бутылка вина в шкафу наполовину пуста. Я быстро выпиваю два бокала, а потом вдруг замечаю, что телефонный шнур перерезан. Действовали ножом — срез ровный. Я отшатываюсь, будто шнур может представлять опасность.

Зоуи спит, лежа на боку. При лунном свете я успеваю заметить, что глаза Элис широко открыты. Когда я на цыпочках подхожу поближе, она поворачивается лицом к стене. Я ложусь рядом, надеясь своим присутствием хоть немного ее утешить. Проходит несколько часов, прежде чем она расслабляется и погружается в сон.

В нашей комнате покрывало на кровати не смято. Им было некогда рассиживаться. Нагнулись, заглянули в кроватку, протянули руки, подняли свою ношу и повернулись одним движением. Ловким. Может, даже отработанным. Стопка полотенец и памперсов на комоде рядом с кроваткой не тронута. Почему их не взяли? Лучше бы взяли — знак того, что они добры и намерены оставить Сэма в живых.

Барабанная перепонка в его правом ушке наверняка уже надулась, туго наливаясь ровной краснотой. Он будет кричать от боли, а они не поймут. Накажут ли его? Я съезжаю спиной вдоль дверного косяка, сажусь на пол и качаюсь, обхватив голову обеими руками.

Я всплываю на поверхность. Отец кричит из лодки, веля мне работать руками и ногами.

Снова погружаюсь. Под водой тихо и темно.

Вода вливается мне в горло. Я тону.

Минуты повисают, как мясо на крюках на кухне, и тянутся беззвучно.

Я допиваю вино. Сон, когда он наконец приходит, сбивает меня, как грузовик.

Глава 22

Ботсвана, март 2014 года

— Думела.

Свет бьет в глаза. Втиснутая между Адамом и спинкой дивана, я едва дышу. Рубашка на нем задралась. От влажной кожи, прижатой к моему лицу, пахнет спиртным и потом.

Секунду погодя вновь накатывает отчаяние, а затем — воспоминания о том, как Адам поднял меня с пола, и мы вместе повалились на диван. Он уснул мгновенно, жар его тела подействовал как наркотик, и я тоже уснула снова — вернее, провалилась в беспамятство.

— Думела, — повторяет приветствие негромкий голос.

В глазах проясняется, я вижу рослую женщину, она склоняется надо мной, сложив ладони вместе. Пео, жена вождя, я видела ее вчера ночью. Раскосые глаза смотрят строго, губы не улыбаются. Я киваю ей. Вопросы теснятся у меня в голове. Сумеет ли она помочь? Найдет ли Сэма? Я не в состоянии ничего объяснить ни ей, ни еще кому-то. Словно угадав мои мысли, женщина скрывается из вида. Тихо хлопает дверь кухни.

На мне вчерашняя одежда. Та самая, в которой я поцеловала Сэма на прощание, осматривала пациентов, спешила домой. Я сдвигаюсь между спинкой и Адамом к боковой стороне дивана и спускаю ноги на пол. Адам стонет, что-то бормочет, но не просыпается. Вопросы продолжают борьбу за пространство у меня в голове.

Кто приходил, мужчина или женщина? Или и тот и другая?

Гостиная выглядит не так, как обычно. Пол холодит мои босые ноги. Кресла расставлены полукругом. Мы так никогда не сидели. А может, стоило бы? Лучше бы стало от этого или нет? Безопаснее было бы для Сэма, окажись мы семьей из тех, в которых ведут разговоры, усевшись в кружок, а не прислонившись к дверному косяку, на ходу, в машине, не роняют реплики через плечо, не перебрасываются ими с переднего сиденья машины на заднее?

Наверное, когда они вошли, Сэм расплакался и ему зажали рот ладонью.

Живописный пейзаж за окном сжался до поросшего неопрятными кустами пустыря. Где-то там мой малыш окружен со всех сторон горячим воздухом. Кто-то знает, где он.

Мне нужно покинуть дом, осматривать заросли, спускаться в овраги. Как быть? Дожидаться полицию или броситься в буш и искать под каждым деревом?

Пока я стою, охваченная дрожью нерешительности, снаружи доносится голос Зоуи. В окно я вижу, она на веранде. Сидит за столом рядом с сестрой. С ними две женщины. Ладонь старшей лежит на спине Элис. Та, что моложе, поблескивая кольцами на длинных пальцах, расположилась напротив и перебирает кучку семян марулы. Теко с ними нет. Наверное, отсыпается, как Адам. Я выхожу из дома, женщины поднимают головы и умолкают. Ладонь соскальзывает со спины моей дочери.

— Думела.

Собственный голос кажется чужим даже мне самой. Зоуи удивленно вскидывает голову, Элис настораживается. Обе плакали. Старшая женщина кивает. Темные родинки беспорядочно разбросаны по ее щекам, будто кто-то кинул их ей в лицо. Молодая довольно симпатичная, ее пухлые губы выкрашены ярко-розовым. Она смотрит в сторону сада, слегка постукивая ногтями по столу, и на ее высоких скулах горит румянец смущения.

Зоуи сползает со своего стула и бежит ко мне.

— Сэма еще не нашли?

— Еще нет, Зоуи.

Наклонившись к Элис, я шепчу:

— Спасибо, что держишься молодцом, милая. Мы с папой постараемся все продумать как можно лучше. Сейчас же вернусь в дом и поговорю с ним. — Я целую Элис. Ее губы вздрагивают и сразу крепко сжимаются.

Адам еще спит. Потом, не успев еще толком проснуться, он пытается сесть, но не удерживает равновесие и прикрывает ладонью глаза. На столе рядом с диваном для меня разложена чистая одежда: юбка в синих и оранжевых кружочках, красная рубашка. Дело рук Элизабет или Пео — того, кому известно, что задача выбора одежды порой бывает непосильной. От этой доброты наворачиваются обжигающие слезы.

А может, его ударили, оглушили, чтобы заставить замолчать, скрыли его в темноте, спрятали в углу комнаты.

Я раздеваюсь, принимаю душ, дрожа под едва теплой водой, и одеваюсь в чистое. Отражающееся в зеркале одутловатое лицо и заплывшие глаза выглядят чужими.

Адам уже сидит, но все еще в полусне.

— Ну, что там? — Не в силах больше ждать, я хватаю его за руку. — Что предпринимает полиция?

Адам накрывает ладонью мою руку. Его пальцы горячие и чуть липкие.

— Они поставили посты на всех крупных выездных дорогах и отправили группу в аэропорт.

Вчера мне следовало отправиться в аэропорт, а не в Кубунг. Ждать в зале вылета, осматривая каждого ребенка, прежде чем его увезут из страны.

Адам проводит языком по сухим губам и замечает на столе маленький стакан мутноватой воды. Я подаю его Адаму, тот быстро выпивает воду и продолжает:

— Поиски ведут во всем районе. Двое полицейских прибудут сюда сегодня утром. Никто не должен покидать дом. Они хотят допросить всех.

Значит, полиция наконец-то приедет.

— Расскажи, что было вчера ночью?

— Нас сразу приняли. — Адам снова ложится. — Меня вызвали в кабинет к двум офицерам полиции, Кабо остался за дверью. Потом вызвали его. С нами обращались как с подозреваемыми. Раз за разом задавали одни и те же вопросы, пытались на чем-то поймать. Как будто я мог сделать что-то плохое с собственным сыном. — Адам оглядывает комнату и хмурится, словно мысленно вернувшись в участок, где его допрашивали, как преступника в камере.

— Наверняка они поняли, что ты тут ни при чем. Когда похитили Сэма, ты был в пути. Надо им было сравнить показания Теко с твоими.

— С ней поговорят сегодня. — Адам кивает в сторону двери, словно девушка стоит за ней.

— А почему не допросили вчера ночью?

— Может, потому, что ее там не было? — Адам втолковывает это с расстановкой, как ребенку.

— То есть как не было? Она же уехала с вами.

— Она вышла из машины, когда мы остановились у поворота. — Адам как будто озадачен моим вопросом. — Расплакалась, вот мы и решили ее отпустить. Кабо подумал, что ей лучше отвечать на вопросы в присутствии Элизабет, которая сможет ее поддержать. Разве она не вернулась?

Прежде чем он успевает договорить, я вылетаю из гостиной и мчусь на кухню, где Элизабет под присмотром Пео застилает поднос словно светящейся в сумраке комнаты розовой тканью. Не обращая внимания на изумленных женщин, я бегу в коридор за кухней. В комнате Теко только матрас на полу, и больше ничего. Никаких вещей, даже клочка бумаги. Окон нет, я щелкаю выключателем, но лампа не загорается. Раньше я здесь никогда не бывала. Мой стыд нарастает, смешиваясь с удивлением и страхом. Значит, так она и жила — в потемках, в том же самом доме, где есть электричество, мебель, книги, одежда, ноутбуки и еда в изобилии? Насколько же сильна была ее обида?

— Она исчезла.

Адам входит вслед за мной и вглядывается в углы, словно ожидая увидеть Теко там. Незаметную, вжавшуюся в стену. Может, поэтому она ушла? Потому что чувствовала себя незаметной?

— И что это значит? — Адам озадачен.

Я знаю. Это значит, что похитить Сэма могла и Теко. И это хорошо. Я прислоняюсь спиной к стене. Голый чуть шершавый бетон холодит кончики пальцев. Хорошо, потому что Теко легко выследить. А я ее любила и доверяла ей. Во мне вскипает ярость, но я гоню ее прочь. Мне нужно мыслить здраво. Теко вернется в сиротский приют, откуда пришла, там мы их и найдем. Наверняка она будет прятать Сэма в своей комнате, пока не придумает, как быть с ним дальше. Почему же она похитила нашего ребенка? Потому что любила его или из ненависти к нам?

— Это сделала Теко, Адам.

Он молча кивает.

Пео и Элизабет, поставив поднос с чаем на стол в гостиной, ушли к остальным на веранду. Их голоса звучат негромко и мягко. Фоном, как тихая песня по радио.

Вот зачем здесь Пео и ее подруги. Чтобы заменить нас в разговорах и в делах. Чтобы поддерживать в доме жизнь. У зеленовато-бурого чая горький привкус сырых листьев, тепло от него проникает глубоко внутрь.

Мы пьем стоя. Ставя чашку, я не попадаю на блюдце, опрокидываю ее, и коричневая лужица растекается по розовой салфетке.

Глаза Адама воспаленные, покрасневшие. Вдоль линии роста волос появилась темно-розовая сыпь.

— Ты дождись полицию, — говорю я ему, — а я поеду в сиротский приют. Они наверняка там.

Адам качает головой.

— Поеду я. Меня полицейские уже допрашивали, теперь захотят поговорить с тобой. — Он ставит чашку. — Мне нужен адрес.

— Кажется, где-то рядом с больницей в Молепололе? — Я смотрю на Адама в упор, от паники у меня покалывает пальцы. — Или с каким-то миссионерским центром?

Он снова качает головой, тоже не знает. Мы не потребовали точный адрес, просто приняли Теко такой как есть, без лишних вопросов и рекомендаций. Если не считать жалкого листочка бумаги, который мы ей вернули. А ведь я всегда проверяла рекомендации. Английские агентства найма помощников по хозяйству славятся своей надежностью.

Лужайка с кустами тянется от окна до самой дороги, влажно поблескивают деревья. А в Англии миндаль распустил свои бледные лепестки, на поросших травой сырых берегах зацвели примулы. Неужели, очутившись в незнакомом месте, мы забыли о правилах и решили, что здесь они не нужны? Или я так не хотела обидеть чужого человека, что предпочла рискнуть безопасностью собственного ребенка?

— Я ушел. — Адам стоит в дверях. — Пока не говори полиции про Теко. Если выяснится, что Сэм у нее, ее начнут искать, и в прессе поднимется шумиха. Теко может перепугаться и исчезнуть навсегда. Мне надо добраться до нее первым. — Он кривит губы. — Как только мы вернем Сэма, пусть скрывается сколько хочет, мне все равно.

— Как же ты ее найдешь?

— Найду. — Лицо Адама кажется чужим, как мое собственное в зеркале. Веки, прежде плотно охватывавшие глазные яблоки, теперь словно растянулись, и глаза будто увеличились и стали не такими настороженными. Сухая складка между носом и ртом обозначилась отчетливее. Плечи ссутулились за одну ночь. Впервые в жизни я отчетливо представляю, каким он будет в старости.

Меня трясет, несмотря на то что солнце уже раскалилось и бьет словно молотом по темени. Неужели в голове у Адама сейчас творится то же самое, что у меня? Возникающие помимо моей воли образы я пытаюсь вытеснить умилительной картинкой: Теко улыбается Сэму. Но тщетно. Я снова и снова вижу истерзанные трупы с отсеченными конечностями.

— Попрощайся с девочками за меня. — Адам снимает с крючка связку ключей. Их звон вызывает воспоминание: Адам входит в дверь нашего дома в Ислингтоне, бросает ключи и с улыбкой берет Сэма из моих рук. Улыбалась ли я в ответ или мое лицо оставалось напряженным, потому что я провозилась с ребенком весь день, хотя предпочла бы провести его на работе?

Адам приникает ко мне и кладет ладонь на мое плечо.

— Выясни, что знает о Теко Элизабет. Любая подробность может оказаться решающей.

Я иду за ним на веранду. Он сбегает по ступенькам, оборачивается у машины и кричит:

— Попробуй расспросить Меган. И позвони мне.

Меган? Мысли в моей голове мечутся от страха, мне требуется несколько секунд, чтобы вспомнить: Меган попросила своего знакомого найти нам помощницу, и у нас появилась Теко. Значит, Меган поможет. От одного звука ее имени мне становится легче, я вспоминаю ее спокойствие, задумчивый взгляд и добрый голос.

Адам открывает дверцу машины. Даже издалека его рубашка выглядит измятой и пропитанной потом. Шляпу он забыл, во влажном воздухе волосы уже успели прилипнуть ко лбу. Включается двигатель, и машина уносится прочь по подъездной дорожке, разбрасывая во все стороны камни из-под колес.

Глава 23

Ботсвана, март 2014 года

Меган не берет трубку. Непослушными от спешки пальцами я набираю ей сообщение, делая одну ошибку за другой. На кнопках телефона остаются влажные следы. Подбегает Зоуи и обнимает меня за талию, хвастая сиреневыми и зелеными заколками-невидимками на каждой прядке светлых волос. Я никогда не видела, как выглядят волосы Сэма при свете солнца. Мы следили, чтобы его голова была постоянно прикрыта, и на всякий случай ставили его коляску в тень. Местные женщины привязывают младенцев к себе, так еще надежнее. Раскаяние и страх нарастают. Зоуи замирает, уткнувшись лицом в мою юбку.

— Я хочу к Сэму, — приглушенно говорит она. — Где он?

— Папа уже уехал за ним, Зо-Зо. — Мой голос звучит буднично, словно Сэм где-то неподалеку под деревом. Или спит в саду. А может, машет склонившейся над ним няне. Машет так, как он недавно научился, порывисто вскидывая и опуская пухлые ручки.

Зоуи кивает, словно удовлетворившись ответом, вытирает нос тыльной стороной ладони и возвращается на свое прежнее место.

— Смотри, какие у меня семена, мама.

Как будто мы снова в Ислингтоне и это ничем не примечательное субботнее утро. Зоуи рисует за кухонным столом и ждет от меня похвал, Адам и Элис собираются на урок китайского, Сэм в автокресле на столе, рядом с Зоуи, улыбается, когда она поглядывает на него и строит рожицы. В безопасности. А я говорю по телефону со своим ординатором, помогаю разрулить очередную проблему и рассеянно щекочу Сэму животик.

— Смотри!

Голос Зоуи звучит настойчиво.

Я совсем забыла, на что должна посмотреть.

— Умница, — машинально говорю я. Перед ней блестит зеленая кучка семян.

Элис отодвигается, когда я присаживаюсь рядом.

— Папа уехал искать Теко.

Она резко поворачивается ко мне лицом.

— Зачем? Где она? — От удивления ее голос становится пронзительным. — Она не говорила мне, что куда-то собирается.

Не говорила? Я обнимаю Элис. Контуры ее лопаток острые на ощупь. Вряд ли Теко могла что-то сказать Элис, но упрекать ее во лжи сейчас нельзя.

— Я думаю, Теко ничего не планировала заранее, Элли. Мне кажется, она ушла потому, что расстроилась из-за пропажи Сэма. Под влиянием момента.

Нет, все не так. Теко тщательно продумала похищение. Я без труда могу представить, как оно произошло. Устроив Сэма с сообщником в машине, она оставила их подальше от посторонних глаз, а сама вернулась собрать едва не забытые вещи. Карты ей спутал неожиданно рано приехавший Адам. Сообщнику пришлось уехать без нее, но Теко чуть свет потихоньку улизнула из дома и, добираясь на попутках, теперь уже его догнала.

— Наверное, Теко у своих знакомых по сиротскому приюту, — шепчу я, пока умалчивая о предположении, что Сэм с ней. — Может, она сможет нам что-нибудь рассказать.

— Что, например? — Элис испытующе вглядывается в мое лицо и крепко сжимает кулачки.

— Она могла что-то увидеть или услышать. Ведь она первая обнаружила, что Сэм исчез.

Элис отводит глаза и смотрит прямо перед собой, по ее щеке скатывается крупная блестящая слеза.

— Элли, а ты не заметила ничего необычного в саду перед домом незадолго до того, как Сэм пропал?

Элис не шевелится и словно не слышит меня.

— Мы были с другой стороны, за домом, — в тишине выпаливает Зоуи.

— За домом? У пруда? Но…

Какая разница, мой строгий запрет приближаться к пруду сейчас не имеет никакого значения.

Я оборачиваюсь и беру Зоуи за руку.

— Ты ничего не слышала, Зоуи? Может, машина шумела?

А может, и не было машины. Они явились пешком, бесшумно. В моих представлениях их двое. Над кроваткой наклонился кто-то один. Сэм, наверное, даже улыбнулся ему. А другой вышел в коридор и прислушался. Они были худые, в низко надвинутых шляпах, босиком. И выглядели жестокими? Насмешливыми? Или сосредоточенными, занятыми работой ради денег? Долго же копила Теко, чтобы нанять их себе в помощь.

Зоуи мотает головой.

— Мы били в барабаны. Это был концерт, а Элизабет смотрела, мы дали ей билет.

— А кто предложил поднять шум? Теко?

— Концерт придумала Элли. — Зоуи выглядит растерянной. — Потом Теко закричала из дома. — Ее глаза наполняются слезами. — Мы с Элли побежали туда, а Сэма нет… — Она рыдает в голос.

Элис затыкает уши. Я целую Зоуи, встаю и кладу ладонь на голову Элис. Волосы горячие, голову напекло. Я спешу в ее комнату за панамой, а на обратном пути снова пытаюсь дозвониться Меган. Она отвечает на звонок, как раз когда я выхожу на веранду.

— Да?

— Это Эмма.

— Эмма! — восклицает Меган. — Я только что проснулась и увидела твое сообщение. Мы отстаем от вас по времени на час, я подумала, что сначала надо бы помочь подняться Эндрю, а уж потом…

— Сэм пропал. Его вчера у нас забрали. — Я спускаюсь с крыльца, чтобы этот разговор не услышали девочки, но меня подводят ноги, на нижней ступеньке я чуть не падаю.

— Забрали? То есть как забрали? — Меган растеряна. — Куда?

— Его похитили. Кто-то пробрался в дом, когда мы оба были на работе. За ним должна была присматривать Теко, но она тоже исчезла. Нам нужно название сиротского приюта, из которого она приехала.

— О чем ты говоришь? — От потрясения голос Меган звучит глухо и безжизненно. — Я ничего не понимаю. Сэма похитили? В голове не укладывается. Кто такая Теко?

— Девушка, которую нашел твой друг. Нам надо ее разыскать.

— А где полиция? Мне…

— Сейчас главное — узнать название того сиротского приюта.

Я говорю бессвязно, как безумная. Неважно. Быть может, я такая и есть.

— Я не знаю названия. Дэвид не сообщал мне его. На рождественских открытках всегда было написано просто «приют».

— Тогда какой у него адрес?

— Я не знаю.

— Почему ты ничего не знаешь? — Я срываюсь на крик. — Ведь это же ты все устроила!

— Я написала Дэвиду, что потребуется помощница, — у Меган дрожит голос, — он обещал посодействовать. Позже ты отказалась от помощи, и я позвонила, чтобы все отменить, но не застала его дома. Экономка сказала, что он в больнице. Я оставила сообщение, но он так и не перезвонил, и мы больше не связывались. Наверное, к тому времени он уже договорился… Ох, Эмма, прости меня, это я виновата…

— Нет, это ты меня прости…

Меган не виновата. Дэвид, должно быть, выполнил ее просьбу еще до того, как попал в больницу. И он тоже не виноват, это мы поленились проверить и наняли человека, о котором ничего не знали.

— Я попробую выяснить, откуда она, — торопливо говорит Меган. — Сейчас же свяжусь с Дэвидом и перезвоню тебе, как только смогу. Правда, это может занять некоторое время, иногда он довольно долго не отзывается на звонки. — Она отключается.

Под моими ногами вдруг мелькает цветное пятно. Крупная змея выскальзывает мне навстречу из темноты под крыльцом. За все проведенное здесь время я впервые вижу змею. Ее серая кожа исчерчена ярко-оранжевыми полосками, чешуйки жирно блестят, оранжево-красный язык то показывается, то снова прячется в пасть.

Я поджимаю ноги, змея замирает. Приподнимает треугольную голову, коротко постреливает ею вперед-назад и вдруг, извернувшись, пропадает в траве.

Клэр предупреждала меня. Я судорожно просматриваю список контактов в моем телефоне. Клэр заведует сиротским приютом. Она должна знать, какие приюты есть в Молепололе и кто ими руководит.

— Да? — Голос с южноафриканским акцентом звучит деловито.

— Клэр, это Эмма. Я недавно посылала вам сообщение, вы просили не пропадать…

— Да?

— Моего сына похитили. — Потрясенное молчание. — Девушка, которая присматривала за ним, исчезла. Адам уехал искать приют, где она выросла, но мы не знаем его названия, вот я и…

— Где он находится? — перебивает Клэр.

— Где-то в Молепололе. Если бы вы дали нам список приютов, я позвонила бы ему…

— В Молепололе? Ох, извините. Будь этот приют в Габороне, я бы знала. Но Молепололе от нас в стороне. — У меня падает сердце, а Клэр продолжает: —…небольшой городок, много времени не понадобится. Хотите, я приеду? — В этих словах такая доброта, что я чувствую слабость.

— Возможно, позднее. Спасибо, Клэр.

Сейчас она ничем нам не поможет, но уверенность в том, что она на нашей стороне, прибавляет мне сил устоять в вихре бурлящей паники. Солнце печет. Марево над пустой подъездной дорожкой, как аура в начале приступа мигрени. За моей спиной открывается дверь. Элизабет выходит из дома, неся на подносе кувшин с водой и стаканы. Она переступает медленно, опустив голову. Спускается по ступенькам, забирает у меня панаму Элис и возвращается к столу. Панаму надета, вскоре до меня доносится негромкий женский смех.

— Элизабет! — Я поднимаюсь на крыльцо и останавливаю ее, не позволяя зайти в дом. — Теко не сказала вам, куда поедет?

— Теко со мной не говорила. — Элизабет медленно качает головой.

Я и в самом деле никогда не видела их разговаривающими друг с другом, но предполагала, что они болтают по вечерам, засидевшись за столом на кухне.

— Вы знаете, почему Теко уехала?

Элизабет слегка напрягается. Я подступила к ней вплотную, ей некомфортно. Помедлив, она расправляет складки передника и приближает ко мне лицо.

— Теко говорила с Джосайей, а он сказал мне.

Джосайя — хороший слушатель, он только кивает и улыбается. И никого не осуждает.

— Она испугалась, — шепотом признается Элизабет.

— Испугалась?

— Она думает, люди скажут, что это она виновата. И боится, что ее посадят в тюрьму, потому и решила сбежать.

Спросить бы Теко, какого черта ее не было рядом с Сэмом в тот день. Она была обязана присматривать за ним.

Внезапно я ощущаю укол жалости к Теко, я вижу, как она, спотыкаясь в темноте, выходит из дома, напуганная моими словами, как оплакивает Сэма и боится обвинений.

— Она никогда не упоминала, откуда приехала? Неприятности ей ни к чему, но она могла видеть что-нибудь, что нам поможет.

Элизабет задумчиво наклоняет голову.

— Однажды я спросила, — бормочет она, — но Теко толком ничего не сказала. — Элизабет слегка разводит руками и указывает на дом. Ей хочется вернуться туда и снова заняться делами. Жизнь продолжается, хоть для нас она и застопорилась. Надо готовить еду, убирать в комнатах, вовремя задергивать шторы от солнца. Я соединяю ладони вместе.

— Спасибо, Элизабет, я вам очень признательна.

Она кивает и уходит.

«Меган не знает, в каком приюте выросла Теко. Прочеши их все, — пишу я сообщение Адаму. — Э. говорит. что Т. ушла, потому что боялась обвинений. Возможно, Т. ни при чем, но будь осторожен».

Я хожу взад-вперед, взад-вперед по подъездной дорожке, расталкивая обжигающе горячий воздух. Истина где-то рядом, надо только дотянуться.

Я всплываю на поверхность во второй раз. Отец, протягивая руки, наклоняется через борт лодки.

Шевелись, детка. Двигай руками. Работай ногами.

Я бью руками в воде, ножницами сдвигаю и раздвигаю ноги, погружаюсь в зеленую толщу, глотаю воду и снова выныриваю.

Солнце в зените, жара исторгает аромат из мелких желтовато-зеленых кустов, растущих вдоль подъездной дорожки. Воздух наполнен резким стрекотом цикад. Кажется, будто работают тысячи крошечных пил. Прошло уже двадцать часов. Моя грудь болит, переполненная молоком.

Теко вполне могла сбежать от страха. Молоденькой девушке чужой ребенок ни к чему, она может родить своего. Чернокожая девушка с белым младенцем неизбежно привлечет внимание. Ей бы понадобилась помощь друзей. Когда Теко пришла к нам, у нее даже обуви не было, и мобильника у нее нет. Как она могла организовать похищение? Если бы Теко оказалась замешана, необходимость бить стекла не возникла бы, она могла открыть своим сообщникам любую дверь. Но кто это сделал, если не она? Страшные рассказы Эстер срываются с привязи в моей памяти и отчетливо встают перед мысленным взглядом. Может, Сэм уже мертв. Убит через несколько минут после похищения. Или его сначала изувечили?

Я снова сажусь на крыльцо, прижимаю к себе телефон, качаюсь вперед-назад, и осознаю, что низкий вой, который я слышу, исходит из глубины моего горла.

Чья-то рука ложится на мое плечо. На плоском камне рядом со мной появилась чашка чая. Тихие шаги удаляются. Я оборачиваюсь, но дверь дома уже закрылась.

Обжигающий чай скользит по пищеводу. Пео знает: простого доброго жеста иногда достаточно, чтобы остановить падение во мрак.

Меси воду, держись на плаву.

Выживи.

Джосайя копается в земле за домом. Его шляпа надвинута на лоб, грязные ступни широко расставлены на рыхлой почве.

— Джосайя, Теко не говорила вам, куда уезжает?

Он качает головой, не понимая ни слова. У его ног вырос холмик свежей земли с грубым крестом из двух палочек, связанных бечевкой. Значит, вчера он нашел труп своего пса и принес его, чтобы похоронить.

— Сочувствую вам.

Джосайя отводит взгляд. Под глазами набрякли мешки. Пространство между нами наполняется чувством утраты, вопрос о Теко улетучивается сам собой.

Когда Джосайя снова берется за лопату, я рассказываю ему про змею, изображая жестами, как она ползет. Джосайя идет за мной к крыльцу. Я показываю место, где змея скрылась из вида. Он наклоняется и вглядывается в траву, сжимая пальцы на черенке лопаты. Белая машина с широкой синей полосой сворачивает на подъездную дорожку. Ее покидают двое полицейских. Джосайя исчезает. Тот полицейский, что повыше, идет, оглядываясь по сторонам, и, как в комедии, едва не врезается в дерево. Тот, что пониже, плотный и коренастый, шагает целенаправленно. Он держит на коротком поводке немецкую овчарку, которая бежит, не удаляясь от его ноги. Все трое приближаются к дому.

Глава 24

Ботсвана, март 2014 года

Полицейские стоят, как по стойке смирно. Кажется, будто при них в комнате стало сумрачнее и теснее. У молодого кожа на лице ноздреватая, туго обтягивающая острые кости. Он ставит на пол вместительный чемодан, зажимает его между ног и сцепляет пальцы за спиной. Его коллега, коренастый и с прищуренными глазами, пожимает мне руку. Он представляется детективом Гудвиллом, а своего напарника называет офицером Копано. Мне можно звать их просто по фамилии.

— Спасибо, что приехали. — Пока я говорю, пол вдруг на мгновение уплывает из-под моих ног. Я ничего не ела уже сутки, а может, двое. — Садитесь, пожалуйста, — указав на кресла, я быстро сажусь сама.

— Приношу извинения за сегодняшнюю задержку. — Гудвилл опускается в кожаное кресло, достает платок и вытирает лоб.

Заходит Элизабет с подносом, в кувшине с желтым соком звякают льдинки. Под внимательным взглядом Гудвилла она кланяется и тихонько покидает комнату.

Гудвилл наполняет стакан, выпивает сок и снова со вздохом садится.

— Вчера ночью мы допросили вашего мужа. Сегодня он позвонил, сообщил, что уехал на поиски няни, и обещал сегодня днем рассказать еще что-то.

— Я рада, что вы здесь. Я понимаю…

Гудвилл поднимает руку, призывая меня к молчанию.

— Хотите узнать, как ведутся поиски вашего сына?

У этого человека в руках шансы отыскать Сэма, я должна позволить ему строить разговор так, как хочет он.

— На всех основных дорогах ведется наблюдение.

Гудвилл вглядывается в мое лицо. Надо ли поблагодарить его? Может, для таких бесед существует некий неизвестный мне протокол, а я его не соблюдаю? Лишь собрав остатки сил, я удерживаюсь, чтобы не упасть на колени и не разрыдаться, умоляя о помощи.

— Полицейские в Кубунге проводят обход домов. В аэропорту и на железнодорожных станциях выставлены посты. Извещены консульство и Интерпол.

— Спасибо.

Его найдут. Пропавшие дети нередко обнаруживаются возле самого дома. В газетах, которые я раньше читала за кофе в перерывах между операциями, рассказывалось, как похищенных детей находили в соседнем здании или на той же улице. Полицейские в любой момент могут зайти в одну из хижин в Кубунге и найти в ней Сэма, спящего в корзинке в углу.

— Сделано заявление для прессы. — Эти слова ему приходится повторить дважды.

— Уже? А я думала, может, как-нибудь…

Думала, что его найдут так быстро, что привлекать прессу не понадобится. Гудвилл снова вскидывает руку. В складках его мясистой ладони поблескивают мелкие капельки пота.

— Прессу необходимо привлечь. Важно, чтобы общественность знала о пропаже ребенка. От этого зависит многое.

Меньше суток назад Сэм спал в нескольких шагах от того места, где теперь сижу я. Перед уходом я поцеловала его в щечку, кожа казалась горячей. Прежде он принадлежал только нам, а теперь мы вынуждены поделиться им со всем миром. Мы должны быть признательны.

— Мы очень серьезно отнесемся к любым сообщениям очевидцев, — добавляет Гудвилл. Похоже, он раздражен.

Вспомнит ли посторонний человек Сэма, мельком увидев его в коляске среди толпы? Возьмет ли на себя труд сообщить в полицию? Я складываю ладони, кончики пальцев соприкасаются, будто в молитве.

— Если представители прессы свяжутся с вами, советую перенаправить их к нам. Мы сами сообщим им то, что нужно. Завтра вы можете выступить по телевидению. Это необходимо.

Что бывает, когда такие родители остаются вне поля зрения общественности? Наверняка мы, ни о чем не подозревая, проходим на улицах мимо целой армии убитых горем матерей и отцов. Я выпиваю стакан сока, затем еще один.

— Нам надо осмотреть комнату, из которой был похищен ваш сын, а также весь дом и территорию вокруг него.

— Весь дом?

Гудвилл смотрит на меня с непроницаемым видом. В затянувшейся паузе я осознаю: это на случай, если вдруг я или Адам сами спрятали Сэма. Убили его и избавились от тела. Я не отвожу взгляд. Гудвилл проверяет все версии, я не против. Мне не нужно, чтобы он был на моей стороне, пусть будет на стороне Сэма.

Копано склоняется над своим чемоданом и достает фотоаппарат, рабочий комбинезон и перчатки. Я веду его по коридору, и он снимает дверь нашей спальни, щелчки затвора грохочут, как выстрелы. Затем Копано облачается в белый комбинезон и продолжает осмотр на цыпочках, грациозно, как кот.

В гостиной Гудвилл, не покидая облюбованного им кресла, неуклюже тянется к столу и нажимает кнопку на небольшом диктофоне. Его присутствие поглощает из этой комнаты всю энергию. Мебель, половики, даже стены тускнеют и отступают на задний план. Единственное, что я вижу, это его лицо и прищуренные горящие глаза. Он задает вопросы о моей работе. Как часто я езжу в медпункт? Кто приходит ко мне на прием? Он записывает номер телефона Эстер, интересуется моим сертификатом на право работы, заглядывает в мою рабочую сумку. Неужели думает, что у меня есть наркотики и что я способна одурманить ими родного сына? У меня на шее проступает пот, Гудвилл сосредоточенно хмурится и делает записи. Окинув меня взглядом, он задает вопросы о моей беременности, родах и последующем периоде. Подозревает послеродовую депрессию? Крепко скрестив руки на груди, я объясняю, что была счастлива, что любила Сэма с той самой минуты, как он появился на свет. Какая разница? Правда слишком сложна, излишня и не стоит его внимания.

Гудвилл спрашивает, есть ли проблемы в моих отношениях с Адамом. Глядя на солнце в ветвях деревьев за окном, я думаю о нас, то шепчущихся в постели, то кричащих в дверях. Между любовью и ее противоположностью. Я поворачиваюсь к Гудвиллу и качаю головой. Нет, никаких проблем. Он выключает диктофон.

Просит показать фотографии. Я пролистываю снимки на моем телефоне. У Сэма на них будто и нет пятна, на каждом он повернут левой щекой к смотрящему. Гудвилл решает использовать фото с паспорта. Мне неловко, что мой сын выглядит как в жизни лишь на одном снимке, да и то официальном.

— Очень повезло, что у него есть эта маленькая метка, — говорит Гудвилл. — Она поможет.

Так бы и расцеловала его за эти слова. Теперь я благодарна Богу за пятно. Кряхтя, Гудвилл поднимается с кресла и идет на кухню допрашивать Элизабет, Джосайю, Пео и ее подруг. Сообщений от Меган пока нет. Я сама пишу ей: «Дэвид ответил?»

Девочки приходят ждать вместе со мной. Зевая, Зоуи усаживается ко мне на колени, а Элис — на пол у моих ног. Я листаю книгу сказок Зоуи, но в каждой попадается либо смерть, либо колдовство, поэтому вместо сказки я читаю в энциклопедии статьи про птиц-ткачиков, гиен, бородавочников и жирафов:

«Африканские ткачиковые воробьи строят «многоквартирные» гнезда, в которых у каждой из 100–300 пар есть отдельное помещение, формой напоминающее флягу…»

«Гиены — преимущественно ночные животные, иногда они решаются покинуть свое логово рано утром…»

«Бородавочник получил свое название благодаря четырем крупным буграм на его на голове, содержащим запасы жира…»

Простые факты, но мой голос дрожит, когда я вспоминаю, как мать-жирафиха не отходит от своих детенышей ни на шаг и защищает их до последнего вздоха.

Гудвилл возвращается, чтобы расспросить девочек. Он достает блокнот, но им почти нечего сказать. Зоуи сообщает про концерт, а Элис только глядит и пожимает плечами. Нацарапав несколько строчек, Гудвилл отпускает обеих на кухню.

— Как вы думаете, что произошло?

Гудвилл наклоняется и внимательно осматривает свои ботинки. Проходит минута. Он поднимает голову. Взгляд настороженный.

— Думаю, лучше будет дождаться возвращения вашего мужа.

— Адам задержится допоздна. Я бы хотела выслушать вас сейчас.

Скрипит кожа, Гудвилл ерзает, усаживаясь поглубже.

— Иногда причина обнаруживается в доме. Например, один родитель забирает ребенка, чтобы наказать другого. При этом ребенка могут увезти довольно далеко.

Четыре дня назад на лужайке у дома Адам взял из моих рук Сэма и поцеловал нас обоих. Был ранний вечер, сад наполняло золотистое сияние. Я встряхиваю головой, не в силах выговорить ни слова.

— Похитителем может оказаться человек, вхожий в семью, кто-то из знакомых, которым движет зависть. Родственник или близкий друг.

— Родственников у нас нет. И мои родители, и родители Адама умерли.

А на друзей нам никогда не хватало времени, если не считать Меган. Всегда были только семья и работа. Когда умерла моя мама, рядом был отец. Позднее моим миром стали Адам и дети.

Гудвилл отводит взгляд.

— Похитить ребенка мог тот, кто приезжал сюда по работе. Например, курьер или садовник. Или кровельщик, ремонтировавший крышу.

— Всем ремонтом и садом занимается Джосайя. Курьеры из службы доставки сюда не ездят. Джосайя не водит машину, поэтому Адам раз в две недели возит Элизабет в Кубунг за провизией…

— На такое способны также женщины, которые совсем отчаялись, — продолжает он невозмутимым рокочущим голосом. Как будто обсуждает погоду или список покупок. — Бездетные женщины крадут чужих детей.

Много лет назад из нашей больницы пропал младенец. В пропаже обвинили душевнобольную женщину, у которой случился выкидыш. Но места здесь слишком глухие для случайного похищения. И Адам говорил, что люди здесь делятся детьми. Значит, у них нет необходимости красть наших. Все догадки Гудвилла неубедительны.

— Должен предупредить вас, что возможны и другие причины, еще более… каверзные. — Он внимательно наблюдает за мной, тон становится резковатым. — В том числе связанные с финансами.

— У нас есть сбережения, дом…

— Похищение ребенка ради выкупа — лишь одно из возможных объяснений, но не следует забывать и о других. Торговля людьми приносит огромные прибыли, обычно в этом случае выкуп не требуют.

Торговля людьми? Мои мысли стопорятся. Сквозь гул паники до меня доходят лишь обрывки его слов:

— …преступная и нечестная торговля… проницаемые границы… продавали, как буханки хлеба…

Продавали? Но кто покупает младенцев? Зачем? Губы Гудвилла шевелятся, он продолжает, но я не слышу ни слова. В груди словно разверзается пропасть, в которую падает мое сердце. Гудвилл скользит взглядом по моему лицу, оценивая нанесенный урон.

— Нам лучше дождаться вашего мужа. С ответами на следующие вопросы повременим до завтра. Теперь же нам необходимо провести тщательный обыск помещений. — Он встает, направляется к двери и оборачивается. — Будут звонить представители прессы. Привлеките их на свою сторону, но держите на расстоянии, — Гудвилл делает движение рукой, как бы отстраняя от себя невидимого папарацци. На четырех костяшках его толстых пальцев одинаковые шрамы.

Он выходит, и в комнате становится тихо. Девочки едят на кухне, на звук моих шагов они поворачивают к двери свои бледные личики. Пео подает мне миску теплого сорго, но я не в силах проглотить ни крошки. Зоуи зевает, привалившись головой к моему плечу. Потом, сцеживая молоко в раковину, я смотрю, как тонкие струйки белой жидкости ударяются о металл и стекают в сточное отверстие, пропадая впустую. Грудь измучена, зато теперь не так тяжела.

Полицейские корпят над битым стеклом, осматривают и скребут стены и мебель, забирают телефон с перерезанным шнуром, снимают повсюду отпечатки.

Девочки засыпают у себя, а в моих ушах эхом звучат тревожные слова Гудвилла о торговле людьми, перед глазами проплывают грузовики, набитые иммигрантами, мужчины, принуждаемые к тяжелой работе, женщины, запертые в подвалах. А вдруг и Сэма втиснули в тесное пространство вместе с другими, грубо обращаются с ним и он в полуобмороке от голода и жары? Я мечусь по комнате, сажусь, вскакиваю и снова бросаюсь вышагивать взад-вперед, трясу головой, но видение не исчезает.

Кроватка разобрана, матрас свернут и погружен в машину. Вязаного слоника Сэма не видно. Возможно, его прихватили намеренно. От этой мысли я слегка воспряла духом. Гудвилл водит кисточкой по полу у дверей нашей спальни, собирая мелкую стеклянную пыль и почву. Я указываю на отпечаток пальца ноги, но Гудвилл не отзывается. Похоже, недоволен тем, что я стою у него над душой.

После недолгого сна просыпается Зоуи, мы вместе наблюдаем в окно, как Копано, переобувшись в болотные сапоги, заходит в пруд с широкой рыбацкой сетью. Зоуи вскрикивает, увидев, как собака скачет в воде, лает, отряхивается и брызги, сверкая как алмазы, разлетаются с ее густой шерсти. Если бы мы последовали совету Кабо, у нас была бы собака вроде этой. Она залаяла бы, почуяв чужаков, или, еще лучше, набросилась бы на них.

Собака ныряет и выныривает с чем-то похожим на небольшой серый камень в пасти. Копано протягивает руку, и она кладет предмет ему на ладонь. Копано бросает находку в прозрачный пакетик и сует его в карман.

Звонит мой мобильник. Адам?

— Вас беспокоят из «Ботсванской газеты». Можно узнать, с кем я говорю? — Голос женский, чуть гнусавый.

— С миссис Джордан.

Откуда у них мой номер?

— Сожалею, что ваш сын исчез вчера из дома, пока…

Вчера? Всего лишь? А кажется, будто он пропал давным-давно и я всю свою жизнь жду его возвращения в этой комнате.

Женщина продолжает тараторить, будто стреляет очередями слов:

— Если не ошибаюсь, вы с супругом врачи, работаете здесь. Как вы восприняли…

— Спасибо.

За что спасибо? Не за что мне ее благодарить. Я отключаюсь. Так рано звонков от прессы я не ожидала.

Мобильник снова оживает.

— Вам звонят из «Нгами Таймс», мэм. Я говорю с хозяйкой дома?

— Да.

— Вы можете подтвердить, что в ваше отсутствие вашего сына похитили прямо из его кроватки?

В ваше отсутствие, пока вы не видели.

— Пожалуйста, обратитесь к полиции, — отвечаю я.

Гудвилл советовал не настраивать против себя прессу, но эти звонки — будто туча кусачей мошкары, слетевшейся напиться свежей крови. Снова слышатся трели, но я не отвечаю, пока они не прекращаются сами собой, а потом отключаю мобильник.

Гудвилл стучит в дверь, чтобы сообщить мне: они уезжают, но завтра вернутся. Говорит, что в нашей спальне закончили, ею теперь можно пользоваться, только понадобится временно заменить чем-нибудь разбитое стекло. Копано задерживается, чтобы забрать свой чемодан, собаку он снова взял на поводок.

— Что собака нашла в пруду, Копано?

Он вытаскивает из кармана пакет и показывает мне. Внутри вязаный слоненок Сэма, слегка раздувшийся от впитанной воды. Одно ухо отсутствует. Наверное, оторвала собака.

Я протягиваю к слоненку руку, пальцы дрожат, но Копано кладет пакет обратно в карман.

— Вещдок, — говорит он.

Глава 25

Ботсвана, март 2014 года

Спустя несколько часов Адама все еще нет. Пео с подругами ушли в деревню, и в доме стало совсем тихо. Заснув на диване, я вскоре просыпаюсь от шарканья шагов снаружи и звука поворачиваемой дверной ручки. У меня пересыхает во рту. На кухне есть то, что сойдет за оружие, — нож на разделочной доске, бутылка в холодильнике. Прежде чем я успеваю туда прокрасться, входная дверь распахивается и в дом вваливается Адам. Взгляд его налитых кровью глаз останавливается на моем лице, но он будто не узнает меня и тяжело падает в кресло. Я опускаюсь на колени рядом с ним, чувствуя, как постепенно замедляется мой пульс. Адам качает головой. У него желтовато-серые щеки и блеклые губы, совсем как у моих потерявших много крови пациенток.

Через несколько минут Элизабет приносит разогретую еду и стакан воды. Должно быть, все это время она терпеливо ждала на кухне. Адам пристраивает тарелку на коленях и рассказывает, как прошли поиски.

— Найти больницу было легко. — Нож и вилка трясутся в его руках, и я сомневаюсь в правдивости этих слов. На местных дорогах с непривычки не сориентируешься, указатели на них попадаются редко. — От заместительницы директора я узнал, что миссия закрылась. Она вспомнила и родителей Меган, и Дэвида, который работал вместе с ними, когда был помоложе. — Адам ковыряет еду в тарелке и отпивает глоток воды. — После их смерти Дэвид возглавил сиротский приют, но какой именно, она понятия не имела. Их там три. Я побывал во всех. Бывшая церковь, бунгало и несколько хижин на окраине города. Ни в одном из приютов никто из сотрудников о Теко не слышал. В конце концов я стал заходить во все кафе и магазины и показывать фото Теко всем, кому только мог. Никто ее не узнал.

Эти люди могли попросту растеряться при виде европейца с диким взглядом, пристающего к ним с расспросами. Или даже испугаться.

— Ты написала, что могла спугнуть Теко. — Адам отставляет тарелку и пристально смотрит на меня. — Ты правда так разозлилась? Я ничего не помню.

— Я была в бешенстве. Мы же ей доверяли. Если бы она не бросила Сэма одного, сейчас он был бы с нами.

Так ли это? Разве я сама была бы рядом безотлучно? Похитители могли вломиться в дом и схватить Сэма за считаные секунды, пока Теко отлучалась за чашкой чая.

Напрасно я накричала на нее, теперь мне это понятно.

— Если верить Элизабет, Теко перепугалась, что ее посадят в тюрьму.

— И потому сбежала, — медленно продолжает Адам. — Это можно понять. — Он встает, идет к буфету и наливает себе вина. Быстро выпивает его и садится на диван рядом со мной, его лицо бледнее, чем когда-либо.

— Нам все-таки необходимо найти ее, Адам. Даже не будучи виноватой, она может что-то знать. Вдруг она видела машину, слышала голоса или заметила промелькнувшую фигуру.

Не отвечая, Адам откидывается на спинку дивана и закрывает глаза. Его лицо становится обмякшим, дыхание — тяжелым. Я перевожу взгляд за окно и вижу полыхающие в темноте зеленые зарницы. Больше суток я не кормила Сэма. Мои ногти глубоко вонзаются в кожу рук. Меган до сих пор не перезвонила, какого черта она так тянет?

Меган.

Это имя вырисовывается буква за буквой во тьме моего сознания, и вдруг воспоминания начинают с неимоверной скоростью сменять друг друга: взгляд Меган, брошенный на наше семейное фото, когда она впервые пришла к нам в дом; ее открытая ладонь на столе, будто уже тогда она чего-то ждала; то, как она смотрела на Сэма.

«Похитителем может оказаться кто-то из знакомых… движимый завистью».

Неужели Меган завидовала мне и считала недостойной моего обаятельного мужа, вместе с которым она работала, и красивых детей, которых она видела на снимке? Или она хотела наказать меня, жену-карьеристку, мать несчастливой дочери, женщину, бездумно забывшую своего ребенка в магазине? В детстве она настрадалась из-за своей внешности, и моя реакция на пятно Сэма распалила в ней жажду мести? Разбитая кружка, опрокинутый мусс — пустяки по сравнению с тем, что она задумала.

Я сжимаюсь рядом с Адамом, минувшие события предстают передо мной в новом свете. Это Меган уговорила меня отправиться в Ботсвану, а потом предложила найти нам помощницу. Значит, уже тогда она строила козни и нарочно подсунула нам невнимательную юную девчонку, чтобы похитителям было проще пробраться в дом незамеченными и похитить нашего сына для нее? Это она добыла мне сертификат. Выкрасть ребенка, пока его мать на работе, гораздо легче.

— Адам, проснись.

Он крепко спит, издавая громкий храп.

— Это могла быть Меган. — Я трясу его за плечо.

Адам рывком вскидывает голову, открывает глаза и растерянно озирается, словно рассчитывая увидеть свою секретаршу в темном углу комнаты.

— Меган?

— Она вполне могла продумать все с самого начала. И теперь Сэм у нее.

— Что? — Адам судорожно отирает лицо ладонью, словно пытаясь смахнуть с него мои слова. — Ты спятила? С чего ты взяла?

— Она раньше жила в Ботсване. У нее здесь есть связи. Она могла организовать похищение. Все сходится.

— Ничего подобного. — Адам хмурит брови. — Это бред сумасшедшего, Эмма. Тебе надо успокоиться. — Он внимательно вглядывается в мое лицо. — Ты сегодня что-нибудь ела?

— Ты не знаешь, что случилось с Меган в прошлом. — Я вскакиваю и начинаю мерить комнату шагами, нервно заламывая пальцы. Колкие лучики подозрений выхватывают из мрака таящиеся в нем мысли. — У нее была знакомая колдунья.

Адам, ничего не понимая, глядит на меня, а я сбивчиво объясняю:

— Девчонку, которая травила Меган в школе, убили, нашли только ее кости. Меган говорила, что колдунья так отомстила за нее. Может, теперь и Сэм у этой колдуньи.

— Колдуньи и кости… — недоверчиво повторяет Адам. — Эмма, это абсурд. Как Меган могла сделать такое? Зачем ей это? Она наш друг, она очень привязана к нам…

— К тебе.

Когда я впервые увидела Меган, такую ухоженную и благоухающую, эта мысль промелькнула у меня в голове. На званом ужине ее ладонь лежала на руке Адама. Меган зарделась от его поцелуя.

— Ну конечно! Она влюблена в тебя.

— О чем ты вообще? — Бороздка между бровями Адама становятся глубже. — Меган замужем за Эндрю.

— В том-то и беда. У них нет детей.

«..женщины, которые отчаялись… бездетные женщины крадут чужих детей…»

— Меган хочет ребенка. Твоего. Вот теперь все сошлось.

— Я больше не могу это слушать. — Голос Адама становится бесцветным. Он тяжело поднимается с кресла. — Мне надо поспать.

— Меган намеренно раздобыла мне сертификат для работы. Чтобы выманить меня из дома…

— Ну и как, черт возьми, она провезет его через границу? — направляясь к двери, перебивает меня Адам. — Если мы хотим найти Сэма, мы должны оставаться в здравом уме. — Он скрывается в коридоре.

Голова куду глазеет в никуда. Бусы из сухих семян исчезли. Без украшений голова выглядит дикой, ее рога — способными на расправу.

Слова Адама просачиваются сквозь тишину. А вдруг он прав и я схожу с ума?

Я чувствую, как мое сердце замедляет ход, и спустя некоторое время прежние воспоминания вытесняются другими. Я вижу Меган, которая, склонив голову, выслушивает мои тревоги и утешает меня. Она доверилась мне, поделилась тайнами своего прошлого. Она заботилась о девочках, читала им вслух, вязала игрушки, развлекала, чтобы я могла отдохнуть. Говорила, что любит Сэма. Сумела понять Элис, когда у нас это не получалось. Я держалась благодаря ее здравомыслию.

Так в каких же из воспоминаний о ней содержится истина?

Я застаю Адама в спальне. Сидя на краю постели, он развязывает шнурки.

— Возможно, ты прав. Наверное, я действительно сошла с ума, если решила, что это Меган. Я помню, она моя подруга, просто…

Просто в этой зияющей пустоте мы до безумия нуждаемся в ответах. И они где-то рядом. И где-то Сэм, даже если не у Меган.

— Есть кое-что еще, — говорю я, глядя на затылок Адама. — Похуже.

Адам поднимает голову. Его лицо, отекшее и покрасневшее в наклоне, кажется мне незнакомым. Он нетерпеливо смотрит на меня.

— Что?

— Гудвилл упоминал о торговле людьми.

— Не думаю, что это касается грудничков, — отзывается Адам. — Мужчинами, женщинами, детьми постарше — да. — Он стаскивает ботинки и падает навзничь на постель. — Только не грудными младенцами.

— Гудвилл хочет подробнее поговорить об этом завтра. — Я прислоняюсь к двери, не в силах от усталости дойти до кровати. — Мне он мало что сказал. Считает, что мы должны выслушать его вместе.

— Меня здесь не будет. — Адам закрывает глаза. — Я звонил в консульство, мне назначена встреча.

Если он возьмет меня с собой, возможно, на некоторое время мои душевные муки притупятся и появится ощущение, что я тоже не сижу без дела.

— Ты должна остаться здесь, — продолжает Адам, догадавшись, о чем я думаю. — Девочки… полиция…

Он прав. У меня есть домашние обязанности. И в любую минуту в дверь могут постучать. Какой-то незнакомец протянет мне случайно найденного Сэма. Сэма, подскакивающего от нетерпения, с широкой улыбкой на лице. От тоски у меня перехватывает дыхание.

— По дороге домой я рассказал полиции про Теко и отправил ее фотографию. Ту, что сделал, когда мы ездили в заповедник на Рождество. — От усталости голос Адама звучит невнятно. — Ее найдут… — и он засыпает, не договорив.

Хлопает оконная створка, слышится тихий шорох дождя. Еще минута — и по комнате расплывается запах влажной земли. Потом до меня доносятся шаги, шаркающие по веранде. Может, как я надеялась, нам принесли Сэма? Я выбегаю в коридор и мчусь в гостиную. Дергаю тяжелую входную дверь, лихорадочно верчу ручку. Наконец дверь распахивается.

На веранде никого.

Дождь заливает мне глаза, размытая фигура бредет в потоке света из двери. Это Джосайя совершает ночной обход, в его руке блестит связка ключей. Он кивает, надвигает шляпу пониже и растворяется в темноте.

Я оседаю, скользя руками по мокрым доскам. Дождь колотит меня по спине, но я не ухожу, скорчившись над тем местом, где мне привиделся сын.

Глава 26

Ботсвана, март 2014 года

Когда Сэм только родился, я брала его к нам в постель каждую ночь. Он приваливался ко мне, тихонько царапался ноготками, тыкался лицом в мою грудь, присасывался губами, а я то просыпалась, то снова уплывала в сон. Так было легче, хоть патронажная сестра и не советовала. Иногда, освобождаясь от дремоты, я наблюдала, как Сэм ворочается у меня на животе, толкаясь локотками, будто все еще находится внутри меня. Проснувшись без него второй раз, я ощутила на себе вес его тела, как будто оно было здесь всего секунду назад.

Адам уже встал и с бледным безучастным лицом глотает кофе на кухне. Он не побрился, волосы с одной стороны еще примяты после сна. Сегодня он сообщит о нашей потере чужим людям и, возможно, будет вынужден выслушать ужасы, до которых мы еще не додумались. Имя Меган больше не всплывает. За ночь мои подозрения потускнели, приобрели сходство со страшным сном, тревожным, но нереальным, и отступили в тень.

Перед тем как Адам уезжает, я говорю ему, что вязаного слоника Сэма нашли в пруду.

— Кто мог сделать это, Адам? И зачем?

Он смотрит на меня так, будто забыл, что у Сэма вообще была такая игрушка.

— Он мог пролежать там несколько дней, — говорит Адам немного погодя. — Забыли в саду, затем случайно сбросили в воду. Зоуи постоянно теряет игрушки.

Но Зоуи их находит, они ей дороги. И если не считать того концерта, дети больше у пруда не играли. Адам закрывает дверь, не попрощавшись, и мои мысли вновь начинают движение по замкнутому кругу, не приводя ни к чему.

Я веду девочек с их книжками и ковриком на лужайку, под деревья. Элис склоняется над своей математикой, но ее веки опущены, ладонь неподвижно лежит на обложке. Книгу она не открывает. Зоуи валяется на животе рядом с ней и вздыхает. Берет книгу о природе, кладет кальку поверх картинки со слоном и, шумно дыша, принимается обводить его карандашом. Пео сидит неподалеку, поджав длинные ноги под юбку, и подрубает какую-то зеленую льняную ткань. Ее взгляд постоянно блуждает, отмечая, как Джосайя подметает веранду, как мелькает за деревьями проезжающий мимо белый фургон, как смещается тень. Она следит, чтобы дети оставались в ее серых пределах.

Сэм был здесь, под деревом, три дня назад, за сутки до того, как его похитили. Листья отражались в его голубых глазах, он шевелил ручками и ножками. И был невредим. Оставив детей с Пео, я ухожу в дом, у меня колотится сердце, глаза и горло жжет. Я чувствую себя больной, словно душевные муки — это вирус, растущий и размножающийся в каждой моей клетке.

Меган по-прежнему не отвечает на звонки. Лицо Сэма вдруг возникает на экране ноутбука, когда я ищу в интернете новости. Его фото с паспорта увеличили, пятно отчетливо видно, оно кажется алым, более ярким, чем в действительности. Я касаюсь его на экране. Сэм смотрит мне в глаза серьезным и полным надежды взглядом. Текст напыщенный.

«Младенец Сэм, единственный сын английских врачей, приехавших в Африку с миссией милосердия, пропал сорок часов назад. Вырванный из лона семьи…»

«Доктор Джордан возвращается после приема пациентов и обнаруживает, что ее сын Сэм исчез…»

«У преуспевающей пары похитили единственного сына…»

«Трагедия британских граждан…»

Пресса конвертирует наше отчаяние.

Ни в одной статье не упоминается торговля людьми. Додумаются ли те, кто прочтет эти строки, поискать там, где торговцы людьми прячут свой товар? Я переношу ноутбук на широкий подоконник, отсюда лучше видно девочек в саду. Элис сидит на коленях. Зоуи перекатилась на спину, держит кальку перед собой и размахивает ею.

Наверняка прибыли торговцев людьми колоссальны, иначе они не стали бы рисковать. У кого хватает денег расплачиваться с ними? Эстер говорила о политиках и бизнесменах, покупающих власть по цене флакона со снадобьем. «Веки, кисти рук, яички…» — шептала она. Я прижимаюсь лицом к оконному стеклу, увлажняя его своим потом. «Руки и ноги».

За окном Элис сидит на коврике, неподвижная, как статуэтка. Я быстро набираю в поисковике: «Лекарства из человека». Страница обновляется мгновенно, будто люди ведут в интернете поиск по этим словам чаще, чем выбирают одежду или место, куда поехать в отпуск.

«…изъятие частей тела у человеческих существ для использования в качестве лекарств или для магических целей… с XIX века, рост популярности во время экономической напряженности… предмет городского фольклора…»

«В 1994 году в Мочуди, Ботсвана, четырнадцатилетняя Сегаметси Могомотси продавала апельсины у дороги, чтобы выручить деньги на школьную экскурсию. Какие-то мужчины купили весь ее товар, но мелочи у них не оказалось. Она прождала весь день. Мужчины вернулись, сунули ей в рот кляп, затащили в буш и разрезали на куски… Обвинения никому предъявлены не были… подозревается коррумпированная полиция… студенческие волнения… при участии Скотленд-Ярда…»

Ужас словно выплескивается с экрана монитора и заполняет всю комнату. От него вибрирует воздух, и я не сразу осознаю, что снаружи кричат. Бросив взгляд в окно, я вижу на коврике только двух человек вместо трех. Стоя рядом с Зоуи, Пео громко зовет Элис.

Я сталкиваю ноутбук с колен на подоконник и срываюсь с места. Все комнаты пусты. Поверхность пруда за домом ровная, тростник не колышется. Я бегу по подъездной дорожке и вижу за деревьями машины. Огибаю последний поворот, и моему взгляду предстает Элис. Она стоит лицом к воротам. Одновременно с облегчением на меня накатывает тошнота. Я замедляю шаг и подхожу как раз в тот момент, когда какой-то мужчина с микрофоном в руке, перегнувшись через забор, зовет мою дочь к себе. За его спиной фургоны, спутниковые антенны и целый лес штативов. Десятки фотоаппаратов в унисон щелкают затворами. Откуда все это взялось?

Незнакомец резко поворачивает голову в мою сторону. У него бледное, поросшее щетиной лицо, каштановые волосы кудрявятся, спускаясь сзади до выреза футболки, маленькие глазки ловят мой взгляд. Рядом девушка-тсвана поднимает фотоаппарат повыше, целясь в меня объективом. За ней толпятся остальные — море коричневых и белых лиц. И все не сводят с меня глаз. Как можно осторожнее отвернув от них Элис, я веду ее прочь. Вслед нам громко кричат:

— И все-таки что произошло?

— Что вы видели?

— Как вы держитесь?

— Где ваш муж?

— Кто, по-вашему, мог это сделать?

— Каково вам сейчас?

Мне хочется крикнуть, что я не держусь, а умираю, что лучше смерть, чем пытка неизвестностью, когда каждую минуту гадаешь, мучается ли Сэм, плачет ли. Или умирает. Что я хочу, чтобы земля разверзлась и поглотила их всех вместе с фотоаппаратами, фургонами и ужасными, бесцеремонными вопросами.

Зоуи кидается к сестре с объятиями и громко рыдает. Пео гладит ее по голове, а потом сворачивает коврик, собирает книги и свое рукоделие, и они возвращаются в дом.

Нам нужны эти журналисты. Нужны все эти люди с фотоаппаратами, камерами, микрофонами и блокнотами. И я возвращаюсь к воротам. Перекрикивая щелчки затворов и вопросы, я заставляю себя поблагодарить всех за внимание к нам и объясняю, что в полиции они смогут узнать больше. Сквозь прутья ворот мне суют визитки с номерами и адресами электронной почты, новая волна вопросов сопровождает меня на обратном пути.

Тишина в доме расстилается прохладной простыней. Элизабет уводит девочек на кухню. Дверь, приоткрывшись, выпускает аромат свежей выпечки. Пять минут спустя прибывают Копано и Гудвилл. Они невозмутимо выходят из машины. Должно быть, сквозь заслон у ворот они пробились без труда. Им это не впервой. Копано направляется в сад, Гудвилл следует за мной в дом. Втиснувшись в то же кресло, он достает блокнот. Листает его и поднимает голову, без улыбки глядя на меня.

Он прочитал письмо про Теко, которое Адам отправил ему по электронной почте, и теперь хочет узнать о ней все. Я объясняю: нам кажется, она сбежала от испуга, а не из чувства вины, но это лишь наше предположение.

— Откуда она? Как ее фамилия? Где ее семья? Деревня?

Ни одного ответа я не знаю. Она ускользнула тенью, такая же бесплотная и безмолвная, как в момент нашего знакомства.

Я описываю цепь событий, которые привели Теко к нам: Меган, Дэвид, сиротский приют, так и не найденный Адамом. Гудвилл записывает номер Меган и выходит из дома, чтобы позвонить ей. Возвращается он с плотно сжатыми губами. Значит, тоже не смог с ней связаться.

— Важно разыскать эту Теко, — говорит Гудвилл, снова усаживаясь с блокнотом. — Она могла что-то заметить. Но опыт мне подсказывает, что таких преступлений молоденькие девушки не совершают. Ее причастность маловероятна. Она не исчезла с вашим сыном, как я и предполагал. Кому-то пришлось разбить стекло, чтобы попасть в вашу комнату. Будь Теко с похитителями заодно, она просто открыла бы им двери.

— Она не знала, где хранятся ключи. Я убрала их, — сказала я. — Но входная дверь днем не запирается. Если бы она помогала сообщникам, то показала бы им этот путь.

— Я уже сказал, что считаю ее причастность маловероятной. — Гудвилл раздражен.

Похитители могли ждать в кустах, наблюдая за комнатой, пока Теко не вышла куда-нибудь по необходимости. Например, на кухню. Понадобилась всего пара минут, чтобы разбить стекло и схватить Сэма.

— Где сейчас находится ключ? — спрашивает Гудвилл. Я достаю его из тумбочки в спальне, приношу и роняю на стол. Гудвилл смотрит на ключ и кивает. — Почему вы заперли днем только эти двери, оставив открытыми остальные?

— На стене у дверей я заметила следы пальцев и решила, что их оставили дети. — Я порывисто вскакиваю и бегу в спальню. Гудвилл следует за мной, но отпечатки исчезли. Я зову Элизабет. С испуганным видом та говорит, что отмыла стены. Четыре дня назад. Решила, что их запачкали девочки.

— Не сомневаюсь, что она не лжет, — заявляет Гудвилл, снова усаживаясь в кресло. — Кто-нибудь еще работал в вашем доме? — спрашивает он. — Может, что-то случайно вылетело из головы?

— С Джосайей и Элизабет вы уже встречались. — Мое внимание вдруг привлекают тетради Элис, аккуратной стопкой сложенные на столе. — Есть еще один человек — точнее, был. Саймон Катсе, репетитор девочек. Он уволился еще до похищения.

— Когда? — Гудвилл начинает строчить в блокноте. — Почему он уволился?

Почему? В эту минуту я не могу вспомнить ни когда ушел Саймон, ни почему, ни даже как он выглядел.

Гудвилл ждет, нетерпеливо постукивая красной ручкой по своим зубам.

— Он ушел из-за жены, — понемногу начинаю вспоминать я. — У нее новая работа в Серуле, и им предстоял переезд. У них маленький ребенок, поэтому он…

— Когда именно уволился мистер Катсе?

— В понедельник. За день до похищения Сэма. Четыре дня назад.

Целая жизнь.

— И эта новая работа была настолько важной?

Гудвилл быстро пишет, не поднимая головы.

— Что-то связанное с Комиссией по развитию. Саймон говорил, его жену выдвинули для участия в выборах…

Последнее слово зависает в воздухе гостиной.

— Нам надо побеседовать с этим Саймоном, — с расстановкой говорит Гудвилл. — У вас есть его адрес?

— Нет. Но Кабо знает, где он живет.

— Есть кто-нибудь еще? — Гудвилл нетерпеливо прокашливается. — Это все, с кем вы познакомились и общались с тех пор, как приехали в Ботсвану?

С тех пор как мы здесь, я мало с кем контактировала. Перед моим мысленным взором всплывает испуганное лицо Эстер, круглое лицо Клэр, улыбающиеся лица смотрителей в Моколоди. Эстер перепугается, Клэр рассердится, но Гудвилл все равно их разыщет. Пока он записывает адреса и телефоны, я отправляю Эстер и Клэр краткие сообщения, надеясь, что они меня поймут. «Мне очень жаль, но полиция проверяет все наши контакты, так что могут приехать и к вам».

Заметив это, Гудвилл хмурится. Неужели он думает, что я предупреждаю преступников? Гудвилл захлопывает блокнот и выходит, прикрыв за собой дверь. Вскоре я вижу, как он, прижимая к уху мобильник, мерит шагами веранду.

Саймон — хороший человек, но на что способна его амбициозная, увлеченная политикой жена?

В дверях возникает Копано.

— Клетки, — говорит он.

Это утверждение или вопрос?

— Они принадлежат детям, это их зверинец.

Неужели и это важно?

Зоуи, должно быть, слышит из кухни наш разговор, она появляется в комнате, подходит к Копано и протягивает ему миску со сливами. Тот берет одну, но откладывает на стол.

— Это зверинец для ящериц и лягушки, — запрокинув голову, объясняет Зоуи. Вокруг ее губ темный круг от шоколада. — Там две ящерицы, их зовут Джосайя и Саймон. Они лучшие друзья. А лягушка пока только одна. Мы зовем ее… Сэм.

Зоуи краснеет и, взглянув на меня, понижает голос до шепота:

— Потому что она икает.

Поставив миску, она бросается ко мне и зарывается лицом в мою юбку.

Копано смотрит на нее, а потом на меня, в его глубоко посаженных глазах мелькает что-то трудноразличимое, но я замечаю, что он смущен. Разжав пальцы Зоуи, я увожу ее на кухню, где на мгновение теряюсь от обыденности и живописности увиденной там сцены: оранжевые настурции в зеленом стекле, тарелка лиловых слив рядом с Элис, читающей книгу за столом. Элизабет ставит перед ней кружку с голубыми полосками, над кружкой вьется пар. Зоуи берет у Пео кекс. Мне хочется задержаться на пороге и понаблюдать, оставаясь незамеченной, но Элис видит меня, сползает со стула и, продолжая читать, захлопывает дверь перед моим лицом.

Копано касается моего плеча и зовет за собой. Мы выходим и спускаемся с крыльца. Элис страдает, мне не следует обижаться на нее. Копано шагает широко, за ним трудно угнаться. У Элис нет ненависти ко мне, это ее способ справиться с бедой.

В негустой тени под эвкалиптами витает их аромат. После палящего солнца на лужайке здешняя прохлада приносит облегчение. Копано указывает на клетки. Все дверцы распахнуты. Неужели дети отпустили животных? Подходя ближе, я слышу громкое жужжание. Внутри самой большой клетки, в одном углу шевелится блестящая масса мух. Копано протягивает руку и щелкает над ними пальцами. Сердитое жужжание вмиг усиливается, и мухи взлетают, открывая взгляду кучку влажно поблескивающих мышц. Лишь через пару секунд я понимаю, что с лягушки содрали кожу.

Глава 27

Ботсвана, март 2014 года

Копано и Гудвилл переносят клетки в машину. Я говорю Элис и Зоуи, что выпустила ящериц и лягушку. Так гуманнее, тем более что девочкам запрещено выходить в сад одним. Обе выслушивают известие молча, наша большая потеря поглощает эту маленькую. Но загадка не дает мне покоя. Кто изуродовал лягушку? Зачем? Куда девались ящерицы? Неужели какие-то негодяи уже сбежались сюда, как гиены, привлеченные нашим горем? Несмотря на обжигающий зной, мне становится зябко. Это похоже на некое предупреждение, но я не могу его разгадать.

Гудвилл приходит за мной. Он подготовил заявление и хочет, чтобы я прочла его перед представителями прессы.

«Три дня назад нашего четырехмесячного сына Сэма похитили из дома, который мы снимаем возле деревни Кубунг в Западной Ботсване. У Сэма на щеке большое красное родимое пятно, у него светлые волосы и голубые глаза. Пожалуйста, сообщите, если увидите его.

Его няня Теко пропала на следующий день после похищения. Она может располагать важной информацией, мы просим немедленно сообщить о ее местонахождении всех, кому оно известно. Теко на вид лет двадцать, она среднего роста и худощавого телосложения. У нее темные волосы, которые она часто заплетает в косички, она слегка хромает на правую ногу.

В последний раз, когда ее видели, на ней были бусы из голубых камешков».

Я наполняю кувшины водой из бутылей, стоящих в холодильнике, и в сопровождении Гудвилла несу поднос со стаканами по подъездной дорожке. Какая-то девушка, благодарно кивнув, принимает поднос. Журналисты обступают ее, кувшины быстро пустеют.

Гудвилл подводит меня к выставленным в ряд микрофонам. Встав лицом к журналистам и нескольким большим камерам на штативах, я начинаю читать: «Три дня назад нашего четырехмесячного сына… нашего сына Сэма…» Буквы расплываются перед моими глазами.

— Пожалуйста, помогите нам.

Я отшатываюсь от микрофонов, роняя текст. Гудвилл подхватывает его и продолжает:

— «…Сэма похитили из дома, который мы снимаем возле деревни Кубунг в Западной Ботсване. У Сэма на щеке большое красное родимое пятно…» — Его голос затихает, я бреду прочь.

Прежде чем Гудвилл уезжает, я снова спрашиваю его о торговле людьми. Он только качает головой.

Адам возвращается вечером, мертвенно-бледный и молчаливый. Всю дорогу до дома пресса висела у него на хвосте, а у ворот взяла в кольцо. Он прорвался, но теперь лежит, обессиленный, в постели. Кажется, что его тело занимает меньше места, чем раньше, будто он ссохся от горя и стресса.

— Интерпол сейчас координирует действия международных групп, — говорит Адам. — Но они считают, что вряд ли Сэм уже покинул страну. На границе и в аэропортах ведут активные поиски.

Провезти Сэма за границу тайком затруднительно, он слишком заметный. Пятно защитит его.

— Установлено наблюдение за всеми известными международными криминальными группировками, — продолжает Адам.

Но процедуры пограничного контроля не действуют в густом буше, где никто не помешает банде похитителей преодолеть большое расстояние пешком и незамеченно попасть в другую страну. Никакой полиции не хватит, чтобы держать под наблюдением бесконечные мили безлюдной местности.

— Я консультировался по скайпу с представителем немецкого агентства, ведущего борьбу с похищениями детей, — говорит Адам. — Если похитители выйдут с нами на связь, мы должны сообщить об этом и ни в коем случае не перечислять деньги.

В сравнении с масштабом мировой преступности ужас, вызванный сломанными клетками и ободранной лягушкой, отступает на задний план.

— Это могли сделать местные дети, — говорит Адам, услышав от меня о случившемся. — На спор, подстрекая друг друга. Наверное, решили, что мы растеряны и это сойдет им с рук.

И в самом деле сошло. Клетки стояли в густой тени под деревьями, детям не составило труда спрятаться там ночью и втихомолку совершить жестокость.

Зоуи вбегает в нашу комнату, забирается на постель и кладет голову на грудь Адаму. Посветлев лицом, он обнимает ее одной рукой. Через несколько секунд он уже спит. Зоуи сползает с кровати и выбегает из спальни.

За ужином все молчат. Зоуи то и дело зевает, Элис отказывается от еды, я тоже. Адам съедает только половину своей порции тушеной бамии.

Уложив детей, мы продолжаем разговор в гостиной.

— Что они сказали про торговлю детьми?

— Ты была права. Такое случается, — отвечает Адам.

Мое сердце уходит в пятки. Лучше бы я ошибалась.

— Но редко. Ботсвана — скорее, перевалочный пункт для детей, которых везут из других стран в Южную Африку.

— Зачем?

Адам отворачивается. Идет к буфету, открывает дверцу и наливает себе выпить.

— Зачем ими торгуют, Адам?

— В целях нелегального усыновления, что может означать рабство, а значит, принудительный труд или секс-индустрию, и еще… — Он умолкает и быстро отпивает вино.

— Продолжай.

Каждое новое слово страшнее предыдущего.

— Для торговли органами и… колдовства, — еле слышно заканчивает он.

Некоторое время мы оба молчим. Я даже думать не могу. В ушах слышится потрескивание, как в испорченном радиоприемнике.

— Жена Саймона участвует в выборах, — помолчав еще, сообщаю я. — Ты знал, что политики пользуются снадобьями, изготовленными из частей человеческого тела?

— Только не Саймон, — спешит возразить Адам. — Он же учитель, интеллектуал, рационально мыслящий человек. Он не может верить в колдовство.

Но вера не подчиняется рассудку и интеллекту, она исходит из неких темных глубин. Кабо верит в амулеты. Когда-то я верила, что сумею сберечь отца, если буду плавать быстрее всех. И что нет ничего важнее, чем сравняться в успехах с моим мужем. Адам, должно быть, верил, что с ним ничего не случится, если ровно раскладывать карандаши и тщательно подравнивать стопки бумаг на письменном столе.

Я подхожу ближе.

— Я читала в интернете, что в Танзании используют для колдовства детей-альбиносов. Считается, что части их тела действуют особенно мощно. Возможно, белый младенец…

— В основном для этой цели используют других детей, — перебивает Адам, будто читая мантру. — Детей постарше, а не младенцев.

Он идет к окну и рывком распахивает его.

Стоя бок о бок, мы смотрим на смутные силуэты эвкалиптов. У людей, забравших Сэма, могло и не быть машины. Тогда они просто унесли его. Мне представляется, как злоумышленники пересекают газон, перелезают через ограду и уходят в буш. Та ночь была лунной. Пока я ехала в деревню в надежде найти моего ребенка, похитители все глубже погружались в гущу серебристых деревьев. Сэм, наверное, спал, убаюканный ритмом ходьбы. Они достигли места своего назначения — одинокой хижины или старого сарая для скота. Кто-то ждал их и сразу открыл дверь. Но я не вижу, что внутри хижины. Будто перед моим носом захлопнули дверь.

— Ты прав, — говорю я Адаму. — Саймон не мог похитить Сэма. Он же наш друг.

— Все равно пусть их проверят. — Адам кивает, словно самому себе. — Саймон поймет, что в таких делах нужна тщательность.

Должно быть, так и начиналась охота на ведьм в средневековые времена. Страх разжигает подозрения, идущие вразрез со здравым смыслом. В нашем сознании образ репетитора девочек исподволь начинает затмевать его зловещий двойник.

Прерывая мои размышления, звонит мобильник. Может, это похититель наконец вышел на связь. За мгновения, которые требуются, чтобы достать телефон из кармана, я решаю согласиться на все требования, что бы там ни говорил Адам. Но это какой-то наплевавший на разницу во времени американский репортер. Он жаждет информации.

— «Вашингтон пост». Я говорю с доктором Джордан?

По крайней мере, он вежлив. Это облегчает задачу. Адам моментально оказывается рядом со мной. Я качаю головой. Нет, это не известия. И не похититель.

— Я хотел бы выразить свое сочувствие в это трудное для вас время, мэм.

— Благодарю. — У меня наворачиваются слезы. Фраза шаблонная, но все равно действует.

— Нельзя ли узнать, как продвигается расследование, чтобы я мог поделиться сведениями с миллионами человек, которые за ним следят?

С миллионами? Я теряюсь, на это и был расчет. Неужели за нашей трагедией уже следят миллионы? Я поднимаю взгляд, почти ожидая увидеть множество лиц, прижатых к стеклу, и вереницы фигур, заполоняющих сад.

Ничуть не смущенный моим молчанием, репортер продолжает:

— Так и есть, множество людей в эту минуту искренне сочувствуют вам, доктор Джордан.

— Окружающие делают все возможное, чтобы помочь нам. Полицейские чрезвычайно добры. — Мой ответ тоже получается шаблонным. — Мы полны надежды.

«Надежда» — неточное слово. Правильнее было бы сказать «ужаса».

— Уже есть какие-то зацепки?

— Мы… я… — Им не стоит сообщать о Саймоне. Пока еще нет. — Пожалуйста, спросите полицию. Спасибо.

Я отключаю мобильник.

В окно влетает мотылек. С бледными крыльями, крупный, как летучая мышь или мелкая птица. Он бесшумно вспархивает под потолок, облетает комнату, с шорохом натыкаясь на стены, и наконец садится на край шторы. Я быстро закрываю окно.

Адам идет проведать девочек. Зоуи оставила на столе миску со сливами. Я придвигаю ее к себе и беру одну, но, едва обхватив ее пальцами и ощутив форму и приятную податливость, роняю. Мне вдруг приходит в голову, что по весу и размерам она точь-в-точь как сердце младенца.

Глава 28

Ботсвана, март 2014 года

Меня будит громкий стук в дверь. Я открываю глаза и вижу тусклый свет раннего утра. Кутаясь в халат, я спешу в коридор, сердце колотится от надежды и страха.

Элизабет опередила меня и уже открыла дверь. Я вхожу в темную гостиную, сразу вижу коренастую фигуру Гудвилла и невольно затягиваю потуже пояс халата. Элизабет раздвигает шторы и исчезает. Я слышу, как на кухне лязгает чайник, поставленный на плиту, затем чиркает спичка.

Во взгляде Гудвилла читается некоторая неприязнь. Несмотря на ранний час, он безукоризненно одет. Мне приходит в голову, что я понятия не имею, как долго ему приходится трястись по ухабистым дорогам, чтобы добраться к нам.

— У нас появился подозреваемый. Один из ваших работников.

Значит, они выяснили, что это Саймон. Мои худшие опасения подтвердились.

— Сейчас мы произведем арест.

— Сейчас? Но…

Саймон с женой, возможно, уже на пути в другую страну. Разве полиция не должна была арестовать их сразу же? За моей спиной в комнату тихо входит Адам.

— Саймона арестуют, — шепчу я.

Гудвилл поднимает взгляд. Он услышал меня, его глаза прищурены.

— Это не связано с Саймоном Катсе. Вчера вечером мы разыскали вашего репетитора и его жену, они будут допрошены позже.

Гудвилл делает паузу, оглядывается на облюбованное им кресло и осторожно опускается в него. Значит, Саймон тоже подозреваемый? Или его допросят только для того, чтобы вычеркнуть из списка? В любом случае полиции следует поспешить.

— Речь о вашем садовнике Джосайе.

— Джосайе?

О кротком, дружелюбном Джосайе?

— Это, наверное, ошибка.

— Почему вы подозреваете его? — спрашивает Адам, расчесывая свои запястья. Его ногти скребут по сухой коже громко, как наждачная бумага по дереву. — Он же мухи не обидит.

Гудвилл вглядывается в разложенные на коленях листы бумаги, словно припоминая, почему заподозрили Джосайю.

— Мы обнаружили отпечатки его пальцев на изъятых у вас клетках.

— Но ведь он смастерил эти клетки. Разумеется, на них повсюду его отпечатки.

Гудвилл сцепил кисти рук и без остановки крутит большими пальцами один вокруг другого, я вижу их мелькание периферическим зрением.

— Это свежие отпечатки, совсем свежие, — говорит он.

— Джосайя недавно кормил животных. С тех пор как Сэма похитили, я не разрешала девочкам выходить из дома без сопровождения.

Адам легко касается ладонью моего плеча.

— Вероятно, есть причины, — тихо говорит он.

Гудвилл кивает. Выражение его лица становится благодушным, но во взгляде, который он бросает в мою сторону, я замечаю что-то еще. Он тяжело поднимается и шагает к двери. Разговор окончен. Мы слышим, как он говорит с Элизабет на кухне, а несколько минут спустя проходит мимо окна. Джосайя идет рядом, за ними следует Элизабет. Как обычно, Джосайя босиком, но без своей шляпы. Его лицо выглядит беззащитным. Мне хочется броситься к нему, закричать, что мы уверены в его невиновности, но Адам удерживает меня за руку и качает головой.

— Все возможно, — говорит он.

Рядом с плотным и крепким Гудвиллом Джосайя выглядит тощим, как скелет. Его, наверное, продержат несколько часов, а то и суток. Схватив из холодильника бутылку воды и хлеб из-под сетчатого колпака на столе, я сбегаю по ступенькам, но машина уже выехала за ворота и вскоре скрывается в клубах пыли. Элизабет возвращается к дому. Она бредет, не замечая ничего вокруг, прямо на меня.

— Мне очень жаль, Элизабет.

Она останавливается, словно ожидая, что я добавлю что-то еще, но головы не поднимает. Мне хочется сказать, что не мы виноваты в этом аресте, но тогда я покривлю душой. Если бы мы не приехали сюда, Джосайя сейчас спокойно занимался бы садом, а его пес, возможно, был бы при нем. И, конечно, Сэм по-прежнему оставался бы с нами. В чистом утреннем свете лицо Элизабет кажется осунувшимся, кожа — увядшей. Она выглядит заметно постаревшей.

— Я опоздала отдать ему это. — Я протягиваю хлеб и воду, Элизабет берет их, медленно взбирается по ступеням крыльца и скрывается в темноте дома. Копано уже обыскивает сарай, где обычно ночует Джосайя. Белая рубашка полицейского мелькает в темном помещении, руки в перчатках творят хаос.

— Пожалуйста, будьте осторожнее!

Если Копано и слышит, то виду не подает. Все ящики маленького комода уже выдвинуты. Мельком я вижу в них тщательно свернутую рубашку и небольшое потрепанное полотенце.

Копано поднимает с кровати матрас, потом стаскивает его на пол. И выпрямляется, оценивая дело своих рук, но не видит того, что ожидал найти. Пожимает плечами и проходит к двери, не глядя на меня своими глубоко посаженными глазами, его взгляд обращен внутрь.

Джосайя тоже не смотрел мне в глаза, но постоянно поглядывал на Сэма. Моя неуверенность нарастает, соседствуя с тревогой из-за Меган. Она до сих пор не позвонила, а ведь прошло уже больше суток. А если мои подозрения на ее счет все-таки оправданны?

В доме не осталось никаких следов приезда полиции. Девочки, должно быть, уже позавтракали и теперь на лужайке перед домом помогают Элизабет стирать в лохани постельное белье. Общими усилиями они выкручивают простыню. Элизабет забирает ее у них, вешает на дерево, и она становится похожей на парус, ослепительно-яркая на фоне листвы.

В нашей комнате Адам застегивает рубашку и одновременно прожевывает кусок хлеба. На нем крепкие ботинки и брюки из плотной ткани, которые он взял с собой на случай сафари. Тогда он не подозревал, что эта одежда понадобится для поисков маленького сына. Сегодня Адам выглядит спокойно и двигается целеустремленно, будто готовится к экспедиции. Вчера он обвел на карте наш дом окружностью радиусом двадцать километров и разделил получившийся круг на восемь частей. Каждый день он намерен проходить по одному из секторов. Может, разделенное на части пространство внушает Адаму меньше робости перед его размерами, но эти границы лишь видимость. Как они помогут справиться с многими милями буша и его бездорожьем? С таким же успехом можно пытаться в одиночку обыскивать Шотландию. Эта задача невыполнима.

Проходя мимо меня, Адам закидывает на плечо рюкзак, который описывает короткую дугу в воздухе и задевает мой висок. От боли на свободу вырывается моя ярость.

— Ты хоть раз задавался вопросом, можно ли было всего этого избежать?

Адам, потянувшийся было ко мне, замирает, его лицо становится озадаченным, а через мгновение — настороженным.

— Ты о чем?

Он глядит на меня и ждет подсказок.

— Тебе не приходило в голову, что, если бы ты не потащил меня за собой в эту проклятую поездку, наш сын сейчас был бы с нами?

Теплая струйка стекает сбоку по моему лицу. Видимо, пряжка рассекла мне кожу.

Адам смотрит на меня так невозмутимо, будто и не слышал моих слов. Голос Зоуи за окном кажется радостным. Поют птицы, неутомимо стрекочут цикады. Это фоновый шум нормальной жизни, хотя нашу нормальной уже не назовешь.

Лицо Адама мрачнеет, брови сходятся на переносице.

— Я не собирался приезжать сюда с младенцем. Ты забеременела тайком. Помнишь?

Под конец фразы его голос взвивается, дыхание становится частым. Мы не ссорились несколько месяцев, а теперь мгновенно перешли в состояние войны.

— Это тебе, черт бы тебя побрал, хотелось еще одного ребенка! — кричу я.

— Какого хрена ты не дождалась, когда закончится эта поездка? — орет он в ответ. — Вместо того чтобы делать все по-своему у меня за спиной!

Адам в ярости швыряет рюкзак на постель и сшибает лампу на тумбочке, она падает на пол, лампочка разбивается, раскалывается тонкий деревянный цоколь. В коридоре слышатся шаги. Они останавливаются возле самой двери, выдвигаются ящики шкафа. Пео вынимает чистое белье из комода возле нашей комнаты, чтобы застелить постели. Мы глядим друг на друга и тяжело дышим. Ящики задвигаются, шаги Пео удаляются и наконец затихают.

Адам шагает ко мне, вблизи от него несет аммиаком, как от лошади. Он не мылся несколько дней. Лицо обросло темной щетиной. Он пинает дверь, и от этого яростного жеста у меня вздрагивает сердце, но вместе с тем нарастает гнев.

— Какого черта ты творишь, Адам? Открой эту гадскую дверь! — Я пытаюсь пройти мимо, но спотыкаюсь о выставленную ногу и валюсь на постель. Адам наклоняется и прижимает меня к матрасу. Я не могу пошевелиться.

— На самом деле ты не хотела больше детей, ведь так? Ты всегда была чертовски осторожна. Думаешь, я поверю, что это вышло случайно? — Адам удерживает мою голову в ладонях и швыряет слова прямо мне в лицо. Его красные глаза так близко, что я вижу в них расширенные кровеносные сосуды. Он превратился в кого-то другого. Или стал собой, как только оказался сорванным наружный покров?

— В какой-то момент ты решила меня использовать. Как думаешь, приятно было это сознавать?

— Не глупи. Произошла ошибка. Я же говорила. — Я пытаюсь высвободить руки и вижу отражение мыслей на лице Адама, всего в нескольких дюймах от моего. И догадываюсь, что последует дальше. Мы и раньше ссорились в постели, но то была игра. А теперь — нет. Что, если я подчинюсь? Прекратит ли это хоть на минуту его мучения? Выжжет ли воспоминания о моем проступке? Я вижу, что Адам заметил мое замешательство и расценил его как согласие. Чуть отстранившись, он расстегивает молнию на брюках, и в этот миг между нами с невинной улыбкой всплывает лицо Сэма. Сэма, который был зачат в минуту любви и в порыве страсти, что бы там ни думал Адам.

Я пытаюсь вывернуться, но он задирает подол моего халата. Я отбиваюсь, но Адам быстро справляется со мной. Это больно, но через секунду мне уже все равно. Меня захватывает жар его желания, теперь я тоже этого хочу. Все остальное меркнет и исчезает. Несколько минут я не думаю ни о чем, кроме того, как зло в меня вторгается Адам. Даже давящая тяжесть его тела как раз такая, как надо. Открыв глаза, я вижу дикий взгляд и криво разинутый рот. Я снова опускаю веки, но исступление уже прошло, желание, вспыхнувшее было во мне, погасло. Я жду конца. Еще немного, и Адам содрогается, вскрикивает, резким движением освобождает меня и, отделившись, падает рядом.

Понемногу в мое сознание просачиваются птичье пение, детские голоса и приглушенный шум из кухни. Адам лежит отвернувшись, его плечи дрожат. Он плачет. Голоса слышатся громче. Дети возвращаются в дом. Я переворачиваюсь, заставляю себя встать с постели, раздеться и принять душ. Вода течет по телу, пока не становится совсем холодной, вызывая у меня дрожь. Когда я выхожу из душа, Адама в спальне уже нет.

Я приношу совок и метелку, чтобы убрать разбитую лампу, и пока сгребаю в кучку щепки и осколки стекла, представляю, что заметаю разбитые старинные весы, сломанный механизм которых не подлежит ремонту.

Глава 29

Ботсвана, март 2014 года

Пролетает утро. Двигаться больно, будто меня избили. С экрана опять все с той же полной надежды серьезностью на меня смотрит Сэм. И бегущая строка под его снимком та же, что и вчера. Глаза жжет, и я их закрываю. Эти слова я уже знаю наизусть.

Пео приносит мне чай и на несколько секунд кладет руку на мою голову. Сквозь волосы я чувствую кожей тепло ее ладони. Она умеет читать знаки? Поняла, что произошло? А я сама? Насилие и слезы, и его, и мои, эхом звучат в моей голове, но само событие размыто, его место занял сплошной черный фон. Травма сегодняшнего утра слилась с предыдущей, и теперь бремя, которое я в себе ношу, стало намного тяжелее и страшнее.

В полдень я выхожу в сад погулять с детьми и постоянно зябну, хотя кожу печет солнце. Я забыла обо всем, о солнцезащитном креме в том числе, девочек намазала им Пео. Толпа журналистов, ждущая у ворот, кажется, разрослась. За ней вьется дымок костра, ветер доносит запах стряпни. Возгласы, смех — атмосфера карнавала. Адаму сегодня утром пришлось пройти сквозь это скопище. Пытались ли с ним заговорить? Что он ответил? Меня заметили. Сверкают вспышки, звучит мое имя. Надо бы подойти, но у меня нет сил сказать даже слово. Мы медленно обходим дом и садимся на коврик у пруда. Зоуи кладет голову мне на колени, Элис ложится в стороне и замирает, закрыв глаза.

После обеда дети засыпают в своих постелях. В доме тяжело. Я ухожу в густую тень на веранде. На экране монитора появились новые снимки. Первым я обнаруживаю мелкое размытое изображение Адама, видимо, быстро идущего мимо деревьев к воротам. Снимок, вероятно, сделан сегодня утром и уже выложен напоказ всему миру. Я прокручиваю страницу вниз и не сразу узнаю саму себя, снятую во время вчерашней речи перед телекамерами. Я похожа на мою мать за несколько дней до ее смерти. Главную новость они пропустили. Про Джосайю не упомянуто ни словом, хотя его увезли у всех на глазах. На старика в обносках никто не обратил внимания.

На полу неподвижно лежит ящерица, похожая на мазок зеленой краски на доске. Когда звонит мой мобильник, она мгновенно исчезает, хоть вроде бы и не дышала.

Звонит Меган. Наконец-то. У нее недобрые вести, я понимаю это по длине паузы, которую она делает, произнеся мое имя. Для плохих новостей есть особый протокол, процесс требует больше времени и предполагает сигналы предупреждения. За те несколько секунд, пока Меган молчит, у меня в голове проносится мысль: сейчас она признается, что Сэм у нее, он тайно увезен из Африки по ее указанию, но теперь она передумала и хочет его вернуть. И я прощу ее, прощу за все, только бы она отдала мне Сэма.

Пауза длится еще миг.

— Прости, что заставила тебя ждать. Экономка Дэвида уехала, мне понадобилось два дня, чтобы ее разыскать. Ничего утешительного. Дэвид ушел из жизни четыре месяца назад. Рак. Я знала, что его положили в больницу, но понятия не имела… жаль, что он ничего мне не говорил…

«Ушел из жизни»… куда именно? Будто смерть — это легкий, как дуновение ветерка, перелет в другой, лучший мир, а не падение в пустоту, которое я слишком часто видела в больницах.

— Эмма, ты меня еще слышишь?

— Дэвид был женат?

— Его жена давно погибла в аварии на дороге в Франсистаун.

Авария. Слово короткое, вроде «пропажа» или «кража», а сколько в нем чувства утраты и страдания.

— Может, хоть кто-то знает, где его сиротский приют?

— Не осталось никого, кто мог бы знать. — Меган понижает голос. — Когда монахини покинули миссию, в ней продолжали работать только мои родители и Дэвид. Потом мама и папа умерли, и миссия закрылась. А Дэвид занялся приютом.

— В больнице Адаму сказали то же самое, и он объездил все сиротские приюты в Молепололе, но там никто не узнал Теко. Я ничего не понимаю.

— Вы в Африке, Эм.

— Что ты хочешь этим сказать?

Отговорка? Причина всех бед? Да, беда случилась, но не из-за Африки, а из-за меня.

— Когда прекращается финансирование, все моментально заканчивается. Чтобы приют продолжал работать, Дэвид вносил свои средства. А когда он умер, нечем стало платить персоналу, не на что кормить детей. Приют расформировали в считаные дни, детей разослали по государственным приютам всей страны.

— А как же родные дети Дэвида?

— У него их не было.

— А твои родители…

— Я же сказала, Эм, они оба умерли.

Стало быть, мир, в котором выросла Меган, мир с ее родителями, которым никогда не хватало времени поговорить с дочерью, с длинными очередями пациентов, которых они принимали среди пыли и мух, с гимнами, взмывающими из церкви под жестяной крышей сквозь ветки сосен в раскаленное небо, с сиротским приютом, устроенным на этой земле, с усилиями, детьми и их трагедиями, исчез. Все исчезло.

— Это я виновата. Я знаю. Если бы я не обратилась к Дэвиду, ничего не случилось бы… все на моей совести. — Голос Меган горестно затихает.

— Теко могла явиться из любого другого приюта, не имеющего отношения ни к тебе, ни к Дэвиду. — Теперь-то я понимаю: мои подозрения насчет Меган — чистой воды безумие. — Мы решили, что она из приюта Дэвида, но теперь выяснилось, что не было никаких причин так думать. Теперь мы знаем, что здесь часто приходят наниматься работу без каких-либо рекомендаций… — Повторяя слова Кабо, я осознаю: Теко, совершенно незнакомый человек, попала в наш дом по чистой случайности, и, значит, почти нет надежды ее разыскать. Сейчас она может быть где угодно. И в этой стране, и в любой точке мира.

— Если хочешь, я могу приехать, — предлагает Меган. — Присмотреть за девочками, освободить вас обоих…

Нет уже никаких «нас обоих», нет с самого утра, а отдаляться друг от друга мы начали задолго до этого, хотя трудно определить, когда именно. Когда похитили Сэма или когда он родился? Или раньше, когда я забеременела, а может даже, когда Адам согласился на эту поездку, не поставив в известность семью.

— Я сейчас найду расписание рейсов, — продолжает Меган. — Ты только скажи, когда мне выезжать.

Я крепко сжимаю телефон. Хочу согласиться, но понимаю, что нельзя. Меган нужна дома, и наша семья уже не та, какой она знала ее прежде. И я не та.

— Ни в коем случае не приезжай, Меган, я так не могу. Но все равно спасибо.

Поняла ли она по голосу, что по моим щекам ручьем льются слезы? Слезы стыда, а не только утраты. Случалось ли мне когда-нибудь хоть как-то отплатить ей за все, что она для меня делала? Если бы я спросила об этом, Меган не поняла бы вопроса. Для нее любовь — не подбивание баланса, она не думает о том, чтобы сравнять счет.

— Сообщи мне, если передумаешь. Я беспокоюсь о вас, — говорит Меган. — Сегодня Сэм попал на первую полосу «Таймс», фото Адама показали в десятичасовых новостях. На работе…

Снаружи слышится визг. Визг Элис. Бросив телефон, я сбегаю с крыльца и мчусь через лужайку туда, где Элис глядит на разросшийся у дорожки кактус.

— Что такое, Элли? Ты поранилась?

Элис указывает в самую гущу толстых, сходящихся вместе стеблей. Мертвая змея лежит, свернувшись в затянутых паутиной недрах растения. Ее пасть разинута, глазницы кишат муравьями. С длинного гибкого тела тщательно содрана кожа, оно облеплено блестящими мухами.

— Она мертвая. Не укусит. — Я обнимаю Элис. — Эта змея была опасна, детка. Я просила Джосайю убить ее.

— Смотри, — шепчет Элис, все еще указывая на кактус. Приглядевшись, под окровавленным телом змеи я вижу двух ящерок, по которым тоже ползают мухи. Ящерицы без кожи и обезглавлены.

— Ужасно, отвратительно…

— Наверное, это сделала крыса. Или мангуст. — Надеюсь, Элис мне поверит. — Все произошло мгновенно. Легкая смерть.

— Это ты их выпустила. Ты виновата.

Элис бежит к дому и скрывается за дверью.

Кровь на трупиках запеклась и приклеила их к кактусу, на ощупь они будто покрыты коркой. Сгодятся ли они в качестве улики? Я пристраиваю их в сарае для инструментов Джосайи, положив на балку, подальше от муравьев. Внутри остро пахнет креозотом, это напоминает мне, как отец красил забор перед наступлением зимы.

Тогда я приехала домой, будучи уже студенткой, но готовая бросить учебу. Мне не удавалось вспомнить, зачем я вообще решила заняться медициной.

— Слишком трудно, папа. Неинтересно.

Не глядя на меня, отец продолжает красить забор. На нем очки. Стареет? Слышит ли он меня?

— У меня не получается, — говорю я громче.

Молчание длится несколько минут. Может, пять. Красит он тщательно, водит кисточкой по каждой рейке, подхватывает капли, не давая им упасть.

— Все в порядке, Эмми. Продолжай учиться.

— Зачем?

— Некорректный вопрос.

— Папа, я не могу вспомнить, зачем это делаю, — кричу я ему уже в слезах.

Отец переставляет банку с краской и принимается за следующую рейку.

— Вопрос не «зачем», вопрос «как».

— Ну и что это значит?

— Это значит, что ты сначала разберешься, как это сделать, а причина придет к тебе сама. Некоторые вещи не терпят «зачем».

Он улыбается, и тут я вспоминаю. Ради его улыбки. Теперь осталось выяснить «как».

Я возвращаюсь в дом, солнце невыносимо печет шею, по пятам за мной бежит короткая черная тень. Я нахожу телефон там, где его бросила, и пишу сообщение Меган, чтобы объяснить, почему прервала разговор. Элис и Зоуи сидят за кухонным столом и смотрят, как Элизабет мелко рубит зелень. В воздухе витает приятный древесно-лимонный аромат тимьяна. Пео метет пол и что-то негромко напевает.

— Мне так жаль, что ты напугалась, Элли, — шепотом говорю я, споласкивая руки. — Я уже все убрала.

Элис на миг замирает и глядит на меня, как на чужую. Потом сползает со стула и выходит. Зоуи выбегает следом, засыпая ее вопросами. Надеюсь, Элис не станет рассказывать, что увидела.

Я поворачиваюсь к Элизабет.

— Элис нашла змею, которую убил Джосайя. С нее содрали кожу, и с ящериц тоже. Зачем и кому это могло понадобиться?

Руки Элизабет застывают.

— Зачем, Элизабет?

— Чтобы колдовать, — тихо произносит она и снова принимается рубить зелень, но промахивается, и нож вонзается в доску.

Значит, это кто-то из деревни, кто-то подобравшийся совсем близко. Даже Элизабет напугана. Надо было прислушаться к совету Кабо насчет сторожевых собак. Я быстро пишу ему сообщение.

Пео что-то негромко говорит Элизабет, та переводит, пытаясь улыбнуться, но у нее трясутся губы.

— Пео сказала, что люди из ее деревни ищут. Многие мужчины ищут все время.

Переведя взгляд в окно на засушливый ландшафт, я словно ожидаю увидеть, что он кишит людьми, которые бредут, вороша кусты палками, как делали бы в Англии. Что надеются найти жители деревни? Если Сэма бросили где-то там, он не протянул бы и дня. Зачем еще обыскивать буш, если не в поисках трупа?

Но вопрос не «зачем».

Я принимаю душ, переодеваюсь в чистое и причесываюсь. Слышу хруст камней под колесами, сегодня полиция прибыла позже обычного.

Копано отправляется куда-то за дом. Гудвилл находит меня в гостиной и окидывает взглядом мой тонкий сарафан. Слишком измученная, чтобы стирать самой, и не желая лишний раз обременять Элизабет, теперь я выбираю самые легкие из своих вещей. Адам оставил на кресле куртку. Набросив ее, я ощущаю запах пота, исходящий от подкладки, и откладываю куртку в сторону. Гудвилл наблюдает за мной, он все подмечает.

«Как» — вот в чем вопрос.

— Где Джосайя? — спрашиваю я вежливым и, пожалуй, даже беззаботным тоном.

Гудвилл отходит к окну. Барабанит пальцами по подоконнику, глядя наружу, и вытягивает шею, чтобы посмотреть на небо. Его лицо выражает любопытство, словно он гадает, будет ли дождь. Меня он игнорирует. Мое сердце колотится. Не понимаю, от гнева или от страха.

— Гудвилл, почему вы арестовали Джосайю, не имея ничего, кроме отпечатков пальцев на клетках?

— Мма Бабира из медпункта и миссис Стаккер из Габороне оказали нам всяческое содействие, — сообщает он, словно не слышал меня. — Ни та, ни другая не вызвали ни малейшего подозрения.

Я не сразу понимаю, что Гудвилл имеет в виду Эстер и Клэр. Мне становится неловко, что их побеспокоили.

— Сотрудники заповедника Моколоди узнали о том, что случилось. Они очень вам сочувствуют. Все были заняты работой в момент похищения. Мы никого не стали задерживать. Мистера Катсе тоже подозревали напрасно, — продолжает Гудвилл и качает головой так укоризненно, будто я не верю в невиновность Саймона. Он достает платок, шумно кашляет в него, а затем тщательно сворачивает и кладет в карман. Джосайя словно не существует. — Мы долго допрашивали мистера Катсе. Он покинул вас за день до исчезновения вашего сына, заехал за женой, и тем же вечером они вдвоем отправились в Йоханнесбург праздновать с родственниками.

— Праздновать?

— Его жена победила на выборах. Мы побеседовали со всеми. — Гудвилл кивает, при этом под его подбородком каждый раз собираются упругие валики плоти.

— Зачем понадобилось допрашивать Саймона? В чем вы его подозревали?

Я подступаю ближе, Гудвилл делает шаг в сторону и переминается на широко расставленных ногах. Кажется, будто мы, как партнеры по танцу, кружим вокруг чего-то ужасного, о чем лучше не упоминать. Сегодня на Гудвилле красный галстук в полоску, ярко бросающийся в глаза в полутьме комнаты. Этот человек облечен властью, мне следует быть с ним осторожнее.

— Мистер Катсе был здесь в день похищения Сэма. — Вкрадчивый голос Гудвилла контрастирует с его крупной фигурой. — Мы подумали, он мог заметить что-нибудь, относящееся к делу.

— Относящееся так же, как политические амбиции его жены?

Гудвилл поворачивается ко мне, упершись руками в бока, и будто разрастается вширь, излучая опасность. Но если это угроза, я пренебрегаю ею.

— Мне известно, что здесь части тела используют, чтобы обрести власть… детские части тела, — продолжаю я.

Эти жуткие слова повисают между нами, и вскоре уже кажется, что они присутствовали здесь всегда.

— К сожалению, подобное время от времени случается, но не в здешних местах. — Гудвилл бросает быстрый взгляд на ноутбук на столе, а потом на меня. — Наверняка вы читали о давнем случае в Мочуди. Разумеется, все это лишь недоказанные предположения.

— Я также знаю о школьнике, жившем неподалеку, который недавно пропал в буше. Его так и не нашли.

Знает ли Гудвилл о Барути? Я внимательно слежу за выражением его лица, пытаясь это понять.

— Дети, которые забредают в буш, всегда рискуют. — Гудвилл слегка раздражен. — Змеи, другие животные, жара… Родителям надо держать их под присмотром.

В деле Мочуди предполагалось соучастие полиции. На чьей стороне Гудвилл? В этот важный момент раздается стук в дверь. Входит Копано. Взглянув на Гудвилла, он обращается ко мне:

— Ваша дочь только что сказала, что вы нашли в саду ободранных рептилий. Мне нужно на них взглянуть. Вы мне покажете?

Неужели здесь не действуют правила, запрещающие допрашивать детей в отсутствие родителей? Вспыхнув от гнева, я указываю дорогу. Копано следует за мной. Выйдя из дома, я поворачиваюсь к нему лицом. Копано моложе Гудвилла и не столь осторожен. Возможно, мне удастся хоть что-то у него выведать.

— Копано, в чем вы подозреваете Джосайю?

Нет ответа.

— Почему вы заинтересовались рептилиями?

Копано, бросив взгляд на дом, идет рядом со мной, но молчит.

— Так почему же, Копано?

Мы уже совсем рядом с сараем, когда с веранды доносится тяжелая поступь. Гудвилл идет за нами. Надо действовать быстро.

— Вы знаете о знахарях-убийцах?

Но Гудвилл уже тут. Копано молча расправляет пластиковый пакет. Пока я смахиваю туда трупы змеи и ящериц, он пугливо отводит взгляд. Значит, тоже верит в колдовство.

Полицейские уходят, Копано при этом держит пакет на отлете, будто боясь запачкаться. Их машина удаляется. Я так и не узнала, почему Джосайя до сих пор под арестом. Минуту спустя подъезжает Кабо, с ним рядом сидит Адам.

— Я встретил вашего мужа в нескольких милях отсюда. — Кабо, выходя из машины, качает головой. — Он уже возвращался домой, и темнело слишком быстро.

Адам с мрачным лицом стоит перед домом и смотрит себе под ноги.

— Я получил ваше сообщение насчет собак. — Кабо берет меня за руку. — Завтра поеду на крестины племянницы и буду как раз рядом с питомником. Я позвоню и привезу их после обеда. — Он нерешительно смотрит на Адама, а потом на меня и поправляет очки.

— Останьтесь выпить с нами чаю, Кабо.

Устраиваемся на веранде, и я завариваю чай. Мы с Адамом стараемся не смотреть друг на друга.

— Нам следовало окрестить Сэма, — в тишине произносит Адам. Его лицо в пыли, глаза налиты кровью. — Сэмюэл означает «услышанный Богом», ты помнишь? Бог услышал бы, как он зовет нас, будь он крещен.

Я наконец смотрю на Адама. Пристально, в упор.

— Ты ведь не станешь притворяться, будто внезапно уверовал в Бога?

Кабо неловко ерзает, поглядывая то на Адама, то на меня. Адам поднимает голову, в розовеющем небе клином пролетают ласточки. У меня мелькает мысль, что они мигрируют в Англию. Я перестала следить за сменой времен года. Что там сейчас? Весна? Лето?

— Моя теперешняя потребность в Боге не делает возможность его существования менее вероятной, — бормочет Адам.

В его словах отсутствует привычная рациональность.

— Может, мне стоит начать молиться, — неожиданно усмехается он. — Если Сэм мертв, как иначе ему попасть в рай?

— Не думаю, что Бог заключает подобные сделки, — мягко вмешивается Кабо. — Он в любом случае позаботится о Сэме.

Наступает то время суток, когда вдруг становится тихо, — короткая пауза перед полной темнотой. Кабо понижает голос, как в церкви, Адам злится.

— Бог обязан быть на моей стороне, — выкрикивает он. — Я приехал в Африку, чтобы оказывать помощь.

Какой мы воображали Африку? Само ее название звучало заманчиво, но теперь уже трудно вспомнить почему. Адам считал, что будет полезным людям, я тоже. Как самонадеянно выглядит это теперь, как наивно. Сомневаюсь, что мы чем-то помогли, в нашей помощи здесь не было никакой необходимости. Африки, которую мы себе нафантазировали, не существует. Мы не нашли здесь ничего из того, что ожидали. Напротив, как бы там ни обстояли дела с Богом, Африка стала для нас местом потери.

Глава 30

Ботсвана, апрель 2014 года

Из множества вопросов в моей голове мало-помалу остается лишь несколько. Жив он или мертв? Убит сразу после похищения или его перед смертью помучили? Мои мысли мечутся от одного варианта к другому, боясь задержаться на чем-то одном. А меж тем утекают часы и дни. Я почти не ем, у меня кровоточат десны. Просыпаясь, я чувствую привкус железа во рту, словно во сне обсасывала ножи.

Мое молоко исчезло быстрее, чем я предполагала. В какой-то момент грудь просто прекратила ныть. Я не могу избавиться от мысли, что моему телу известно больше, чем разуму. Молоко теперь не нужно, потому что Сэм мертв.

Адам ездит в консульство три раза в неделю, и всегда один. Больше о Боге он не заговаривает, он стал молчаливым и мало ест. Гудвилл рассказал об отделе противодействия торговле людьми при Международной организации по миграции, но обращаться туда за помощью теперь слишком поздно. За последние две недели Сэма могли вывезти в другую страну. Гудвилл разглагольствует о бдительности широких слоев населения и защите свидетелей, но я почти не слушаю его. Мне представляется Сэм в какой-то душной задней комнате, на грязной койке, исхудавший и плачущий. По ночам я лежу без сна и гадаю, вспомнит ли он меня, если его найдут.

Зоуи ходит за мной по пятам и просится на ручки. Перемещения по дому даются мне с трудом, шум и свет причиняют боль. Целыми днями я прочесываю интернет и просматриваю каждый новостной канал. Девочки требуют от меня сказок, но я часто теряю сюжетную нить и то и дело начинаю сначала.

Отчужденность между мной и Адамом нарастает. Мы почти не говорим друг с другом. Спим в одной комнате, но я ложусь позднее, когда Адам уже заснул, а он встает раньше меня и к тому времени, когда мы с девочками собираемся завтракать, уже уезжает обыскивать буш или в консульство.

Вчера самолет с журналистами дважды пролетел над нашим домом так низко, что гнулись и дрожали эвкалипты. Три сторожевые собаки, размещенные в больших конурах рядом с гаражом и обычно спящие дни напролет, проснулись, заметались в своем вольере и заскулили. К счастью, в это время девочки были в доме, а не в саду.

Пео возвращается в свою деревню в среду утром. Стайка женщин ожидает ее на дороге за воротами. Как только Пео выходит, они окружают ее плотным кольцом. Фургоны прессы по-прежнему караулят у нашего дома. В одном из них виден спящий мужчина, его сплющенная об оконное стекло щека похожа на бледный кусок ветчины. Женская болтовня выводит его из дремоты, он выскакивает из фургона, на бегу настраивая фотоаппарат. Остальные журналисты следуют его примеру.

Рослая девушка отделяется от группы женщин, обступивших Пео, и приближается ко мне, развязывая лоскут ткани, в котором несет на себе младенца. Это Ммапула. Она протягивает мне своего ребенка. Все затихают, только непрерывно щелкают фотокамеры. Малыш в моих руках легонький и теплый, он мурлычет во сне, как котенок. На миг я ощущаю головокружение. Ммапула забирает у меня ребенка и подает букетик цветов из буша.

— Ка а лебога, — говорит она и улыбается. «Спасибо».

Пео берет меня за руку.

— Ка а лебога. — Мой акцент ужасен. Стайка женщин уже не шушукается, а щебечет в полный голос, этот щебет еще долго не затихает на дороге, ведущей в деревню. Мне хочется позвать Пео обратно.

Открываются и хлопают дверцы машин, заводятся двигатели. Некоторые журналисты уезжают, они довольны сегодняшней добычей. Я бреду к дому, надо мной возвышаются эвкалипты. Кабо говорил, что духи этих деревьев считаются сильными покровителями, я утешаюсь мыслью, что они могут присматривать и за нами. Я прикасаюсь ладонью к серебристо-серой коре, на ее фоне моя рука выглядит рукой скелета. Запрокинув голову, я вглядываюсь в гущу кроны и вдруг осознаю, что молюсь о смерти. Однажды в детстве я уговорила отца зайти в средневековый музей пыток в Сиене. Итальянцам двенадцатого века не нужны были дыбы и клетки с шипами, чтобы наказать мать. Они просто отнимали у нее ребенка, и ради его безопасности она соглашалась на что угодно, даже на смерть. Но мои мучения не закончатся. Умирать мне нельзя.

Я оборачиваюсь. К оконным стеклам прижаты лица девочек, похожие на бледные цветы. Сухой букетик, который мне вручили, шуршит, когда я кладу его к подножию эвкалипта. Это мое приношение древесным божествам.

Я захожу в дом. Девочки уже отлепились от окна и теперь смотрят мультики по телевизору. Что стало с моей решимостью придерживаться строгого распорядка дня? Мне бы следовало выключить телевизор и почитать девочкам книгу. Или помочь Элизабет, которая без Джосайи словно истаяла и стала совсем незаметной. И двигается намного медленнее. Но я ничего не предпринимаю, просто смотрю, как распускается полотно нашей жизни. Я не могу вспомнить, когда девочки в последний раз делали уроки. Известий от друга Саймона все нет, а теперь, после допроса в полиции, мне неловко приставать к нему с напоминаниями.

Позднее тем же утром приезжают оба полицейских. Копано куда-то исчезает, а Гудвилл стоит в гостиной и раскачивается с пятки на носок, скрипя кожаными ботинками. Элизабет уводит девочек во двор к сараю Джосайи. Я вижу в окно, как она выносит ведро, чтобы подоить козу. Элис прислоняется к стене возле собачьего вольера и стучит по проволочной сетке, одна собака просыпается и нехотя встает. Элис делает вид, что сейчас пнет ее. Собака шарахается и поджимает хвост. Прежде Элис не была жестокой к животным. Горе меняет всех нас. Тем временем Зоуи присаживается на корточки, смотрит на Элизабет и ждет, когда ей объяснят, что надо делать.

Гудвилл садится, но молчит. Возможно, он подыскивает слова для плохих известий. Или просто скучает. Эта работа слишком затянулась, и ей не видно конца. Должно быть, он занят и другими делами. Одет он, как всегда, в идеально опрятную форму, но рубашка ему тесновата, ее петли растянулись. Местные школьники тоже одеваются очень аккуратно, хоть зачастую живут без электричества и водопровода. Возможно, и Гудвилл ютится в такой хижине и завидует нам, потому что мы богаче. Хотя, конечно, знает, что мы потеряли все. Теперь никто не может нам позавидовать. Или его беспокоит внимание к нашему делу всего мира, ведь здесь пропадают дети, о которых никогда не вспоминают. На миг перед моим мысленным взором всплывает лицо Барути.

На кухне свистит чайник. Обыденная задача — насыпать заварку из жестянки в щербатый желтый чайничек и залить ее кипятком — слегка успокаивает меня. Я возвращаюсь в гостиную. Гудвилл берет свою чашку, отпивает чай, шумно вздыхает, а потом смотрит на бумаги, которые достал из портфеля и разложил у себя на коленях.

— Джосайя, — наконец начинает он и озабоченно хмурится, будто само это имя — констатация вины.

— Да?..

— Нас беспокоит этот человек. Он не говорит нам всей правды.

— Почему вы так считаете?

— Тринадцать дней назад, после исчезновения вашего сына, Джосайя ходил к родственникам в Мочуди. Он попросил брата одолжить ему денег, а потом ушел. Сюда он вернулся лишь на следующее утро. Объяснить нам, где провел несколько часов перед возращением сюда, он отказывается, но выглядит напуганным, и это меня беспокоит.

Гудвилл одним своим видом мог напугать немощного старика и отнять у него дар речи. И тем не менее сказанное выгляди как некий знак. Что натворил Джосайя, если упорно держит это в секрете?

Гудвилл быстро проводит ладонью по лицу.

— В моей работе страх означает вину. Меня интересует, чем он занимался в тот день и как это выяснить.

— Боюсь, что не смогу вам помочь. Я не имею об этом никакого понятия.

Чем занят Джосайя, когда не работает, и где живут его родные, мне неизвестно. Как и в случае с Теко, мы никогда не вмешивались в его жизнь. Гнетущая волна сожаления обрушивается на меня, оставляя за собой привкус горечи. Гудвилл по-прежнему не сводит с меня глаз. Ему, вероятно, кажется, что я выгораживаю Джосайю, он думает, что я тоже не говорю всей правды, но это не так. Почти. Они забыли про Элизабет. Или просто не знают, что она сестра Джосайи и, наверное, могла бы им кое-что рассказать. Я выясню это сама.

Я пытаюсь увидеть Джосайю глазами детектива Гудвилла. Человек без средств неожиданно изменяет своим привычкам, скрывается куда-то вскоре после исчезновения нашего ребенка и отказывается говорить, где он был. А ведь он всегда уделял Сэму особое внимание.

Гудвилл опустошает свою чашку и тяжело поднимается на ноги.

— Копано раскапывает могилу возле хижины Джосайи.

Его тон небрежен, но я чувствую, каким взглядом Гудвилл провожает меня, стремительно выбегающую из комнаты.

Копано опирается на лопату, возле его ног осыпающейся кучей сложена земля. Деревянный крест сломан и валяется неподалеку. В яме виднеются клочки рыжеватой шерсти и длинный полый череп. На трясущихся ногах я возвращаюсь в гостиную.

— Собака, — говорю я Гудвиллу. — Это всего лишь собака.

Гудвилл молча выходит. У него хорошее чутье, ему не зря кажется, что я откровенна не до конца. Он, наверное, знал, что в могиле собака Джосайи, но решил напугать меня в надежде, что чувство облегчения развяжет мне язык.

Девочки на кухне с Элизабет. Они достают из шкафа пустые банки из-под джема, чтобы использовать их под масло из козьего молока. Элизабет отправляет девочек отмывать руки дочиста, а сама принимается драить банки в раковине. На плите в большом баке кипятится белье, распространяющее запах распаренной ткани.

— Я хочу поговорить о вашем брате, Джосайе.

Банки ныряют в мыльную воду, Элизабет старательно моет их и кажется полностью поглощенной своим занятием. Никаких признаков того, что она меня услышала, я не обнаруживаю.

— Джосайе грозит беда, полиция не может его отпустить. Оказалось, он побывал у ваших родственников тринадцать дней назад, а потом весь день где-то пропадал. Никто не знает, что он делал до того, как вернулся сюда.

Элизабет смотрит в окно над раковиной. Ее взгляд останавливается на маленькой грядке Джосайи. Аккуратный ряд зелени зачах и увядает.

— Нгакая-сетсо, — бормочет она.

Это слово на тсвана мне знакомо, так называют целителя, практикующего традиционную медицину.

— Джосайя болен?

Элизабет бросает на меня короткий взгляд и отворачивается, пряча в глазах множество тайн.

Значит, речь идет не просто о болезни. Насыщенный паром воздух густеет, в нем проступают силуэты маленького сердца, конечностей и губ. Я приваливаюсь к стене.

— Зачем ему понадобился врач, Элизабет?

Элизабет пожимает плечами и молчит, она и без того наговорила лишнего.

— Мне нужно увидеться с этим врачом. Вдруг он поможет вызволить Джосайю.

Элизабет оборачивается, на этот раз ее взгляд задерживается на моем лице немного дольше. Догадывается ли она, какие страшные картины мелькают в моей голове?

— Вы отведете меня к нему?

Она слегка кивает, этот жест можно принять за случайное движение.

— Поедем сегодня днем, когда вернется Адам?

Еще один почти незаметный кивок.

— Для врача нужны деньги, — слышу я ее тихие слова.

На кухню вбегает Зоуи. Немного погодя, как в полусне, заходит Элис, она натыкается на стул и чуть не падает. Я обхватываю ее обеими руками, и она замирает, ожидая, когда я отстранюсь. Элизабет ставит на стол две банки, наливает в них козье молоко и туго завинчивает крышки. Потом трясет банки, и молоко, хлюпая, плещется в них вверх и вниз. Зоуи смеется. Никто не замечает, как я ухожу.

В комнате Джосайи душно. Солнце заглядывает в щели железной крыши и нагревает неровно обмазанные стены, от которых резко пахнет глиной. Ящики комода остались выдвинутыми, на рубашке и полотенце, валяющихся на полу, следы ботинок. Я сворачиваю брошенные вещи, кладу в один из ящиков и задвигаю их все. За дверью ничего нет, я заглянула везде, даже в замочную скважину. Касаюсь пальцами подоконника, на нем слой пыли с крупным песком. Матрас вернули на прежнее место, но с одного конца он грубо вспорот ножом, из разреза вываливается испачканный в чем-то поролон. Должно быть, это сделал Копано, когда приезжал в прошлый раз.

Вокруг так тихо, что кажется, будто еле слышно гудит воздух. Старик исчез, и я не имею ни малейшего представления, кто он был такой. Вопросы начинают заполнять ничем не занятое пространство вокруг меня. А если сама эта пустота — ключ к разгадке, ширма, за которой прячется другой Джосайя? На первый взгляд кажется, будто он ничего не имел. А вдруг где-то спрятано остальное его имущество? Тайник с деньгами и ящик с ножами? Мне становится страшно.

Глава 31

Ботсвана, апрель 2014 год

Однажды отец показал мне шероховатые старые газеты со снимками бывших нацистов. «Смотри, на что способна решимость», — сказал он о тех, кто выследил их, но я не сводила глаз со стариков на скамье подсудимых. Трудно было представить, что эти седовласые, согбенные люди могли совершать зверства.

Освещенный солнцем пятачок земли возле лачуги Джосайи такой же, каким был в декабре. Коза, как обычно, шарахается от меня с диким взглядом и скребет копытами землю. Меня не покидает ощущение, что я вторглась на чужую территорию. Если не считать собачьей могилы, здесь все такое же, как прежде. Но это лишь видимость, на самом деле все изменилось. Журналисты не заметили Джосайю. А вдруг настоящий Джосайя был невидимым и для нас? Если он преступник, наш дом служил ему надежным убежищем. Он жил здесь задолго до нас или появился одновременно с нами. И это могло быть не случайным совпадением, а точным расчетом. Как вписывается в эту картину Элизабет? Ни в чем не повинная сестра? Или сообщница?

Вернувшись из буша, Адам падает на постель и тотчас засыпает. Я нахожу в шкафу сумку, отсчитываю пятьсот пул и кладу их в карман. Беру ключи из куртки Адама. Мой джип все еще в ремонте. Я уже на пороге, когда просыпается Адам.

— Я везу Элизабет к врачу. На некоторое время мне понадобится машина. Дети у себя, они попозже захотят поесть.

Адам перекатывается на спину и поднимает брови. Его лицо все еще в поту и в пыли.

— А мы сами не можем помочь Элизабет?

— Она говорит, что это личное.

Адам кивает, принимая такое объяснение.

Элизабет ждет возле машины. На ней зеленая шерстяная шапка, низко надвинутая на лоб, длинный сиреневый шарф закрывает половину лица. Взгляд настороженный. Мы садимся, и она бормочет:

— В Мочуди.

В конце подъездной дорожки машину обступают журналисты, они стучат в окна и выкрикивают вопросы. Они стали вести себя агрессивнее от скуки или решили, что мы что-то скрываем? Элизабет вжимается в спинку своего сиденья.

У окраин Габороне обочины сплошь заставлены прилавками, под их обвисшими навесами продают фрукты. Повсюду дети. Они бегают по краю шоссе, бродят вдоль заборов, тащатся по пятам за взрослыми, кое-кто из них босиком. Малыши, едва научившиеся ходить, спотыкаются, рискуя отстать от своих, и мое сердце сжимается в панике. У перекрестка мое внимание привлекает какое-то белое пятно. Это простыня или одеяло, раскинутое на заборе. Свернув к обочине, я, задыхаясь, бегу его осмотреть. Вблизи на ткани обнаруживаются тонкие красные полоски. А одеяло Сэма было белым.

Я веду машину через Габороне, вцепившись в руль так, словно управляю судном в бурных водах. Со столь оживленным уличным движением я не сталкивалась уже давно. На перекрестке рослый регулировщик в белых перчатках подскакивает на месте и яростно жестикулирует посреди обтекающего его потока машин. Когда Кабо вез нас из аэропорта, он, наверное, выбрал другую дорогу. Высотные здания со сверкающими окнами, которые я видела тогда, куда-то подевались. Улицы запружены: деловито шагают или праздно прогуливаются пешеходы, между ними лавируют велосипеды и коляски, всюду болтают, едят и пританцовывают. Я вижу двух молодых парней, бредущих, пошатываясь, возле одного из перекрестков. Они вдруг сталкиваются и начинают дубасить друг друга, возле их ног валяются бутылки. На заднем плане стоит ряд заборов, увешанных всяким мусором. Поодаль виднеются бетонные дома и лачуги со стенами из листов жести. Этот город совсем не похож на тот, который я увидела, когда мы только приехали сюда.

Спустя сорок минут вдалеке появляются первые дома Мочуди, неравномерно разбросанные вдоль шоссе. Элизабет указывает направо. Дорога петляет по склону холма, одиночные строения сменяются лабиринтом тесно застроенных бетонными хибарами улочек.

Элизабет тянет шею, выглядывая в окно, а потом выбрасывает руку вперед. Указав на деревянную дверь в белой стене, она еще плотнее закутывается в свой шарф. Над дверью крупными красными буквами написано «Продукты». С первой буквы краска потекла вниз, оставив на белом фоне яркую струйку. Элизабет вжимается глубже в сиденье. Я ставлю машину в тень под дерево, и она закрывает глаза, наверное, собираясь задремать. Я перехожу на другую сторону улочки, стучу в дверь и жду. На солнце побелка слепит глаза. Немного погодя девочка с розовой оборкой на воротнике и туго заплетенными косичками выглядывает в окошко на двери. Лязгает отодвинутый засов, и дверь открывается в маленький, плотно утоптанный земляной дворик. Девочка указывает на скамью и встает к стене, рассматривая меня в упор. Тощая, кожа да кости, собака с отвисшими сосками бредет ко мне, но, не дойдя, валится набок и ложится, тяжело дыша. На той же скамейке ждет старуха, она сплела узловатые пальцы на ручке трости и уставилась в одну точку совершенно белыми роговицами. С темных лужиц у наших ног взлетают стаи мух.

Вскоре одна из дверей, выходящих во двор, открывается, и девочка постарше, плотно обернутая в кричаще-яркое оранжево-синее одеяние, манит меня в темный проем. Я указываю на старуху, которая пришла раньше меня, но девочка манит снова.

Щуплый мужчина, сидящий у окна, едва заметен в полутьме комнаты. Здесь пахнет плесенью и немного травами. Перед незнакомцем расстелен плетеный коврик, сбоку от него — кучка пепла, на бетонном полу — черные следы гари. Девочка указывает на стул рядом с мужчиной. Вблизи я различаю его широкое лицо, обтянутое тонкой желтоватой морщинистой кожей. В устремленных на меня раскосых глазах вспыхивает искра узнавания. А я и забыла, что наши фотографии неделями не сходят с экранов телевизоров и газетных страниц. Я собиралась начать с вопроса, знает ли он Джосайю, а дальше действовать по обстоятельствам, но теперь, узнав меня, он может уклониться от ответа, а если виновен — сбежать. Разумнее обратиться в полицию, но дверь уже закрыта, к ней прислонилась девочка.

Пытаясь выиграть время, я кладу на пол перед мужчиной стопку пул. Девочка аккуратно берет купюры и кладет их в железную коробку рядом с его местом. Мужчина, глядя на меня, вопросительно поднимает подбородок.

— Джосайя… — начинаю я и осекаюсь, растерявшись.

Он кивает и, не поворачивая головы, обращается на тсвана к девочке у двери. Пока он говорит, я осматриваюсь. Дощатые полки вдоль стен уставлены пластиковыми баночками, флакончиками, керамической посудой, картонными коробочками с выцветшими красными и оранжевыми этикетками. С верхней полки свисают бусы из сушеных семян. Совсем как те, которые Элис сделала вместе с Теко. Целитель наблюдает за мной, а потом кивает и указывает на змеиную кожу, прибитую к закопченной стене. Кожа высохла и скрутилась по краям, но коралловые полоски все такие же яркие, как в тот день, когда я увидела эту змею живой, ползущей по траве. Наступает полная тишина.

Девочка начинает объяснять:

— Доктор знает о тебе и твоем сыне. Он говорит, что Джосайя приходил с семенами, кожей змеи и другими кожами. Ему был нужен амулет из ваших вещей, — и тихо, будто это само собой разумеется, она добавляет: — Особый амулет, чтобы вашего сына нашли.

Если девочка говорит правду, то я ошиблась. Совсем не так все поняла. Джосайя старался нам помочь. Он ободрал змею, лягушку и ящериц, снял бусы из семян с рогов куду, занял деньги у брата и поехал сюда. А когда получил амулет, отправился домой и чуть ли не ночь напролет терпеливо ждал автобус.

Почему же он молчал в полиции? Впрочем, я знаю ответ, Эстер объяснила мне это несколько месяцев назад. Целители внушают местному населению страх. Джосайя даже пикнуть не посмел. Он боялся мести колдуна за беспокойство, которое могли причинить ему полицейские.

— Как же он действует, этот амулет? Как лекарство? Кто должен его принять?

Сейчас я готова поверить чему угодно, хотя всю жизнь придерживалась научных убеждений. Я до безумия хочу, чтобы амулет вернул нам Сэма. Я обменяла бы на это все, что у меня есть, все мои познания в медицине. Если бы это только было возможно.

Девочка переводит мои вопросы целителю, и тот подробно отвечает ей. Наконец она поворачивается ко мне.

— Этот амулет не принимают внутрь. И он не для того, чтобы его носить. Доктор берет семена и кусочки змеиной кожи и делает порошок. — Девочка переходит на язык жестов и трет кулаком по ладони. — Потом он заставляет этот порошок гореть. Дым уходит вверх. — Она быстро поднимает сжатый кулак высоко над головой и вдруг раскрывает ладонь, широко растопырив короткие пальцы. Вверх и наружу — вот что означает это движение, вон из этой комнаты, из этой деревни, на много миль вперед, далеко в буш. Молекулы распространяются по просторам Африки. Я закрываю глаза и лечу вместе с ними в теплом воздухе.

Солнце светит мне в лицо.

Я дрыгаю ногами и бью руками изо всех сил.

Сквозь плеск воды отец зовет меня. Твердит, что я справлюсь.

Мое тело движется вперед, к лодке.

Целитель встает. Я открываю глаза. Он держит мешочек из леопардовой шкуры и жестом велит мне протянуть руки. Я подставляю сложенные ковшиком ладони, и он высыпает в них содержимое мешочка. Это кучка мелких косточек.

На ощупь они холодные. Мышиные позвонки? Или змеиные? Я вижу среди них желтые обломки рога и костяшку домино. Девочка объясняет, что я должна прошептать им свое желание.

— Помогите мне найти Сэма, — шепчу я, наклонившись к ладоням.

Затем целитель жестом показывает, что я должна открыть ладони. Я делаю, как он велит, и косточки высыпаются на коврик перед ним. Присматриваясь, целитель слегка шевелит их палкой. Потом поворачивается к полкам и, время от времени оглядываясь, словно во взаимном расположении косточек записан рецепт, берет по щепотке содержимого разных горшков и банок, смешивает их в каменной плошке и поливает смесь жидкостью из флакончика. Лиловое пламя вспыхивает и танцует, а когда угасает, он высыпает получившийся порошок в пластиковую баночку.

— Прикоснись порошком к своему лицу, — говорит девочка и протягивает мне баночку, дотронувшись к собственным векам.

— И что тогда будет?

— Это могущественный амулет из корней и листьев. Он поможет тебе увидеть сына, — объясняет она.

Целитель сжимает мою руку прохладной ладонью, его взгляд далек, словно уже обращен к следующему пациенту — слепой старухе, ждущей снаружи на скамье.

— Джосайя в тюрьме, — быстро говорю я ему. — Полицейские думают, что он от них что-то скрывает.

Целитель смотрит мне в глаза, опускает и снова поднимает веки, а потом отворачивается.

По пути домой Элизабет разматывает свой шарф. Ее руки расслабляются на коленях. Долгое время мы молчим, но потом я рассказываю, как Джосайя старался нам помочь, и лицо Элизабет смягчается. Дома она сразу отправляется на кухню, на ходу снимая свою зеленую шапку. Я заталкиваю баночку с порошком поглубже в боковой карман моего чемодана. Адаму я ничего не говорю. Он станет язвить, если узнает, что было в Мочуди. А может, даже выбросит порошок.

После ужина Адам выпускает собак. Я вижу в окно, как луч его фонаря прыгает в темноте, когда он проходит вслед за собаками по периметру забора. В сущности ничего особенного не случилось, мне нечего ему рассказать. Никаких зацепок сегодня не обнаружилось, никаких реальных шагов, чтобы приблизить встречу с Сэмом, предпринято не было. Ночью я лежу рядом с Адамом и размышляю, как убедить Гудвилла в невиновности Джосайи, не открывая его секрета.

На следующее утро меня будят глухие удары мотыги: Джосайя вернулся и снова работает в саду.

Позднее я захожу к нему, он открывает дверь на мой стук. От денег он отказывается, хоть я объясняю, что это за лекарство. Он берет меня за руку и улыбается.

Комната за его спиной пуста. Теперь-то я знаю — он ничего не прячет, ему в любом случае нечего прятать — у него почти ничего нет. Мне хочется зайти и попросить прощения, посидеть с ним, расспросить о том, чем он занимался в молодости, почему полюбил Сэма. Он предпринял далекую поездку, заплатил деньги, пошел в тюрьму за нашего ребенка. Может, Сэм напомнил ему кого-то из знакомых мальчишек? Его родного сына?

Ка а лебога. Вот все, что я могу сказать, он кивает и снова улыбается, потом отпускает мою руку и возвращается обратно в комнату.

Гудвилл не появляется ни в этот день, ни на следующий. Спустя некоторое время возникает ощущение, что мы не продвинулись вперед, а скорее, откатились назад и Сэм еще дальше от нас, чем прежде.

Глава 32

Ботсвана, май 2014 года

— Я беспокоюсь за Элис, — говорит Адам во время завтрака. Девочки уже вышли из-за стола. В гостиной Элис, оттолкнув Зоуи, уселась так близко к телевизору, что на ее лице мерцает голубоватый отсвет экрана.

Я тоже за нее беспокоюсь. Она стала молчаливой и, кажется, чего-то боится. Не играет и даже не читает. С тех пор как ушел Саймон, ее книги и учебники лежат на столе нетронутыми.

— Ей надо домой. — Адам смотрит настороженно, он ждет возражений. — И Зоуи тоже. Прошло два месяца, им пора возвратиться хоть к подобию нормальной жизни.

Все наши хрупкие надежды рухнули. Теко исчезла бесследно. Саймона и Джосайю вообще не следовало беспокоить. В новостях пока еще упоминают о Сэме, поредевшая кучка журналистов все еще не свернула лагерь у нас за воротами. Элизабет говорит, что вождь Момотси продолжает поиски. Адам каждый день ходит в буш. Но девочки в подвешенном состоянии, для них время словно остановилось.

— Она настолько несчастна, что забыла об осторожности, — говорит Адам. — Сидит на солнце без панамы. Я видел, как она бродила босиком, рискуя наступить на змею. — Он кивает в сторону сада, заросшего густой высокой травой. — Ей будто все равно, что с ней станет, и она сама нарывается на неприятности.

— Она горюет, Адам. Ей очень тяжело, вот она и не думает о последствиях.

— Я, конечно, останусь здесь и продолжу поиски, — говорит Адам, словно не слыша меня. — Из столичной полиции на следующей неделе пришлют опергруппу, через несколько дней приедет частный детектив.

— Опергруппу?

— Я же вчера тебе говорил. Гудвилл согласился на совместную работу с ними, поскольку расследование не продвигается.

— Как же мы расплатимся с частным детективом?

— Я взял кредит под залог дома. Эмма, мы же обсуждали это два дня назад.

Если и обсуждали, я этого не помню. А скорее всего, просто не слушала. Когда Адам говорит, его слова льются сплошным потоком. Иногда я просто смотрю, как шевелятся его губы, а звуки слышу, словно издалека.

По пути в тишину спальни я прохожу мимо Зоуи, и она вскрикивает от неожиданности. Теперь она всего боится. Бугенвиллеи обрамляют наше окно, как венок. Клинок уверенности вонзается мне между ребер: Сэм точно мертв или спрятан так надежно, что его не найти. К чему продолжать надеяться?

Адам проходит в спальню следом за мной. Я киваю, не оборачиваясь.

— Я решу вопрос с билетами в течение недели, — говорит он, и я не могу понять, расстроен он или вздохнул с облегчением. — Этого времени тебе хватит?

Я пишу электронные письма в школу девочек, к себе на работу и Меган. С ней мы обмениваемся посланиями раз в неделю. Когда я вижу ее имя в списке входящих, у меня становится чуть легче на душе. Адам занимается нашими билетами. Мы не говорим о том, сколько времени пройдет, прежде чем в Англию вернется он сам.

Я пишу сообщение Гудвиллу, чтобы предупредить о нашем отъезде. Мы с Адамом соображали, не купить ли что-нибудь полицейским в знак признательности, но в конце концов решили, что этот жест может быть воспринят как взятка.

Дом превращается в призрак, наши вещи постепенно исчезают. Я двигаюсь медленно — жертва, разбирающая осколки в дымящейся воронке от бомбы. Мои волосы становятся блеклыми, в них прибавляется седины, лицо худеет. Косметикой я не пользовалась с тех пор, как похитили Сэма. Ношу то, что попадется под руку.

Ближе к концу недели к нам приезжают Гудвилл и Копано. Гудвилл сообщает, что расследование будет продолжаться. Он стоит у окна и, пока мы говорим, не сводит глаз с Джосайи, который везет в тачке поленья для дома.

— Вы выяснили, куда он ездил? — Мне любопытно, знает ли Гудвилл правду.

— Водитель автобуса подтвердил все его перемещения.

— А деньги?..

— Джосайя сказал, что ему понадобились лекарства. Он же старик. Это естественно. — Гудвилл слегка пожимает плечами.

— И вы его отпустили?

— У нас состоялась продолжительная беседа с хозяином этого дома. Он был готов поручиться за Джосайю, так как знает его много лет. — Гудвилл решительно кивает и следит за моей реакцией.

Сам он старательно сохраняет непроницаемое выражение лица. Он рассказывает мне далеко не все. Неужели целитель пустил в ход свою власть, чтобы повлиять на Гудвилла? Или это случайное совпадение? Если вмешались некие таинственные силы, то это добрые силы, ведь на свободу вышел ни в чем не повинный человек.

— А рептилии с содранной кожей, которых забрал Копано, — они вам помогли?

— Те, кто похитил вашего сына, могли увидеть животных в клетках и позднее вернуться за их кожей. Она имеет определенную ценность. Если бы мы ее нашли, появилась бы зацепка. — Гудвилл вздыхает. — Но поиски были безрезультатны.

Я могла бы поведать ему, что кожа змеи теперь прибита к стене темной хибары на окраине Мочуди, а остальные шкурки истолкли в порошок и рассеяли по ветру. В полиции так и не узнали, что Элизабет — сестра Джосайи. Джосайя оказался невиновен, но следствие упустило слишком много, и эта мысль внушает мне тревогу.

— О Теко что-нибудь слышно?

Гудвилл крутит шеей, словно воротник вдруг стал ему слишком тесным.

— Как вам известно, мы не верим в ее причастность. — Он смотрит в пол и монотонно продолжает: — Тем не менее Теко остается нашим главным свидетелем, мы продолжаем ее искать.

Говорить больше не о чем. Я чувствую, что Гудвиллу не терпится уйти. Странно, я едва знакома с этим человеком, однако жизнь моего сына в его руках.

— У вас есть дети, Гудвилл?

— Четверо сыновей, — кивает он, в его голосе звучит неприкрытая гордость.

— Сколько им?

— Двадцать пять. Двадцать. Восемнадцать, — Гудвилл делает паузу. И вдруг искренне и широко улыбается: — И две недели, — он изображает, как держит в руках что-то округлое, размером с большой пакет сахара.

Под нашу кровать задвинут маленький чемодан, в который сложены все вещи Сэма. Я перекладываю свернутые ползунки, полотенца с вышитыми утятами и памперсы в пакет и вручаю его Гудвиллу быстрее, чем успеваю передумать.

— Это вашему сыну.

И мысленно добавляю: «Чтобы вы помнили о моем».

Под глазами у Гудвилла лиловые круги. Должно быть, младенец не дает ему спать по ночам. Он быстро и без улыбки кивает, я не могу определить, обрадовался он подарку или не желает брать обноски похищенного ребенка. Не попрощавшись, он тяжелыми шагами выходит из комнаты.

Копано улыбается и жмет мне руку, его ладонь сухая и легкая. Как у спортсмена. На миг я сожалею, что не узнала этих людей получше, хотя сомневаюсь, что мы подружились бы с ними. Я никогда не понимала, насколько им можно доверять.

На следующий день Адам везет меня в медпункт, попрощаться с Эстер. Пока мы сидим в переполненной приемной, он засыпает, его голова склоняется на грудь. В прошлый раз, когда я была здесь, чужие люди подбирались к нашему дому, крались по саду и заглядывали в окна. Мне не сидится на месте. В открытые двери видно крыльцо с сидящими на нем тремя девушками, две из них пристроились на ступеньке выше третьей. Они смеются и подталкивают подружку в спину. Та вдруг встает и идет прочь, слегка подволакивая правую ногу. Мое сердце чуть не выскакивает из груди.

Я сбегаю с крыльца, оступаюсь на нижней ступеньке и больно подворачиваю лодыжку, но, прихрамывая, пускаюсь за девушкой вдогонку. Оставшиеся на крыльце видят это и окликают ее. Она оборачивается, но это не Теко и не девушка — меня ввел в заблуждение ее рост. Передо мной подбоченившись стоит женщина лет пятидесяти с худым лицом и поджатыми губами. Может, она решила, что я тоже хочу подразнить ее. Я сбивчиво извиняюсь, и она отворачивается.

Пока я возвращаюсь назад, ее подруги молча провожают меня взглядом. Мы заходим в кабинет Эстер в перерыве между приемом пациентов. Медсестра вернулась из отпуска по уходу за ребенком. Громко топая, она расхаживает по тесной комнатке, которая на время была моей. Сквозь приоткрытую дверь видно, как поблескивают ее очки. Эстер смущается, говорить нам почти не о чем, но она сообщает мне, что Барути так и не нашли. Между нами как будто разверзлась пропасть. Мне хочется выкрикнуть, что я — тот же человек, которого она знала два месяца назад, но мы обе понимаем: я очень изменилась.

Мы уезжаем через два дня, в четыре утра во вторник. Вещи в машину уложены, девочки разбужены, одеты и теперь досыпают на заднем сиденье.

Элизабет стоит у двери, Джосайя рядом с ней. Он расправляет плечи и вытягивается, как делал, когда мы приехали. Разве тогда мне могло прийти в голову, как трудно будет с ними расставаться? Я обнимаю Элизабет и прижимаю ее к себе. Она улыбается и похлопывает меня по плечу. Жму руку Джосайе, он кивает и отводит взгляд. Мы уже расплатились, подарки сделаны, моя куртка отлично смотрится на Элизабет. Хочется сказать так много и почти ничего. Последние минуты пролетают настолько быстро, что создают ощущение пустоты.

Мы спускаемся с крыльца, Джосайя с Элизабет уходят в дом и закрывают входную дверь. Позднее Джосайя выйдет работать в саду, а Элизабет снимет белье с кроватей девочек и вымоет полы, а потом приготовит ужин для Адама. Под вечер Джосайя выпустит в сад собак, он с ними уже поладил. Я видела, как однажды днем, присев возле вольера, он о чем-то говорил с ними своим низким напевным голосом.

Машина трогается с подъездной дорожки, дом скрывается за поворотом. Вскоре я окажусь за тысячи миль отсюда. Я уезжаю, не зная о моем несчастье ничего, кроме того, что Сэма похитили. Я не уберегла его, но за моей спиной спят две девочки, уверенные, что их увезут с места трагедии обратно в прежнюю жизнь.

Кабо ждет в аэропорту, там, где мы с ним увиделись впервые. Я сразу замечаю, как он изменился за последние время. Куртка висит на нем как на вешалке, в волосах пробивается седина. Он помогает нам разгрузить багаж и на руках относит Зоуи в зал ожидания. Элис медленно плетется следом. Кабо и Адам негромко переговариваются, планируя как можно быстрее возобновить исследования.

На входе трое полицейских. Нас узнают и вежливо кивают. Компания журналистов с фотоаппаратами на шее толчется у бара. Увлеченные разговором, они нас не замечают.

Зоуи тянет меня за руку — ей надо в туалет. Там очередь, и Зоуи начинает хныкать. Мы стоим за молодой женщиной с растрепанными волосами, держащей за руку всхлипывающего мальчика. Она отпускает его руку и подхватывает волосы резинкой, открывая лебединую шею. Как у Теко. Теко занята похищением очередного ребенка? Я касаюсь плеча женщины, и она оборачивается. Незнакомое прыщавое лицо. Она вопросительно таращится на меня, выдувает розовый пузырь жвачки, находит взглядом плачущего мальчугана и снова смотрит на меня. Наверное решила, что я хотела привлечь ее внимание к ребенку. С улыбкой наклоняется, взваливает его на бедро, втягивает в рот жвачку и целует мальчика, а потом принимается его качать. Малыш перестает плакать. Значит, он не украден. Мы продолжаем ждать своей очереди, Зоуи молча наблюдает за маленьким представлением.

Объявляют посадку, Кабо обнимает детей и меня, а потом сдвигает очки повыше на нос и быстро уходит. Я смотрю ему вслед. Когда он скрывается из виду, у меня перехватывает горло.

Адам целует меня в щеку и наклоняется к детям. Зоуи серьезно и молча кладет голову к нему на плечо. Элис замирает в его объятиях, и пока он говорит, как сильно любит ее, жмурится изо всех сил.

На борту самолета мы находим свои места, девочки садятся от меня по обе стороны, Зоуи у окна. При взлете Габороне уменьшается в размерах, растворяясь в необозримых бурых пространствах буша. Если Сэм жив, он где-то там, в этой глуши. Я борюсь с желанием вскочить и закричать, что мне надо вернуться, ведь там, внизу, остался мой сын. Рядом со мной вдруг стонет Элис. Ее тело напряжено, пальцы вцепились в подлокотники, на лбу выступил пот. Я кладу ладонь на ее сжатые пальцы.

— Элли, дорогая, все хорошо. Мы уже летим.

Элис смотрит на меня. Ее глаза пусты.

— Я знаю, кто украл Сэма, — шепчет она. — Я помогала.

Глава 33

Лондон, январь 2015 года

К счастью, почту приносят с опозданием, после того, как я успела отвезти девочек в школу. Вернувшись, я вижу на коврике у двери большой белый конверт. Судя по весу, это заключение психиатра. Если бы Элис увидела его и догадалась, что внутри, ее первый день в школе был бы безнадежно испорчен.

Щенок Зоуи опять напрудил на полу. Я вытираю лужицу, бросаю салфетку в мусорное ведро и тут же вздрагиваю, будто и впрямь допустив оплошность: в Ботсване ее выстирали бы, высушили на солнце и использовали еще несколько раз.

От черного песика на моих коленях исходит тепло. В последнее время я постоянно мерзну. Хожу в двух свитерах, иногда кутаюсь в одеяло. Потеря веса. Потеря.

Дождь стучит в окна. Сейчас в Кубунге полдень, жара проникает даже в густую тень. Джосайя спит в своей хижине, Элизабет подает обед. Кто-то другой, а не я стоит в дверях, приставив ладонь козырьком ко лбу, и зовет своих детей обедать.

Коди жует конверт, пока я читаю заключение врача и треплю атласные треугольники собачьих ушей. «Коди» — название антилопы куду на тсвана, это имя придумала Элис.

Заключение доктора Харнема, члена Королевского колледжа психотерапевтов

Пациент: Элис Джордан, дата рождения 10 августа 2004 года

Диагноз: депрессивный психоз, синдром генерализованной тревожности

Братья и сестры:

Зоуи Джордан, дата рождения 19 июня 2008 года. Жива и здорова.

Сэмюэл Джордан, дата рождения 17 ноября 2013 года. Пропал, предположительно умер в марте 2014 года.

«Пропал». Это слово всякий раз приводит меня в никем не занятую комнату: пустая кроватка, черная ночь за разбитым окном. «Предположительно умер». Я больше ничего не предполагаю. И не могу быть уверенной ни в чем. Бывают моменты, когда я точно знаю, что Сэм жив, и даже слышу его дыхание в ночной тишине нашей комнаты. Но чаще, в последнее время гораздо чаще я думаю, что он умер. Зачем я вскрыла этот конверт? Лучше бы его не приносили. Мы с Адамом давно все обсудили. Ничего неожиданного в заключении я не прочитала. Мне невыносимо видеть то, что и так мне известно, напечатанным черным по белому.

10.08.2004 г. Нормальные роды в срок, доношенная девочка. Вес — 3,175 кг. 10 баллов по шкале Апгар.

Нормальные? Это было сущее бедствие, навсегда оставившее в прошлом ту женщину, которой я когда-то была. Я была измучена, истерзана, захвачена в плен.

Раннее детство без примечательных событий.

(Без примечательных событий? А как же любовь? Грудное вскармливание, сказки на ночь, прогулки в парке, поездки на море, еда? Возвращение к работе, слезы, обещания, поздние приходы домой? Разговоры впопыхах. События, хорошие и плохие происходили постоянно.)

Школа

Академическая успеваемость: отличная по всем предметам (см. прилагающийся табель).

Внеклассные занятия: теннис, уроки китайского, игра на скрипке…

Личностное и социальное развитие

Эпизоды мелкого воровства… украденные вещи… самоутверждение…

Элис звала на помощь, просила обратить на нее внимание. Я продолжаю листать заключение доктора Харнема.

Жизнь в семье и ранние психиатрические проявления (в возрасте 4–8 лет)

Отец — консультирующий онколог (полный рабочий день)

Мать — консультирующий акушер-гинеколог (в настоящее время не работает)

Совместная жизнь родителей: высокий уровень эмоциональности… ослабевает в отпуске, но ненадолго… Уход за ребенком осуществляли сменяющиеся помощницы по хозяйству.

Но ведь они были надежными. Толковыми и деятельными. Я всегда спрашивала рекомендации…

Имеющаяся на то время симптоматика: нарушения сна, склонность к навязчивым состояниям…

За несколько месяцев до нашего отъезда в Африку по ночам я слышала шаги не Софии, а Элис. Уже тогда она подслушивала нас.

Украденные вещи, разбитые матрешки, раскладывание заколок строго параллельно — тревожные признаки, указывающие на то, что ребенок не чувствует себя в безопасности и пытается, как может, упорядочить свой мир. А мы сначала не придали им значения, а потом и вовсе забыли.

Элис чувствовала себя отстраненной от важных семейных событий. Например, когда ей не сообщили о беременности матери. Ретроспективный диагноз на этой стадии: легкое депрессивное расстройство с сопутствующей гипертревожностью.

Надо было рассказать ей. Если бы я только рассказала. Она сильно уставала, но справлялась — так мы тогда думали. Мы ничего не замечали… Нет, мы совершенно ничего не понимали.

Третий ребенок в семье: нормальные роды в срок…

Уровень тревожности и депрессии повысился в связи с заботой Элис о благополучии новорожденного, она описывает его появление как своего рода переломный момент. Ей стало казаться, что родители совсем перестали обращать на нее внимание. К ощущению отсутствия собственной безопасности добавилось беспокойство за младенца и за младшую сестру. У нее сохранились позитивные воспоминания о моментах общения с одним из друзей семьи, к которому она привязалась. Это на время смягчило проявления расстройства ее психики.

Меган спасала нас и продолжает спасать, но, несмотря на это, я порой вглядываюсь в ее безмятежное лицо и думаю: «А вдруг это все-таки ты?»

История представленного инцидента

В декабре 2013 года семья переехала в Кубунг, Ботсвана, где доктор Адам Джордан должен был приступить к исследованиям, запланированным на время его длительного отпуска. Тревожность Элис усилилась ввиду нарушения привычного распорядка ее жизни, а также из-за разлуки и потери отношений с семейной помощницей по хозяйству и вышеупомянутым другом. Мать обещала Элис постоянно находиться дома, но по прошествии шести недель вернулась к работе, чем серьезно подорвала доверие дочери к себе.

Казалось, Элис даже не заметила, что я снова работаю. Я думала, она в порядке. Необычно тихая, но в порядке. А все было как раз наоборот.

Одновременно образовались две значимые для Элис связи. Она сблизилась с няней Теко, нанятой присматривать за ее братом, и нашла у нее определенную поддержку.

Параллельно развилась ее привязанность к репетитору Саймону Катсе, которого она идеализировала. К прежним симптомам неустойчивого психического состояния добавились бредовые идеи. Неожиданное увольнение репетитора привело к дальнейшему углублению психического расстройства, в том числе, возможно, к слуховым галлюцинациям (описанным в разд. 2 ниже).

1. Бредовые идеи

Элис была убеждена, что мать не любит ее брата из-за родимого пятна у него на лице. Она услышала, как мать позитивно отзывалась о передаче африканских младенцев в приемные семьи, и полагала, что присутствовавшая при этом разговоре Теко была того же мнения.

Это бредовое умозаключение, вероятно, является способом ее психологической защиты от самобичевания. Элис тревожилась, что ее подсознательное желание найти безопасный дом для брата «вызвало» его похищение. Выдуманное ею аналогичное желание Теко умаляло ее ответственность за свои чувства, потому что кто-то их разделял. Этот механизм известен под названием психологического перекладывания вины.

Должно быть, Элис подслушала мою дурацкую шутку на веранде, и это потрясло ее до глубины души. Пользуясь примитивным тсвана, она поделилась своими тревогами с Теко. Если Элис верила, что Теко поняла наш сложный разговор на английском, она и вправду была склонна к бредовым умозаключениям.

2. Слуховые галлюцинации

Элис утверждала, что слышала дыхание, шаги и голоса в дни, предшествовавшие похищению. Она пыталась сообщить об этом родным, но те нашли этим явлениям другие объяснения, от ее опасений отмахнулись.

Мы не придали значения рассказам Элис о шагах. Адам решил, что она слышала, как он вставал среди ночи. Элис сердилась, что он разбудил ее своим шепотом. Она выглядела нездоровой, но мне и в голову не приходило, что у нее слуховые галлюцинации.

3. Острое чувство вины и самобичевание

Несмотря на «выдуманное» единомыслие с Теко (то есть психологическое перекладывание вины, упомянутое выше), Элис продолжает утверждать, что именно она, а не Теко активно помогала совершить похищение.

Элис уверена, что ночью накануне похищения нечто в виде угрожающей тени или призрака (возможно, элемент ее кошмара) убедило ее помочь изъять брата из «плохой» родной семьи и передать в другую, «хорошую», где его будут по-настоящему любить. При попытке добиться от Элис каких-либо пояснений она приходит в замешательство и явно волнуется. Известно, что подобные галлюцинаторные эпизоды субъективно воспринимаются как страшные сны. До тех пор пока Элис не начнет спокойно относиться к их изучению, почти бесполезно побуждать ее пережить их вновь.

Элис утверждает, что в страшном сне или галлюцинаторном эпизоде ей велели увести родных из дома в день, когда был похищен ее брат. Она ничего не стала говорить няне Теко, надеясь, что та, находясь в доме, защитит ее брата. Когда Элис осознала, что брата похитили, несмотря на присутствие Теко, она взяла на себя вину за его исчезновение.

Осмысление катастрофических событий посредством галлюцинаторных ощущений, к которым прибегают восприимчивые дети с высоким уровнем интеллекта, — явление, которое нельзя назвать неизвестным, хоть оно и встречается редко.

После исчезновения Теко Элис пришла к выводу, что няню тоже похитили. Она обвинила себя и в этом и стала оплакивала обе потери. Пока велись поиски Сэмюэла, она видела, что ее родители убиты горем, и начала проявлять суицидальные наклонности.

С тех пор как семья вернулась в Англию, Элис, несмотря на эпизод причинения себе вреда и в связи с ним, работала в тесном контакте с группой психиатров, активно помогая им выявить все приведенное выше.

Я разговаривала с Элис в самолете, пока мы летели из Габороне в Лондон. По крайней мере, пыталась, но было очевидно, что дела крайне плохи. После внезапной вспышки она разрыдалась и стала уверять, что одна виновата во всем. Сквозь всхлипы она твердила: Сэма забрали, чтобы его спасти. Ее объяснения звучали невразумительно. Она обезумела от горя. Я обнимала ее, уверяя, что мы ее любим и что она ни в чем не виновата. Мало-помалу она умолкла, а потом заснула. Я поняла, что у нас серьезные проблемы, но даже представить себе не могла, что это психоз.

Меган, как мы и планировали, встретила нас, провела сквозь кишащий журналистами зал Хитроу, а потом помогла пробраться сквозь толпу репортеров, осаждающую наш дом. Едва переступив порог, я позвонила в неотложную психиатрическую помощь. Я думала, что Элис с Меган, а Меган — что она со мной. Потом прибежала Зоуи и сказала, что не может войти в ванную. Меган вскрыла замок отверткой. Элис лежала на полу. Она взяла из аптечки парацетамол и наглоталась его, добавив пригоршню диазепама из моей тумбочки.

Адам прилетел в Англию следующим рейсом. К тому времени Элис промыли желудок и оставили в педиатрическом отделении, чтобы понаблюдать за восстановлением функций печени. Следующие несколько дней мы не отходили от нее, держали ее за руку, лежали рядом на больничной койке, пока она спала. Я не сводила с Элис глаз, утопая в ужасе и любви. Мы не спали два дня. Мы могли потерять ее так же легко, как Сэма. Нужно не так уж много парацетамола, чтобы ребенок отравился. Элис оправлялась от передозировки медленно, и пока проявлялся ее психоз, мы понимали, что не можем верить ни единому ее слову. Психиатры попросили нас повременить.

Щенок тяжелеет, расслабляясь во сне. Я поднимаю его и прижимаю к груди, он шевелится и сонно тычется носом мне под подбородок.

В результате консультирования и психотерапевтического воздействия Элис начинает понимать, что она ни в чем не виновата. Она признает, что ее представления о событиях, которые предшествовали похищению и сопровождали его, были бредовыми и галлюцинаторными, порожденными депрессивным психозом и связанной с ним в то время тревожностью. По мере того как болезненные симптомы отступают, Элис начинает соглашаться, что она не знала и по-прежнему не знает, почему и как пропал ее брат.

Несмотря на освоенные Элис азы языка тсвана, их не хватило бы для полного понимания разговоров, которые, по ее утверждению, она вела с Теко. В настоящее время неясно, чем объясняется ее убежденность в том, что они могли полноценно общаться, слуховыми галлюцинациями или бредовыми умозаключениями. Для выяснения этого продолжается психотерапевтическая работа. От ее успеха зависит прогноз.

Лечение

Поддерживающая психотерапия

Детский психолог Джули Эдвардс, два сеанса в неделю

Пароксетин, 10 мг один раз в день; ежемесячные обследования у доктора Харнема.

Спустя некоторое время я укладываю Коди в его корзинку у плиты. Он сворачивается мягким колечком, нос к хвосту, его спина под моей ладонью поднимается и опадает, кожа подергивается. Я кладу заключение психиатра на письменный стол Адама, чтобы он прочитал, когда придет домой. Полированная столешница пуста, его стремление к порядку переросло в одержимость.

Проходит остаток дня. Мытье полов и застилание постелей, за это можно зацепиться. Разглаживая простыни ладонью, я успокаиваюсь, словно устраняю неровности собственной психики.

Я выглядываю на улицу через жалюзи: журналисты часто устраивают засады возле дома. Мы трижды были на телевидении, держась за руки. Адам охотно идет на контакт с прессой, а я ее избегаю.

Из Африки поступали сообщения от якобы очевидцев в Кении и Нигерии, все до единого ложные. Каждое из них словно отталкивало Сэма от нас еще дальше. Мне тоже порой мерещилось всякое. На Рождество я приняла за Теко рослую незнакомку, сидящую по другую сторону прохода в церкви. А три недели назад погналась за девушкой с волосами, в точности как у нее, и не прекращала преследование до самых касс в «Сейнсбери», пока незнакомка не обернула ко мне свое искаженное страхом лицо. Я не задавалась вопросом, откуда в супермаркете Северного Лондона могла взяться Теко. Не знаю, что толкало меня на подобные поступки, ведь в отличие от Адама я уже уверовала в то, что Сэма мы потеряли.

Друг друга мы потеряли тоже. По дому мы бродим молча, призракам умершего брака почти не о чем говорить. У нас негласный договор насчет девочек: больше страдать они не должны. При них мы общаемся предельно вежливо. Никто не заподозрил бы разлад между нами, но сама я теперь замечаю другие пары, которые, как мы, не говорят и не касаются друг друга, шагая рядом по улице.

Меган звонит в разгар дня.

— Привет, Эмма.

— Привет.

— Ты в порядке?

— М-м-м… разбираю кухонный шкаф. А ты?

— Понимаешь… выслушай меня. Адам говорил сегодня утром с миссис Ридли Скотт и попросил меня тебе позвонить. По-видимому, она хочет узнать…

— Нет. Пока еще нет.

Я не могу вернуться на работу. Ни сейчас, ни когда-нибудь потом. Я не в силах принимать роды и смотреть, как матери берут на руки новорожденных. И дело не только в этом. Теперь я забываю начало фразы, прежде чем успеваю ее закончить. Вероятно, я до сих пор способна успешно оперировать, но поддерживать разговор уже не в состоянии.

Мы обмениваемся еще парой фраз, и Меган говорит, что ей пора.

Девочки возвращаются из школы. Зоуи играет с Коди, Элис вручает мне медный кулон, который сделала сама на уроке рукоделия. Это небольшой шажок вперед.

Позднее приезжает Адам. Читает заключение психиатра и откладывает его в сторону, решив, что ничего принципиально нового в нем нет. Перечисленные факты не поражают его каждый раз, как это происходит со мной. Через два месяца — годовщина, нас приглашают на пресс-конференцию в Габароне. Об этом он хочет поговориить.

— Элис уже лучше, — начинает он. — Она прекрасно обойдется без нас.

— Без нас? — Я смотрю на него в изумлении. — Я не поеду, Адам. Элис не готова. Мы не можем уехать вдвоем.

— Наше заявление прозвучит убедительнее, если мы сделаем его вместе.

— Поезжай без меня.

— Сегодня я встретил на парковке доктора Харнема, — спокойно продолжает Адам. — Он считает, что небольшой отдых от нас пойдет Элис на пользу. Она уже готова, ей можно доверять и позволить чуть больше самостоятельности. Мы проведем в отъезде всего неделю.

— А кто присмотрит за девочками?

— Их можно на время поселить в школе. Если не ошибаюсь, в правилах говорится, что в случае необходимости приходящие ученицы могут перейти на пансион. Они будут вместе. Мы сможем звонить каждый день. Коди пристроим к моему ординатору, его жена просто помешана на собаках.

Послушать Адама, все проще простого. Элис будет в порядке. Зоуи тоже. Даже собака и та не пропадет. От нас требуется лишь отправиться в поездку и очутиться в аэропорту, том самом, где в прошлый раз я появилась с Сэмом на руках. Мы встретимся с Гудвиллом, Копано и другими полицейскими. Лондонская группа давно уехала, как и частный детектив, нанятый Адамом. Им повезло ничуть не больше, чем местным полицейским.

Потом, сопровождаемые журналистами, мы отправимся в дом в Кубунге и сфотографируемся в саду. На прошлой неделе я шла под дождем мимо Хайгейтского кладбища в библиотеку. Свежий запах сосны воскресил в моей памяти сад, первую ночь поисков и все последующие ночи. Пришлось прислониться к ограде и стоять так, пока не прошло головокружение. Вернуться туда — выше моих сил.

Мы поднимаемся к детям, садимся на их кровати и болтаем. Элис рассказывает, как прошел ее день, но без лишних подробностей. О Сэме мы не упоминаем, психиатр советовала дождаться полной готовности Элис. Зоуи читает молитвы. Стоя на коленях возле кровати, она что-то шепчет, сложив пальцы. Раньше она никогда не молилась. И никто из нас тоже. Я гадаю, к кому она обращается и не просит ли она за своего брата. Иногда, глядя на нее, я вспоминаю, как сама шепотом молилась над холодными косточками, и они вдруг всплывают из моих ладоней в воздух уютной спальни, нереальные, как сон или воспоминание о сне. Адам тоже наблюдает за Зоуи, мне кажется, он доволен. Наверное, и он втайне молится, но мы не говорим ни о вере, ни о чем-нибудь еще, способном потревожить гладь нашей жизни.

Иногда я вспоминаю отцовский голос, доносившийся с лодки, и прикосновение его рук, поднимающих меня из воды, но в том месте, где в воспоминаниях прежде были его слова, теперь тишина. Я не могу вспомнить их звучание, не чувствую рук отца, даже вызвать в памяти его лицо — и то не могу. Он исчез бесследно, и я осталась совсем одна.

Глава 34

Лондон, февраль 2015 года

Чайки взмывают и скользят в сером небе над Почтовой башней. Наверное, на море ветрено. Доски скамьи потемнели, сырость пропитывает мои джинсы. Передо мной на поросшем травой склоне возятся собаки: овчарка, спаниели и поджарый грейхаунд. Они лают, носятся, вступают в схватки, и как на школьной игровой площадке, здесь есть свой лидер, его приспешники и маленький одиночка в сторонке. Коди в этой компании выступает в роли клоуна: валяется, упав на спину, наскакивает на всех подряд, старается угождать, но его мало кто замечает.

Вокруг, приглядывая за своими питомцами и копошащимися у ног детьми, болтают женщины. Рядом стоят разнообразные коляски, и большие, и сидячие. Чуть в стороне двое мужчин средних лет переминаются с ноги на ногу, уткнув подбородки в поднятые воротники и поглядывая на меня исподлобья. Мое лицо кажется им знакомым, но припомнить, где они его видели, у них не получается. Одна из женщин, проследив направление их взгляда, присматривается и толкает подружку локтем в бок. Обе открыто глазеют на меня и шушукаются. Я зову Коди. Мне и так уже пора за Элис. Песик сразу прибегает. Типичный лабрадор, ласковый и послушный. На полпути вниз с холма меня обгоняет женщина с коляской. Она почти бежит, увлекаемая своей восточноевропейской овчаркой. Коляска удаляется, а я все смотрю на белые пальчики, сжимающие край накидки. Они наверняка ледяные от холода. Мне хочется посоветовать матери засунуть ручку ребенка поглубже под накидку, но та уже слишком далеко.

Позднее на кухне Элис просит второй пончик. Я стараюсь не ликовать слишком явно. Доктор Харнем советует вести себя как обычно, но я забыла, как это делается.

— Ты довольна сегодняшним днем, Элли?

Пока я ее забирала, мы болтали о Коди и собаках, с которыми он играл. Я ее не торопила.

Элис склоняет голову над тарелкой, ее плечи дрожат. Меня начинает мутить. Наверное, доктор Харнем чем-то ее расстроил. Но когда она поднимает голову, становится ясно, что это не плач, а смех. Зоуи удивленно таращит глаза, а я начинаю смеяться за компанию с Элис. Если мой смех звучит естественно, то это от облегчения.

Зоуи с улыбкой толкает сестру в бок.

— Что тут смешного?

— Ничего, — отзывается Элис, ее лицо застывает, взгляд становится настороженным.

Но ее смех, как второй пончик, еще один признак восстановления.

— А у тебя как дела, Зоуи? Хорошо прошел день?

Зоуи раскрашивает рисунок, низко наклоняется над ним и шумно дышит. От усердия она высовывает кончик языка. Прежде чем Зоуи успевает ответить, Элис говорит:

— Доктор Харнем спрашивал, как у меня с учебой в школе.

— И что ты ответила?

— Я сказала, что все в порядке.

— Замечательно, Элли.

Элис берет свою сумку.

— Пожалуй, я пойду делать уроки к себе в комнату. — Помахивая сумкой, она выходит за дверь.

В кухне тихо. Февральский ветер рассыпает дождь по оконному стеклу. Я обожаю этот звук. В жару мне так не хватало дождей.

Как по сигналу, Зоуи говорит:

— Завтра у нас африканский сбор.

Будто невзначай, как сообщают любую другую школьную новость.

— Так… — Мое сердце мгновенно ускоряет ритм.

— Меня попросили что-нибудь рассказать.

— Хорошо.

Ничего хорошего. Как же так? Разве можно просить о таком?

— Я могу рассказать все, что захочу.

— Ясно.

О чем она может рассказать? О животных? Нет, своей коллекции она лишилась. О пейзажах? Но ребенку сложно описать эти пустынные равнины. Может, о людях? Но она познакомилась всего с тремя или четырьмя. А если она захочет рассказать о том дне, когда мы потеряли Сэма?

Зоуи, нажимая на желтый мелок, наклоняется ниже над своим рисунком.

— Я скажу, что там было жарко. Смотри. — Она показывает рисунок: желтое солнце занимает весь лист целиком.

— Замечательно, Зоуи.

Жара в Кубунге прожигает кожу. Трава вянет, ослы умирают от жажды у дороги.

— Мы, конечно, сходим на этот ее сбор.

Дети уложены, Адам ужинает. Я стою, прислонившись к плите, и смотрю, как дождь поливает траву за окном. Такому дождю были бы рады в Кубунге.

— Надо поддержать ее.

— Конечно, — отзывается Адам. Интересно, что скажут другие родители, вновь увидев его. Он всегда был худощавым, а теперь похож на скелет. И стал намного медлительнее, чем прежде. — К слову об Африке… — Адам с надеждой глядит на меня, а я отвожу глаза.

— Может быть.

Глава 35

Ботсвана, март 2015 года

Это не просто аромат сосны. Пыльный запах буша, долетевший до сада при отеле в Габороне, мгновенно становится привычным. Напрасно я беспокоилась о том, каково мне будет вернуться в эти места. Мы будто приехали в другую страну. Любую, где жарко и дешево ценится труд. Отель — новый, появившийся в прошлом году пятизвездочный монстр. В нем мощные кондиционеры, приглушенное освещение и скатерти из плотного полотна. За зеркальными окнами ресторана поблескивает плавательный бассейн, окруженный рядами пляжных шезлонгов. Мы словно перенеслись на расстояние сотен миль от Кубунга, а может, и на тысячелетия в будущее. По сравнению с этой роскошью в здешних деревнях царит средневековье. Почти нет проточной воды, электричества и интернета. В лавках скудный выбор товаров, на ногах у детей редко увидишь обувь. Только услышав знакомые звуки тсвана из уст дружелюбного повара и заметив улыбку девушки, подающей нам чай, я начинаю ощущать некую связь между этими двумя мирами.

Такси привезло нас прямиком в отель. Кроме полиции, еще никто не знал о нашем прибытии. На этот раз мы хотим использовать журналистов, а не наоборот. В центр внимания общественности мы уже попадали. Адам забронировал номер на три дня с расчетом на акклиматизацию и подготовку к пресс-конференции.

В первый день я не нахожу себе места. На второй день до завтрака я успеваю поговорить с девочками по скайпу и поплавать в бассейне. Вытираясь, я замечаю хамелеона на ветке жакаранды. Того же цвета, как пятна лишайников на стволе, он вращает поблескивающими глазами.

За завтраком со шведским столом повсюду вокруг нас горы еды на тарелках: яичница с беконом, оладьи и сверху еще треска. Блестящие от масла тела раскинулись у бассейна, в руках стаканы с ледяными напитками. Фоном — капризные детские голоса.

— Я здесь не выдержу, Адам. Я сойду с ума.

После завтрака он делал записи, стараясь предугадать вопросы журналистов и заранее продумать ответы, которые должны удержаться в верной тональности между надеждой и готовностью ко всему. Нам нельзя выглядеть жертвами, и мы должны выразить признательность полиции. Теперь Адам дремлет, прикрыв лицо блокнотом. Мы совсем забыли, какой бывает здешняя жара.

— Неужели ты не можешь просто расслабиться? — глухо отзывается он. — Скоро начнем репетировать.

— Мне надо сбежать отсюда.

Блокнот съезжает в сторону, Адам приподнимается на локте и вглядывается в меня.

— Так ты серьезно?..

— Схожу в торговый центр. Может, куплю подарки девочкам.

— Хотя бы постарайся не привлекать к себе внимание. Надень темные очки и что-нибудь на голову.

— Фальшивые усы приклеить?

— Эмма, я не шучу. — Адам чешет шею. Он всегда серьезен. — На этот раз мы должны управлять прессой, — продолжает он. — Реклама и огласка нам нужны, но только на наших условиях.

Я покупаю большие темные очки и широкополую шляпу из черного хлопка в вестибюле отеля, в бутике. Затем возвращаюсь в наш номер, роюсь в чемодане и достаю хлопковые брюки, льняной пиджак и элегантные сандалии. Поля новой шляпы надежно затеняют лицо. Косметику я с собой не взяла. Обшаривая чемодан в поисках хоть какой-то губной помады, я вдруг обнаруживаю в боковом кармане что-то твердое. И вытаскиваю совсем забытую баночку с искрошенными в порошок травами, которую спрятала здесь год назад. Отвинчиваю крышку и вдыхаю острый запах, от которого сразу же чихаю. Обмакиваю в порошок увлажненный палец и касаюсь им век. Быстро, пока не передумала. А что такого? Что еще страшного может случиться? Сыпь?

Адам у бассейна снова что-то пишет. Он поднимает глаза и, прищурившись, оглядывает меня с головы до ног. Кивок. Я прошла тест. Усаживаюсь в отельное такси, голубые грозди жакаранды перед зданием блестят, как мокрая пластмасса.

В торговом центре полным-полно народу и лотков. Нестерпимо хочется сбросить пиджак, жаль, что я не надела шорты и шлепанцы. Лотки выставлены в проходы, на них корзины с вертушками, пакеты со сладостями, горы арахиса. С перекладины свешивается отрез хлопка с отчетливо выделяющимися на синем фоне оранжевыми кругами. Сочетание ярчайших цветов режет глаза. Хозяин лотка напористо расхваливает свой товар. Я отворачиваюсь, в поле зрения слева мелькает радужная дуга. Мигрень набирает силу.

Я захожу в переполненную чайную, тянущуюся по фасаду торгового центра, сажусь за металлический столик в глубине зала и достаю из сумочки парацетамол. Проглатываю две таблетки, запивая их обжигающим чаем, который приносит хозяйка заведения. Она приваливается пышным бедром к краю столика.

— На отдых приехали?

Я киваю. Проще соврать.

— Стало быть, вам нравится у нас в стране? — Она вытирает ладони о передник и ждет моего ответа. Круглое лицо дышит добродушием. На миг меня охватывает желание сказать, что на ее родине мы потеряли сына и теперь все, чем она, возможно, гордится, — огромное небо, душевные люди, кипучая суета улиц — поблекло для нас, подернулось пылью. И что я, клянусь Богом, хотела бы, чтобы ноги нашей не было тут никогда. Но вместо этого я глотаю крепкий чай и надеюсь, что женщина уйдет.

— Вы здесь счастливы? — не унимается она.

В памяти на краткий миг вспыхивают моя протянутая ладонь, по краям просвеченная солнцем, и шелковистая мягкость младенческих волос Сэма на кончиках моих пальцев. Потом и то и другое исчезает, и я осознаю, что просто не могу вспомнить, каково это — быть счастливой. Один из посетителей стучит по прилавку, громко требуя прохладительного. Хозяйка чайной еще мгновение смотрит на меня, а потом спешит прочь.

Я оставляю чай недопитым и выхожу на улицу, но идти мне некуда. И некого навестить. Друзей у меня здесь нет. Я не могу рисковать, зайдя в еще одно кафе, или вернуться в отель, чтобы весь день просидеть у бассейна, репетируя интервью для прессы, которое, я уверена, не принесет никакой пользы.

Я сворачиваю на одну улицу, потом на другую и быстро шагаю, внимательно глядя на дома и дворы с сохнущим бельем, велосипедами и стульями. Вдруг с противоположной стороны дороги до меня доносится детский гомон. Там, через улицу, во дворе у большого здания играет не меньше тридцати детей. Две женщины стоят у ворот, прислонившись к деревянному проему, поглядывают на детей и болтают. Наверное, это какая-то школа или сиротский приют. Двое мальчишек пинают проколотый, почти сдувшийся мяч, и пока я наблюдаю за ними, в мою голову приходит мысль, желанная, как глоток холодной воды: а ведь у меня здесь есть друг. Клэр. Адрес ее приюта сохранился в моем телефоне. Можно поймать такси, посидеть с ней на кухне, послушать ее живую и добрую речь. Адам поймет. Просматривая список контактов в поисках ее имени и адреса, я перехожу улицу, приближаюсь к воротам и показываю экран телефона женщинам. Они понимающе кивают. Да, мма Стаккер им хорошо знакома. Она заведует приютом поменьше этого, но все равно хорошим. Громогласно переговариваясь, перебивая друг друга, споря и начиная заново, они дают понять, что я легко могу дойти туда пешком, здесь всего-то кварталов пять. Направо. Потом два раза налево. Еще раз направо и свернуть возле большого гаража. Приют будет ближе к середине улицы слева. Я узнаю его по большому дереву у ворот.

Опрятные стопки шин ограждают тротуар возле гаража, запах разогретой солнцем резины сопровождает меня по улице. Примерно в ее середине большое дерево мопане нависает над белыми металлическими воротами, за ними в тени стоит дощатая скамья. Я плюхаюсь на нее и перевожу дыхание. Идти пришлось дольше, чем я ожидала. Передо мной деревянные ступени крыльца ведут к красной двери. Из дома слышны детские голоса и звон посуды. Время обеденное, придется мне немного подождать. Дверь открывается, из нее выходят две молоденькие девушки. Одна что-то громко говорит, снимая фартук, на другой шапочка, обе улыбаются. Помощницы сменились с дежурства и рады, что вышли наружу и теперь идут домой. Говорливая девушка невысокая и стройная, черное платье настолько мало ей, что растянувшаяся ткань лоснится на солнце. Ее подружка тоже мала ростом, но совсем худенькая и, как ни странно, блондинка. Аккуратное каре поблескивает под шапочкой, слишком идеальное, чтобы быть настоящим. Наверное, это все-таки парик. На девушке платье с красно-зеленым набивным африканским рисунком, в руках большой сверток. Темные очки огромные, как мои, закрывают пол-лица. Она спускается по ступенькам и, кажется, слегка подволакивает правую ногу. Эта хромота почти незаметна, она вполне могла мне просто привидеться. И, наверное, привиделась.

Девушки проходят мимо, не взглянув на меня, прощаются, хлопнув друг друга по поднятым ладоням, и расходятся у ворот. Болтушка перебегает через улицу, машет рукой и кричит «до свидания». Блондинка поворачивает направо, и я, не удержавшись, иду за ней. Несмотря на легкую хромоту, шагает она быстро, круто поворачивая на углах. Очутившись вне поля ее зрения, я перехожу на бег. Кажется, она чуть выше ростом, чем Теко, и немного полнее.

Адам ужаснется, узнав, что я до сих пор преследую незнакомых людей, но ему об этом незачем знать. Я ему не скажу. Это последний раз, обещаю я себе и прибавляю скорость. Самый-самый последний.

Глава 36

Ботсвана, март 2015 года

На пятом перекрестке девушка снова поворачивает направо. Выйдя из-за угла, я обнаруживаю, что она исчезла. Привалившись к стене какого-то здания, я смахиваю пот со лба и обшариваю взглядом толпу. Наконец на противоположной стороне улицы мелькает красно-зеленое платье. Девушка стоит рядом со стоянкой такси в очереди на желтый автобус.

Я перебегаю через дорогу, стараясь не попадаться девушке на глаза и затеряться в толпе, окружающей стоянку. Блондинка, положив сверток у ног, сосредоточенно смотрит в свой телефон. Ее волосы свисают вперед и незнакомо покачиваются вдоль щек. Мне бы остановиться, вернуться в отель, к Адаму, и готовиться к встрече с прессой. Любое из этих такси меня довезет. Но когда я уже готова отвернуться, девушка вдруг поднимает свободную руку к шее и касается ее так, словно по привычке теребит бусы, которых сейчас на ней нет. Мое сердце начинает судорожно биться.

Не сводя глаз с девушки, я отступаю к стоящему поблизости красному автомобилю с прилепленной на окно табличкой «такси», на ощупь нахожу на дверце ручку, поворачиваю ее и падаю на заднее сиденье. Вздрогнув, таксист оглядывается. Это парень чуть за двадцать в тесноватой желтой футболке. Он старательно жует жвачку, его темные очки подняты вверх, на жирно блестящие завитки волос надо лбом. Пока мы без улыбки глазеем друг на друга и он справляется с удивлением, я мысленно оцениваю его: слишком симпатичен и слишком молод. Мужчина постарше, отец семейства, в случае необходимости был бы лучше — покрепче и понадежнее. Я киваю в качестве извинения и уже собираюсь выйти, но вдруг замечаю впереди движение красно-зеленого пятна. Блондинка садится в желтый автобус.

В тот же момент парень одаривает меня такой приветливой улыбкой, что у меня теплеет на душе.

— Я рад довезти вас, мэм. Куда вы желаете?

— В тот желтый автобус села женщина. Мне надо за ней.

Услышав шаблонную фразу, парень улыбается, не задавая лишних вопросов, заводит машину и выезжает со стоянки вслед за автобусом.

Как же я могла забыть привычку Теко касаться шеи рукой! Я могла бы рассказать об этом Гудвиллу, но трудно описать такое движение настолько точно, чтобы кто-то другой, увидев его, узнал. Надо бы позвонить в полицию, но, если это и вправду Теко, вид полицейских машин насторожит ее. Она выскочит из автобуса, затеряется в лабиринте пригородных улочек и исчезнет навсегда.

— Вы не знаете, куда идет этот автобус?

— В Чабонг, без промежуточных остановок.

Знакомое название. Городок на юге. В прошлом году Адам ездил туда за медицинскими принадлежностями из ЮАР.

— Как долго до него ехать?

Водитель пожимает плечами.

— Часов семь, наверное.

Семь часов. Могу ли я позволить себе проехать много миль по чужой стране за девушкой в автобусе только потому, что она дотронулась до шеи? Как я объясню это Адаму? Узнав, что я опять начала преследовать незнакомых людей, он заведет разговор об отклонениях в естественном процессе горя и об антидепрессантах. К тому же он может сообщить о Теко полиции, и тогда мы ее потеряем. Такого шанса, как этот, может уже не представиться. Мне никак нельзя его упустить.

Я быстро набираю сообщение для Адама: «Встретила давнюю коллегу. Может помочь. Потом напишу».

Это не совсем ложь. Я отключаю телефон.

— Вы сможете отвезти меня туда, а потом обратно?

— Если вы заплатите. — За улыбкой прячется тревога, он рискует.

— Я заплачу, сколько вы скажете. — У меня в сумочке наличные, которые мы сняли в аэропорту, чтобы взять напрокат машину для поездки в Кубунг и купить подарки для Элизабет, Джосайи, Пео и ее мужа. У Адама в отеле есть еще деньги. Мне неважно, сколько это будет стоить.

Таксист оборачивается и вновь сверкает улыбкой.

— Меня зовут Богоси. И знаете что? Сегодня у меня удачный день.

Мы выезжаем на окраину Габороне. Шоссе становится шире, дома — больше, как и расстояние между ними. Над оградами садов видны деревья. Автобус набирает скорость и быстро несется по шоссе, слегка покачиваясь из стороны в сторону. Еще десять минут — и мы за городом, на открытой песчаной равнине с редкими акациями. Пейзажи вроде этого нам предстоит наблюдать ближайшие сотни миль.

Мной овладевает спокойствие. Обратного пути нет, следующие несколько часов меня будут везти вперед. Возможно, перед нами и впрямь едет Теко. Она прислонилась к окну, закрыла глаза и не подозревает, что скоро столкнется с прошлым. Через несколько часов у нас появятся ответы, которые помогут, даже если положат конец нашим надеждам.

Машина плавно мчится вперед. Убаюканная жарой и размеренным движением, я погружаюсь во тьму дремоты.

Глава 37

Ботсвана, март 2015 года

Меня разбудило снижение скорости. В голове стучит, в горле пересохло. На локтевых сгибах и коленях видны дорожки пота. Богоси заруливает вслед за желтым автобусом на придорожную заправку рядом с гаражом и автомастерской. Водитель автобуса, невысокий, с густым седым ежиком волос, потягивается и зевает возле бензоколонки, его объемистый живот натягивает голубую рубашку, словно под ней пляжный мяч. Какой-то парнишка заправляет автобус. Богоси выходит и заливает бензин в бак такси самостоятельно, отмахнувшись от другого парнишки, с надеждой ждущего возможности оказать услугу. Видимо, Богоси не подпускает к своей машине чужих. Он скрывается в магазинчике при заправке и вскоре возвращается с бутылками воды, жвачкой и пакетами орехов. Останавливается переговорить с водителем автобуса, хлопает его по спине и смеется. Водитель тоже смеется, кивает и разводит руки, подкрепляя жестом какие-то свои слова.

Богоси садится в машину и протягивает мне бутылку воды и арахис.

— Первый муж моей тети, — объясняет он, все еще улыбаясь. — Делает такие рейсы дважды в неделю. Люди приезжают в город повидаться с родней, с друзьями и тому подобное. — Устраиваясь за рулем, он срывает целлофановую обертку с упаковки жвачки зубами.

— Вы не сказали ему, что я еду за одним из пассажиров автобуса?

Богоси встречается со мной взглядом в зеркале заднего вида и качает головой. В этот момент я вдруг понимаю: он знает, кто я, и он на моей стороне.

— Хотите выйти? — спрашивает он. — Я прикрою вас по пути к туалету.

Я ошибалась, думая, что для моей задачи лучше подошел бы человек постарше. Богоси кинулся помогать мне с радостным воодушевлением мальчишки. Я надвигаю шляпу пониже на лоб, и мы вместе идем к магазину. Он ждет снаружи, пока я пользуюсь дворовой уборной. В осколок зеркала, торчащий из щели между раковиной и стеной, я вижу, что растрепана — волосы слиплись от пота и пристали ко лбу. Но в очертаниях рта появилось нечто новое. Я смотрюсь в этот осколок, как в зеркало помывочного блока перед трудной операцией, собираюсь с духом и призываю на помощь решимость. Способ действует. Я чувствую прилив сил. Головная боль отступает.

Когда я выхожу, Богоси, прислонившись к стене, говорит по мобильнику. Наверное, отменяет вызовы к клиентам или флиртует с подружкой. Должно быть, эта поездка нарушила все его планы, но при виде меня он улыбается и убирает телефон. Он купил газету и, пока мы идем обратно, разворачивает ее во всю ширину, загораживая меня от окон автобуса.

— Поднимите ноги повыше, мэм. Так вам будет удобнее, — советует Богоси, когда мы садимся в машину. Он заводит двигатель и следует за покачивающимся автобусом, вновь выезжающим на шоссе. Я устраиваюсь, подстелив на сиденье газету. Он оказался прав. Как только я подняла и вытянула ноги, мне сразу стало легче.

— Ка а лебога. — Я улыбаюсь, глядя на его отражение в зеркале заднего вида и стаскивая шляпу. — Это единственное, что я знаю. Хотела бы я говорить на вашем языке так же хорошо, как вы говорите на моем.

— Меня научила тетя. — Богоси скромно улыбается. — Она работала в Англии. А еще я смотрю по телевизору американские фильмы.

— Что за место этот Чабонг?

— Приграничный городок, маленький и очень скучный. — Богоси замечает в окно стайку девушек-подростков, идущих по обочине к заправке, улыбается и машет им. Почти все они делают вид, будто не замечают его, но одна девчушка хихикает и отводит глаза. Богоси доволен.

— А чем занимаются люди, живущие там?

— Некоторые работают в природном заповеднике Кгалагади на западе. Есть еще пара автомастерских. Ну и преступность, само собой. Преступников там тьма. — Богоси опускает стекло и выплевывает жвачку на дорогу. — Чтобы попасть в Южную Африку, достаточно перейти через дорогу. Вот там и занимаются контрабандой. Приграничный контроль, конечно, существует, но со временем можно привыкнуть ко всему, так что… — Он не договаривает, постукивая пальцами по рулю. — Там тихо. Немноголюдно. Мало кто туда ездит. Верблюды иногда забредают. — Богоси включает радио, и в машине раздается четкий ритм барабанов. Если девушка в автобусе вправду Теко и она состоит в какой-нибудь банде, они могут защищать украденное с оружием в руках. Я вытираю ладони о свои брюки, оставляя на ткани мазки пота, и заставляю себя думать об Элис и Зоуи. Сегодня во время разговора по скайпу у них был довольный вид. Наверное, доктор Харнем прав, и им действительно надо от меня отдохнуть. Кто знает, насколько глубокой скорбью они от меня заразились. На моем мобильнике десять пропущенных звонков и четыре сообщения от Адама.

Я пишу ему: «Все в порядке. Я в безопасности». На моих часах пять вечера. «Все объясню через два часа».

Несмотря на страх, который словно пульсирует в ритме музыки, у меня начинают закрываться глаза.

Проснувшись, я вижу, что уже заметно потемнело. Машина сбавляет скорость, сворачивая вслед за автобусом на остановку. Вокруг нас — небольшие бетонные дома с двориками и немощеными узкими проулками между ними. В воздухе висит мелкая, как пудра, оранжевая песчаная пыль.

Часы на приборной доске показывают семь часов ровно. Из автобуса выходят первые пассажиры. В основном это женщины с корзинами и хозяйственными сумками, они разминают затекшие ноги. С водителем прощаются за руку. Блондинка выходит чуть ли не самой последней. Не обращая внимания на приветливый кивок водителя и прижимая к себе сверток, она быстро удаляется прочь по улице.

Я уже собираюсь выйти из машины и последовать за ней, но Богоси оборачивается:

— Блондинка в шляпе, верно?

— Да, но…

— Ждите здесь. На вас она обратит внимание, а на меня — нет. — Слова Богоси звучат убедительно. — Узнаю, где она живет, и вернусь.

Он выходит, захлопывает дверь, наклоняется к открытому окну, говорит: «Мне это в радость», — и уходит, прежде чем я успеваю возразить. Быстрой и легкой походкой он спешит по улице. Я вижу, что возле деревьев девушка сворачивает направо. Богоси делает то же самое через несколько секунд.

Минуты тянутся бесконечно. Надев шляпу и темные очки, я выбираюсь из машины и потягиваюсь, расслабляя ноющую спину. В жарком запахе пустыни ощущается зловещий оттенок тухлого мяса, словно какое-то погибшее животное бросили гнить на жаре. Глубокая тишина постепенно вытесняется стрекотом цикад и хором лягушек, вызывая мысли о вечерах в Кубунге. На меня вдруг обрушивается волна воспоминаний, которые я научилась хранить в тайне: Сэм лежит на нашей кровати, дрыгает на солнце пухлыми ножками, радуется и гулит при виде Зоуи; Сэм в кроватке, его личико расслаблено сном; Адам в саду с Сэмом на руках играет в прятки с девочками. Безлюдная улица расплывается перед моими глазами. Напрасно я сюда приехала. Напрасно вообще вернулась в Ботсвану. Здесь повсюду воспоминания, куда ни посмотри. Я хочу обратно, затея оказалась бессмысленной. Эта девушка — никакая не Теко. Мне надо домой.

Вокруг ни души. Куда девались люди, которые вышли из автобуса всего несколько минут назад? С тех пор как я послала сообщение Адаму, прошло два часа. Я набираю еще одно: «Все в порядке, почти закончила. Потерпи еще немного. Очень скоро все объясню».

Проходит еще пять минут. Десять. В тишине кто-то нашептывает мне в уши, настойчиво советует позвонить в полицию, напоминает, что я совсем не знаю Богоси. А вдруг он уже догнал девушку и рассказал, что я ее преследую. Если это Теко, шантажировать ее не составит труда, нашу историю он знает из газет. Он может сказать, что ее отдадут под суд за преступную небрежность, если она не заплатит. Чтобы выиграть время, Теко начнет отсчитывать купюры…

— Я видел, где она живет, — задыхаясь, шепчет Богоси. Он, согнувшись, стоит у машины и держится за дверцу. Пот капает ему на ботинки. — Можно подъехать поближе.

Воображаемая сцена рассеивается. Богоси улыбкой отвечает на слова благодарности, потом садится за руль, заводит машину, медленно проезжает по улице и сворачивает на узкую тропу.

— Здесь недалеко, — говорит он, еще не успев отдышаться. — Она дважды останавливалась передохнуть, так что пришлось прятаться. — Он улыбается, но сжимает пальцы на руле. Его захватил азарт погони.

— Мы подъедем как можно ближе, чтобы как следует разглядеть дом, а потом сообщим в полицию. Пусть дальше действуют они. Все остальное лучше предоставить им.

Если Богоси слишком увлечется, еще неизвестно, как обернется дело, ведь он может их спугнуть.

Тропа заканчивается. Богоси разворачивает машину передом к шоссе и кивает на дощатую калитку в высоком заборе за деревьями.

— Девушка вошла туда, — говорит он. — Я видел, как она достала ключ из сумки и отперла замок. Ее руки были заняты, она могла забыть запереться изнутри. — Он улыбается. — Так что стоит заглянуть.

— Заглянуть? Вы с ума сошли, Богоси? Даже если калитка не заперта, в саду могут быть другие люди или собаки. Меня сразу заметят.

— Входная дверь дальше, за углом, — продолжает Богоси, будто не слыша меня. — Я пойду туда, постучусь и буду отвлекать разговорами того, кто выйдет, пока вы не осмотритесь в саду. — Он явно разыгрывает сцену, почерпнутую из какого-то фильма: я иду на разведку, а он отвлекает внимание.

— И что такого вы скажете?

— Новая услуга — такси от двери до двери! — Богоси небрежно машет рукой. — Особым клиентам — льготный тариф! Раньше я подрабатывал уличным зазывалой. Людям нравилось.

— В Габороне — возможно, но не в крошечном поселении, в глуши, где некуда ездить, — шепотом возражаю я. — Нам надо позвонить в полицию. Они разберутся.

— Доверьтесь мне, — говорит Богоси с улыбкой и быстро выходит из машины. Остановить его я не успеваю. Он быстро, чуть вразвалку идет к углу здания. Перед тем как скрыться за углом, он оборачивается и многозначительно указывает на калитку. Живее, говорит его жест, я выиграю вам время.

Вдалеке слышится дверной звонок, на него отзывается гулкий собачий лай. Я была права. В таком глухом месте люди держат собак. А я пятнадцать месяцев назад думала, что незачем следовать совету Кабо. Раскаяние накатывает на меня волной и медленно отступает.

В неподвижном воздухе ко мне плывут голоса. Богоси говорит с какой-то женщиной. Потом раздается еще один голос — низкий, мужской. Богоси не возвращается. Наверное, ему все же удалось использовать свое обаяние и попасть в дом. Проходит минута. Другая. От напряжения у меня под волосами зудит кожа. Собаки побежали на звонок в дверь. Пожалуй, можно все-таки рискнуть и заглянуть в калитку. Мне надо сделать снимки для полиции. Я обуваюсь и с телефоном в руке бегу к забору во весь дух, чтобы не передумать. Ручка легко поворачивается. Богоси был прав, калитку оставили незапертой.

Мне открывается другой мир. Полосатый от недавних проходов косилки квадрат газона, потрясающе зеленый после тускло-бурых оттенков буша, алые цветы в каменном вазоне, пара тиковых пляжных лежаков, наклоненные под углом зонты. Гладь воды в овальном бассейне искрится в лучах солнца, но дом выглядит неприветливо, все окна закрыты и защищены решетками. По обе стороны от задней двери большие пустые конуры.

Держась у калитки, поближе к стене, я фотографирую все, что вижу. Дом, окна, газон. Где-то в доме хлопает дверь. Уже повернувшись, чтобы уйти, я замечаю четыре детские кроватки в тени у дорожки, огибающей дом сбоку. Значит, это еще один сиротский приют? Если так, то где все дети? Приютам полагается быть шумными, полными детворы и игрушек. Я ощущаю укол тревоги. Остались считаные минуты.

В первой кроватке спит на боку совсем крошечный малыш, ему от силы несколько месяцев, смуглый оттенок его щечек красиво контрастирует с белым фоном простыней. Ребенок во второй кроватке уже проснулся и следит своими карими глазами за игрой света и тени в ветках над его головой. Его открытая ладошка розовая, как внутренность раковины. В третьей кроватке девочка постарше, чем мальчики. В ее волосах розовые ленточки, загнутые ресницы лежат на щеках. Она спит, держа крошечный пальчик во рту. Я фотографирую каждого и, борясь с желанием скорее убежать, рискую заглянуть в четвертую кроватку.

Мое сердце екает. Мальчик в этой кроватке белый, он спит на животе. На долю секунды у меня перехватывает дыхание, но я сразу осознаю, что этот ребенок не может быть Сэмом. Слишком уж он взрослый и настолько большой, что лежит, согнув ноги и упираясь ступнями в спинку кроватки. Значит, в этот приют принимают и белых детей? Я делаю снимок. Щелчок будит ребенка, тот поворачивает голову и перекатывается на спину.

Мир перестает вращаться. Все краски тускнеют. Глухой стук поднимается откуда-то из глубин живота, подкатывает к груди и усиливается настолько, что едва не сбивает меня с ног. Поле моего зрения сужается. Все, что я могу теперь видеть, это пятно. Оно покрывает почти всю правую щеку мальчика, его края неровные, как границы стран на карте.

Еще не успев протянуть руки и бережно, но быстро достать Сэма из кроватки, я вижу, что он само совершенство, точно такой же, как прежде, и вместе с тем другой. Я прижимаю его к себе и вновь обретаю цельность. Легко приникаю щекой к его волосам, все еще золотистым, но уже густым и слегка потемневшим. Форма его головки такая же, какой была. Я крепко сжимаю Сэма в обьятьях. Это уже полуторагодовалый крепыш, а не младенец четырех месяцев от роду. Конечно, я понимала, что он вырастет, но не представляла, что так. В моем сердце он оставался прежним.

Он еще и тяжелый. Теплый и разомлевший во сне. Мне часто снился этот момент, но в сновидениях Сэм был крошечным, бледным, холодным и безжизненным, а я звала на помощь, суматошно бегая с ним на руках по пустым коридорам. Этот прекрасный ребенок, этот полный жизни мальчишка никогда на приходил в мои сны с цветущим румянцем и засохшей на подбородке ниточкой слюны. У меня как-то странно колотится сердце. Мне нельзя умирать. Когда угодно, только не сейчас. От радости и благодарности не умирают.

Я прижимаю Сэма крепче, мягкая подушечка памперса шуршит под моей ладонью. На полпути к воротам я слышу звук открывшейся за спиной двери. Девушка, которая приехала на желтом автобусе, выходит из дома. На ней все то же платье с зеленым и красным рисунком, но темные очки, шляпу и парик она сняла. Ее лицо немного округлилось, но на нем все те же глаза, тот же нос, те же губы. Темные волосы аккуратно заплетены и уложены вокруг головы. Теко. Я предполагала это, но застываю в изумлении.

Сэм сонно протестует, от неожиданности я сжала его слишком сильно. Теко замечает меня и застывает как вкопанная. Мы смотрим друг другу в глаза и ждем. Позовет ли она на помощь? Свистнет ли собакам? Кто-то из малышей проснулся и захныкал. Плач быстро нарастает. Теко почти незаметно кивает и чуть шевелит левой рукой, веля мне уходить. Сейчас же.

Я делаю шаг назад, поворачиваюсь, пробегаю последние ярды до калитки и вылетаю в нее, на бегу сбрасывая сандалии.

Такси на прежнем месте нет. Вцепившись в Сэма, я лихорадочно осматриваюсь. Неужели у Богоси сдали нервы и он удрал?

Но под каким-то навесом я замечаю блеск красного металла. Машину переставили поближе к стене. Богоси внутри, он пригнулся за рулем. Я бегу к нему, оступаясь и хватая ртом воздух. Он выскакивает из машины, обегает вокруг нее и открывает передо мной дверцу.

— Я переставил машину… чтобы не так заметно… прохладнее… Простите, — задыхаясь, объясняет он.

Он почти вталкивает меня внутрь, Сэм ударяется о мое плечо и слегка вскрикивает. Богоси уже за рулем и поворачивает ключ в замке зажигания.

Едва он выруливает на тропу, из калитки вылетают два здоровенных пса, они лают, прыгают на машину и бьются мордами в окно, слюна стекает по стеклу широкой пенистой полосой. Машина скачет по ухабам, и собаки отстают. В дверях дома возникает огромный мужчина из местных, в ковбойской шляпе. Он хватает одну из собак за ошейник. У него что-то в руке. Палка или ружье?

Следом появляется женщина. Мелькнув белизной рук, она хорошо отработанным движением хватает другую собаку и что-то говорит. Вид у нее отчасти насмешливый, отчасти раздраженный, светлые волосы падают на ее широкое лицо.

Узнавание внезапно, как сокрушительный удар в лицо.

Клэр.

Но как такое может быть? Сиротский приют Клэр находится в Габороне, она должна быть там. Невероятность разбивается о реальность. Светлые волосы, пухлые руки, широкое лицо. Клэр меня не заметила, она так была занята собаками, что даже не взглянула на машину, не говоря уж о том, чтобы всматриваться в тех, кто внутри. Клэр понятия не имеет, что я сейчас увожу своего сына.

Мы едем все быстрее. Изумление перерастает в жгучую ярость, ее жар бросается мне в лицо и опаляет руки. Так значит, Клэр и есть тот похититель, за которым мы все это время охотились. Истина, как пламя, вспыхивает в каждом нерве и достигает моего мозга. Мне хочется остановить машину, выйти, схватить Клэр за плечи и прокричать ей в лицо вопросы, мучившие меня столько времени.

Почему? Почему именно Сэм? Почему мы? Зачем ты целый год толкала нас в адскую бездну?

Я наклоняюсь вперед, чтобы попросить Богоси затормозить, но мы уже свернули за угол, и Клэр скрылась из вида.

Глава 38

Ботсвана, март 2015 года

Машина выезжает на шоссе и набирает скорость.

— Ваш сын теперь у вас, — говорит Богоси чуть дрогнувшим голосом.

Да, мой сын у меня. Он спасен. И я, и все мы. Надо погасить гнев и наслаждаться каждой секундой. Я бережно кладу Сэма на сиденье, так я могу лучше рассмотреть его, а он — удобно вытянуться во сне.

Его ресницы стали длиннее и теперь ложатся на щеки дугой, загибаясь на концах, шелковистые, как у девочки. Кожа слегка просвечивает. Пятно, которого я касаюсь губами, на ощупь то же самое.

— …уж было перепугался на секунду, — говорит Богоси. — Думал, с вами что-то случилось.

Да, случилось. Жизнь началась заново. Мне кажется, будто впервые за целый год мне удалось сделать вдох. Я прикладываю ладонь к ступне Сэма, а он с силой упирается в нее во сне. Наверное, он уже умеет ходить. Об этом я не подумала.

— Собаки выбежали из калитки за домом, а эти двое вышли через переднюю дверь. Они даже не поняли, что его увезли. Вы видели ружье? — с трепетом продолжает Богоси. — Если бы они догадались, то подняли бы стрельбу.

Ноготки Сэма аккуратно подстрижены. Я осторожно сгибаю пальцы вокруг его атласного кулачка. Видение отрезанных рук в пыли меркнет и вскоре исчезает.

Он перепугается, когда проснется. Он ведь понятия не имеет, кто я. И Адама не узнает, и Элис, и Зоуи. Две тяжкие утраты за одну короткую жизнь. А теперь он старше, так что будет тяжелее. Нам придется быть очень осторожными и предельно терпеливыми. Я легко кладу ладонь на его грудь и чувствую, как она поднимается и опадает от дыхания. Все хорошо, времени у нас сколько угодно.

Когда мы проезжаем мимо последних домов Чабонга, навстречу нам вылетают три полицейские машины. Глаза Богоси в зеркале сияют.

— Я позвонил им из гаража, — радостно объясняет он. — Чтобы предупредить. А как только увидел дом, назвал точный адрес. Я не знал, найдете вы своего сына или нет, но подумал, что полиция заинтересуется женщиной, за которой мы следили. — Он бросает взгляд на часы. — Прошло пять минут. Как только преступники увидят, что ваш сын исчез, они поймут, что проиграли, и захотят сбежать. С такой скоростью полиция перехватит их у самого дома.

Пять минут. И только-то? Но больше и не требуется, чтобы жизнь изменилась в корне. Хватило минуты, чтобы зачать Сэма, и еще одной — чтобы его потерять. Я приближаю к нему лицо и касаюсь щекой прохладного розового ушка.

Довольно мурлыкая, Богоси оглядывается на меня. На него нападает говорливость.

— Так вот, та женщина, что открыла мне дверь, она не улыбалась…

— Я ее знаю.

— Знаете? — удивленно восклицает Богоси.

— Мы познакомились случайно. Ее зовут Клэр. Мы только приехали из Англии и остановились переночевать в отеле.

Нам вовсе не обязательно было прерывать поездку, мы вполне могли отправиться сразу в Кубунг. И Клэр после купания увезла бы своих подопечных в приют, и Теко не появилась бы в нашем доме.

— Мы встретили ее с группой детей-сирот у бассейна. Она держалась дружески. — Эти воспоминания отдают горечью, словно привкус рвоты во рту. — Делала вид, будто заинтересовалась исследованиями моего мужа.

А на самом деле нацелилась на Сэма.

— Разговор был недолгим. Она уехала раньше нас.

Наверное, для того чтобы успеть проинструктировать Теко и выстроить план похищения. Возможно, она даже с утра пораньше отвезла Теко в Кубунг и оставила неподалеку от дома, чтобы она прошла последнюю милю пешком, еще и разувшись, и одурачила всех нас.

Короткие волосы на висках Сэма поблескивают, как позолоченные. Он открывает рот и, сонно чмокая, сосет большой пальчик. Мелькают неровные краешки новеньких зубов.

— …мало что успел сказать. Она спросила, кто я, и я ответил, что предлагаю услуги такси, — продолжает Богоси. — Она отогнала собак, а потом появился тот здоровяк. Он хотел узнать, почему я выбрал их дом. Я сказал, что обхожу все дома в этом районе, но он что-то заподозрил и крикнул еще кому-то, чтобы проверили сад за домом. Наверное, догадался, что это уловка. Так оно и было. — Богоси ухмыляется. — А когда заметил, что я заглядываю в дом поверх его плеча, сразу захлопнул дверь перед моим носом. — Богоси с усмешкой оборачивается ко мне. — Я слышал, как он ругнулся.

— Клэр, похоже, южноафриканка. А он?

У них могут быть сообщники по другую сторону границы. И они сумеют улизнуть.

— Трудно сказать. Акцента у него нет. — Богоси лезет в карман рубашки, достает жвачку и принимается жевать. — Его английский безупречен.

— Английский?

Но отдавать распоряжения Теко он должен был на тсвана, по-английски она не понимает.

— Даже лучше моего. — Богоси подмигивает, взглянув в зеркало.

— А ответа вы не слышали?

— Отозвалась девушка, сказала, что уже идет.

— На каком языке?

— На английском. А это так важно? — Он озадачен.

Да, важно. Это значит, что Элис говорила правду. Как она и утверждала, Теко действительно говорит по-английски, а мы ей не верили. Теко, которая вечно держалась в сторонке и не поднимала головы, постоянно подслушивала нас.

Машина уверенно катит по знакомой равнине. Все вокруг выглядит прежним, но тем не менее все изменилось. Словно землетрясение исказило привычные силуэты прошлого, и тайное стало явным.

Элис не лгала. Если бы мы прислушались к ней, то бы поняли это. Мысленно я совершаю скачок в прошлое, на год назад. Если Теко понимала по-английски, она заранее узнала о конференции Адама и передала эти сведения Клэр, а та приурочила похищение к его отъезду.

Сэм уютно сворачивается на заднем сиденье, и я подкладываю ладонь между его щекой и кожаной обивкой. Теко впустила похитителей через переднюю дверь, но самой ей помешало сбежать возвращение Адама. Поэтому пришлось разбить стекло в спальне и изобразить вторжение. Для этого понадобились считаные минуты.

Элис не лгала.

Горячее дыхание Сэма овевает мои пальцы. Он спит так крепко, будто его чем-то опоили. А может, так оно и есть. С детьми под седативными препаратами меньше хлопот. Я проверяю его пульс и дыхание, оба показателя в норме. Пусть отсыпается. Я прикасаюсь губами к мягкому изгибу его щеки.

Не было у Элис никакого психоза. И шепот, и шаги, пугающие ее, существовали на самом деле. Это люди Клэр, шныряя по дому, оставили отпечатки пальцев на стене. А мы пропускали мимо ушей все предостережения нашей дочери. Она не выдержала, и мы приняли ее срыв за психоз, но так и не поняли, как она тревожилась, страдала от одиночества и боялась. У меня наворачиваются слезы. Простит ли она нас когда-нибудь? Лицо Богоси в зеркале смягчается, но он не знает, почему я плачу. От радости, что наш сын в безопасности и что у Элис никогда не было психоза, и от стыда, что мы поверили в этот диагноз.

На волосах Сэма играет солнце, они поблескивают совсем как у Зоуи. Его кожа безупречна. О нем усердно заботились, но для чего?

— Там были и другие дети, Богоси. Африканцы, младше Сэма. Наверное, мы должны были им как-то помочь.

Богоси качает головой, его лицо мрачнеет.

— Полиция уже там. Им лучше знать, что делать. — Он протягивает руку и прибавляет громкость радио.

Не желая продолжать этот разговор, он начинает кивать в такт музыке. Наверное, его огорчает несправедливость: белый ребенок богатых родителей привлек внимание всего мира, о других же детях не упоминают ни словом, а если и говорят, то никто не слушает. Где вся эта пресса, когда их родителям нужна помощь? Еще одна причина молчания Богоси напрашивается сама собой. Над ним расправляет черные крылья ужас, от когтей которого мы сумели спастись: торговля детьми, колдовство, все то, о чем он не рискует даже заикаться. Я придерживаю сложенной ковшиком ладонью голову спящего Сэма. Он в безопасности. Пора связаться с Адамом. Давно пора. Он отвечает на звонок мгновенно и так громко, что больно ушам.

— Черт подери, Эмма, где тебя носит? Я жду в очереди в полицейском участке, чтобы заявить, что ты пропала!

— Полиция точно знает, где я нахожусь. Их машины недавно проехали мимо. — Меня вдруг разбирает смех, некоторое время я не могу остановиться.

— Что ты несешь? Ты что, рехнулась? Это был ад, несколько часов неизвестности. Я чуть с ума не сошел от беспокойства…

— Я нашла его, Адам. Нашла Сэма.

Адам молчит. Не слышно даже его дыхания.

— Он в полном порядке. И он прекрасен. Ничего прекраснее ты в жизни не видел.

Пауза слишком долгая. Наверное Адам решил, что я точно сошла с ума, и теперь не знает, как поступить. Тишину прерывает сдавленный всхлип, Адам плачет. Я не отключаюсь. Мне кажется, будто я держу его за руку. Мне хочется, чтобы он был рядом со мной, когда Сэм откроет глаза.

Глава 39

Лондон, январь 2016 года

Мы обустраиваем на чердаке комнату для девочек. На прошлой неделе я поднималась туда разобрать хлам перед началом ремонта и была готова к долгой возне. Про эти ящики, высоким штабелем задвинутые в угол, я совсем забыла. После смерти моего отца мы сложили все вещи из его кабинета в ящики из-под чая, отнесли их на чердак, закрыли дверь на засов и долгие годы о них не вспоминали.

Я обхожу вокруг штабеля, вдыхаю кислый от пыли воздух и ощущаю под ногами хруст сухих мушиных телец. Это папины вещи, прикасаться к ним тяжело, а выбросить невозможно. Я допиваю чай, включаю радио и берусь за дело. Газеты поверх содержимого ящиков потрескивают и рассыпаются от времени. Постепенно на полу возникают расползающиеся груды бумаг: материалы давних исследований, опубликованные статьи, комитетские отчеты, академические награды. Писем среди них нет. Те, что от мамы, до сих пор хранятся в отдельной коробке в его письменном столе. В последнем ящике — сотни банковских выписок и страховых бумаг. Папки. Квитанция от продажи лодки. На самом дне мои пальцы, царапнув фанеру и остатки сухих чайных листьев, находят паспорт. Отец продлил его за год до смерти.

На снимке он выглядит незнакомым. Не грустным, не улыбчивым, а просто другим. Свет из окна слишком яркий, я перехожу в тень и наконец понимаю, в чем дело. Прежде я уже видела подобное выражение на лице Джосайи, так смотрит довольный жизнью старик. Я присаживаюсь на край ящика. Значит, отец все-таки справился сам и без моей помощи обрел мир в своей душе. До меня вдруг доходит, что он жил с этим ощущением уже немало лет. Когда я спускаюсь в кабинет, чтобы положить паспорт в его стол, мое тело вдруг теряет опору. Мне кажется, будто чья-то рука отпустила меня и я плыву. Свободно и легко.

Всем, что осталось, я набила мешки, набирая полные охапки и утрамбовывая покомпактнее. Когда дело дошло до квитанции, ее я выбросить не смогла. На свалку пришлось съездить трижды. Мешки переваливались через край контейнеров и глухо шлепались на дно. Когда я возвращалась, мне казалось, что пустую машину слегка заносит на поворотах.

Эпилог

Мы с Адамом работаем с неполной нагрузкой и достигли равновесия, хотя, пожалуй, это не совсем верное слово. Семейный психолог посоветовал представлять наши жизни пересекающимися кругами, а не гирьками на весах. Мой круг — это семья, брак, работа и плавание. Сэм тоже учится плавать, мы с Адамом страхуем его. Он держится за нас, и мы его не торопим. Спокойных ночей становится все больше, эпизоды пробуждений, судорожных объятий и плача возникают все реже. Две недели назад Сэм произнес свое первое слово: «гав». Надеюсь, он имел в виду Коди, а не слюнявых чудовищ, которые его сторожили. Психиатр сказал, что проблемы могут проявиться позднее, но ему уже случалось ошибаться. С Элис.

Мы с Адамом тоже не спешим. По вторникам с Сэмом остается Меган, и мы плаваем вместе. Адам обгоняет меня баттерфляем, а я его — кролем. Мне доставляет удовольствие коснуться бортика первой. Некоторые привычки неискоренимы, бороться с ними бесполезно.

Зоуи растет целеустремленной. Говорит, что хочет стать ветеринаром. Она теперь тише и молчаливее, на всякий случай мы не спускаем с нее глаз.

С Элис все по-другому. Она постоянно болтает. Забегает вперед, возвращается назад, и это повторяется раз за разом. Психиатр был прав насчет ее тревожности, потери ощущения безопасности и обострения страха после рождения Сэма. К несчастью, никто не заметил, и это сыграло на руку Клэр.

В Кубунге, вскоре после нашего приезда, Элис услышала, как Теко шептала в трубку телефона по-английски. Теко упросила ее сохранить это в тайне, чтобы ее не уволили за нечестность. Элис согласилась. Она нуждалась в друге, а Теко, как ей казалось, могла бы им стать. Обе они слышали мои слова о местном обычае отдавать младенцев. Теко посочувствовала Элис, которая тревожилась за Сэма, и ловко сумела усилить ее опасения. Когда Теко исчезла, Элис понятия не имела, что она причастна к похищению ее брата.

Ночью накануне похищения Сэма Элис застала на кухне незнакомого мужчину. Тот утверждал, что явился, чтобы спасти Сэма, не позволить его отдать. Он сказал, что Элис должна ему помочь, иначе быть беде. Перепуганная, но желающая брату только добра, Элис согласилась наутро отвлечь внимание всех, кто был в доме. Она осознала свою ошибку, когда увидела, как мы страдаем. Позднее, от чувства вины и отчаяния, она забросила слоненка Сэма в пруд. Если она упустила брата, какой смысл теперь хранить его игрушки?

Я в основном слушаю. Элис понимает, что не виновата, и знает, что мы сожалеем. Даже психиатр перед ней извинился.

Теко мы не виним. По крайней мере, во всем. Что стало причиной? Нищета? Или она на самом деле решила, что Сэма надо спасать? Этого мы никогда не узнаем. Она ушла из того дома через несколько минут после нашего бегства с Сэмом, ничего с собой не захватив, и растворилась в буше.

Когда приехала полиция, Дэниел и Клэр все еще находились доме, не подозревая, что Сэма увезли, а Теко сбежала. Спустя несколько месяцев, когда началось судебное разбирательство, они норовили свалить всю вину друг на друга, и правда выплеснулась наружу.

Меган ездила на суд вместо нас. «Я этого хочу», — сказала она. Сэм при этом сидел у нее на коленях. Меган отодвинула подальше от него чашку с кофе, а затем склонилась ко мне поверх его головы.

— Ведь я убедила тебя поехать в Ботсвану и ничего не предприняла, когда Дэвид мне не ответил. Это самое малое, что я теперь могу сделать.

Если Меган чувствовала за собой вину, то и я не меньше. Она никогда не узнает, что, пока не нашли Сэма, ее имя постоянно присутствовало в мешанине из версий в моей голове.

Зал суда в Кейптауне был забит битком. Клэр и Дэниел руководили легальным сиротским приютом в Габороне. Как указал их защитник, этот приют с блеском выдержал проверку со стороны государственных органов. Даже Гудвилл ничего не заподозрил. Дом в Чабонге служил перевалочной базой для подпольной торговли младенцами, зачатыми или похищенными с целью нелегального усыновления. Белых младенцев для белых южноафриканских пар отыскать было нелегко. Сэм представлял особую ценность. Видимо, мои слова о том, что пятно скоро исчезнет, решили его судьбу.

Сообщники Теко рассказали, что она должна была координировать их действия изнутри, но искренне привязалась к Элис и стала тянуть время. Дэниел решил навестить Теко ночью и угрозами вынудить ее следовать плану. Когда Элис застала его на кухне, он смог обмануть ее. Он же испортил мою машину, чтобы я задержалась на обратном пути из медпункта, и заранее выяснил, где спит Сэм, оставив при этом на стене отпечатки своих пальцев.

Выложив всю подноготную Дэниела, Клэр, должно быть, надеялась легко отделаться, но к бессрочному тюремному заключению приговорили их обоих. Их сообщников, мужчин, которые увезли Сэма из дома, так и не нашли.

За другими детьми родители так и не явились, и они были отправлены в государственные приюты. Их снимки я отослала Гудвиллу и вождю Момотси на случай, если те услышат, что кто-то разыскивает пропавших малышей. Но никто так и не объявился. Возможно, из страха, ведь Клэр могла быть связана с влиятельными бизнесменами, политиками или даже колдунами-бола. С теми, чьи убеждения противоречат здравому смыслу и человеколюбию. Мать, подозревающая это и опасающаяся за остальных своих детей, ни за что не отважится обратиться в полицию. Как не стала обращаться мать Барути.

Сегодня за завтраком мы заводим разговор о предстоящем летнем отдыхе. Утро выдалось холодное и дождливое, всем хочется солнца, но в такую погоду приятно посидеть и дома. На кухне пахнет тостами и кофе. У меня выходной, я в пижаме, собираюсь покормить собаку.

Адаму хочется в Исландию. Элис за Прованс. Зоуи гладит Коди, поднимает голову и улыбается.

— В Африку! — вся сияя, заявляет она.

Сухой корм для собак с шорохом сыплется в миску. Адам, отошедший было за своими ботинками, замирает на месте.

— Ты серьезно, Зоуи? — спрашивает он.

Сэм жует банан. Крепко сжимает его в кулачке и наблюдает, как между пальчиками образуются полоски светлого месива.

— Мы ведь уже ездили туда, Зо-Зо, — напоминаю я. Теперь Сэм сосет пальцы, банановым пюре уже перепачканы его волосы.

— Когда в Африку ездила Рози, она видела слонов.

Мы же видели много другого. Солнце в кронах деревьев. Щебечущих птиц. Доброту. Нищету и ее последствия.

Я вытираю Сэму ручки, он сползает со своего стула и садится на корточки рядом с Зоуи. Вместе они смотрят, как Коди хрустит своим кормом. Миска опустела, Зоуи встает и теребит меня за руку.

— Хочу опять в Африку.

Я целую ее в макушку. Ее лицо омрачается, но потом она замечает, что пуста собачья миска для воды.

— Извини. — Зоуи наклоняется, гладит Коди по голове, берет миску и встает на цыпочки, чтобы налить в нее воды из-под крана. Сэм, подражая ей, встает рядом и тянется, как может. Миска выскальзывает, вода выплескивается на Сэма и на школьную форму Зоуи. Поднимается легкая суматоха. К тому времени, как оба высушены, Зоуи уже забывает о своей просьбе.

Сегодня девочек отвозит Адам. Я убеждаюсь, что куртки застегнуты, шарфы повязаны, и целую всех на прощание.

Я ничего не забыла.

Укладываю Сэма вздремнуть. Баночка с порошком из трав все еще в боковом кармане моего чемодана, где я оставила ее десять месяцев назад. С виду ее содержимое — простая пыль, серая, мягкая, слежавшаяся. Встав на стул в кабинете, я прячу баночку там, куда никто не дотянется. Рядом с медицинскими энциклопедиями на самой верхней полке.

Content

Джейн Шемилт
Учись тонуть

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Эпилог