Александр Александрович Бушков

Изобличитель. Кровь, золото, собака

© Бушков А.А., 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Сны о Шерлоке Холмсе

Неизвестно почему подпоручик Ахиллес Сабуров вдруг вспомнил классические строки:

На берегу пустынных волн

Стоял он, дум великих полн…

Решительно не сходилось с окружающей действительностью, что ни возьми. Стоял он не на берегу, а у высоких деревянных перил, ограждавших широкую, добротно вымощенную досками галерею – одно из любимых мест прогулок горожан. Галерея проходила по краю высокого откоса, откуда матушка-Волга и другой берег просматривались на несколько верст в обе стороны. И волны – точнее, безмятежную гладь великой русской реки – никак нельзя было назвать пустынными. Налево глянь или направо – везде увидишь немалое число речных судов и суденышек. Невеликие буксиры деловито тащили вереницы барж, главным образом, тут и гадать нечего, с зерном – Самбарск славился зерноторговлей с давних времен. Солидные грузовые суда, либо причаливавшие к пристани, либо проходившие мимо, непонятные суденышки, куда-то плывшие очень целеустремленно, рыбацкие баркасы, лодки с отправившимися на водную прогулку праздными горожанами из «чистой публики»…

Слева долетала развеселая мелодия из какой-то оперетки – это от пассажирской пристани, шлепая плицами по спокойной воде, отчаливала «Русалка» – большой и красивый пароход, напоминавший Сабурову иллюстрации к одному из романов Майн Рида – разве что не было таких высоких дымовых труб, как на тех американских кораблях, что устраивали лихие гонки по широкой Миссисипи, как пишут в иных журналах, ничуть не уступавшей Волге по шири. Вот только никакого многолюдства на сей раз на палубах не наблюдалось, они были пусты – но граммофон на корме наяривал во всю ивановскую.

Сабуров усмехнулся без всякой зависти. Самбарск, пусть и губернский город одноименной губернии, насчитывал всего-то сорок пять тысяч жителей, и в некоторых отношениях был маленькой деревней, где любая мелкая новость, ввиду отсутствия больших и интересных, очень быстро облетала город из конца в конец. Так и с «Русалкой». Господа купцы, надо полагать, уже уселись за стол и разлили по первой. Один из самых крупных здешних промышленников и зерноторговцев, Борис Викентьевич Зеленов, заключил весьма крупную и крайне выгодную сделку. Не достигший и сорока лет рослый красавец цыганистого облика (сам он любил прихвастнуть, что у него в роду была турецкая княжна – то вроде было чистейшей воды выдумкой) умел и зарабатывать немалые деньги, и отдыхать и телом и душой. Вот и сейчас, откупив «Русалку» на пару деньков для своей компании, он отправился к Жегулевским горам[1] – с дюжиной приятелей, немалым запасом коньяков и вин – а кроме того, некоторым числом молодых красоток не особенно строгих моральных правил. Об этих красотках, всегда сопровождавших Зеленова с компанией, знал весь город, но пересуды касательно «зеленовских наяд» уже давно приелись и прекратились. Общественное мнение в общем ухаря-купца не осуждало – как-никак он давно вдовствовал, так что никакого нарушения супружеской верности не имелось. Ну и кое-кто, как водится, откровенно завидовал, в том числе и некоторые из сослуживцев Ахиллеса. Но не сам Ахиллес – его как-то все это совершенно не трогало: ни нанятая в полную собственность на несколько дней красавица «Русалка», ни зеленовские наяды, ни все прочие атрибуты купеческого роскошества…

Ну и наконец… Никак он не был полон никаких таких великих дум – они были даже смешны у подпоручика захолустного гарнизона, в конце-то концов. Правда, был некогда один подпоручик захолустного гарнизона, как раз одержимый великими думами, впоследствии оказавшимися отнюдь не пустыми мечтаниями: подпоручик стал императором Франции, на что вряд ли в юности рассчитывал в самых дерзких мечтаниях. То, что кончил он печально, – уже другая тема.

Увы, господа мои… Это было очень уж давно. Безвозвратно минули те шальные времена, когда провинциальные поручики становились императорами, а сыновья конюхов и бакалейщиков – маршалами, а то и королями. Времена нынче скучные, благонамеренные, без стародавних феерических карьер…

А впрочем, и мыслей, если можно так выразиться, званием пониже великих дум, у подпоручика Сабурова тоже не имелось. Побуждение у него было одно: вернуться к себе на квартиру, послать Артамошку в портерную за полудюжиной пива, сорвать с пакета (находившегося у него сейчас под мышкой) тугую коричневую ленточку бандероли и, налив предварительно полную кружку (вот пиво здесь, пусть и в захолустье, было отменное), развернуть оберточную бумагу и извлечь книгу, немало его интриговавшую, настолько, что он не стал дожидаться, когда она появится у здешних книготорговцев, а выписал из Петербурга.

Вне всякого сомнения, это была не лубочная подделка наподобие тех, что обожает Артамошка, а настоящий, неподдельный Артур Конан Дойль. Вот только название в газетной рекламе… «Возвращение Шерлока Холмса». Сборник рассказов, как уверяла реклама, переведенный целиком. Но ведь всякому любителю книг о Шерлоке Холмсе прекрасно известно, что прошло уже несколько лет с тех пор, как автор (на что его вольная воля, хозяин – барин) безжалостно убил знаменитого сыщика, погибшего в швейцарских горах, в Рейхенбахском водопаде вместе с заклятым врагом, зловещим профессором Мориарти. И вот – извольте видеть. Тринадцать рассказов, как утверждает реклама, Шерлок Холмс вернулся. Вот только как ему удалось вернуться оттуда, откуда никто еще не возвращался? Такое даже Холмсу было бы не под силу. Но ведь вернулся? Ничего, очень быстро тайна получит объяснение…

– Добрый день, господин подпоручик, – раздался за спиной мелодичный и весьма даже знакомый девичий голос.

Ахиллес обернулся. Ну, разумеется, неразлучная парочка, Ванда Лесневская и Катенька Макеева, пусть и гимназистки последнего класса, но сейчас в модных летних платьях выглядевшие взрослыми барышнями.

Зная язычок Ванды, он ожидал сюрпризов. И не ошибся: Ванда, улыбчиво щурясь, сказала нараспев:

– Любопытно бы узнать, что за философские мысли вас обуревают, Одиссей Петрович… У вас сейчас столь байроновский вид…

Ванда прекрасно знала, как его зовут: они были знакомы и даже танцевали на двух балах в Дворянском собрании. Так что запамятовать или напутать никак не могла, юная чертовка… Развлекалась по своему обыкновению. Не перечесть пострадавших от ее острого язычка. Особенно это касалось тех, кто пытался за ней ухаживать с соблюдением всех приличий – Ахиллес, правда, к таковым не относился, но все равно давненько числился среди жертв.

– Правда-правда. Совершенно байроновский вид, Одиссей Петрович. – Она картинно изобразила смущение, коего не имелось ни капли. – Ой, простите, Ахиллес Петрович! Вечно я путаю имена, географические названия и тому подобное, беспамятная…

Ей было весело. Катеньке тоже. Ахиллесу – ничуть, но он не сердился – не мог он на нее сердиться. Глупо и смешно, в конце-то концов, офицеру российской императорской армии всерьез сердиться на гимназистку, известную на весь город язычком без костей. К тому же… Катенька была хороша, но Ванда – вовсе уж очаровательна, златовласая и сероглазая внучка ссыльного поляка. Временами Ахиллесу думалось, что именно так выглядели красавицы-шляхтенки старинных времен, когда в чистом поле сшибалась бешеная конница, и герои Генрика Сенкевича рубились то с татарами, то со шведами, то с казаками.

Невозможно сердиться на таких красивых – в особенности когда шутки, в общем, безобидны. Хорошо еще, что Ахиллес не был в нее влюблен, а вот поручик Басаргин вздыхал по ней всерьез и однажды даже попытался объясниться, но вернулся мрачнее тучи. Подробностями свидания он ни с кем не делился, даже будучи изрядно пьян – но и так ясно: кончилось все тем, что острый язычок Ванды вновь себя проявил во всей красе, и Басаргин оказался в роли Наполеона. С одним немаловажным уточнением: Наполеона под Ватерлоо…

Ну разумеется, обе проказницы с любопытством наблюдали за его реакцией. Однако Ахиллес не собирался доставлять им такого удовольствия, показывать, что задет. Благо он и в самом деле был нисколечко не задет. Ага, легонькое разочарование в красивых серых глазах – жертва не признала себя жертвой.

– Да, разумеется, – сказал Ахиллес. – Беспамятство ваше хорошо известно… но вам оно идет.

– Вы рассердились? – с самым невинным видом спросила Ванда.

– Ну что вы, нисколечко, – ответил Ахиллес. – Сожалею лишь о том, что я не Байрон…

– Испытываете тягу к стихосложению?

– Нет, никогда за собой такого не замечал, – сказал Ахиллес. – Я о другом. Вспомнилось другое… Я где-то читал, что однажды лорд Байрон самым натуральным образом выпорол розгами некую близкую ему особу. За злой язычок.

Ванда прищурилась:

– Я беспамятная, но не глупенькая, Одиссей Петрович. Намек достаточно прозрачен… Но я-то не близкая вам особа…

Из-под опущенных ресниц она послала Ахиллесу совершенно женский взгляд – томный, обольстительный, многое обещавший. Он даже смутился чуточку: никогда не робел перед прекрасным полом, но такой взгляд у гимназистки, пусть даже последнего, восьмого класса… Времена и нравы нынче наступили свободные, о нынешних гимназистках в газетах можно прочесть немало интересного. И где успела научиться таким вот взглядам? Правда, говорят, женщины этим искусством владеют чуть ли не с колыбели. И если вспомнить не столь уж давнюю историю с настоящей бурей в семействе Шагариных… Нет, ему хотелось верить, что Ванда не такая. Никаких особенных чувств Ахиллес к ней не испытывал, но ему отчего-то хотелось, чтобы красивые девушки оставались чистыми…

И снова две проказницы с любопытством следили за его реакцией. Но не показывать же перед ними смущение? Самому, что ли, попробовать ее смутить?

– Да, действительно, мадемуазель Ванда… – сказал он с самым беззаботным видом. – Однако, ежели поразмыслить, отыщутся другие способы мести за острый язычок, гораздо более безобидные, чем грубые розги, но действенные…

– Интересно, какие же? – вновь по-кошачьи прищурилась Ванда.

– Все очень просто, – сказал Ахиллес с обаятельной улыбкой. – Когда вы закончите гимназический курс, я по всем правилам попрошу у ваших родителей вашей руки[2]. Меня, конечно, никак нельзя назвать «хорошей партией», состояния у меня нет, но я как-никак дворянин и офицер с перспективой военной карьеры. Ваш батюшка, простите за откровенность, тоже не из богачей, по чину не более чем штатский капитан, именьице у вас крохотное. К тому же мы с вами живем, посмотрим правде в глаза, в глухой провинции. Здесь и требования к женихам не столь высоки, как в столицах или городах покрупнее… Словом, ваши родители могут усмотреть во мне подходящую кандидатуру…

– Ах, вот оно что… – протянула Ванда, нисколечко не выглядевшая возмущенной. – А потом, на правах законного супруга, вы получите полную возможность пороть меня розгами? Да? Одиссей Петрович, мы как-никак живем в двадцатом столетии от Рождества Христова, и не где-нибудь в Турции – или где там девушек выдают замуж без их согласия. Я просто откажусь, и все.

– Ну, в этом случае родители все равно будут долго вас уговаривать, а мне почему-то кажется…

– И в этом заключается вся месть? – прямо-таки фыркнула Ванда. – Боже, как мелко… Вам не кажется? – И она послала еще один женский взгляд. – Сдается мне, вы проглядели нечто для вас опасное. А если я возьму и соглашусь? Вы же дворянин и офицер, вам никак нельзя будет отступать, придется венчаться… И кто сказал, что я позволю себя пороть? Может оказаться наоборот – вам придется терпеть мой ужасный характер, я вам буду запрещать не только выпивать, но и курить, требовать каждую неделю новых нарядов, а то и изменять, не особенно и скрываясь, ваша жизнь превратится в ад… – Она звонко рассмеялась. – Ну что, Ахиллес Петрович? Как сказал бы мой дядя, заядлый любитель шахмат, партия сведена вничью?

– Пожалуй, – честно признался он. – Вас не обыграть, мадемуазель Ванда…

– Ну, разумеется, – сказала она вкрадчиво. – Обыграть красивую и неглупую барышню? Беспочвенные мечтания… – и продолжала уже гораздо более естественным тоном: – Ну, не сердитесь, Ахиллес Петрович. Нам с Катей, как иные выражаются, вступать во взрослую жизнь уже через какой-то год. Будем настоящими барышнями. А лучшее оружие барышни – острый язычок. Вот и практикуемся на ком удастся…

– Мне казалось, что лучшее оружие барышни – совсем другое…

– Интересно, какое же?

– Ну, скажем, постоянство, верность…

Ванда звонко рассмеялась:

– Да вы романтик, Ахиллес Петрович! Право слово, романтик! Интересно, что это за почтовый пакет у вас под мышкой? По размерам, похоже, там книга… Уж не поэзия ли? Надсон?[3] Такой романтик, как вы, просто обязан любить душку Надсона…

– Не угадали, мадемуазель Ванда, – сказал он. – Как-то не увлекаюсь я поэзией.

– Ах да, я забыла… Городок наш небольшой, все всё обо всех знают… У вас там, конечно же, очередной роман о проницательных сыщиках и злых разбойниках? На сей раз угадала?

– Угадали.

– Сверкают злодейские кинжалы, палят револьверы… Та же самая романтика, только сугубо мужская…

– Возможно, – сказал Ахиллес. – Вот еще что, мадемуазель Ванда… Я хотел бы спросить из чистого любопытства. Действительно, в нашем городке все всё обо всех знают… С вами вот уже добрых два месяца нет Вари Истоминой. А ведь вы, мне говорили, с первого класса не разлучались, разве что на ночь. Такими закадычными подругами были… Как три мушкетера, только без шпаг и усов. Может быть, вы читали Дюма? «Надобно вам знать, что мы, Атос, Портос и Арамис – Трое Неразлучных, как все нас зовут». Но ее уже два месяца с вами нет…

Ему никак не могло показаться – на оба красивых личика определенно набежала тень.

– Всего хорошего, Ахиллес Петрович, – сказала Ванда сухо. – Простите, но нам пора…

И обе барышни направились прочь. Ахиллес озадаченно смотрел им вслед. Крайне походило на то, что он, сам того не ведая и не желая, ухитрился задеть Ванду, и всерьез. Что у них могло произойти в троице неразлучных? Шерлок Холмс пустил бы в дело свой дедуктивный метод… Поссорились, конечно. Женщины, неважно, в каком они возрасте, если уж ссорятся, то бывают гораздо более непримиримы, чем мужчины. Но из-за чего могли смертельно рассориться девицы, неразлучные с первого класса? Вот вопрос…

Объяснение вроде бы подворачивается. Они уже в том возрасте, когда могут поссориться из-за кавалера, не поделивши такового. Варя – тоже расцветающая красоточка, и за всеми тремя давно уже пробуют ухаживать, в том числе отнюдь не только ровесники…

Нет, это отпадает. Будь здесь одна Ванда или одна Катенька, такое предположение годилось бы. Но он видел совершенно одинаковое выражение на личиках обеих. Значит, здесь что-то другое. Хотя… Кто их поймет, современных девиц. Кто вообще умеет понимать женщин? Быть может, существует некий роковой красавец, в которого влюбились все трое, но завладела им Варя? И Ванда с Катенькой остались подругами, сплоченными общим горем? Или…

– Ну, наконец-то ты в одиночестве! Я уж измаялся, ждавши…

Еще один знакомый голос, моментально оборвавший дедуктивный ход мыслей. Ахиллес повернулся к сослуживцу с некоторым неудовольствием, словно человек, оторванный от серьезного дела, но тут же постарался раздражение отогнать: не столь уж серьезное дело – пытаться дедуктивным методом доискаться, отчего вдруг поссорились три неразлучные прежде подруги-гимназистки.

Поручик Тимошин, с первого взгляда ясно, был вполне доволен жизнью. И, конечно, изрядно пьян, но догадаться об этом можно было лишь по запаху, стоя вплотную. Люди обладают самыми разнообразными талантами. Талант Тимошина заключался в том, что ему, чтобы шататься и молвить заплетающимся языком, требовалось, пожалуй что, не менее ведра, а до такой кондиции поручик никогда не доходил. И этот его талант не столь бесполезен, как может показаться, – наоборот, порой приносит нешуточную выгоду при общении с вышестоящими командирами, полагающими поручика трезвехоньким. Главное, чтобы начальство ничего компрометирующего не унюхало. Если этого не происходит, Тимошин вне подозрений: стоит строго вертикально, речь связная и толковая. А ведь не один младший офицер имел неприятности, будучи застигнут пьяным в неподходящее время…

Оперевшись спиной о высокие перила, Тимошин сунул в рот папиросу, чиркнул спичкой. Все его движения были прямо-таки отточенными, совершенно трезвыми. Многие в полку его таланту завидовали, особенно штабс-капитан Блинов, коего уж угораздило, так угораздило, когда он, перебравши, проводил занятия со своей ротой и был застигнут командиром полка, которого в тот день на занятиях никак не ожидали…

– Любопытно мне знать, Жорж, – сказал Ахиллес с неподдельным интересом, – каково количество нынче принятого? Ведь не спросишь – ни за что сам не догадаешься…

– Пустяки, Ахилл, – махнул рукой Тимошин. – Две бутылочки хлебного вина[4], всего-то. И есть намерение на достигнутом не останавливаться, тем более что обстоятельства благоприятствуют… А ты, я вижу, трезвехонек?

– Ну, мы, в конце концов, пехота армейская, а не уланы, – сказал Ахиллес. – Это у них полагается с утра начинать, а кто у нас с утра не пьян, тот, извините, не улан…

– И книжка под мышкой, ага… Удручаешь ты меня, Ахилл, пока что не пораженный в пятку. Разрушаешь образ бравого русского офицера – пьешь мало, с книжками ходишь. Деды наши тебя бы не поняли решительно. А впрочем… Ты знаешь, оно даже и на пользу. Был я давеча в городском собрании, и сидел там в своей всегдашней компании интеллигент этот, инженер Глумов… ведь подобрал Боженька фамилию по его поганой сути! И разглагольствовал среди своих, как всегда: мол, офицеры наши – бестолочь неотесанная, книгу в руки не возьмут… Ну вот что тут сделаешь? На дуэль вызвать – так ведь не примет вызова, хотя и дворянин, в отличие от меня, сиволапого. Примется ныть: он, изволите видеть, против столь варварских пережитков Средневековья. Попросту брякнуть в личность – так ведь к мировому судье потащит. Да и хил, ледащ больно, как следует ему не брякнешь, а легонечко как-то и смысла нет. Подумал я, подошел к нему и говорю: простите великодушно, господин Глумов, а знаком ли вам подпоручик Сабуров? Заочно, отвечает, наслышан. Вот то-то, я ему говорю. Подпоручик сей из книжных лавок не вылезает, да еще почтою книги выписывает. Не опровергает ли это теории ваши? Можно подумать, у вас, господ инженеров, комнаты Шекспирами и Львами Толстыми завалены. Он и примолк – крыть нечем… А я развиваю успешно начатое наступление. Много ли, спрашиваю, в вашем ведомстве инженеров, чтобы книги по почте выписывали? Сидит он как оплеванный, знатно я его поддел… Ну ладно. Ну их, книги эти. Я видел, ты с очаровательной Вандой ворковал, вот и торчал в сторонке, чтобы не мешать…

– Скажешь тоже, – усмехнулся Ахиллес без всякого раздражения. – Ворковали… Перекинулись парой слов.

– Я ж видел, сколь пламенные взгляды она тебе бросала.

– Это она так проказничает, – сказал Ахиллес. – Гимназистка же, пусть и последнего класса.

– Вот то-то и оно, – сказал Тимошин. – Именно что последнего. Это мы в таком возрасте мальчишки мальчишками, а они… Я бы на твоем месте не терялся.

– Какие пошлости, Жорж…

– Не пошлости, а знание жизни, – энергично возразил Тимошин. – И гимназисток давно уж захлестнула вольность нравов… Ты ведь газеты читаешь поболее моего. То там, то сям гимназистка не то что роман закрутила, но и родила. И не последнего класса гимназистки, Ахиллушка, – иная шестого или даже пятого. А уж что касаемо последнего класса… В Пензенской губернии гусарский корнет застрелил гимназистку последнего класса и сам застрелился тут же, дурень кавалерийский. У них, понимаешь ли, был вполне взрослый амур, но потом красавица ему отставку дала, нашла другого, вот у корнета чувства и взыграли. Да что там далеко ходить… Шагарина и Ниночку Савватееву вспомни, двух месяцев не прошло…

Действительно, забудешь тут… Шагарин, самбарский почт-директор[5], играл в Самбарске роль главного рокового красавца-соблазнителя, а Ниночка, одноклассница Ванды и Катеньки, была дочерью одного из здешних столпов общества, зерноторговца того же полета, что и Зеленов. Эта парочка закрутила отнюдь не платонический роман, неизвестно с каких пор продолжавшийся. Ревнивая супруга Шагарина при любой возможности устраивала ему сцены, а в выслеживании муженька и его очередной симпатии мало чем уступала индейскому следопыту Кожаному Чулку из романов Фенимора Купера. И застала-таки врасплох мужа с соперницей при самых что ни на есть недвусмысленных обстоятельствах, проще говоря, в постели. Не сообразил как-то Шагарин запереть на щеколду дверь черного хода…

Огласки, конечно, не было, но сплетня пронеслась по городу из конца в конец очень быстро. Известно было, что Шагарина сделала скандал Ниночкиным родителям, особенно матери, по ее глубокому убеждению, не сумевшей должным образом воспитать дочку в скромности и благонравии. Разъяренный батюшка долго топал на дочку ногами и даже возопил сгоряча «в монастырь закатаю!», только потом сообразив, что времена нынче все же не те и подобная практика давным-давно отжила свое. Ниночку срочно отправили к родственникам в Казань, где она до сих пор и пребывала, Шагарин на следующий день появился на службе с тщательно запудренным синяком под глазом – что случалось не впервые. На том, собственно говоря, дело и кончилось.

– И вот чтоб ты знал, – безмятежно продолжал Тимошин. – Не далее как две недели назад мусью Зеленов, «король ячменный», предлагал Ванде пойти к нему в любовницы – ну, понятно, в самых что ни на есть культурных выражениях. Бриллиантами обещал осыпать. И будь уверен, осыпал бы – скотина, конечно, но скупердяйством, сам знаешь, никогда не страдал. С любовницами, даже мимолетными, вроде тех, что плывут с ним сейчас к Жегулям, щедр…

– И что? – насторожился Ахиллес.

– Ну что… Отказала очаровательная Ванда крайне решительно, обещала даже пощечин надавать, если еще раз такое услышит. Гордая барышня, горячих польских кровей… А вот с тобой, Ахилл, душа моя, обстоит совершенно иначе…

– Ты что имеешь в виду?

Тимошин загадочно прищурился:

– Есть у меня шпионские сведения… Не буду говорить, как раздобыты, но клянусь моими долгами буфетчику в офицерском собрании – достовернейшие. Несколько уж раз Ванда признавалась закадычным подругам, что ты ей нравишься, и зело. Сетовала даже, что у тебя то ли храбрости, то ли соображения недостает какие-то шаги предпринять – а она гордячка, первой, как Татьяна Онегину, письма писать не будет… Как тебе сведения? Самое время предпринимать наступление, коли уж на театре военных действий самая благоприятная к тому обстановка…

Ахиллес поморщился:

– Пошлости, Жорж…

– Вот уж никоим образом, – серьезно сказал Тимошин. – Разве я говорил, что тебе следует с ней поступать как Шагарин с Ниночкой? И ничего подобного. Я имею в виду самый безобидный флирт, и только. Ты себе сам представь романтические поцелуи в глухом уголке городского парка и всякое такое… Где уж тут пошлости? А что, если это жена твоя будущая? Нам здесь еще стоять и стоять, успеет и гимназию закончить…

– Подожду, когда ты женишься, – сказал Ахиллес шутливо. – А уж тогда и сам под венец…

– Долгонько ждать придется, – серьезно сказал Тимошин. – Натура моя для семейной жизни решительно не приспособлена. Где ты найдешь такую, чтобы согласилась меня терпеть? Я уж и далее мимолетными романчиками буду обходиться, старый усталый от жизни циник (он был всего-то тремя годами старше Ахиллеса)… Ты – другое дело, и натура у тебя другая, романтическая. Решайтесь на атаку, подпоручик. А то знаешь, что я сделаю? Напишу Ванде письмецо, свидание назначу от твоего имени, благо почерка твоего она не знает. И скажу тебе в последний момент, куда явиться надлежит. И никуда ты не денешься, пойдешь. Не станешь же офицерскую честь ронять? Что за офицер, который барышне свидание назначил, но не явился без веских к тому причин?

– А такие фокусы не против офицерской чести?

– Нисколечко, – сказал Тимошин уверенно. – Это ведь будет ради блага вас обоих…

– Видишь ли, Жорж… Ведь ровным счетом никаких чувств я к ней не испытываю при всем ее очаровании…

Столь же уверенно Тимошин ответил:

– Это все оттого, что ты никогда на нее не смотрел как на женщину. Которой ты к тому же очень нравишься. А вот ежели попробуешь с этой точки зрения на Ванду взглянуть, неизвестно еще, что за чувства в тебе и проснутся… Я серьезно говорю. Попробуй представить Ванду в своих объятиях – и всякое может случиться…

– Жорж, только не вздумай…

– Не вздумаю, я ж пошутил. Но ты и в самом деле взгляни на Ванду с точки зрения, что я тебе обрисовал. Я о тебе забочусь. Сколько времени прошло с тех пор, как уехала с труппой та заезжая актрисулечка, с которой ты отнюдь не платонический амур крутил? Месяца три?

– Три с половиной.

– Ну вот. Нельзя же так… монашески. Да знай я, пусть и не романтик, что Ванде очень нравлюсь… Ну ладно, хватит об этом, я ж вижу, что тебе неприятно… Знаешь что, Ахилл? Книжка не волк, в лес не убежит. Пойдем закатимся в собрание, а? Малопросоленная семужка сегодня утром завезена, и говорят уже, весьма недурная. Штабс-капитан Бирюлин там сразу же обосновался. Ты его знаешь, обжору и гурмана – больше ест, чем пьет. Пока не умнет пару фунтов, не уймется… А? Хлебного винца, да под малопросоленную семужку – до чего благостно… Отпразднуем начало месяца блаженного безделья…

– Какого еще безделья?

Тимошин вытаращился на него прямо-таки оторопело, потом без малейшей театральщины хлопнул себя по лбу:

– Да ты ж и не знаешь ничего… Часа три, поди, как из роты?

– Почти даже четыре.

– Тогда все понятно, откуда тебе знать. А я роту покинул час назад… Тут такая история приключилась… Хоть смейся, хоть плачь. В четвертой роте у Свенцицкого вчера еще увезли в лазарет солдатика – свалился, бедолага, с какой-то серьезной хворью. А потом взвились наши эскулапы, как наскипидаренные. У солдата оказалась какая-то заразная и опасная хворь наподобие холеры или чумы. Я и название слышал, но не запомнил, нет у меня памяти на болезни – это ж не названия водок и вин, уж в тех-то я не собьюсь. Из всех болезней помню чуму да холеру, ну и «гусарский насморк»[6], конечно. Одно уяснил: хворь заразная и опасная. Среди горожан тоже есть несколько случаев. После недавней холерной эпидемии и власти и врачи как та пуганая ворона из присказки. Всех, кто обитал в одном помещении с хворым, уже закатали на месяц в карантин, в городскую больницу. Пришел приказ командира дивизии: полк вывести из казарм и на тот же месяц разместить в палатках под городом, рассредоточив поротно. При ротах остаются только ротный командир и фельдфебель. Остальные офицеры за совершеннейшей в них в этом случае ненадобности пребывают в городе, обреченные на полное безделье, что вряд ли кого огорчит. Каково?

– Да уж, сюрприз…

– А главное, все законно: месяц безделья с сохранением полного жалованья. Это нам эскулапов следует благодарить. Они сказали: избегать всякой скученности. Чем меньше народу теснится в одном месте, тем лучше. Они сейчас, говоря нашим языком, боевую тревогу сыграли, подкрепление получили, бдят и в городе, и в ротах наших будут бдить. Ну а мы совершенно не у дел. Хоть неделю напролет в офицерском собрании сиди за бутылочкой…

Ахиллес присмотрелся к нему:

– Однако ты вроде бы и невесел, Жорж? Хотя радоваться должен такой оказии…

– Да понимаешь ли, Ахиллушка… Безделье – это ведь не только беззаботное бытие, это еще и раздумья. А они, признаюсь тебе по совести, с некоторых пор тягостные. Теперь уже не сомневаюсь, что не моя это дорога – военная стезя. Войн, где можно выдвинуться, никак не предвидится. На японскую кампанию мы с тобой опоздали по молодости лет. И ясно теперь, что всю оставшуюся жизнь придется мыкаться по захолустным гарнизонам. Много лет – а ты останешься вечным поручиком, пожилым и лысым, вроде поручика Агатова. Вот только податься-то, снявши погоны, некуда, куда ж подаваться-то, никакого другого ремесла более не зная? – Он мечтательно протянул: – Устроиться бы частным приставом[7], только не в этой глуши – в столицах, либо большом губернском городе. Живут они, я наслышан, как сыр в масле катаясь. Кое-кому по выходе в отставку такое удавалось – но у них имелись связи и протекция, а у меня ничего подобного нет… остается тянуть лямку… – Он махнул рукой с видом унылым и безнадежным. – Так ты идешь в собрание? Нет? Ну, воля твоя, а я направляю туда стопы… Счастливо оставаться.

И он удалился совершенно трезвой походкой, глянуть со стороны – бравый. Ахиллес, постояв недолго, тоже направился к дому, порой раскланиваясь со знакомыми, коими успел обзавестись в изрядном количестве.

Покусывало легонькое уныние. Тимошин разбередил душу, высказав вслух его собственные мысли, пришедшие в голову не вчера и не позавчера. Дело даже не в том, что для него, сибиряка, Самбарская губерния казалась какой-то кукольной. А считать так были все основания: он был уроженцем Енисейской губернии, раскинувшейся на двух с лишним миллионах квадратных верст. Один Минусинский округ, где он родился, чуть ли не вдвое превышал Самбарскую губернию размерами, так что чиновничек самого низшего класса распоряжался на территории вдвое большей, чем подвластная здешнему губернатору. А полицейский урядник, по эту сторону Уральского хребта фигура мелкая, прямо-таки ничтожная, был царем и богом в округе, где вольно разместились бы Бельгия с Голландией и еще осталось бы немного места.

Не в том дело, вовсе не в этом…

Мечта Ахиллеса была – стать сыщиком. Еще в младшем гимназическом возрасте пристрастился к уголовным романам, особенно Эмиля Габорио с сыщиком Лекоком, но более всего увлекался Шерлоком Холмсом. Его прямо-таки заворожил невозмутимый английский джентльмен, раскрывавший самые запутанные дела исключительно силой ума. Ну и, разумеется, никак нельзя пройти мимо записок «русского Шерлока Холмса» Ивана Путилина.

Так вот, мечты эти ничуть не ослабли и позже, когда он закончил гимназию и готовился вступить во взрослую жизнь. Стало окончательно ясно, что это не просто мальчишеские фантазии, а нечто более серьезное.

Вот только отец, услышав, о каком поприще Ахиллес мечтает, едва ли не рассвирепел и воспротивился категорически. В его представлении сыщики были фигурами ничтожными и даже презренными, хуже городового на перекрестке – городовой по крайней мере говорил отец, ходит в мундире, обществу он необходим и при ревностном выполнении своих обязанностей пользуется уважением. Меж тем как сыщики – суетливые типчики в партикулярном, шныряющие там и сям, подсматривающие, подглядывающие, вынюхивающие, стоящие не то что на нижней ступеньке общественной лестницы, а у ее подножия.

Такое у него сложилось представление о сыщиках. Все попытки Ахиллеса его переубедить оказались бесполезны. Ссылки на Шерлока Холмса не помогли. Отец сказал как отрезал: во-первых, Шерлок Холмс – литературный персонаж, продукт писательского воображения. Во-вторых, в каждой избушке – свои погремушки. Где Россия, а где Англия. Нравы везде свои. Может, в Англии сыщики и числятся среди джентльменов, а вот в Российской империи такого что-то не наблюдается. И добавлял с победительной улыбочкой: он тоже прочитал пару книг о Шерлоке Холмсе. Не согласится ли Ахиллес, что Шерлок Холмс – любитель, на службе не состоящий, а вот сыщики государственной полиции изображены сэром Конан Дойлем как личности прямо-таки мелкие и ничтожные, особого уважения не заслуживающие. Ну а сыщиков-любителей наподобие Холмса в России как-то не водилось исстари. И у Ахиллеса не было логических аргументов, чтобы возразить толково.

Он пробовал сослаться на Ивана Дмитриевича Путилина. Родившийся в семье небогатого обер-офицера, закончив даже не гимназию, а уездное училище, не имея ни связей, ни протекции, карьеру он сделал в сыскном ремесле феерическую. В отставку вышел с поста начальника Санкт-Петербургской сыскной полиции, штатским генералом, получил немало орденов, в том числе две звезды, три перстня и портсигар, всё с императорскими вензелями, не раз удостоен высочайшего благоволения.

Отец и этот выпад отпарировал без особых раздумий. Путилин, сказал он, уникум, исключение из правил. Действительно, торговец пирожками Александр Данилыч Меншиков карьеру сделал еще более феерическую, нежели Путилин, – вот только все остальные торговцы пирожками так и остались в первобытном[8] состоянии.

Состоялся семейный совет, и решающим оказалось мнение дяди, полковника в отставке, обладателя немалого числа орденов и других отличий, участника турецкой кампании и среднеазиатских походов Кауфмана, Троцкого и Скобелева. Выслушав прежде все прочие мнения и подымив трубочкой, он заключил: коли уж Ахиллес к инженерному делу – да и другим требующим высшего образования профессиям – не испытывает ни малейшей тяги и склонности, следует его направить по военной линии. Офицер – персона уважаемая, к тому же можно рассчитывать на неплохую карьеру.

Вот эта мысль отцу крайне понравилась – и Ахиллес был отправлен в военное училище. И вот уже год с лишним ходил в золотых погонах. Однако сами по себе они радости и жизненных выгод принесли мало. Дядя, как со многими пожилыми людьми случается, судил обо всем по меркам своего времени, когда военные кампании шли прямо-таки чередой, и выдвинуться, заслужить чины и ордена мог молодой офицер без всяких связей, лишь бы не кланялся пулям и первым ходил в атаки – как с дядей и обстояло.

Увы, времена стояли другие. Как верно подметил Тимошин, на японскую кампанию они по молодости лет опоздали, а других определенно в ближайшее время не предвиделось. Так что впереди была реальная перспектива провести много лет в захолустных гарнизонах, в лучшем случае получив еще пару звездочек на погоны, и не более того… Тянуть лямку, как тянут ее простые солдаты – с той лишь разницей, что солдат, отслужив свой срок, становится вольной птицей, а они с Тимошиным такой роскоши лишены.

В отставку подать нетрудно, а что потом? Поехать в одну из столиц, явиться в сыскную полицию и заявить, что он хочет поступить в сыщики? В гимназии это казалось удачной идеей, а теперь, когда он несколько повзрослел, вызвало большие сомнения: возьмут ли? Вряд ли в сыщики зачисляют всех, изъявивших к тому желание, это было бы слишком просто, а жизнь наша простоты лишена.

Тогда? Жениться разве что на богатой наследнице и зажить словно кум королю? Во-первых, Ахиллесу такое казалось жуткой пошлостью, а во-вторых по его наблюдениям, отцы здешних богатых наследниц отнюдь не горят желанием выдавать дочерей за офицериков без состояния и карьерных перспектив. У всех еще на слуху печальный пример поручика Желихова, посватавшегося к дочери одного из здешних крупнейших торговцев шерстью, полета Зеленова, только в другой области. Пылкой любви там не наблюдалось, однако девушке поручик был отнюдь не противен. Вот только ее родители имели на сей счет свое мнение, и Желихов, попович без гроша в кармане, был в моральном плане прямо-таки с лестницы спущен… Одним словом, полный жизненный тупик. Тоска заедает, когда представишь, что на долгие годы будет одно и то же: занятия в роте, выпивка в офицерском собрании, провинциальные балы… Даже если его куда-то и переведут, то наверняка в такое же захолустье, если не хуже. Здесь как-никак губернский город – а можно угодить и в жуткую дыру, вроде столь живописно описанной литератором Куприным в его недавно вышедшем романе «Поединок». Словом, куда ни кинь – всюду клин…

В безрадостных раздумьях он и не заметил, как дошел до места своего расквартирования. Открыл калитку и вошел во двор солидного дома с мезонином, когда-то сложенного на века из необхватных бревен, возле которого скромненько приютился снятый им флигелек. С его деньгами Митрофан Лукич Пожаров давно мог бы возвести хоромы и кирпичные, но он упорно держался за дедовское домовладение и новшеств, как многие его собратья по ремеслу, не любил.

Здоровенный лохматый Трезор, гремя цепью, бдительно вылез из будки, но узнал Ахиллеса и, вильнув хвостом, вновь вернулся в свою резиденцию. А на лавочке у крыльца, такой же старой, из потемневших плах, восседал сам хозяин. Завидев Ахиллеса, он воззвал доброжелательно:

– Ахиллий Петрович, отслужили? Турецкую папиросу не желаете ли?

Именно так он весь этот год имечко квартиранта и произносил. Ахиллес давно притерпелся – тут не было, в отличие от Ванды, ни вышучивания, ни насмешки. Ну вот никак не удавалось Митрофану Лукичу, гимназий не кончавшему, правильно выговорить, и все тут. Благо хозяева относились к Ахиллесу со всем радушием, частенько звали обедать и ужинать, обижаясь в случае отказа, приглашали всякий раз, когда отмечали праздники. Он понимал, в чем тут дело: единственный сын Пожаровых давно вырос и довольно успешно занимался коммерцией в далеком Ташкенте, молодой человек в доме – ну, пусть во флигеле – им сына малую чуточку заменял. Лукерья Федоровна его откровенно опекала и даже дважды пыталась подыскать невесту из своего, купеческого сословия.

Словом, с хозяевами он жил душа в душу. А потому охотно присел на нагретую клонящимся к закату солнцем скамейку, и Митрофан Лукич протянул ему раскрытую деревянную коробочку:

– Вот, угощайтесь, Ахиллий Петрович, вчера получены…

Прикурив, Ахиллес присмотрелся к хозяину. Если применить дедуктивный метод, можно сделать интересные выводы…

– Как у вас дела в полку? – поинтересовался купец.

Небеден был Митрофан Лукич, ох небеден. В миллионщики не выбился, но его бакалейная лавка выглядела большим магазином не только по здешним меркам, да вдобавок купец имел долю в одном из первогильдейских товариществ, торговавших поташом на широкую ногу.

– Да все как обычно, в общем, – сказал Ахиллес, пуская дым колечками. – А вы, Митрофан Лукич, простите великодушно, крепко проигрались, я вижу? Пану Пшевскому или Арнаутову?

Такой вот любопытный нюанс: в отличие от большинства собратьев-купцов, Митрофан Лукич почти что не пил. Главной его страстью был бильярд в городском собрании, где давно уже сложилась троица лучших игроков: Митрофан Лукич, пан Пшевский, состоявший в немаленькой должности у Зеленова, и адвокат Арнаутов. Эта троица и сражалась с переменным успехом – но победителя пока что не находилось, все оставались на одном уровне. Ни малейшей бестактности Ахиллес не допустил: купец охотно рассказывал как о победах, так и поражениях, поскольку последние случались все же реже, чем выигрыши. Вот и сейчас он охотно ответил, потеребив роскошную, истинно купеческую бородищу:

– Пану, чтоб его черти взяли. Отвернулась от меня сегодня планида, а вот ему улыбалась во весь рот. Хорошо все же играет полячишка, даром что граф, может статься, и самозваный. А может, и нет. У них там граф на графе, самые что ни на есть настоящие – вот только в карманах у большинства ветер свистит, так что служить приходится… И ведь никак его нечестной игрой не попрекнешь, что обидно! В карты, сами знаете, всегда можно передернуть, кости иные умельцы как-то так свинцом заливают, что они ложатся исключительно к их выгоде, а вот в бильярде, хоть ты лоб себе разбей, ни за что не смошенничаешь. Самая что ни на есть честная игра, всё от своей собственной руки да глаза зависит. Продулся, а как же, срезал меня пан на карамболях в конце концов. Сижу вот, домой идти не тянет. Снова начнет Лукерья свет Федоровна неудовольствие подпускать. Она и так-то… Однажды сказала: лучше б ты, Митроша, пил да в карты дулся. От этого, конечно, говорит, жене тоже одно беспокойство и тягость, но карты с водкою – это как-то более для нашего сословия привычно, чем шары палкой гонять. Я ей говорю: матушка, так ведь игра благородная, еще при Екатерине Великой ею очень даже высокие господа забавлялись. Вот то-то, говорит она, что высокие господа. А ты, говорит, держался бы привычного, не лез в господские благородные забавы. Что они понимают, бабы… А вы, Ахиллий Петрович, так к бильярду и не пристрастились? Бывали у нас пару раз, да что-то давненько вас не видать…

– Да вот не пристрастился как-то, – сказал Ахиллес.

– Зря, зря. Увлекательнейшая, я вам скажу, игра, все от тебя самого зависит… – Он вдруг замолчал, уставился на Ахиллеса чуточку ошарашенно. – Погодите, погодите… Это откуда ж вам стало известно, что я нынче продулся вдрызг? Расскажи вам кто, вы б точно знали, кому я проигрался, пану Пшевскому или Арнаутову. А вы знаете, что я продулся, но не знаете кому. Что-то тут не складывается, воля ваша…

Купец, сам того не ведая, владел дедуктивным методом. Что ж, подобно многим и многим его коллегам по сословию, образованием он был не отягощен вовсе, но ум имел острый, иначе не сколотил бы капитальца…

– Ваша правда, Митрофан Лукич, – сказал Ахиллес, поневоле улыбаясь. – Ни с кем я о вашей неудаче не говорил. Дошел исключительно собственным разумением. Не в том даже дело, что вид у вас подавленный. Рукав сюртука, хоть вы его и чистили, сразу видно, все еще в мелу – значит, играли на бильярде. И в азарте, намеливая кий, рукав перепачкали изрядно. И вместо вашего роскошного золотого портсигара, я вижу, простая деревянная коробочка, а это опять-таки о чем-то говорит…

– Вот оно что, – шумно вздохнул Митрофан Лукич. – Умственно расчислили, значит… Простое дело, коли тебе объяснят, в чем тут фокус. А я уж, грешным делом, подумал всякое. Вы уж не обижайтесь, Ахиллий Петрович, но давно уж говорят, что у вас в Сибири колдун на колдуне сидит и колдуном погоняет. Вот я и подумал: а вдруг вы тоже… того…

– Вздор, Митрофан Лукич, – рассмеялся Ахиллес. – Я, как коренной сибиряк, не стал бы к колдунам несерьезно относиться и утверждать, что их нет вовсе. Люди, вполне заслуживающие доверия, разное рассказывают… Только вот сидят они по глухим углам, ни одного в жизни не видел, хоть и хотелось порой…

– Да я понимаю. Это значит, умственный расчет, как в тех книжках про сыщиков, что Митька у вас читать берет? Я его от нечего делать как-то расспрашивал, про что книжки, он мне и рассказал… Дюди… дяди… словом, какой-то там дядин метод.

– Есть такой, – сказал Ахиллес. – Дедуктивный. Особый вид, как вы выражаетесь, умственного расчета. И научиться ему можно, как бухгалтерии.

– Дивны дела твои, Господи, чего только люди не придумают… Это что же, вы вот так на человека глянете – и все про него узнаете? Как на ладони человек будет?

– Ну, не так все просто, – сказал Ахиллес, улыбаясь. – Нужно еще, чтобы было к чему присмотреться. А если присмотреться не к чему, то и умозаключений не сделать… Понимаете?

– Ну, это нам понятно. Это, стало быть, вроде того, как у охотников: охотник опытный след углядит там, где невежды вроде нас с вами ничего и не усмотрят. А коли следочка нет, то и охотник ничего не определит. Правду говорит этот ваш дядин метод. Игра у нас всегда идет без кредита, на наличные. Ну, я в азарте, бумажник опустошивши, портсигар-то буфетчику и заложил. Он, бестия продувная, с нами, игроками, давно привык к такому. И дает мало – распрекрасно знает, что бильярдист в азарте, отыграться рвется и малым доволен будет. Ну, это не беда, портсигар-то я нынче же вечером назад выкуплю. То досадно, что проиграл. Ничего, мы с паном еще сквитаемся, не впервой. Помню…

Легонько скрипнула дверь, и на крылечке появился Митька, племянник Пожаровых, гимназист пятого класса. Его отец, родной брат Митрофана Лукича, в отличие от старшего, был далеко не так благоразумен и удачлив: дела в лавке вел спустя рукава, пил без меры, частенько устраивал дома скандалы и поколачивал домашних. Митрофан Лукич, когда-то пытавшийся младшего брата вразумить, давно махнул на него рукой, осознав бесплодность всех увещеваний – и Митька много времени проводил у дяди с тетей, охотно его привечавших. Давно уже сложилось так, что он брал у Ахиллеса читать книги, в основном о Шерлоке Холмсе, к которому питал то же пристрастие, что и Ахиллес.

Митька сбежал с крыльца. Гимназические уставы кое в чем не уступают строгостью военным – так что на нем, как предписывалось, была одежда «летней формы» – парусиновые штаны и такая же рубаха установленного фасона, а дома лежала фуражка с гербом учебного заведения. Именно в таком виде гимназисты обязаны были появляться на улице в каникулярное время – рискуя в противном случае заработать крупные неприятности.

– Дядя Митрофан, – сказал он, подойдя к скамейке. – Тетя Лукерья вас очень просила не рассиживаться далее, а в дом идти, так и сказала… Просила незамедлительно.

– Грехи наши тяжкие… – проворчал купец, вставая. – Ну вот, Ахиллий Петрович, начинается смятение… Хозяюшка моя вашим дядиным методом не обладает, однако ж, как и вы, отсутствие портсигара заметила и выводы сделала. Грядут попреки… Ничего, отобьемся, не впервой нам такое…

Он, переваливаясь по-медвежьи, ушел в дом. Гимназист с любопытством уставился на лежащий рядом с Ахиллесом сверток. Ахиллес улыбнулся, отвечая на немой вопрос:

– Не просто книга, Митя, а чертова дюжина новых рассказов о Шерлоке Холмсе. Вернулся он, представь себе…

– Ух ты! – На лице мальчишки радость мешалась с несказанным удивлением. – Как же ему далось? Он же в водопаде утонул. Может, это опять присочинил кто-то?

– Не похоже, – серьезно сказал Ахиллес. – Издательство солидное, то самое, что и прежде не одну книгу о Холмсе напечатало. Не стали бы они связываться с нашими доморощенными сочинителями. Так что и писатель настоящий, и Холмс…

– Да как же?

– А вот этого я и сам пока не знаю, – сказал Ахиллес. – Но как-то же должен был спастись… А впрочем, Шерлок Холмс на многое способен. Не смотри так страдальчески, Митя. Как только прочитаю, тут же дам и тебе. А прочитаю я быстро, оказалось вдруг, что свободного времени у меня в избытке…

Он кивнул малолетнему собрату по обожанию Шерлока Холмса, забрал пакет, встал и пошел к себе во флигель.

В крохотной прихожей, едва он вошел, Артамошка проворно вскочил и замер по стойке «смирно», вытянув руки по швам. Воинские уставы вовсе не требовали от денщика вытягиваться дома во фрунт при появлении своего офицера, однако Артамошка, наверняка в жизни не раскрывший Воинский устав Петра Великого, держался в точности согласно одной из его статей, гласившей, что подчиненный перед начальством должен иметь вид лихой и придурковатый. Неглуп и хитер был персонаж, до того, как угодить под воинскую повинность, служивший приказчиком у купца в губернском Орле. Хорошо еще, что при этом не вороват и исполнителен – очень не хотелось ему в строй, так что из кожи вон лез, чтобы до окончания срока службы отсидеться в денщиках. В принципе, Ахиллес им был доволен.

Он присмотрелся. Ну, разумеется, в правой руке у Артамошки была тоненькая книжечка наподобие брошюрки, в яркой, аляповатой обложке. Усмехнувшись, Ахиллес сказал:

– Вольно. Дай-ка сей источник знаний…

Артамошка подал ему книжку. Ну, конечно же… Денщик Ахиллеса тоже был почитателем Шерлока Холмса, но на свой лад. Читал не подлинного сэраКонан Дойля, а эти вот лубочные подделки, какие бедные студенты сочиняют десяток за трешницу. В овале – силуэт человека с кривой трубочкой во рту. «Похождения Шерлока Холмса. Кровавая месть». И обложка соответствующая – на ней изображен усатый тип с невероятно злодейской физиономией, заносящий длинный кинжал.

– Артамошка ты, Артамошка, – беззлобно сказал Ахиллес. – Я ж тебе давал настоящего Шерлока Холмса. И еще давал бы – читаешь ты аккуратно, страницы не мусолишь, книжку не треплешь… Что ж ты этим увлекся? Это ведь такая же подделка, как фальшивое вино, что в казачьих областях фабрикуют…

– Да понимаете ли, ваше благородие… Что-то мне ваша книжка, хоть и настоящая, на душу не легла. Он там все умствует и умствует, скука подступает. Зато здесь… Дозвольте?

Ахиллес вернул ему книжку. Сноровисто найдя нужную страницу, Артамошка прочитал вслух с дурной мелодраматичностью провинциального актера третьеразрядного театрика:

– «Когда Кровавый Билль, размахивая длинным сверкающим кинжалом, ринулся на великого сыщика из-за портьеры, словно разъяренный тигр, Шерлок Холмс ни на миг не потерял присутствие духа. В мгновение ока он выхватил свой испытанный револьвер «Бульдог» и метким выстрелом поразил злодея, выронившего кинжал». Вот это, ваше благородие, за душу хватает, с чувством написано…

– Кто бы спорил, – усмехнулся Ахиллес. – Будь я сам бедным студентом в ожидании трешницы, я бы, может статься, тоже душу вкладывал бы… Ладно. На вкус и цвет товарища нет, читай себе дальше. За ужином в собрание сходишь в обычное время…

Он прошел в свою комнату, повесил фуражку на крючок, снял ремень, одернул летнюю рубаху[9] и устроился в единственном кресле, старом, но прочном и удобном. Разорвал указательным пальцем тугую ленточку бандероли, развернул бумагу. Нетерпеливо раскрыл книгу.

«Пустой дом». «Весной 1894 года весь Лондон был крайне взволнован, а высший свет даже потрясен убийством юного графа Рональда Адэра, совершенным при самых необычайных и загадочных обстоятельствах…»

Он читал, не видя и не слыша ничего вокруг, и потому не сразу обратил внимание на деликатное покашливание в кулак – это Артамошка стоял в дверях, пытаясь привлечь его внимание.

– Ну, что там еще? – спросил Ахиллес без особого раздражения – он как раз успел дочитать до конца первый рассказ и знал теперь, как вышло, что Шерлок Холмс спасся в безвыходной, казалось бы, ситуации, погубив при этом злодея-профессора.

– Там к вам хозяйский племянник, ваше благородие…

– Ну, давай его сюда, – распорядился Ахиллес.

Митька с порога впился заинтересованным взглядом в книгу в руках Ахиллеса, не без труда отвел взгляд и сказал с видом посла, прибывшего к иностранному монарху для вручения верительных грамот:

– Ахиллес Петрович, дядя Митрофан очень просил, если вы не заняты делами, зайти к нему прямо сейчас. У него к вам какое-то серьезное дело. Так и сказал: «Крайняя у меня в нем нужда».

Ахиллес встал. Разгадку спасения Холмса он уже знал, и теперь было любопытно, что же это за серьезное дело у хозяина может к нему быть. Никакие деловые отношения их не связывали и связывать не могли – очень уж разными были их занятия, ничуть меж собой не соприкасавшиеся.

Он и подумать не мог, выходя из флигеля, что с этой минуты его жизнь и судьба совершили решительный поворот.

Три надежных приказчика

Купец расположился за столом в маленькой гостиной уже по-домашнему – без перепачканного мелом сюртука, в шелковой русской рубахе с крученым пояском с кистями. Супруги его Ахиллес так и не увидел – видимо, печально сидела в задних комнатах после обычной в таких случаях перепалки.

А на столе красовалась узкая высокая бутылка шустовского коньяка, две рюмки и тарелочки-блюдца с разнообразными закусками. Ахиллес чуть удивленно поднял брови: не было у его квартирного хозяина обычая усаживаться с гостем за бутылочку, когда до ужина было еще далеко…

Митрофан Лукич уже старательно расчесал волосы на прямой пробор и смазал репейным маслом, привел в порядок раскосмаченную бороду, но вид у него был понурый, даже печальный.

– Вот уж обязали, Ахиллий Петрович! – воскликнул он с неподдельной радостью. – Я уж думал, не придете, не уважите старика, что вам до моей лавки и торговых купеческих дел…

– Сколько вас знаю, Митрофан Лукич, изволите прибедняться, – усмехнулся Ахиллес, усаживаясь после приглашающего жеста хозяина. – Ну, какая же у вас лавка? Даже по столичным меркам – весьма даже большой магазин…

– И, батенька… – махнул рукой купец. – Мы люди старомодные, за старину держимся, как при отцах и дедах. «Лавка» – слово привычное, уж и неизвестно, с каких времен пошло. А магазин – словечко новомодное, совсем недавно в употребление вошло, а до того, сами знаете, означало «воинский склад». Так что мы уж по-прадедовски. Так что мы уж по старинке… – Он ловко наполнил рюмки. – Ну что ж, во благовремении?

И одним духом осушил свою. Ахиллес последовал его примеру, успев подумать, что на сегодня с чтением покончено – хлебосольство купца он знал и не сомневался, что выйдет из-за стола не раньше, чем бутылка опустеет. Коньяк, впрочем, был хорош, последний раз он выпивал в офицерском собрании четыре дня назад, впереди предстоял месяц безделья, так что можно было и оскоромиться…

– Вот такие вот дела, грехи наши тяжкие, – со вздохом произнес купец, глядя куда-то в окружающее пространство. – Ахиллий Петрович, так уж дела сложились, что я к вам за помощью обращаюсь. Никто, кроме вас, пожалуй что, и не поможет. Не согласитесь ли? На вас вся надежда. Живем мы с вами душа в душу, ни от вас беспокойства нет, ни вам от меня никаких ущемлений, верно?

– Верно, – кивнул Ахиллес.

Ему и в самом деле повезло с хозяевами. Даже плату за наем флигеля купец брал вдвое меньше, чем кто-нибудь другой на его месте, так что, если хозяин и в самом деле угодил в неприятности…

Он добавил:

– Вот только не пойму, Митрофан Лукич, чем смогу быть вам полезен. Уж не секундант ли на дуэли вам понадобился?

– Боже упаси! – даже замахал на него купец руками. – Богомерзкое, уж простите, занятие: сойдутся два нормальных человека и давай по обоюдному согласию друг в друга палить или саблями пыряться… И если бы одни офицеры или другие благородные господа – им как-то и положено. Так нет, месяц назад стрелялись двое нашего сословия: молодой Чикин – не изволите знать? – и Ванюшка Луферов, немногим его старше. Все как у благородных – поехали за город, пистолеты взяли, секундантов… Хорошо еще, стреляют оба плохо. Чикину руку чуть поцарапало, а сам он и вовсе промахнулся. А все из-за барышни, да-с… Нет, не купеческая эта забава, хоть зарежьте. Этак чего доброго, на них глядя, и приказчики дуэлить начнут… – Он вновь наполнил рюмки. – Вот о приказчиках у нас с вами разговор и пойдет. Понимаете, Ахиллий Петрович, с некоторых пор начались у меня в лавке кражи из кассы. Дурные кражи притом. Позвольте, я вам обскажу, как с кражами в лавках дело обстоит? Вы человек несведущий…

– Сделайте одолжение, – сказал Ахиллес (все равно вечер с книгой любимого писателя, уже ясно, бесповоротно пропал).

– Надобно вам знать, купеческие приказчики завсегда крали. Началось это испокон веков и продолжаться будет до скончания веку. Ну, вот прямо-таки обычай такой – не может приказчик не подворовывать. – Он фыркнул с некоторым смущением. – По совести признаюсь, я и сам в молодости, служа в приказчиках, того-с… Не всегда и удерживался. Не мы это завели, не на нас и кончится… Вот только есть два способа хозяйскую денежку себе в карман смахивать – умный и дурной. Умный приказчик так дело поставит, что берет помаленьку: скажем, пятачок с рубля, но постоянно. И денежка небольшая, и хозяин далеко не сразу заметит, а если так вот смахивать в карман понемножку, пятаки в «катеньки»[10] складываются. И знаете что? Толковый купец, даже если и заметит такие вот шалости, глядит на них сквозь пальцы. Если приказчик толковый и тороватый, можно и притвориться, что ничего знать не знаешь. Во-первых, хозяину от него будет гораздо больше пользы, что от этих уплывающих пятачков, а во-вторых, выгони его да возьми нового – еще неизвестно, как этот себе карман набивать станет. Глядишь, и убытку от него обнаружится не в пример больше. Так вот, Ахиллий Петрович, у меня с некоторых пор завелся воришка именно что дурной. Они, все трое, и раньше, точно знаю, моими пятачками мимо своего кармана не промахивались, да я терпел – все трое люди тороватые, жаловаться не на что. Пусть их, думаю, молодость свою вспоминая небезгрешную… Ну вот. А с некоторых пор пошла дурь. В позапрошлом месяце сорока рублей недосчитался, в прошлом уже шестидесяти, и что в этом будет – и думать боюсь. Уж если нацелился так хапать, не перестанет, это как с горьким пьяницей, что от бутылки оторваться не способен…

– И не удается выяснить, кто именно? – не без интереса спросил Ахиллес.

– Вот то-то и оно! Все трое у меня не первый год служат, подозрений вроде и класть не на кого. К кассе доступ имеют все трое. Кого-то одного за двумя другими следить не поставишь – а если он вор и есть? Положеньице… Вы ж их видели, всех троих, вы ко мне в лавку не раз заходили.

– Признаться, я на них особенного внимания не обращал, – сказал Ахиллес. – Приказчики и приказчики. Запомнилось, что все проворные, оборотистые, ремесло знают…

– Вот то-то, – с горечью сказал купец. – А один, получается, особенно оборотистый, стервец… И ничего тут не поделать, не могу же я сам в лавке круглый день сидеть надзирателем, у меня других дел невпроворот, один поташ сколько времени отнимает… Словом, пиковое у меня положение. Такой уж если начал, так не остановится…

– А в полицию обратиться не пробовали?

– Думал я над этим, – грустно признался купец. – Да что толку? Обычная полиция ничем не поможет, а сыскное… Нету на него никакой надежды, между нами-то говоря. Начальник, Иван Евлампиевич, человек, скажу вам, хороший, однако ж хороший человек – это еще не ремесло. Хорош он, когда на бильярде с ним играешь или бутылочку-другую раздавишь. А что до дела… Вы с ним не знакомы?

– Видел мельком.

– Так вот, хороший человек Иван Евлампиевич, но мыслями он давненько уж вне службы. Неполный год ему остался до отставки с пенсией… а человек, сами, может быть, знаете, при таком обороте начинает работать спустя рукава, чуть ли даже не из-под палки. Такова уж натура человеческая. Положа руку на сердце, вы у себя в полку с таким не сталкивались?

– Сталкивался, – вздохнул Ахиллес, припомнив подполковника Коншина.

– Вот видите. Везде, по-моему, одинаково. Это наш брат, купец, от дел не отойдет, пока ноги таскает и мысли не путаются. А человек на государевом жалованье склонен иначе мыслить. Вот и Иван Евлампиевич, точно вам говорю, мыслями уже не на службе, а в раздумьях о благоустройстве именьица, на теткино наследство недавно купленного. У него там прудик, только и разговоров, как станет гусей и прочую водоплавающую птицу выращивать с большим прибытком. Книжки разные выписывает почище вашего, только вы – романы про сыщиков, а он – насчет разведения птиц. Ну, каков поп, таков и приход, уж между нами говоря. Подчиненные у него – байбак на байбаке, прости Господи. Ни единого молодого, с соображением и ловкостью. Мелкую шпану ловить только и способны, да и то оттого, что с давних пор в подозрительных трактирах и прочих заведениях «слухачей» своих держат. Можно сказать, состарились вместе, хе-хе. Мелкое-то они враз через этих хитрованцев раскроют, а уж что посерьезнее… Заглянет к нам кто посерьезнее наших доморощенных мазуриков – и пиши пропало. Серебро купчихи Кусатовой год найти не могут, она и к городничему ходила, и денежную награду предлагала – без толку. Четыреста рублей золотом у зеленовского артельщика попятили – тоже не нашли, как Зеленов ни ругался. А кража со взломом денежного ящика в Кредитном обществе? Всякий раз ходили наши сыскные с видом умным и глубокомысленным, кучу народу допросили, объявили даже, что на след напали, – да все пшик. След в каталажку не упрячешь… А уж мне-то они и вовсе ничем помочь не смогут. – Он наполнил рюмку, глянул на Ахиллеса как-то загадочно, заговорил осторожно, словно боялся, что его могут в любой момент оборвать. – Вот я о вас и подумал. После той шутки, когда вы враз определили, где я был, и вывели, что я проигрался… Может, поможете по дружбе?

– Как это? – искренне удивился Ахиллес. – Я ведь не сыщик?

– Сыщик-то не сыщик, зато как точно про меня вы расчислили – одним умственным усилием и этим… дядюшкиным методом. Сами же мне сказали давеча, что этакому умственному усилию научиться можно. Вот и Митька, все ваши книжки перечитавши, иногда как отчебучит что-нибудь этакое… Колдун, да и только. Выходит, от таких книг и польза бывает? Ахиллий Петрович, помогите! Ведь присосался ко мне этот лиходей, как пиявица, и что-то плохо мне верится, что перестанет… А самое-то печальное – что всем троим верить перестаешь, смотришь на каждого и думаешь: уж не ты ли? Вот как в таких условиях дело вести? В прошлом году у меня бухгалтер – тот, что книги насчет поташа вел, – начал было в свою пользу счета и расходы подчищать. Только там проще было: заподозрил я неладное, позвал другого кассира, столь же ловкого, он в три дня все махинации – за ушко да на солнышко, а тут у меня руки опускаются… Помогли бы, Ахиллий Петрович? По гроб жизни благодарен был бы.

Предложение было настолько неожиданным, что Ахиллес не сразу нашелся, что ответить. После недолгого раздумья сказал:

– Никак не получится, Митрофан Лукич. Нельзя же вот так просто, сидя у себя во флигеле и трубочку покуривая, «умственно исчислить» виновного. Никак нельзя. Нужно все видеть своими глазами – и тех, кого подозреваешь, и место, и поговорить с людьми. Я же офицер. Что люди скажут, если я начну слоняться по городу, заходить не в самые пристойные заведения, где офицеру и бывать неуместно, высматривать и выспрашивать, а то и следить за кем-то… С вами я все определил, потому что видел вас своими глазами… И люди будут удивляться, и начальство, когда узнает, взгреет так, что мало не покажется.

– Оно так… – пробормотал купец. – Оно, конечно… В самом деле, как вам, офицеру при мундире, за такое дело браться? Все равно что я начну выслеживать тех мазуриков, что на ярмарке часы и кошельки таскают… Спятил, скажут, Лукич на старости лет… А у вас еще и мундир императорской армии… Никак невместно… – Он долго сидел над своей пустой рюмкой, печально в нее уставясь, потом поднял голову, и его лицо форменным образом просияло. – Ахиллий Петрович! А что, ежели вам помощников взять? Они и будут высматривать да выспрашивать, а вы будете слушать, что принесли, да умственным образом рассчитывать? Митька рассказывал, что в романах ваших этот Чирок Хомс так и действует.

– Где же я таких помощников возьму? – пожал плечами Ахиллес.

– А их и искать не надо! – вот возьмите моего Митьку – чем не помощник? Только от него и слышу, что после гимназии хочет не в коммерческое, а в сыщики поступить. Уж он-то с превеликим удовольствием помогать вам возьмется – последить за кем, скажем. Уж его-то ни в чем таком не заподозрят – мало ли гимназистов по улицам болтается, последние каникулярные денечки догуливая? – Он не на шутку увлекся собственной идеей. – Никто и знать не будет, чем он на самом деле занимается. И вот что еще… Артамошка ваш – парень хитрый, тот еще ухарь, сам говорил, что приказчиком служил. Ежели его, скажем, одеть под мастерового да запустить в тот трактир, где Колька Егоров бывает, самый для меня подозрительный из трех… Вот кому деньги нужны – женой не обзавелся, по портерным болтается, опять же насчет женского пола дерзок на руку, горничным головы дурить мастер, а такие похождения денег требуют: где супир[11], где платочек, где еще какой подарочек… Что скажете?

– Вообще-то это против всех воинских уставов – отпускать одетого в партикулярное солдата в питейное заведение…

– А кто узнает-то? – с жаром возразил купец. – Воинские патрули у нас по улицам не ходят. Да и выводят ваш полк, я слышал, за город в целях карантина. Горстка офицеров в городе остается… да и не ходят господа офицеры в дешевые портерные. Кто опознает? А ежели что – вытащу. Ваш командир полка, скажу по секрету, мне намедни четыреста рублей проиграл, и не похоже, что у него в скором времени будут деньги, чтоб отдавать. Придумаю что-нибудь, не брошу вашего Артамошку, мое вам купеческое слово. Поговорю сегодня же с Никифором Артемьичем Лягиным, что ношеным платьем торгует на широкую ногу, подберем вашему Артамошке надлежащий наряд: чтобы и справным мастеровым смотрелся, и оборванцем не выглядел. А уж я, со своей стороны, еще и денег ему дам. Долго ли такому хвату с Колькой познакомиться и в друзья-приятели набиться? С такими-то помощниками вы, Ахиллий Петрович, враз мне прохвоста умственно вычислите! Что скажете?

Ахиллес внезапно поймал себя на том, что эта идея вовсе не выглядит чем-то фантасмагорическим и в глубине души ему нравится. Расследование совершенно в духе Шерлока Холмса – и хороший способ проверить себя: годен ли он на что-то как сыщик? Авантюра чистейшей воды… а может быть, и нет? Как еще проверить, есть ли у него способности, чтобы стать сыщиком, или все было пустыми юношескими мечтаниями, как те, что его обуревали в гимназические годы, а сейчас обуревают Митьку?

И неожиданно для самого себя сказал:

– Я согласен, Митрофан Лукич. Артамошку бы еще уговорить надежно, ведь заупрямиться может…

Ухмыльнувшись, купец полез в карман шаровар, достал старомодный кошелек с большими медными застежками и, громко прищелкивая монетами, выложил на стол пять золотых червонцев:

– А вы ему вот это дайте, Ахиллий Петрович. И обещайте смело, что при удаче еще столько же получит. Никаких денег не пожалею, чтобы этого прохвоста ущучить. Давненько уж меня так нагло не обкрадывали… Ну что, за успех предприятия?

– Давайте за что-нибудь другое, – серьезно сказал Ахиллес. – Из чистого суеверия. А пока что… Митрофан Лукич, можете мне рассказать побольше об этих троих, сколько знаете?

– С полным нашим удовольствием! Считай, чуть ли не все время у меня на глазах, стервецы…

…Покуривая кривую трубочку, Ахиллес вольготно расположился в кресле, тщательно перебирая в памяти все, что узнал.

Если начать с самого молодого…

Итак, Колька Егоров, двадцати двух лет. Воинскую повинность не отбывал. Классический ухарь-приказчик из карикатур сатирических журналов – чуб наподобие казацкого, фатовские усики, лихо заломленный картуз, лакированные сапоги с напуском. Одевается со всем пошловатым шиком, присущим его профессии. Любит поиграть на гармошке в дозволенных полицией местах, хотя особым искусством и не отличается. Лукич у него – третий хозяин, причем Колька везде числился на хорошем счету. Любит бывать в портерной Волжина, что на Губернаторской. Выпить не дурак, но всегда уходит на своих ногах, в скандалах и драках не замечен. А впрочем, их там почти и не бывает – портерная числится среди приличных заведений, куда заглядывают и парикмахеры, и приказчики, даже мелкие чиновники с репутацией и молодые купцы невысокого полета. Вообще свободное время делит меж портерной и юными девицами себе под стать: горничными, служанками, кухарками помоложе, незамужними мещаночками. Постоянством не отличается. Несколько раз был бит ревнивыми соперниками, что воспитательного действия не оказало, разве что заставило быть чуточку осторожнее. Живет один в крохотном домике на набережной, доставшемся от покойных родителей, что позволяет приводить домой очередную симпатию. С деньгами расстается легко, хотя в долгах вроде не увязает. В картишки поигрывает, но не особенно завзято.

Терентий Якушев, во многом полная противоположность Коленьке. Восемью годами старше, послужной список, говоря военным языком, безупречен. У купца служит семь лет, трижды получал прибавку к жалованью. В трактирах, портерных и прочих заведениях такого рода практически не бывает. В карты не играет. Женат на дочери околоточного надзирателя здешней части, у тестя и снимает полдома, где обитает с женой и двумя детьми, шести и десяти лет. Старший обучается в реальном училище[12]. Пользуется репутацией скряги и скопидома, каждую копеечку несет в дом – где, по сплетням, пребывает под каблуком у жены. В то же время те же сплетни гласят, что примерно раз в месяц посещает известное заведение мадам Архипцевой, где особенной любовью пользуется, потому что обожает торговаться.

И, наконец, самый старший из них – Антон Качурин. Самая, пожалуй, интересная биография. Отец – торговец шерстью средней руки, восемнадцать лет назад, когда сыну было пятнадцать, обанкротился так люто и качественно, что застрелился с горя. Мать тогда же от переживаний скончалась апоплексическим ударом, родных не было, так что гимназист шестого класса остался один-одинешенек, без всяких средств к существованию. Учился скверно, а потому на бесплатное обучение никак не мог рассчитывать, и гимназию пришлось бросить. Единственное, что удалось уберечь от кредиторов – флигелек одного из отцовских домов, где парнишка и поселился. Вскоре по протекции кого-то из отцовских знакомых получил место переписчика в одной из торговавших шерстью контор. Поступил в сухопутные войска вольноопределяющимся[13] – и после возвращения со службы все это время был приказчиком, сначала у Зеленова, потом у Митрофана Лукича.

Был женат, жена скончалась родильной горячкой вместе с младенцем. Живет все в том же флигеле, ведет крайне замкнутый образ жизни, с людьми «своего круга» общается мало, порой недвусмысленно высказывая свое над ними превосходство, что порой служило причиной легких конфликтов. Иногда посещает ресторан «Париж» (самый доступный для человека его положения и доходов), но в чрезмерном употреблении спиртного не замечен – как и в отношениях с женщинами (как приличными, так и теми, о которых в обществе вслух не говорят). В общественном мнении имеет репутацию чудака или, как сказали бы англичане, эксцентрика (правда, в чем эта чудаковатость заключается, внятно никто еще не объяснил). Ходят слухи, что потихоньку дает деньги в рост, желая сколотить какой-то капиталец и завести свое дело.

Ахиллес до того несколько раз бывал в лавке Митрофана Лукича и легко сопоставил данные купцом описания с обликом всех трех приказчиков. Все сходилось: Колька являл собой классический образец ухаря-приказчика, грозы юных непритязательных девиц, Якушев выглядел разобиженным на весь белый свет ипохондриком, Качурин, в глубине души чувствовалось, зол на судьбу и на каждого персонально покупателя. Правда, внешне это никак не сказывалось – как и остальные двое, он был с посетителями вежлив и предупредителен – но избегал той чуточку лакейской услужливости, отличавшей Кольку. Правда, упрекнуть его не в чем – исправный приказчик. Митрофан Лукич им доволен.

Вообще Лукич, надо отдать ему должное, умеет подбирать толковых приказчиков. За двадцать лет пятеро из них, уйдя от хозяина, завели свое дело (наверняка живя по системе «пятачок с рубля» и прослужив достаточно долго). Один в конце концов разорился, проторговался и вынужден был вернуться в приказчики (но уже не к Лукичу – стыдновато, должно быть, было возвращаться туда, откуда ушел, исполненный амбиций). Зато трое стали вполне благополучными лавочниками средней руки, а пятый даже поднялся на пару ступенек повыше, чем они, занявшись не только бакалейной торговлей, но и шерстью. За те же двадцать лет один-единственный раз случился приказчик, взявшийся воровать крупно, но был вскоре вышвырнут с треском. Лукич поступил так, как принято не только в купеческой среде, огласки не последовало, но всем собратьям по купеческому делу было втихомолку сообщено, за что сей персонаж выгнан. Так что работы он не нашел и в конце концов куда-то запропал…

Итак… Применяя дедуктивный метод, какие логические выводы можно сделать из того, что Ахиллес узнал?

Ему было прекрасно известно, что есть душевная болезнь с красивым латинским названием «клептомания» (все болезни имеют загадочные для непосвященных латинские названия, так уж исстари повелось). И подвержены ей люди из всех слоев общества, вплоть до высших. Человек ворует (иногда – что попало, совершеннейшие пустяки) без малейшего расчета на выгоду – просто потому, что воровать его заставляет мозговая хворь…

Вряд ли это подходит для данного случая. Что-то не слышно было о приказчиках, подверженных клептомании. Тут уж единственный мотив – выгода. Воровство происходит всегда для чего-то, ради неких потребностей.

Есть в этой ситуации прелюбопытная деталь. Все трое приказчиков служат у Лукича не один год, без сомнения, смахивают в карман монетки с каждого рубля, но вот крупного кассокрадства (можно употребить такое словечко по аналогии с казнокрадством) не случалось ни разу. И вдруг дважды за два месяца из кассы улетучились не такие уж мелкие денежные суммы, превышающие, к слову, офицерское жалованье Ахиллеса. Этому должна быть причина.

Над ней не нужно ломать голову, она лежит на поверхности. Кому-то из троицы деньги понадобились срочно, причем не трешница и даже не червонец – гораздо больше. Внезапно возникла неотложная потребность. Ничего нового и удивительного – с теми, кто ведал в армии полковыми финансовыми средствами, тоже порой случалось нечто выламывавшееся за рамки регулярного не особенно крупного казнокрадства.

Что же могло произойти? И с кем? Подозревать следует всех троих. И на первом месте, безусловно, – Колька. Именно его образ жизни может привести к неожиданным финансовым осложнениям, требующим срочного покрытия.

Карты? Лукич говорил, что в карты Колька поигрывает не особенно и завзято – но ведь во время этого занятия у него никогда не стояли за спиной соглядатаи купца. Вполне могло случиться, что Колька все же поддался азарту в каком-то месте, ускользнувшем от внимания сплетников, взялся играть по крупной – и проигрался крупно, а платить нечем. Общество, в котором он вращается, пусть и не босяцкое, но и никак не благородное. За неоплаченный карточный долг – в особенности крупный – могут в темном переулке не просто ребра поломать, но и булыжником по голове почествовать.

Есть и другой мотив, пожалуй, гораздо более вероятный. Когда человек вроде Кольки ведет жизнь ловеласа, меняя полюбовниц как перчатки, частенько возникают самые разные коллизии (что, между прочим, касается людей всех сословий, не одних приказчиков).

Вариантов тут несколько. Может случиться так, что как-то Колька оказался неосторожен, и теперь его очередной пассии понадобились медицинские услуги, как бы поделикатнее выразиться, по прерыванию нежелательных последствий. Проще говоря – понадобилось срочно абортироваться. Очень часто по ряду самых разных причин такое делается подпольно, в глубокой тайне, а потому врач не особенно строгих моральных правил за свои услуги требует не такие уж маленькие деньги – подпольные аборты Уголовным уложением Российской империи преследуются, и рисковать за рублишко эскулап не будет, прекрасно понимая, что положение у пациентки безвыходное: скажем, незамужняя, а если замужем, то «последствия» по каким-то причинам законному мужу приписать нельзя.

Еще один вариант. Житье-бытье записного ловеласа, что скрывать, во многих отношениях протекает приятно, но всегда существует риск стать обладателем какой-нибудь нехорошей хвори из тех, что поименованы в честь древнегреческой богини любви Венеры (что богиню, существуй она на самом деле, вряд ли порадовало бы). Лечение таких хворей опять-таки сплошь и рядом протекает потаенно, а значит, обходится недешево.

Теперь – еще одна вероятность…

Опять-таки во всех слоях общества случается, что от очередной пассии, с которой кавалер решил расстаться, приходится форменным образом откупаться. Иногда обходится, как бы это сказать, единовременной выплатой, а иногда брошенная пассия начинает шантажировать и деньги тянет регулярно. Так могло случиться и теперь. Краж из кассы было две. Толкований тут два: либо сумму, которую дева запросила, Колька не смог заплатить сразу, и пришлось это делать в два приема, либо все же начался шантаж…

Теперь – Якушев и Качурин. У них тоже могли случиться какие-то жизненные коллизии, потребовавшие внезапно денег. У обоих вроде бы не замечено пороков, требующих особенных расходов. Якушев заведение мадам Архипцевой посещает регулярно, но деньгами отнюдь не швыряется, наоборот. В обычных отношениях со жрицами продажной любви как-то не случается ситуаций, когда приходится от них откупаться. Ну, разве что одна из них стала свидетельницей того, как тихий Якушев кого-то зарезал, но это уже из области самой дурной фантазии…

Качурин вообще не замечен в связях с женщинами. Однако есть две весьма существенные оговорки, которые никак не следует отбрасывать. Во-первых, и за ним никогда не ходили по пятам соглядатаи, и полного его жизнеописания не составляли. Так что могло в глубокой тайне происходить что-то, о чем те самые сплетники опять-таки не узнали, и касается это обоих подозреваемых. Во-вторых… Это уже касается одного Качурина. Порой человек, упорно не желающий иметь дело с женщинами, обладает кое-какими противоестественными наклонностями, тоже преследуемыми Уголовным уложением. И здесь возможны самые разные ситуации – от шантажа до попыток щедрыми подарками удержать предмет своей страсти. Газеты на этот счет пишут всякое…

И больше ничего на ум не приходит, как ты ни ломай голову. Вполне возможно, и Шерлоку Холмсу в такой вот ситуации не пришло бы. Выводы? Они просты: нужно действовать в этих направлениях. Плохо, что помощников у него не трое, по числу приказчиков, а только двое (да и Артамошка к тому же еще не дал согласия, а ведь вполне способен струсить и отказаться). Так что…

Он прислушался. В прихожей тяжело протопали солдатские сапоги, знакомо скрипнула дверь крохотной кухоньки. Конечно же, это Артамошка вернулся с ужином. Ну да, конечно: вскоре он возник на пороге и доложил:

– Ужин на столе, ваше благородие!

– Зайди-ка, – сказал Ахиллес. Когда денщик вошел, встал и подошел почти вплотную. Спросил напрямик: – Артамон, вот скажи ты мне… Когда служил в приказчиках, у хозяина подворовывал?

Артамошка состроил неописуемую гримасу, непонятно что и выражавшую, завел глаза к потолку.

Ахиллес, давно изучивший своего денщика, подпустил металла в голос:

– Уж не захотел ли ты, Артамон, назад в строй? Уладить недолго, сам знаешь… И придется тебе полгода служить, как все; а ты от этого давно отвык в денщиках, чего доброго, будешь от фельдфебеля Рымши зуботычины ловить, ты ж его натуру знаешь… Попусту оплеухами не кормит, но за нерадивость в службе способен…

– Ваше благородие! – едва ли не возопил Артамошка. – Да чем же я вас прогневил? Вот сами скажите: с тех пор как я у вас в денщиках, хоть копеечка или папироска пропала?

– Не было такого, – согласился Ахиллес. – Только ты не передергивай на манер карточного шулера. Я не про воровство у меня говорю. Я тебе ясный и конкретный вопрос задал: когда был приказчиком, у хозяина приворовывал? – И добавил помягче: – Ровным счетом никакого вреда тебе от чистосердечия не будет. Против тебя это никоим образом не направлено – мне твой хозяин не сват и не брат, я его вообще в глаза не видел, да и не увижу, скорее всего. Просто… Просто мне нужно одну историю прояснить. К тебе она никакого отношения не имеет, а вот твой жизненный опыт мне поможет… Ну?

Помявшись и откровенно повиливая взглядом, Артамошка в конце концов признался:

– Было такое дело, ваше благородие. Вы только не подумайте, что у меня натура воровская. У кого стороннего я и копеечки не украл и грошового гребешка чужого не прикарманил бы. А вот что до приказчиков… Верно вам говорю: все до единого приказчики воровали, воруют и воровать будут, не нами заведено, не на нас и кончится. Испокон веков это идет, и будет так, по моему разумению, до скончания времен, пока будут купцы и приказчики. А что до хозяев – они и сами… Те, кто не в наследство дело получил, а начинал с низов, сами приворовывали поголовно. На том торговое дело стоит, на том и стоять будет… Ежели не верите, могу порассказать такого…

– Верю, – сказал Ахиллес. – А вот любопытно, как ты действовал? По пятачку с рубля, а?

– Да по-всякому. Когда алтын, когда пятачок, а когда рублишек вдруг пойдет много, можно и по гривенничку. Ежели не зарываться и отщипывать помаленьку, хозяин, если и заметит, может глаза закрыть, потому как…

– И это знаю, – сказал Ахиллес. – Помню, ты говорил, что служил в приказчиках четыре года. За это время из алтынов, пятачков и гривенников неплохие денежки скапливаются, а?

– Не великие капиталы, однако ж, ваше благородие, денежки и впрямь солидные…

– И куда ж ты их девал? – с любопытством спросил Ахиллес. – Развлекался – картишки там, симпатии? Или как?

– Если и развлекался, то самую чуточку, – серьезно ответил Артамошка. – Когда молодая натура требовала – вовсе без этого и нельзя обойтись. Только меру соблюдал строго, деньгами не швырялся. Большую часть в сберегательную кассу складывал. – В его голосе определенно появилась мечтательность. – Давно у меня задумка, ваше благородие: открыть свою лавочку по скобяному делу. Разобрался я в этом хорошо, будучи в приказчиках. И девица есть, подходящая не просто в жены, а в тороватые хозяйки. Пишет, обязательно дождется, полгода-то и осталось. Вот только на хорошую лавочку – а у нас в городе есть несколько на примете – рублей двести недостает. Ну да отслужу, пойду опять в приказчики, может даже к старому хозяину…

– Дай тебе Бог удачи, – усмехнулся Ахиллес. – А теперь вот что… Я тебе задам как бы задачку, а ты мне ответ найти попытаешься. Служат у купца три приказчика, долго служат, не один год. Наверняка и приворовывают – коли уж испокон веков заведено… Но аккуратно приворовывают, мелочишку с рубля, ни разу не уличены. И вдруг как громом с ясного неба – пропадает из кассы сразу сорок рублей, а еще через месяц – и вовсе шестьдесят… Что бы ты по этому поводу сказал?

Артамошка, сразу видно, задумался всерьез, с лица исчезла наигранная придурковатость, лишний раз можно было убедиться, что малый ох как неглуп. Может, и не прогорит – будучи с лавкой и тороватой хозяйкой.

Думал денщик недолго. Решительно сказал:

– Тут, ваше благородие, ответ может быть один-единственный. Кому-то из троих деньги понадобились ну как есть до зарезу. Мало ли зачем – столько всякого в нашей жизни случается. Только так и обстоит: вдруг нежданно-негаданно попал человек в такой оборот, что либо кради, либо иди топиться. Оно с любым может случиться, не только с приказчичьим сословием. Вон в книжке про Шерлока Холмса не приказчик, а целый граф…

– Ладно, помолчи, – сказал Ахиллес.

Он был доволен: по всему выходило, что рассуждения двигались по верному пути: кто-то из троих попал в положение, когда или кради с немалым риском, или топись. Прав Артамошка: и с графами всякое случается, не то что с мелкотой приказчичьей, даже короли старинных времен, как он прекрасно помнил из гимназического курса истории, в лютые долги к ростовщикам влезали…

Потом ему пришло в голову, что он, возможно, упустил еще одно направление в едва начатом расследовании. Предположим, кто-то из двоих старших решил завести собственное дело, не откладывая, и подвернулось ему что-то крайне заманчивое: может, лавка, способная при умелом ведении дела принести хозяину неплохой доход, может, возможность выгодно вложить деньги в прибыльное предприятие вроде скупки шерсти у татар из местечек поглуше – они не так искушены в торговле, как их соплеменники, обитающие поближе к цивилизации в лице Самбарска, могут отдать гораздо дешевле. Загвоздка в одном: имеющихся в наличии денег недостаточно и для первого и для второго. Быть может, и нужно было иметь еще сотню, но не было ее, вот и пришлось рискнуть. Стоит, пожалуй что, поискать и в этом направлении – тут уж придется действовать через Митрофана Лукича, превеликого знатока торговых дел города, как любой здешний купец, и такого простой слежкой не откроешь…

Артамошка смотрел на него выжидательно, не без любопытства – чуял некоторую необычность такого разговора.

– Слушай внимательно, – сказал Ахиллес. – Хочу я дать тебе одно поручение…

В отличие от Митьки, принявшего поручение прямо-таки с восторгом, Артамошка оказался орешком покрепче. Ахиллес с ним возился более четверти часа, уламывал, как говорится, и крестом и пестом. Хитрый, неглупый малый такого всерьез опасался – к чему, надо признать, имелись все основания. Нижний чин, переодетый в партикулярное платье, приловлен в питейном заведении или просто встречен на улице кем-то из офицеров его полка… При самом худшем исходе попахивало и арестантскими ротами…

Ахиллес изощрялся в красноречии так, что сам себе удивлялся.

Напоминал, что полк выведен из города и в Самбарске осталось лишь малое число офицеров, которые никогда не посещают питейные заведения вроде тех, в котором предстоит действовать Артамошке. К тому же все будет происходить вечерней порой, когда женатые офицеры сидят либо дома, либо в собрании, да и холостые не имеют привычки расхаживать по улицам – разве что пойдут прогуляться с барышней, что не редкость здесь. Однако в этом случае они никак не станут приглядываться к прохожим настолько уж внимательно, чтобы опознать в очередном молодце, одетом приказчиком или мастеровым, Ахиллесова денщика. Все внимание будет уделено как раз барышне.

Потом Ахиллес клялся словом офицера, что в случае каких-то неприятностей они с Митрофаном Лукичом из кожи вон вылезут, чтобы Артамошку выручить. Убедительная ложь уже подготовлена и продумана – это не Артамошка проказил, это Ахиллес его принудил так поступить – чтобы последить за одним из приказчиков Лукича, который, есть серьезные подозрения, украл у Ахиллеса из флигеля серебряный портсигар.

Потом вновь пригрозил возвращением в строй, где, забыв о привольной, что там, жизни денщика, придется еще полгода тянуть наравне со всеми нелегкую солдатскую лямку, от которой Артамошка как-то уже отвык и всерьез рискует налететь как на взыскания, так и на затрещины фельдфебеля Рымши. А ведь Ахиллес может его и специально попросить быть с его бывшим денщиком, оказавшимся ленивым и вороватым, построже. (Он, конечно, никогда бы не поступил так гнусно, но Артамошка-то об этом не знал…)

Очень похоже, окончательного успеха он добился, когда отдал денщику те пять червонцев и сообщил, что Артамошка, независимо от исхода дела, получит еще столько же – так что ровно половина из недостающей для покупки скобяной лавки суммы уже в наличии. Да вдобавок, если благодаря Артамошке выяснится что-то полезное, Лукич может и дополнительное вознаграждение выдать, он не скряга…

Так что в конце концов Артамошка сдался и согласился взять на себя роль помощника сыщика, то бишь в данном случае Ахиллеса. Что любопытно: когда они уже обсуждали детали и подробности, у Артамошки, такое впечатление, прорезался некий азарт. Ахиллес подозревал, что проистекает это из той же любви к похождениям Шерлока Холмса, что имела место быть и у Митьки, и, что греха таить, у него самого. Разве что азарт этот выражен не столь явно и бурно, как у Митьки – Артамошка, в конце концов, не мальчишка-гимназист. То, что у них с Митькой был один Шерлок Холмс, а у Артамошки другой, надо полагать, дела не меняло…

…Митрофан Лукич, подобно многим славным полководцам прошлого, промедления допускать не собирался. Назавтра уже утром, когда Ахиллес едва успел позавтракать, Митька притащил большущий узел с необходимой экипировкой для Артамошки. Уединившись с ним у себя в комнате, Ахиллес в подробностях объяснил гимназисту задание. Дело было нехитрое и отняло-то всего пару минут: после закрытия лавки Митьке предстояло проследить за Якушевым: куда он пойдет и что станет делать. То, что в качестве объекта слежки выпал именно Якушев, было чистой случайностью. Артамошка должен был заниматься исключительно Колькой, третьего помощника не имелось, а разорваться Митька, конечно же, не мог. Так что Ахиллес поступил незатейливо: попросту бросил монету. Полтинник упал портретом государя императора вверх – так что Митьке достался именно Якушев, ну а на другой день придет черед и Качурина… Шерлок Холмс, конечно, подобных методов в жизни не применял, но ему было гораздо легче: поскольку помощников имелось в избытке, вроде «нерегулярных полицейских сил с Бейкер-стрит», то есть целой ватаги уличных мальчишек. Наконец, он сам, переодевшись, а порой и загримировавшись, мог следить за подозреваемым.

Увы, Ахиллес подобной роскоши был лишен. Это британский джентльмен мог следить за кем-то, будучи переодетым, но оставаясь британским джентльменом – а вот офицеру российской императорской армии такое никак не подобало. И опыт «нерегулярных полицейских сил» нельзя было применить в условиях нашего богоспасаемого Отечества: уличных мальчишек в Самбарске хватало, но офицер, нанимающий их для слежки за кем-то, – картинка, мягко говоря, из ряда вон выходящая. Хотя… Кто сказал, что это вообще невозможно? Если преподнести этим сорванцам убедительную ложь, очень похожую на правду… Скажем, молодой подпоручик подозревает свою симпатию в неверности и имеет основания полагать соперником приказчика Качурина… Можно сделать и лучше: к самбарским гаменам отправится одетый приказчиком Артамошка и даст то же поручение, но исключительно от своего лица… В конце концов, не такая уж необычная ситуация, наоборот, вполне житейская. Следует держать ее в резерве, в зависимости от того, как развернутся события…

Когда Митька ушел, Ахиллес велел Артамошке переодеться, чтобы посмотреть, как тот будет выглядеть. И остался вполне доволен: Артамошка ничуть не выглядел ряженым, он наверняка таким и был, служа в приказчиках: не особенно дорогой, но вполне приличный костюм, лаковые штиблеты, шляпа-канотье, все не поношенное, но ношеное. Налицо все аксессуары не особенно и далекого, откровенно вульгарного приказчика: пестрый жилет, чересчур яркий галстук, заколотый булавкой с большущим «брильянтом» стеклянного происхождения, поперек живота – массивная часовая цепочка из «самоварного» золота да вдобавок легкомысленная тросточка с рукояткой в виде лежащей в игривой позе обнаженной женщины. Ни малейшего изъяна. Подобных персонажей в российских городах – и в Самбарске тоже, естественно, – видимо-невидимо на вечерних улицах, в городских парках, ресторанах и питейных заведениях не самого высокого класса, но все же тех, куда не пускают «простонародье», «мастеровщину», «деревенщину». Особенно рябит от них в глазах в воскресные и праздничные дни народных гуляний. Так что с этой стороны все в порядке… Интересно, что Артамошка, полностью облачившись и привычно вертя тросточкой, смотрел на себя в зеркало с некоторой тоской, явно вспоминая жизнь до воинской службы, когда он по праздничным дням таким вот франтом и разгуливал под ручку с девицей. Ну, что бы там ни было, а сыграть должен убедительно – в сущности, самого себя…

Незадолго до закрытия лавки Пожарова разведчики Ахиллеса отправились туда, исполненные столь нескрываемого азарта, что Ахиллес настрого им велел держаться скромнее. Самому ему оставалось только ждать, покуривая трубочку. Нельзя сказать, чтобы он очень уж волновался, но некоторое смятение чувств все же присутствовало. Впервые в жизни он оказался в роли настоящего сыщика, ведущего настоящее расследование. Если что-то пойдет не так – правда, плохо представляется, что именно, – он окажется как бы виноватым перед Митрофаном Лукичом, всерьез поверившим в его таланты сыщика… Неудобно как-то получится, право слово…

Примерно через полчаса к нему неожиданно заявился Митрофан Лукич. Он ничего не объяснил, но так основательно устроился на стуле, что стало ясно: купец твердо намерен дожидаться здесь возвращения Митьки с Артамошкой и выслушать их вместе с Ахиллесом. Что ж, если рассудить, он имел на это право. Были к тому же и приятные обстоятельства: из необъятного кармана поддевки Лукич извлек бутылку шустовского, а из другого – кулек с изюмом и завернутый в восковую бумагу кусок свежайшего швейцарского сыра – все происходило, и гадать нечего, из его лавки.

Так что ожидать возвращения следопытов стало веселее. Коньячных рюмок, правда, у Ахиллеса в хозяйстве не имелось, но русских офицеров, как и русских купцов, такие мелочи не напрягали нисколечко. Имелись чайные стаканы, и этого было достаточно. Наливали, правда, понемногу и пили скупыми глотками – чтобы сохранить ясную голову до той поры, когда придет время выслушивать доклады.

Первым, как и следовало ожидать, вернулся Митька – на него была возложена гораздо более простая задача, чем на Артамошку.

Возбужденно поблескивая глазами, он уселся у стола, рассеянно забросил в рот и прожевал несколько изюмин из придвинутого купцом блюдечка, потом сказал, обведя их взглядом:

– Ахиллес Петрович, дядюшка… Все вроде бы удачно прошло, но не совсем…

– Митя, не говори загадками, – сказал Ахиллес. – Давай сразу к делу.

– Инструкции ваши выполнил в точности, Ахиллес Петрович. Там неподалеку от лавки уличные мальчишки играли в свайку, вот я и притворился, что наблюдаю за ними с большим интересом. Гимназическим уставам такое не противоречит, там и парочка взрослых приказчиков стояла, даже спорили на деньги, кто из мальчишек выиграет. Обычная для Самбарска уличная картинка. Ну вот… А потом, когда Якушев вышел, я за ним двинулся, вроде бы лениво прогуливаясь. И в этом ничего необычного не было. Шел он спокойно, уверенно, ни разу не оглядывался, с таким видом, словно и не думал, что за ним могут следить. И шел он в сторону, совершенно противоположную от своего дома. И вышел прямиком к Французскому кварталу… – Митька чуть покраснел, замялся. – Мне пришлось так и остаться на Оренбургской – гимназистам ведь настрого запрещено во Французский квартал заходить, под угрозой даже не карцера или взыскания, а исключения с «волчьим билетом»… Но я видел со своего места, как он вошел… – гимназист окончательно смутился и замолчал.

Ну что же, всего-навсего пятый класс… Никаких разъяснений тут не требовалось – и Митрофан Лукич, и Ахиллес прекрасно все понимали. В квартале меж Оренбургской и улицей Перовского как раз и сконцентрировались самбарские злачные места: то самое заведение мадам Аверинцевой, парочка других пониже классом и несколько домов свиданий[14].

Французским кварталом его прозвал в незапамятные времена какой-то острослов, и оно прижилось.

– Митя, он ведь к мадам Аверинцевой зашел? – спросил Ахиллес.

Митька кивнул, все еще с пунцовыми щеками. Поднял глаза:

– Я бы придумал, как побыть поблизости, не вызывая подозрений и не нарушая правил поведения. Вот только запретное время близилось, я едва домой успевал, пришлось уйти. «Аспиды» стаями на охоту должны были выйти. «Аспиды», Ахиллес Петрович, – это…

– Не надо объяснять, Митя, – с улыбкой сказал Ахиллес. – Я же полный гимназический курс кончил. У нас все то же самое было. Только звали мы их не «аспидами», а «лайками». Лайка, Митя, – это охотничья собака. Здесь, в России, их нет, а у нас в Сибири имеются во множестве. И по следу хорошо ходит, а уж если в зверя вцепится, даже в медведя, не отдерешь…

Действительно, к чему пояснять то, что прекрасно знакомо любому гимназисту, пусть бывшему, давно окончившему курс? Жизнь гимназиста кое в чем похожа на жизнь солдата, ибо опутана множеством ограничений. Ношение форменной одежды необходимо и во внеурочное время, находиться на улице после определенного часа запрещено, настрого запрещено посещение театров (кроме специальных детских представлений) и прочих увеселительных заведений, вполне респектабельных. Гимназические инспектора и классные наставники только тем и заняты, что в гимназии следят, чтобы поведение учеников было самым благонравным, – а во внеурочное время, особенно ближе к вечеру, прямо-таки рыщут по городу, старательно охотясь на нарушителей гимназических уставов. Карцер и розги, правда, отменены, но не так уж и давно…

Однако… Как выразился какой-то острословец, законы издаются для того, чтобы их нарушать. Второгодничество в гимназиях не редкость, так что среди старшеклассников не так уж и редки персонажи лет восемнадцати, а то и девятнадцати. Главным образом они, одевшись во взрослое платье, и проникали не только в театры и кафешантаны с ресторанами, но и в публичные дома. И попадались далеко не все. Тут уж свою роль играли чисто арифметические пропорции: великовозрастные нарушители гимназических уставов многократно превосходили числом инспекторов и классных наставников, да и удача играла свою роль…

– Ну что же, ступай, Митя, – подумав, сказал Ахиллес. – Упрекать тебя не в чем, и ты сам себя не упрекай. Сделал все, что мог.

Митька пошел к двери крайне неохотно, скорее уж побрел. У порога обернулся:

– Ахиллес Петрович, но ведь дело на том не кончится?

– Безусловно, Митя, – сказал Ахиллес. – В самом скором времени тебе за Качуриным следить. Может, выйдет что-то поинтереснее…

Когда за Митькой закрылась дверь, купец плеснул коньяку в тонкие стаканы и сказал не без угрюмости:

– Митьку, конечно, упрекать не в чем, только получается, что ничегошеньки мы не узнали. Что Якушев похаживает к Аверинцевой, и так многие знают. Я вам сразу могу сказать то, чего Митька узнать не смог: в заведении он проведет не более часа и помчится домой, чтобы супружница чего не заподозрила. Она, вот смех, до сих пор как-то не проведала, хотя баба ушлая. И очень даже корпусная, что твой гренадер. За волосья, случалось, драла, когда провинится. Ничегошеньки нового. Сыщик у нас вы, а не я, однако ж приказчиков своих я знаю подолее вашего… Что-то мне сомнительно, чтобы это Якушев окаянствовал. Для борделя ему лишние денежки не нужны, он, скупердяй, теми, что располагает, обходится. В карты, уж точно известно, не играет. Начинал в свое время, но такое уж было у него невезение, что проиграл пару раз подряд. За что был супружницей так трепан и даже бит, что напрочь карты забросил. Оно, конечно, самые тихие и благонравные на вид люди втайне самым разным развлечениям предаются, от гимназисток из хороших семей до столпов общества, но этот, прости Господи, мышонок очень уж на виду, очень уж супружницы боится. Главный доход у них в семействе – не его жалованье, а проценты с жениных денежек, что были даны в приданое и в Русско-Азиатский банк положены. Вот она всем и заправляет, а он трепки сносит со всем смирением, аки древний христианский мученик – прости, Господи, за этакое сравнение…

– Ну, мы же еще только начали, Митрофан Лукич, – сказал Ахиллес, подумав. – Глупо ведь думать, что в таком деле виновный с маху сыщется.

– Да я понимаю. И все равно, уныло как-то…

– Митрофан Лукич, – сказал Ахиллес, оживившись от только что пришедшей в голову мысли. – Ну хорошо, Кольку на себя Артамошка взял, его-то, в отличие от гимназистов, определенное время пребывания на улице не ограничивает. А вот за Качуриным Митьке наблюдать… Вдруг да наклюнется что интересное, а Митьку вновь уставы ограничат.

– Куда вы клоните, Ахиллий Петрович?

– Я вот подумал… Можете вы, вот хотя бы завтра, лавку закрыть на день? Если это все же Качурин, и есть у него что-то потаенное, нешуточных расходов требующее… Чует мое сердце, он неожиданно доставшийся вольный день как раз на это и использует. Я бы на его месте так поступил. – Он усмехнулся. – Да, собственно, так и обстоит. Господа офицеры наши, оказавшись перед лицом месяца полного безделья на совершенно законных основаниях, такой подарок судьбы, между нами говоря, вовсю используют…

– Это чтобы прохвоста этого определить? Да хоть на неделю! Особенных убытков не понесу, зато, смотришь, вытянем воришку за ушко да на солнышко… А обставить все это, не вызвав у ворюги нашего подозрений, проще простого. Прекрасный есть повод. Пора уже лавку закрывать и на пару дней вызывать крысоловов. Крысы опять расплодились, спасу нет. Котов у меня там целых два, да не справляются, крыса нынче пошла такая здоровущая и наглая, что не каждый кот ее уконтрапупит. А я уж, не сочтите за хвастовство, товар держу самый доброкачественный. Зачем мне, чтобы крысы его портили? Вот и приходится этак раз в год крысоловов звать. После их трудов на какое-то время благолепие наступает – а потом новые набегают, не получится же их во всем городе враз истребить… Я на той неделе собирался, но ради дела завтра начну. Торговлю прекращаю, приказчикам – вольный день, крысоловы пару дней поработают… Годится?

– Как нельзя лучше, – кивнул Ахиллес.

За окнами темнело, и он встал, зажег керосиновую лампу с синим фарфоровым абажуром. Резко повернулся к двери – в прихожей что-то стукнуло, громко покатилось по полу пустое ведро. Ага. Определенно Артамошка вернулся. Вряд ли он так уж пьян, но света в прихожей нет, вот он впотьмах ведро и опрокинул. Рановато что-то вернулся, с хороших трактирных посиделок гораздо позже приходят…

Дверь распахнулась, и в комнату вошел Артамошка, привычно – и, как всегда, без всякой надобности вытянулся во фрунт, что при его наряде приказчика выглядело несколько уморительно.

– Вольно, – столь же привычно распорядился Ахиллес. – Проходи к столу, садись. Рассказывай. Что-то ведь да узнал?

Присмотрелся внимательно. Денщик, конечно, трезвостью никак не мог похвастать, но в общем и целом выглядел удовлетворительно – сидел все же в портерной, где крепче пива ничего не подают, да и не так уж долго сидел. Выглядел вполне годным для толкового рапорта.

– Значит, так, ваше благородие, ваше степенство… – начал Артамошка вполне рассудочно, никак не заплетаясь языком. – Пошел он, когда лавку заперли, прямиком в портерную Калабоцкого. Я за ним следом, присел за тот же столик – полупустая была портерная, народец, отработавши свое, только начал собираться, а ходит туда, можно сказать, публика чистая, весь день где-нибудь на службе занятая, галахов[15] молодец Калабоцкого, что стоит на входе, и на крыльцо не пускает. Ну, я кружечку выпил – вашими щедротами, Митрофан Лукич, – Колька кружечку выпил, а там, как у русских людей заведено, знакомиться стали, разговоры разговаривать. Я ему изложил в точности то, что вы наказывали, ваше благородие…

Сегодня в обед, после совета с Ахиллесом, Лукич объявил приказчикам новость. Нижний этаж дома на Полицейской занимала не одна его лавка, но и немаленькая квартира чиновника из губернской канцелярии. Лукич на нее давно точил зуб – чтобы купить и расширить в лавку на весь этаж. Цену он давал неплохую, но чиновник оказался упрямцем и твердил, что деньги у него у самого есть, пусть и не грандиозные, а к этой квартире, где родился, он очень уж привык и менять ее не собирается. Вот Лукич и объявил всем трем приказчикам: сладилось наконец с упрямцем. Через какую-то неделю ему выходить в отставку, и он еще с полгода назад приобрел под Самбарском небольшое, десятин в полсотни, но уютное именьице, куда и намерен перебраться коротать оставшуюся жизнь. Так что квартиру он продает, лавка в ближайшее время будет расширяться, и понадобится четвертый приказчик. Адресовалось это в первую очередь Кольке. Которому Артамошка и изложил сочиненную Ахиллесом и выглядевшую вполне убедительно сказочку: он, мол, в силу жизненных причин – ничуть не позорного вида! – перебрался сюда из родного города, где не один год прослужил приказчиком. Каковым ремеслом намерен зарабатывать и здесь, потому что ничего другого, собственно говоря, и не умеет. В портерной на пристани кто-то ему сказал, что купец Пожаров будет расширять лавку и искать еще приказчиков, а Пожаров, говорят, хозяин хороший, не в пример иным. Не знает ли чего об этом Колька?

– Поверил? – спросил Ахиллес.

– В лучшем виде, – ухмыльнулся Артамошка. – Так и возопил: да ведь я и есть пожаровский приказчик! Я, понятно, сделал вид, что жутко обрадовался, стал его угощать, пива велел подать, дюжину раков. И стал, как настоящий приказчик в поисках места, его о том и о сем расспрашивать… – Артамошка вновь усмехнулся, на сей раз с некоторым превосходством. – Приказчик он, может, и тороватый, только болтун несказанный, язык без костей. Столько всякого выложил, душу передо мной, можно сказать, распахнул. Встречались мне такие простаки, его только нужно поворотить в должную сторону, и он столько всякого выложит… Очень он о вас, Митрофан Лукич, хвалебно отзывался – не хозяин, говорит, а золото. Только он от вас все равно скоро уйдет…

– Та-ак… – протянул Митрофан Лукич. – Это с какого перепугу, если я для него – золото?

– Вот и я то же самое спросил, ваше степенство. Он все, как на духу, и выложил. Простак-то он простак, первому встречному собутыльнику душу распахивает, как ворота в лабазе, но житейская сметка, ничего не скажешь, имеется… Сказал, что девичьим вниманием не обижен и погулял немало, однако ж пора жизнь всерьез устраивать. Короче говоря, собрался он в близкое время венчаться с дочкой Кузьмы Иваныча Данилова. Знаете такого?

Митрофан Лукич особо не задумывался:

– Встречались пару раз. Второй гильдии, но оборотистый. На пристани держит трактир «Волга», вполне приличный, чистой публикой посещаемый, на трех пассажирских пароходах буфеты держит. До меня ему, предположим, далеко, но на ногах стоит основательно. Ну да. Из трех дочек только Наденьку замуж выдать и осталось. А дело не ладится, она уж скоро в перестарки попадет – двадцать один год девице на Рождество стукнет. Не то чтобы обезьяна в юбке, но и красавицей никак не назовешь. Да и приданое, я слышал, не такое уж заманчивое…

– Кому как, ваше степенство, – сказал Артамошка. – Кольке вот как раз заманчивое. Кроме перин-подушек – триста рублей деньгами, да вдобавок Данилов обещал на зятя буфет на «Ласточке» переписать.

– От хитрован! – хлопнул себя по колену Митрофан Лукич словно бы не без восхищения. – Из его буфетов самый доходный на «Генерале Скобелеве», за ним идет тот, что на «Аравии», а вот «Ласточкин» в хвосте плетется, хоть и не убыточный… Хитрова-ан! Уважаю.

– Кольке заманчиво, – повторил Артамошка. – Все лучше, чем в приказчиках. Буфетчиком на пароходе стоять, говорит, все лучше и легче, чем в лавке суетиться. Потом ведь, говорит, тесть будущий не вечен, рано или поздно Надежде доля в наследстве достанется. Да он уже и сейчас подумывает, что можно вскорости и буфет на «Князе Игоре» откупить: и женино приданое будет, и… – тут он ухарски так подмигнул – на службе некоторые сбережения сделал… Ну, мы ж с вами, ваше степенство, понимаем, что за сбережения такие…

– Да уж… – фыркнул Митрофан Лукич. – Но отшелушивал, стервец, в меру, не упрекнешь… Коли уж испокон веков заведено… Ишь ты… Простак-то он простак, да губа не дура. Буфет на «Князе Игоре» весьма даже доходен, особенно когда его Зеленов или Артюхов нанимают для увеселительных плаваний. Ну да, хозяин стал стар, на покой собирается… Ну, Колька, хват… И дальше что было?

– Вот он мне и говорит: Артамоша, друг – я у него как-то сразу в друзья попал, – даже если лавка не расширится, можешь попытаться на мое место поступить. – Артамошка хитро улыбнулся. – И вот тут уж нам Бог велел его как следует порасспрашивать: а что за народ остальные приказчики? С кем, если сладится, бок о бок служить придется? Вот он и порассказывал подробно… Трений меж ними никаких нет, чего нет, того нет, – но вот и дружбы, в противоположность тому, что бывает меж приказчиков в других лавках, – тоже нет ни малейшей. Якушев скучный, как чернильница, не интересный, ни в хорошем трактире с ним душевно посидеть, ни в картишки сыграть, ни уж тем более вдвоем за девицами приударить. У жены не то что под каблуком – под двумя. Разве что пару раз в неделю в превеликой тайне к Аверинцевой в бордель шныряет, да и то не более чем на часок, чтобы жена не заподозрила…

– Приворовывает? – спросил Митрофан Лукич.

– А как же без этого, уж простите, ваше степенство… Но умно – по монеточке… А вот с Качуриным, Колька рассказывал, у него не ладится дружба совсем по другим причинам. Тот на Кольку смотрит свысока, будто не приказчик, а барин какой. Мол, Колька – мизерабь[16] с четырьмя классами начальной школы, а Качурин шесть классов гимназии окончил, а потом поднапрягся и сдал за полный курс экстерном. В Казани – потому и не знал тут никто.

– Вот не знал… – протянул Митрофан Лукич.

– Теперь понятно, – сказал Ахиллес. – А я-то голову ломал: как он сумел попасть в вольноопределяющиеся, не имея полного курса? Вот оно что…

– Только он отчего-то скрывает, что у него полный курс, – сказал Артамошка. – И что он – «ваше благородие», тоже скрывает. Всем говорил, что он экзамен на офицерский чин, как вольноопределяющиеся имеют право, в полку сдавать не стал, а на самом деле сдал. В Казани, где и служил. Так что он теперь – прапорщик запаса, полноправное его благородие, хоть звездочка и одна, да погоны золотые, случись война, не винтовку таскать будет в серой шинельке…

– Чем дальше, тем интереснее… – сказал Ахиллес. – Вы, Митрофан Лукич, выходит, ничего этого не знали?

– Видит Бог, не знал! – заверил Митрофан Лукич и даже размашисто перекрестился. – Нешто я вам не сказал бы, если б знал? Я ж понимаю – в таком деле о человечке надо всю подноготную выкладывать. И ведь никто не знал! Никаких разговоров не было, иначе мимо меня бы не прошло! А Кольке-то как удалось выведать?

– А он мне и это выложил, простая душа, – ухмыльнулся Артамошка. – Был у него мимолетный амур с одной барышней с телефонной станции. Хватает таких барышень: вся из себя приличная, а вот втихомолку оч-чень далеко с кавалерами заходит. Перебрала она как-то шампанского вина, да и рассказала Кольке: был у нее с полгода амур и с Качуриным. Вот именно, ваше благородие, ваше степенство. Опять-таки все полагают, что Качурин женщин избегает, а на деле вовсе даже наоборот. И к мадам Аверинцевой он частенько заглядывал, и вообще во Французском квартале свой человек, и приличных внешне барышень не пропускал. Только потом они из-за чего-то с той барышней рассорились смертно. Знала она о нем немало, но помалкивала: говорила, он ей при окончательном разрыве пригрозил, что убьет, если какие сплетни о нем пустит. И револьвер под нос ткнул, маленький, блестящий. Может, она, перепив, и присочинила, а может, и нет. Такой может и револьвером пригрозить…

– Как же никто ничего не знал про Французский квартал? – в совершеннейшей растерянности вопросил Митрофан Лукич. – Коли он там завсегдатай?

– А тут самое интересное, ваше благородие, ваше степенство! Ходил он туда всегда загримированный, как актер. Ей-богу! Так Кольке та барышня рассказывала. Свои волосы у него русые, и стрижен, как приказчику надлежит, вообще человеку приличному. А туда он надевал парик с черными кудрями до плеч, усики приклеивал на манер тех, что у французского комического актера синематографа Макса Линдера, надевал этакую блузу, вместо галстука бант повязывал. И так умел держать обхождение, что все его принимали за художника, под городом живущего… Ну мало ли кто в веселые дома ходит, не стали б за ним следить… А вот барышня та, с телефонной станции, можно сказать, послеживала. Колька говорит, у него впечатление осталось, что хотела она о нем собрать что-то неприглядное, да и пустить в оборот сплетникам нашим. Крепенько он ее чем-то обидел, чем, правда, не говорила. Колька по некоторым признакам полагает, что Качурин ей всерьез жениться обещал, а потом пошел на попятный, из-за такого девицы любых сословий сплошь и рядом, извините на грубом слове, стервенеют. И частенько мстить пытаются. Только ничего у нее не вышло. Месяца два назад он во Французском квартале перестал появляться – как отрезало. След простыл. Почему так, она не знает, но уверяла, что так оно и есть… Потом Колька, снова про револьвер вспомнивши, Христом-Богом меня молил никому про это не рассказывать – трусоват малый. Тебе ж, говорит, Артамоша, очень даже возможно, с ним бок о бок служить придется, а человек определенно непростой… Из тех, от кого не бывает ничего хорошего, кроме плохого…

– А потом? – спросил Ахиллес.

– А потом на этом все и кончилось. Сидели мы так, говорили, потом он часы достал и заторопился: у него, сказал, сейчас как раз свидание с нареченной Наденькой, опаздывать никак нельзя… – Артамошка улыбнулся чуть смущенно. – Уж извините, ваше благородие, я еще чуток посидел, кружечку заказал, раков доел. Когда еще придется, думаю, такая фортуна? И сидишь, приказчиком одетый, никем не узнанный, в хорошей портерной, и деньги не свои, а щедротами Митрофана Лукича на дело выданные. Извините, ваше благородие…

– Да ладно, ладно, – махнул рукой Ахиллес. – Заслужил. Вообще хвалю, Артамон, – сам признался, а мог бы промолчать, кто б уличил… Ну, ступай. Завтра, очень может быть, опять на нашем частном театре сыграть придется…

Когда он вышел, Митрофан Лукич и Ахиллес какое-то время смотрели друг на друга. Потом купец разлил коньяк, поболее прежней порции, одним глотком разделался со своей и то ли удивленно, то ли оторопело вопросил:

– Это кого ж я на груди пригрел, получается?

– Представления не имею, – честно признался Ахиллес. – Одно не подлежит сомнению, по-моему: перед нами человек с двойной жизнью, с двойным дном… Вот же черт! – воскликнул он. – Я его решительно не понимаю! Обычное дело, когда человек старается скрыть некие неприглядные факты из своего прошлого. Дело, можно сказать, житейское. Но зачем ему понадобилось скрывать, что он имеет полный гимназический курс и чин прапорщика запаса? Это ведь его нисколечко не порочит, совсем наоборот! С гимназическим курсом и чином он давно мог бы найти не в пример лучшее место, нежели прозябать в обычных приказчиках. А ведь он умен – сдача экзамена экстерном и экзамена на чин глупому не под силу…

– Все вы правильно говорите, Ахиллий Петрович, – мрачно поддержал Митрофан Лукич. – И на казенную службу мог бы поступить с неплохим жалованьем, и у кого-то из купеческих воротил недурно устроиться. Те же Зеленов с Истоминым, денежные мешки наши, и сейчас подходящих управляющих подыскивают – с образованием. А уж у них-то толковый управляющий как сыр в масле катается… Мне тоже решительно непонятно, отчего он этак играет. Но ведь должно же за этим что-то стоять? Неспроста все…

– Безусловно, – сказал Ахиллес. – Ну что же, уделим ему с завтрашнего дня особенное внимание…

…Ахиллес, согласно старому присловью, с утра сидел как на иголках, и чем ближе время приближалось к полудню, тем больше этих иголок становилось. Так что, всерьез волнуясь, он даже несколько грубовато отбил атаку поручиков Тимошина и Бергера, явившихся звать его на очередную воинскую кампанию против горячительных напитков путем их безжалостного истребления елико возможно больше. Впрочем, поручики, добродушные, в сущности, люди, нисколечко не обиделись, лишь высказали вслух предположение, что Ахиллес явно собрался в монахи-схимники – и удалились воевать.

Когда минула половина двенадцатого, во флигель заявился дворник Лукича, угрюмый крещеный чуваш Никодим, заросший до глаз буйной бородищей мужик. Господских этикетов вроде стука в дверь он, безусловно, не знал, а посему ввалился совершенно неожиданно, пробасил:

– Ваше благородие, там у ворот галах малолетний трется. Говорит, нужда у него в вас, с посланием вашему благородию от Митрофана Лукича. Оно так и может быть или мне его от ворот метлой шугануть?

– Никаких шуганий! – вскочил Ахиллес. – Так оно и должно быть…

На сборы он не потратил даже секунды – еще с утра, выпив чаю и отправив Артамошку с Митькой куда следует, сидел подпоясанный, так что осталось лишь, проходя мимо вешалки, снять с нее фуражку и надеть на ходу.

У ворот торчал босоногий персонаж парой лет помладше Митьки, не то чтобы совершенный оборвыш, но и в штанах, и на рубахе имелись прорехи и заплатки.

– Вы будете господин подпоручик Сабуров? – спросил он независимым тоном, без особого почтения – именно такой стиль был свойствен этому юному племени.

– Я, – кратко ответил Ахиллес.

Мальчишка почесал правой ногой левую и старательно, явно повторяя данное ему словесное поручение, проговорил:

– Его степенство господин Пожаров, Митрофан Лукич, велели передать вашему благородию, что дело закончено, все идет своим чередом, а сами они вскорости прибудут, – и после паузы добавил тоном взрослого опытного извозчика: – На чаек бы с вашей милости. Велено было нестись во всю прыть, я и несся, аж употел…

Усмехнувшись, Ахиллес достал портмоне и подал посланцу Лукича гривенник. Тот высоко подбросил монетку, ловко поймал и преувеличенно низко раскланялся:

– Премного благодарны, ваше благородие! Салфет вашей милости, красота вашей чести! И невесту вам с хорошим приданым!

И припустил прочь по немощеной улице, вздымая пыль босыми ногами. Ахиллес с улыбкой смотрел ему вслед. Занятный был народец – эти самбарские гамены. В отличие от взрослых босяков у каждого из них имелось и жилье, и родители (ну, или один родитель того или иного пола). Однако и родители и жилье были столь убоги, что малолетние оборвыши (часто не обремененные и классом-другим начальной школы) с рассвета и до заката вольно обитали на городских улицах. Что любопытно, у них имелся своеобразный кодекс чести: воровали они что угодно и где придется, но вот поручения с платой вперед выполняли исправнейше: передать что-то на словах, отнести записку, еще что-нибудь в этом роде. Можно было дать такому не то что рубль – червонец и послать за пачкой папирос. Сдачу он приносил до копеечки, из каковой и вознаграждался. Так что, возникни такая необходимость, их можно было в два счета приспособить для слежки по примеру Шерлока Холмса…

Возвращаться во флигель не хотелось, и он остался стоять у ворот, покуривая папиросу. Улочка была тихая, за все время по ней лишь с деловитым видом прошел куда-то чиновник губернской управы да медленно прошествовал караван из дюжины верблюдов, нагруженных громадными тюками, и «караван-баши», татарином, на переднем. Ахиллес и не обратил внимания – это в первые месяца два своего здесь житья-бытья он чуть ли не таращился на это диковинное для его родных мест зрелище, но потом привык ввиду его обыденности. Караван то ли шел в Среднюю Азию с товаром, то ли оттуда. У здешнего извозного промысла была своя специфика: русские (а также чуваши и мордва) возили по губернии всякие грузы на телегах, а вот татары занимались исключительно верблюжьими караванами, ходившими в Среднюю Азию и обратно.

Из калитки, ворча в бородищу, вышел Никодим с метлой и большим совком, принялся привычно собирать оставленные верблюдами пахучие памятки. Конечно, строго в невидимых границах, продолжавших по улице купеческое домовладение, – когда это дворник трудился за соседских?

Ахиллес уже собрался было вернуться во флигель, но тут из-за угла показался извозчик, отсюда было видно, что в пролетке восседает Митрофан Лукич. Это означало, что поездке придается особая важность – купец скрягой не был, но по делам несрочным и второстепенным предпочитал ходить пешком, объясняя это тем, что концы в Самбарске приходится отмахивать, в общем, невеликие, а он еще, слава богу, ногами крепок. И вообще, пешком ты ходи или для любой надобности бери извозчика, финал для всех один: каждому да придется однажды помимо желания совершить поездку – на похоронных дрогах. Митрофан Лукич, как иные его собратья по ремеслу, был в некоторых смыслах доморощенным философом…

Бросив извозчику монету, он с юношеским проворством выскочил из пролетки и кивнул Ахиллесу:

– Пойдемте во флигель, Ахиллий Петрович!

Сразу было видно, что и его крепенько разбирает азарт. В комнате Ахиллеса он, не успев еще толком усесться, выпалил:

– Все идет, как рассчитано, Ахиллий Петрович! Бредешок заброшен, осталось налима ждать!

– Налим – рыба скользкая… – задумчиво сказал Ахиллес. – Из рук запросто выскальзывает. Я их лавливал в Сибири, знаю…

– Так его ж, скользкого, можно и под жабры! – азартно пробасил купец. – Тогда и не выскользнет, зараза!

– Да, в этом случае, пожалуй… – так же рассеянно отозвался Ахиллес. – Главное, чтобы удалось – под жабры…

Пока что все происходило согласно расчету. Это означало, что Митрофан Лукич поручил всем трем приказчикам привести лавку в порядок, то есть убрать в лари и мешки товар, которому не следовало эту пару-тройку дней валяться на прилавках и в витринах. К полудню они справились, а там на двух пролетках и крысоловы прибыли со всем своим инструментарием вроде набора отрав и капканов. Оставив главнонаблюдающим за военными действиями против хвостатых захребетников Кольку, остальных двух Лукич отпустил по домам, наказав, чтобы завтра на смену Кольке явился Якушев, а Качурин – послезавтра. По его словам, подозрений это у главного лица, на котором сосредоточилось расследование, не должно было вызвать ни малейших – подобная процедура происходила не впервые и сегодня началась без малейших новаций.

Артамошка и Митька к тому времени уже с четверть часа обосновались на отличном наблюдательном пункте, расположенном чуть наискосок от лавки Пожарова, – в одной из кофеен давным-давно обрусевшего немца Ивана Людвиговича Шлетте. Как и большинство его соплеменников, вовсе не обидное прозвище «колбасник» Шлетте носил чисто по старой русской традиции[17]. Таких уж больших капиталов немец не нажил, но едва ли не монополизировал кофейное дело в Самбарске, держа более дюжины заведений. Предназначались его кофейни исключительно для «чистой публики», а потому числились среди тех заведений, которые учащимся посещать не возбранялось. Каковым разрешением они пользовались вовсю (пирожные у немца были свежайшие и вкусные, а их ассортимент богат) – главным образом, конечно, гимназистки, но и гимназист, и приличный на вид явный приказчик ни малейших подозрений или недоумения ни у кого не вызывали.

Все вроде бы было рассчитано и предусмотрено несколько вариантов развития событий – но это, Ахиллес прекрасно знал, еще не служило заведомой гарантией успеха. Порой самые лучшие планы губятся самыми непредвиденными случайностями либо неожиданным поворотом обстоятельств. Не зря в одной из самых известных солдатских песен поется:

Гладко было на бумаге,

да забыли про овраги —

а по ним ходить…

Так что легонькое волнение присутствовало по-прежнему…

Серьезных тем для разговора не имелось, планы обсуждены до малых деталей – и потому они с Митрофаном Лукичом напряженно молчали, истребляя папиросу за папиросой в чрезмерном для обычного дня количестве. Несмотря на оба распахнутых окна, в комнате хоть топор вешай…

Окна выходили на забор – по-купечески высоченный, в добрых три аршина[18], так что они не видели, что происходит на улице. Однако прекрасно расслышали, как у ворот остановилась, судя по звуку колес, извозчичья пролетка, как извозчик громко командует: «Тпрру!» И увидели, как в калитку с незаложенной щеколдой прямо-таки влетает Артамошка, и при молчании давным-давно свыкшегося с ним пса едва ли не бежит к флигелю.

Обводя тем же азартным взглядом Ахиллеса и Лукича, денщик выпалил с порога:

– Пошли дела, ваше благородие, ваше степенство!

– Садись, – сказал Ахиллес. – И нечего было бегом бежать, тут всего-то два шага…

– Так пошли же дела, ваше благородие!

Теперь Ахиллесу было совершенно ясно, что и в Артамошкином случае, как у него самого и Митьки, нешуточную роль сыграли рассказы о Шерлоке Холмсе – и совершенно неважно, что они с Митькой поглощали настоящие, а Артамошка – поддельные. Денщик был охвачен тем же азартом сыскной лихорадки – яркими и интересными событиями на фоне скучных будней, размеренного бытия офицера и его денщика.

Да и Митрофан Лукич, отроду не читавший ничего, кроме торговых книг и Евангелия, был захвачен азартом.

– Болван я беспамятный! – воскликнул он вдруг. – В горячке этой сыскной и забыл! Ахиллий Петрович, еще утром раненько, когда я снимал кассу, обнаружилось: недостает пятидесяти рублев…

– Логично, – сказал Ахиллес сквозь зубы. – Новый месяц начался, вот он ежемесячный побор и взимает. Не намерен останавливаться, я смотрю… Ну, Артамон, отдышался? Рассказывай по порядку.

– Якушев пошел себе, как всегда, явно в сторону своего дома – налево свернул. Соберись он к мадам Аверинцевой, повернул бы направо…

– А чего ему там делать? – фыркнул купец. – Он туда по расписанию шмыгает, вчера только был… А Качурин чего?

– А с Качуриным вышло интересно, – продолжал Артамошка. – Никуда он сначала не пошел. Достал блокнот с отрывными листками, написал что-то на верхнем, оторвал, свернул и пошел к уличным мальчишкам – их там неподалеку целая ватага в бабки играла, да на крысоловов глядела за отсутствием более интересного зрелища. Дал одному листок свернутый, монету – тот и припустил со всех ног. Тут уж мы с Митькой ничего поделать не могли. Ваше благородие, тут не наша нерадивость, а трезвый расчет: никак мы не могли бежать за ним столь же резво в целях слежки. И он бы нас заметил, неизвестно как поступив бы, и мы бы ненужное внимание привлекли. Бежит уличный мальчишка со всех ног, а за ним тем же аллюром – гимназист с приказчиком… да впрочем, бежать следовало бы кому-то одному из нас, а второму оставаться, за Качуриным следить. Все равно, кто бы ни побежал, получилось бы нескладно, ведь не заорешь: «Держи вора!» Вот мы на месте и остались, уж не сердитесь…

– Не за что сердиться, – подумав, сказал Ахиллес. – Совершенно правильно действовали, с полным учетом окружающей обстановки… Ну а дальше? Раз Митьки нет, он за Качуриным пошел?

– Решили, что ему идти, – кивнул Артамошка. – Ваше благородие, уж простите великодушно – струхнул я идти, каюсь. Вечером в портерной сидеть – еще куда ни шло, а вот средь бела дня по главным улицам расхаживать… Да к тому же на улице самый натуральный военный патруль объявился – фельдфебель Будим, тот еще аспид, и с ним двое солдат, винтовки с примкнутыми штыками. Незнакомые какие-то, кажется, из второй роты…

– Эт-то еще что за сюрпризы? – искренне удивился Ахиллес. – С чего бы ему объявляться? Оснований нет. Все роты вместе с фельдфебелями – за городом рассредоточены.

– Не могу знать, ваше благородие, почему и отчего, но так и было – шагал Будим с двумя солдатиками, и вид у них был самого натурального военного патруля. Вот я и струхнул малость. Да и какой от меня толк, если Митька шустер? Мы с ним – сыщики одинакового мастерства, то есть, честно говоря, никакущего, но ему безопаснее. Вот я и взял извозчика, велел у пролетки верх поднять и к вам поехал. А Митька за ним пошел. Он ничего, не оглядывался, не брел беспечно, как бездельник на прогулке, а этак уверенно зашагал, словно куда-то конкретно направился…

– В какую сторону? – вмешался Митрофан Лукич.

– То-то и оно! – с не угасшим азартом воскликнул Артамошка. – Пошел влево, на перекрестке свернул налево, на Губернаторскую. А чтобы домой, ему следовало в обратную сторону, вы сами объясняли…

– Вот именно, – мрачно кивнул Митрофан Лукич. – В обратную…

– Рубите мне голову, он с кем-то должен встретиться, – сказал Ахиллес. – Записку послал, пошел отнюдь не в сторону дома… Ну а если у него встреча в ресторане или в другом из тех мест, куда гимназистам входить воспрещается, мы и это предусмотрели…

В самом деле, обдумывая вчера сегодняшние действия, как воинскую операцию, они предусмотрели и такую возможность: что, если Качурин соберется с кем-то встретиться, и это окажется ключиком? Неважно, мужчина это будет или дама, выбор мест для встречи невелик: ни в Городское, ни в Купеческое собрания (не говоря уж о Дворянском) приказчикам доступа нет. Следовательно – ресторан, приличная портерная, городской сад, набережная… В двух последних вариантах Митька сможет за ними следить невозбранно, если выпадет первый или второй – ничего не поделаешь, в роли сыщиков придется выступать самим. Здесь нет ничего несовместимого с офицерской честью или купеческим положением – они ведь не по улице пойдут, следя за дичью. Нет ничего странного в том, что почтенный купец и его квартирант-подпоручик зашли пообедать в ресторан или посидеть душевно в приличной портерной…

Так что Митька загодя получил соответствующие инструкции (от Ахиллеса) и три рубля серебряной мелочью (от дяди). Окажись Качурин в недоступном для Митьки месте, ему следовало немедленно взять извозчика и мчать для доклада. На извозчиках гимназистам ездить не запрещено… Ахиллес отослал Артамошку, чтобы тот вернулся в прежний обычный облик, и они с Митрофаном Лукичом вновь сидели, нещадно паля папиросы. В конце концов купец не выдержал:

– Не в обычае у меня пить в полдень, да когда такое… Ахиллий Петрович, у вас коньячок вроде оставался? По глотку для успокоения нервов, а? Если у вас закончился, я из дому принесу. Не поверите, нервишки аж звенят…

– У меня нечто схожее, – признался Ахиллес. – Наконец началось что-то, хоть и непонятно пока что… Осталось у меня немного, не утруждайтесь…

В самом деле, нашлось с полбутылки. Ахиллес принес те же чайные стаканы и после короткого размышления над пределами разумной для успокоения нервов дозы наполнил их так, что вышло менее трети, но более четверти – если подсчитать, именно та винная порция, что ежедневно выдается матросам на военном флоте. Развел руками:

– Вот закусить у меня совершенно нечем. У барышни непременно нашлись бы в комнате конфеты либо пряники, но я ж не барышня…

– Обойдемся, – махнул рукой Митрофан Лукич. – Подумаешь, глоток… Когда я в Москве или Петербурге, завершив дела, принимался со знакомыми душой расслабляться, всякое случалось. Однажды, выехавши за город, пришлось два часа шустовский морковкой заедать, на ближайшем крестьянском городе воровским образом надерганной. Ну выехали мы уж хороши, корзинка с провизией незаметным образом из экипажа и выпала. Зато корзинка с коньяком, все время особому вниманию подвергаясь, уцелела. Уж бутылку русский человек никогда не потеряет, верно вам говорю! И ничего, в лучшем виде прошло, душевно до рассвета на сене посидели – с коньячком и охапкой моркови, коей запас еще раз пополнили. – Он фыркнул в бороду. – На рассвете хозяин огорода объявился, начал ходить поблизости и бурчать про всяких, которые безобразят – да мы ему рот-то золотым червонцем запечатали, так что он нам сам еще надергал… Коньяку у нас тогда было много, а здесь и пить-то нечего, даже морковки не надо…

– У нас тоже всякое случается, – сказал Ахиллес. – Иные пьют и под собачий брех вдали, и под выглянувшую из-за облаков луну, да мало ли подо что…

Разделавшись со своей дозой в два глотка, они самым небрежным тоном говорили о всяких пустяках – отгоняя волнение. Сидеть молча было бы чересчур тягостно.

– А вот еще, мне туляки рассказывали, с тараканом пьют, – сообщил Митрофан Лукич. – Ловится, стало быть, таракан поздоровше, привязывают его ниткой за лапу, отпускают и стопку – хлоп! «За отъезд!» А потом таракана назад за ниточку притянут: «За приезд!»

– Ну, это и у нас в ходу, – усмехнулся Ахиллес. – Сам не участвовал, но наблюдал однажды…

– А вот еще рассказывали архангельские, что у них…

Он замолчал, и оба повернулись к забору. Точно так же, как совсем недавно, застучали колеса пролетки, послышалось громкое «Тпрру!» – и в калитку влетел Митька, отсюда видно, с лицом радостным и возбужденным. Как давеча Артамошка, он чуть ли не бегом припустил во флигель. Чуть ли не закричал с порога:

– Ахиллес Петрович, дядюшка, я его берлогу нашел!

– Стоп! – сказал Ахиллес резким командным голосом. – Отставить! Сесть и успокоиться!

Он давно уже усвоил, еще со времен училища, что именно такой тон как нельзя лучше унимает излишнее возбуждение. Подействовало и теперь: Митька замолчал, послушно присел на старенький венский стул. Когда Ахиллес счел, что мальчишка успокоился в должной степени, сказал уже штатским голосом:

– Рассказывай, Митя. Итак, пошел ты за ним…

– Не далеко и не близко, – сказал Митька. – Он, правда, оглянулся, один раз за всю дорогу, только я и не подумал стушеваться – как шел не торопясь, словно бездельем маюсь, так и шел. Потом он уже и не оглядывался. Шел недолго. Пришел на Пироговскую и вошел в подъезд доходного дома Кафтанова, с таким видом, словно бывал здесь не впервые – уверенно, не мешкая…

Ахиллес поднял ладонь:

– Минуту, Митя, – повернулся к Митрофану Лукичу. – Я в городе достаточно долго живу, чтобы знать: Пироговская так поименована отнюдь не в честь каких-то пирогов, а по имени великого нашего хирурга Пирогова. Но не такой уж я старожил, чтобы знать, что собой представляет доходный дом Кафтанова. Не объясните ли?

– Доходные дома бывают разные, – сказал Митрофан Лукич. – Бывают приличные, а бывают и такие, что туда и городовые только гурьбою идут. Кафтановский – из приличных, для чистой публики… ну, не самой зажиточной, однако ж – чистой. Большинство квартир сдается надолго – людям главным образом семейным. Чиновники средней руки, не самые богатые доктора, торговый люд не особенно высокого полета. Даже офицер вашего полка квартирует.

– А, ну да, – кивнул Ахиллес. – Штабс-капитан Веденеев с женой и дочерью. Бывал я у него однажды в гостях в том самом доме, только представления не имел, что это и есть доходный дом Кафтанова – на доходных домах любого класса вывесок ведь не вешают. Пироговская, номер двадцать пять, ну да… Три этажа, немаленький, в порядке содержится… В самом деле, приличный, не дорогой, но и не дешевый. Что было дальше, Митя?

– А дальше я дверь приоткрыл тихонечко и вошел на цыпочках, – сказал Митька. – Дом приличный, но все же не такой респектабельный, чтобы в подъезде швейцар имелся. Поднялся я на первый этаж, слышу – в двери справа ключ в замке поворачивается. Осторожненько так на второй этаж поднялся – никого. Это он своим ключом дверь отпер и вошел. Раз так, то в квартире, кроме него, никого нет – иначе бы позвонил. Второй этаж, направо, пятнадцатая квартира. Раз у него есть свой ключ, он там и живет, быть может?

– Не по приказчичьему жалованью там все же квартиры снимать, – сказал Митрофан Лукич и покривился. – А может, туда-то мои денежки и уходят…

– Возможно, – сказал Ахиллес. – Или он в столь хороших отношениях с нанимателем… или нанимательницей, что имеет свой ключ… Митька, выйди-ка на минутку, в прихожей посиди, – неожиданно распорядился Митрофан Лукич.

Митька улыбнулся чуточку смущенно:

– Да я, дядюшка, и так в классе наслушался…

– Все равно изыдь! – взревел купец так, что Митька опрометью вылетел в прихожую. – Вот, изволите видеть! Уже в ихнем сопливом классе болтают! А старшие, точно знаю, похаживают тайком в те дома, что и выговорить противно… А все почему? Не дерут их больше. Во времена моей юности гимназеров и розгами драли, и в карцер сажали. А этим устроили… либерализьм. Вон Истомин образование получил, в разных заграницах бывал, так я сам слышал в Купеческом собрании: рассказывал, в Англии до сих пор порют, и не одной розгой – целым пучком. И не где-то там в приходской школе, а в университетах, где обучаются дети самой что ни на есть титулованной аристократии. Ничего, на пользу идет. Вон какую империю себе англичашки сколотили, на полмира. Потому что, если юнца с детства драть, приучается…

– Митрофан Лукич, – удивленно сказал Ахиллес. – Вы что же, хотите сказать, что и у Кафтанова… дом свиданий? Мне его дом показался очень приличным…

– Ну, не целиком чтобы… – сказал Митрофан Лукич, морщась. – Но с полдюжинки квартир и он держит для этих самых целей. Кафтанов – тот еще жук и выгоды своей не упустит. Их же, квартирки такие, можно сдавать, в отличие от обычных жилых, и вовсе поденно. Кумекаете выгоду? И бывает там самая чистая публика, каковой в местах попроще никак нельзя себя обозначать… Это значит, Антон Качурин, своровавши сотни полторы, решил, что он в чистую публику пролез? Ну, я ему, аспиду…

– Митрофан Лукич, – твердо сказал Ахиллес. – Давайте-ка Митьку вернем. Может, у него еще что-то интересное…

– И точно. – Купец немного успокоился. – Митька! – взревел он. – Как лист перед травой!

Вошел Митька, все еще отводя взгляд.

– Вызнал чего еще? – спросил Митрофан Лукич.

– А ругаться не будете, дядюшка? – поинтересовался шустрый отрок.

– Не буду, – сказал Митрофан Лукич. – Если что толковое узнал.

– То-то и оно, что узнал! – Митька повеселел. – Дом приличный, но все ж не настолько, чтобы в подъезде швейцар торчал. А вот дворник, я так рассудил, непременно есть, как же в таком доме без дворника? Обошел я дом, и точно – на задах, рядом с сараями, дворницкая. И дворник там. Ну, поговорили мы с ним про ту квартиру и жильца, можно сказать, по душам… Два месяца назад снял эту квартиру господин Чудов. Литератор. Сказал, что дома ему писать хлопотно – дети малые, младшенький и вовсе еще ползает, кричит целый день, сосредоточиться мешает. Вот он и будет сюда три раза в неделю приходить – поработать без помех часов несколько. Так что вид на жительство в часть являть не следует[19]. Есть такое подозрение, что дворнику он изрядно на лапу сунул, только молчит, борода-лопатой. Мне, сказал, что? Я, как положено, околоточному доложил, тот подумал и говорит: такой Чудов в числе разыскиваемых лиц не значится, так что пусть себе живет. Только, говорит, поглядывай, Ефим. А Ефим мне жалуется: как тут поглядывать, когда он приходит, и верно, по три раза в неделю, но вовсе не в определенные дни. Не торчать же из-за него весь день во дворе как пришитый, своих забот хватает.

Митрофан Лукич вкрадчиво спросил:

– Это что он так с тобой разоткровенничался? Денег я тебе давал не особенно много, на извозчика разве что…

– А ругать не будете?

– А полезное еще есть?

– Есть, – уверенно сказал Митька.

– Тогда не буду. Вали как с моста.

Митька уставился в потолок:

– Да понимаете, дядюшка, Ахиллес Петрович… Я ему сказал, что жильцом этим Охранное отделение интересуется. Многозначительную такую физиономию состроил, про Сибирь намекнул, если станет болтать. Тут он и пустился в откровенность…

Казалось, Митрофана Лукича сейчас хватит удар, но он как-то овладел собой. Страшным шепотом произнес:

– Выдеру, как бог свят… Ты на что замахнулся? Это ж Охранное…

– А кто узнает? – пожал плечами Митька со всей юной беззаботностью. – Не Ефим же расскажет – он напуган был насмерть, не сразу я добился членораздельных показаний… А что? У нас многие в гимназии знают, что старшеклассников порой Охранное за-аген-ту-ри-ва-ет. – Он с явным удовольствием произнес словечко из лексикона настоящих сыщиков. – А мне не раз говорили, что старше своих пятнадцати выгляжу, не пойдет же он туда выяснять, служит при них такой или нет. Вы б его видели… Зато кое-что да узнал. И более того…

Митрофан Лукич, явно собиравшийся все-таки дать племяннику нахлобучку, мгновенно, сразу видно, от этого намерения отказался.

– Что? Более того? – практически хором спросили они с Ахиллесом.

Смущение на Митькином лукавом лице на сей раз явно было наигранным, тут и гадать нечего.

– Вы, дядюшка, ругайте не ругайте, но коли уж я про тот дом и так слышал… верней, о некоторых его квартирках… Вот и стал рассуждать дедуктивным методом. Если и эта квартира – такая, то дама либо там его ждала, либо сама подойти должна… ну, или подъехать. Вышел я со двора, перешел улицу… А там, сами знаете, охотничий магазин Палкина. В витрине всякие ружья, иностранные в том числе, чучела уток для приманки, рыболовные снасти… И стекло зеркальное. Там не только мальчишки торчат и глаза таращат, но и взрослые иногда останавливаются. Вот уж где стоять можно сколько угодно, не вызывая подозрений… И оглядываться не надо – в зеркальное стекло подъезд видно. Стоял я так, стоял… Сколько времени точно прошло, не знаю, но поменее четверти часа. И не зря стоял. Подкатил извозчик, и сошла с него дама… а может, девица. В белом платье, вуалетка густая, так что лица не видно совершенно. И в подъезд. Я снова следом, на цыпочках. Слышал, как она на втором этаже позвонила в ту самую квартиру. Ну, и припустил докладывать, все равно ничего больше не узнать…

– Так… – протянул Митрофан Лукич. – Вот так… Вуалетка… Вот что, Митька, беги за угол, на Поварскую, там всегда возле трактира пара-тройка извозчиков торчит – заведение приличное, клиент солидный… Пригони одного сюда, живо! Одна нога уже там!

Митька проворно выскочил.

– Что вы намерены делать, Митрофан Лукич?

– Да ничего особенного, – сказал купец, злорадно улыбаясь. – Помчу я туда, что твой Сивка-Бурка, да зацапаю молодчика на горячем. Посмотрим, на кого он мои денежки мотает…

– Митрофан Лукич! А если там… дама из общества? Всякие бывают амуры…

– Ну и что? – фыркнул купец. – Ежели дама и впрямь из общества, да еще замужем, ей огласка будет хуже смерти. Промолчит, как миленькая. А уж я этого сукина сына в толчки… О! – Он повернулся к окну, поднял указательный палец. – Колеса стучат, Митька быстро расстарался. Ну оголец! Охранное отделение приплел… Вы со мной, конечно, Ахиллий Петрович? Прижмете его вашим дядюшкиным методом – у меня-то никак не получится, мы люди простые, а он склизок, как налим…

– Я?! – удивился Ахиллес. – А уместно ли мне будет…

– А что ж тут неуместного? – возразил Митрофан Лукич. – Я своего вороватого приказчика уличать отправился, вас вот по дороге встретил, вы со мной по благородству духа и отправились, узнав, в чем дело, – чтоб, зная мой крутой нрав, не допустить смертоубийства или там калеченья… И что здесь противного офицерской чести? Ну, Ахиллий Петрович! Дело вы распутали, как заправский Шерлок Холмс, а конца своими глазами и не увидите? Ничего тут неуместного! Никаких нарушений Уголовного уложения, верно вам говорю. Сколько уж таких голубков накрывали в самый неподходящий момент… Что же, не хотите увидеть результат успешного сыска вашего? Все уместно!

Ахиллес поднялся, одернул летнюю рубаху. Ему и в самом деле чертовски хотелось увидеть плоды своих трудов – когда это Шерлок Холмс не появлялся на сцене в финальный момент и не вносил полную ясность? И потом, если подумать… Пожалуй, это как нельзя лучше подходило под категорию офицерских проказ, ни один ревнитель чести не придерется…

…Митрофан Лукич грузно выпрыгнул из пролетки первым и направился во двор, цедя сквозь зубы:

– Есть ли тут черный ход, как не быть… Все устроим в лучшем виде, в точности как мадам Шагарина…

– А если у него черный ход на щеколду заперт? – отчего-то тихо спросил Ахиллес, чувствуя, как и его начинает охватывать охотничий азарт.

– Вышибу, – веско сказал купец. – Силушку подрастерял, но все ж окончательно ею не обижен, на дверь хватит. Это парадные двери делают на совесть, а на черных ходах они хлипконькие.

Он тихонько, на цыпочках, поднялся первым по узкой лестнице, пропахшей кошками и еще чем-то дрянным. Остановился перед нужной дверью, обернулся и вовсе уж шепотом спросил:

– Ахиллий Петрович, а вы револьвер-то взяли?

– Нет, конечно, – сказал Ахиллес, поморщился. – К чему такие крайности, Митрофан Лукич?

– А помните, что Колька вашему Артамошке рассказывал? Про девицу с телефонной станции? У него ж при себе револьверчик, он ей под нос совал, стращал… Вдруг палить начнет…

– Вздор, – сказал Ахиллес, чуть обдумав. – Средь бела дня, в центре города почти? Да и дело, уж простите, довольно-таки копеечное, из-за таких в людей не стреляют…

– Копеечное… а ежели каждая копейка тяжко достается? – проворчал купец. – А так-то вы правы, с чего б ему, не варнак с каторги… Сызмальства в нашем городе обитает, личность всем знакомая… Ну, благословясь…

Он осторожненько потянул на себя двумя пальцами деревянную ручку двери – и она стала отходить, даже не скрипнув. Обернувшись к Ахиллесу и победно ухмыльнувшись, купец вошел первым. Они, стараясь ступать как можно тише, миновали опрятную кухню (сразу видно, давно не использовавшуюся по назначению), купец так же тихо открыл вторую дверь, уже выглядевшую вполне «господски». Ну да, «чистая половина», нечто вроде прихожей, куда выходили три двери. Оба старательно прислушались, потом Пожаров кивнул на одну из дверей, самую близкую. Там, и точно, слышался тихий разговор, какое-то движение.

Митрофан Лукич влетел в дверь первым. Ахиллес вошел следом.

Спальня, как и следовало ожидать, небольшая, но уютная. Раздался женский визг, и лежащая в постели проворно прикрылась простыней до глаз. Качурин так и остался стоять, остолбенело взирая на ворвавшихся – без пиджака и жилета, в расстегнутой рубашке. Разумеется, он был без парика и усиков на манер французского комика, но, как и по прежним наблюдениям Ахиллеса, выглядел этаким роковым красавчиком с экрана синематографа или сцены захолустного театра.

Опомнился он очень быстро. И улыбнулся даже как бы и нагловато:

– Ах, вот это кто… Его степенство Митрофан Лукич… И квартирант его, изволите ли видеть… Ай-ай-ай… Негоже почтенному купцу первой гильдии вот так вламываться разбойничьим манером в чужую квартиру, а уж господину подпоручику тем более…

Странное дело, но он выглядел чертовски спокойным. Быть может, это и есть его подлинное лицо, подумал Ахиллес, а в лавке он не более чем играет классический образ приказчика – как, без сомнения, и в заведении мадам Аверинцевой играет какую-то третью роль…

– Да я тебе сейчас… – грозно сказал купец, набычась.

Лежащая в постели женщина вдруг форменным образом взметнулась, кутаясь в необъятную белую простыню, придерживая ее на груди, спрыгнула на пол и встала, заслоняя Качурина.

Ахиллес оторопел. Перед ним стояла не кто иная, как Варенька Истомина, но в таком облике он ее никогда не видел – хоть вакханку[20] с нее пиши; черные волосы разметались по плечам, серые глаза пылают яростью, так и кажется, что сейчас бросится, вцепится всеми десятью коготками. Варенька Истомина, бывшая закадычная подруга Ванды и Катеньки Макеевой, два месяца назад отчего-то покинувшая «тройку неразлучниц». «Все сходится, – подумал он. – У меня крутилось в голове треть и два месяца. Два месяца назад начались кражи в лавке, два месяца назад Качурин снял эту квартиру. Два месяца назад меж девицами пробежала черная кошка. Все сходится. Вряд ли дело тут в ревности – скорее всего, разоткровенничалась с подругами, а те не одобрили ее выбор, и она на них обиделась смертельно.

Нет, не похожи треть и два месяца на простое совпадение, так не бывает, не зря же у них были такие лица…»

Да, вот именно, Варенька Истомина. Благонравная доченька одного из местных крезов[21], если и отстававшего в неких скачках от Зеленова или Шлегера, то не более чем на голову…

Он оторопел, совершенно не представляя, что тут можно сказать. Покосился вправо, Митрофан Лукич тоже стоял в полном оцепенении.

– И что же это за фокусы? – прикрикнула Варенька, сделав шаг вперед (к чести Ахиллеса, он не отступил, хотя оставалось впечатление, что в него хотят вцепиться всеми коготками). – Как вы смеете вот так врываться к влюбленным? Вот уж от вас никак не ожидала – офицер, подпоручик… И вы, господин Пожаров… Что за поведение? На шантажистов вы никак не похожи. И вряд ли бы мой отец, озабоченный моей нравственностью, отправил бы следить за мной именно вас… Объяснитесь, наконец!

– Извините, Варвара Игнатьевна… – не сказал, а промямлил Митрофан Лукич и сделал шаг назад, чуть подтолкнув локтем Ахиллеса. – Честное благородное слово, квартирой ошиблись…

– Интересно, интересно… – прищурилась Варенька. – Это что же у вас за загадочные дела такие, что вы преспокойно намеревались ворваться в чью-то квартиру черным ходом? Надо полагать, на третьем этаже над нами, больше здесь этажей и не имеется… Ну, у Ахиллеса Петровича, полгорода знает, голова забита романами о сыщиках, но вы-то, купец первой гильдии… Вот бы не подумала, что и вам такое свойственно…

– Извините великодушно, – мямлил Митрофан Лукич, отступая к двери бочком-бочком и увлекая за собой Ахиллеса. – Квартирой ошиблись…

Глянув через его плечо, Ахиллес перехватил взгляд Качурина – самодовольный, триумфальный даже, наглый. И начал кое-что соображать в происходящем.

– Минуту! – остановил их прозвучавший резко голос Варечки. – Я надеюсь, вы не намерены сплетничать моему отцу, – и она улыбнулась прямо-таки обворожительно. – Это все равно бессмысленно, мы намерены обвенчаться в самом скором времени… Не смею вас более задерживать, господа… а вам, Ахиллес Петрович, не стоит читать столько уголовных романов, они на вас вредно действуют. Уделите лучше внимание Ванде, она от вас без ума. Может, и перестанете врываться в чужие спальни…

Она добавила что-то еще, язвительное, насмешливое, но Ахиллес уже не разобрал слов, – Митрофан Лукич уже форменным образом выдернул его, как морковку из грядки, на лестницу черного хода и, вцепившись в локоть, потащил вниз. Лицо у него было потерянное. Заговорил он только на улице:

– Надо же так обмишуриться на старости лет… Но кто ж знал-то…

И он прямо-таки побрел со двора. Ахиллес шагал следом, и в мыслях у него был совершеннейший сумбур. Наконец промолвил:

– Что же вы ему не сказали ничего?

– А смысл? – угрюмо отозвался Митрофан Лукич. – Слышали, что она поначалу крикнула? Влюбленные! – горько передразнил он. – Но отрубите вы мне дурную седую голову, а влюбленный там только один… точнее, одна. Видели эту рожу? Альфонс, как есть альфонс[22]. Да нет, пожалуй, он повыше метит, слышали, эта дуреха про венчание говорила? И ведь может выгореть у прохвоста. Ей уже семнадцать с тремя месяцами, из «малолетних» вышла, перешла в «несовершеннолетние в тесном смысле», больше прав получила, еще легче обвенчаться будет. И вот-с, пожалуйте в дамки! – Он грустно рассмеялся. – Единственная наследница всего истоминского. Он, предположим, далеко не стар, помоложе меня будет – ну да такие ждать умеют. Игнатий Аркадьич наследства наверняка ее не лишит, он человек новой закваски, не то что мы, старики, да и обожает ее безмерно. Посердится, да и смирится. Была бы жива покойница супруга… А так… – Он безнадежно махнул рукой. – Еще чего доброго придется мне с этим прохвостом в Купеческом собрании раскланиваться, да за одним столом обедать…

А что тут можно сделать? – уныло продолжал Митрофан Лукич. – Игнатий Аркадьич все равно еще неделю в Париже пробудет, да пока вернется, еще время пройдет. Телеграмму отбивать? Нет уж, не хочу срамиться на старости лет. Да и потом… За руку-то я его у кассы не ловил. Что бы мы Игнатию Аркадьичу не сказали, она, паршивка этакая, будет твердить, что мы на него клевету возводим, а он любимой доченьке поверит скорее, чем нам, – давно его знаю, в делах жесток, а вот что до дочки… А уж она что-нибудь придумает. Вот возьмет да скажет, что все эти поклепы вы из ревности затеяли. Вы ее, стало быть, склоняли к разным непристойностям, как давеча Зеленов Ванду – наслышаны, как же, – а она, любя своего милого, вам отказала категорически, вот вы и решили отомстить… Скажете, не может такого быть?

– Может, – со вздохом ответил Ахиллес. – От женщин и не такого можно ждать.

– И ничего-то ей не докажешь, – вздохнул Митрофан Лукич. – Ум у нее отцовский – так они же, влюбившись без памяти, всякий ум теряют, как пьяный шляпу…

– Знаете, что мне пришло в голову? Может быть, он оттого и скрывал, что кончил гимназию, пусть экстерном? Что получил чин прапорщика запаса? От всех скрывал, но не от нее…

– А зачем?

– Девицы в этом возрасте любят чувствительные романы, – сказал Ахиллес. – По своей сестре знаю. А там всякие страсти бывают намешаны. Скажем, юный граф, бедный как церковная мышь, вынужден служить простым официантом в таверне…

– Таверна – это что?

– Трактир по-нашему, – сказал Ахиллес. – Только заграничный. Может, он ее на этом и подсек? Юноша из почтенной семьи после разорения родителя впал в житейское ничтожество, вынужден был простым приказчиком на жизнь зарабатывать. Но рук не опустил, и гимназию окончил, и золотые погоны заработал… На романтических девиц такое действует…

– Самое печальное, что и на Игнатия Аркадьича может подействовать, – понурился Митрофан Лукич. – Подумает: не ветрогон какой, упрямый молодой человек, вон чего своими руками добился… Он, конечно, как любой на его месте, думал о гораздо более выгодной партии, но коли уж так все обернулось – за неимением гербовой пишут на простой… А уж если она ему в ноги кинется и зарыдает: папенька, у меня дите под сердцем… У этого прохвоста ума хватит ее и так подучить…

– Что же, ничего нельзя сделать? – спросил Ахиллес, такое впечатление, самого себя.

– А что тут поделаешь? Это вон в романах да на сцене, Ахиллий Петрович, добродетель всегда торжествует, а порок наказан бывает. В жизни оно далеко не всегда так благостно складывается. Хорошо вы поработали, ничего не скажешь, да, выходит, впустую. И так в жизни не все на свете от тебя зависит.

«Ванда с Катенькой? – подумал Ахиллес. – Они определенно что-то знают. Нет, не годится их привлекать к такому скандалу, никак нельзя, не по-мужски выйдет, не по-офицерски…»

– На дуэль его вызвать, что ли? – вслух предположил Ахиллес.

– А что, сможете человека так вот убить? – прищурился Митрофан Лукич.

– Не знаю, – честно признался Ахиллес.

– А этот, чует мое сердце, убьет и не поморщится. И никому от этого легче не будет. И не поморщится, – повторил он. – Когда на карте такая ставка…

– Да, сболтнул не подумавши, – сказал Ахиллес. – Он ведь может вызова и не принять. Будь он на службе, там никаких двусмысленностей – или принимай вызов, или подавай в отставку. А так… – И он с тяжким вздохом повторил: – Что же, ничего нельзя сделать? И достанется этому скоту и девица, и все остальное…

– Вот крутится что-то такое в голове, – сказал Митрофан Лукич с видом напряженного раздумья. – Только сам не пойму что. С отцом дьяконом посоветоваться разве? У него ума палата, языки иностранные знает, в церковных делах дока, не то что мы, грешные… А знаете что? Все равно отец дьякон сейчас в Казани. Пойдемте в ресторан, хотя бы к Агафошину, а? Оба мы с вами сегодня, выходит, от дела лытаем, так не завить ли по-русски горе веревочкой? Не шибко усердствуя, этак на пару узелков? Глядишь, и отпустит?

– А пойдемте, пожалуй, – вздохнул Ахиллес.

Кровь, золото, собака

Под утро снилась какая-то фантасмагорическая ерунда: беготня, топот копыт, чьи-то испуганные крики, и над всем этим стоял надрывный женский плач. Ахиллес пытался в полудреме отогнать эти видения – и не сразу понял, что это ему не снится. Что не так уж и далеко разносятся женские рыдания, копыта уже не стучат, но неподалеку слышен конский храп и громкие – чересчур громкие для утренней улицы – разговоры. И колеса простучали мимо забора. И кто-то что-то покрикивал фельдфебельским тоном.

У кого-то из соседей что-то, безусловно, стряслось, и вряд ли приятное, судя по громким женским рыданиям – прекратившимся, впрочем, когда Ахиллес вышел в прихожую (где не обнаружил Артамошки). Такое впечатление, что женщина голосила во дворе, а сейчас ее увели в дом.

В кухоньке Артамошки тоже не наблюдалось – ну конечно, глазел на то, что произошло. Ахиллесу тоже было интересно, что случилось совсем рядом с местом его постоянного расквартирования, но несолидно было как-то выскакивать на улицу, уподобившись денщику. Он тщательно умылся, гремя соском жестяного рукомойника (цивилизация в виде водопровода в этот околоток еще не добралась), почистил зубы, сноровисто зажег бульотку, достал из хлебницы большой бублик, намазал свежайшим вологодским маслом. Сегодня можно было побаловать себя и кофе – вчера пришли деньги от дядюшки. Дядюшка аккуратно высылал пятнадцать рублей в месяц, в свое время Ахиллес пробовал протестовать, упирая на то, что он теперь человек взрослый и самостоятельный, на что получил ответ: «Хотя ты и взрослый, да не более чем субалтерн. А уж я-то знаю, каково жалованье субалтерна». Да вдобавок приписал, что недавно составил завещание, где назначал Ахиллеса единственным наследником (он был бездетным). Новость эта Ахиллеса ничуть не обрадовала – дядюшку он любил не меньше, чем отца с матерью, и предпочел бы это наследство получить как можно позже. Но мать в последнем письме сообщала, что дядя плох и без палочки на улицу уже не выходит, да и ноги порой отнимаются, особенно правая, по которой когда-то хлестнула хивинская картечь, да так, что ногу едва не отняли…

Он уже допивал кофе, когда появился Артамошка, вытянулся с виноватым видом:

– Ваше благородие, простите уж, что кофию не сварил, но вы ж обычно встаете попозже…

– Ладно, один раз прощается, – отмахнулся Ахиллес. – Шум какой-то на улице разбудил. Что стряслось? Ты ж, ясно, туда уже бегал.

Артамошка зачем-то понизил голос:

– Так что, изволите знать, ваше благородие, у соседей беда, у его степенства Фрола Титыча Сабашникова. То ли смертоубийство, то ли сам зарезался, никто пока толком не знает… Доподлинно известно только, что мертвехонек и нож в нем торчит…

Дела, покрутил головой Ахиллес. Сабашников, сокомпанеец и приятель Пожарова, обитавший от него через дом, частенько заходил к Митрофану Лукичу погонять чаи за самоваром, а то и отведать чего покрепче. В таких случаях Пожаровы всегда приглашали за стол Ахиллеса, и он никогда не отказывался, чтобы не обидеть хозяев. Слушать Сабашникова всегда было интересно – он в свое время, еще молодым, поставлял провиант на театр военных действий во время турецкой кампании и рассказывал много любопытного – как в прошлый раз, не так уж давно, на Петровки[23]. Хотя ему и стукнуло шестьдесят, старик был крепкий, женат по вдовству вторым браком на довольно красивой офицерской дочке более чем вдвое себя моложе – и супружница, по мнению Ахиллеса, никак не выглядела недовольной семейной жизнью.

Невозможно было представить этого кряжистого, жизнерадостного человека мертвым, с ножом в груди… И уж тем более самоубийцей. Что до убийств, то Ахиллес за год с лишним здешнего обитания слышал только об одном, случившемся в босяцких трущобах. А самоубийств на его памяти не случалось вообще. Как-то редки были в этом захолустье и убийства, и крупные грабежи, и серьезные кражи – хотя мелких хватало, в основном трудами тех же галахов…

Он туго подпоясался, надел фуражку и неторопливо вышел за ворота. Посмотрел направо, стараясь не показывать особенного интереса – несолидно для офицера уподобляться зевакам. А они были тут как тут – перед воротами стояли человек пятнадцать и таращились на высокий забор так, словно надеялись увидеть сквозь него что-то интересное. У ворот – три шага влево, три вправо – степенно расхаживал осанистый усатый городовой, с тем загадочно-многозначительным видом, какой принимают низшие полицейские чины, когда им и самим ничего толком не известно. Зеваки состояли главным образом из простого народа, или «серой публики», как ее еще иронически называли в отличие от публики «чистой». И, конечно же, половину зевак составляли вездесущие уличные мальчишки – и подходили новые. Тут же, у ворот, стояли две пролетки, явно не извозчичьи.

Стукнула калитка, вышел человек и скорым шагом, чуть ли не как егерь на марше, направился в сторону Ахиллеса. Тот удивленно поднял брови: за все время, что он был знаком с Пожаровым, впервые видел, чтобы Митрофан Лукич показался на улице без сюртука, в одной расстегнутой жилетке поверх синей шелковой косоворотки – в отличие от дельцов, если можно так выразиться, новейшей формации вроде Зеленова и Истомина, Пожаров в одежде был крайне консервативен, даже старомоден, а в ответ на беззлобные подначки более, так сказать, прогрессивных коллег по гильдии только фыркал: «Вы меня еще на моторе прокатите или в этот ваш сунематограф сводите! Деды ничего такого не знали, а с грошика миллионные дела возводили…» Появиться для него в таком виде на улице было все равно что Ахиллесу заявиться в полк в полной форме, но с котелком на голове. Не на шутку взволнован, отсюда видно…

– Беда какая, Ахиллий Петрович, голубчик! – выдохнул он, ухватив Ахиллеса за локоть крепкими пальцами и едва ли не втолкнув во двор. – А ведь сколько лет были приятели… Слышали уже?

– Артамошка говорил, – сказал Ахиллес. – То ли убийство, то ли самоубийство, верно?

– Вот насчет самоубийства я б говорить поостерегся, – уверенно сказал Митрофан Лукич. – Фролушка был человеком верующим, истовым, ни за что б не пошел на смертный грех – руки на себя накладывать. Однако ж дело запутанное, как клубок, с которым котенок игрался… Не понимаю я…

– Чего?

Пожаров придвинулся вплотную и азартно зашептал:

– Ахиллий Петрович, милый, драгоценный мой, яхонтовый! Уважьте старика, что вам стоит? Мы ж столько лет были с ним приятели, должен я знать, что стряслось! Вон как вы лихо с Качуриным, как все у вас ловко вышло. Может, и тут дядин метод попробовать? Ну что вам стоит? Все равно в службу не ходить, нечем вам заняться… А? Ахиллий Петрович, ну хотите, я пред вами на коленки встану?

Ахиллес форменным образом оторопел:

– Вы что же, предлагаете сыск вести?

– Да вот именно! Пойдемте, пока Фрола в мертвецкую не увезли, а то ведь, доктор сказал, подъедут скоро…

– Но позвольте! Это дело полиции…

– Толку от нее как от козла молока, – сердито сказал Пожаров. – Пристав с околоточным только и умеют, что по торжественным дням спозаранку с поздравлениями являться[24]. Едва рассветет, уж тут как тут, праздничные денежки грести… Приходил Фомичев, что в нашей части сыскной комнатой заведует, – барсук старый, в отставку сто лет пора… И агенты там у него начальству под стать… Провинция, Ахиллий Петрович, глухомань! Раз в сто лет случится что-то серьезное, и то много. Вот и разленились, давным-давно нюх потеряли, только и умеют, что галахов по мордасам щелкать, если поймают на мелочи.

– И что?

– Да ничего. Покрутился он там, лобик с умным видом нахмурил, да и пошел восвояси, сказав напоследок: след, мол, имеется…

Ахиллес улыбнулся:

– Помню, в одном романе герой говорил: след на виселицу за убийство не вздернешь…

– Святая правда! Умный человек был сочинитель, сразу видно. Только никакого следа у него нету, по роже унылой видно было… Ахиллий Петрович, золотой мой, ну пойдемте! У вас же метод… и хватка, я уж убедился, имеется. Вдруг да усмотрите то, чего этот байбак не сообразил на заметку взять? Христом Богом прошу!

Ахиллесом владели самые противоречивые чувства, с одной стороны, в отличие от случая с Качуриным, перед ним было самое настоящее убийство (в самом деле, какой искренне верующий на самоубийство пойдет?). Что греха таить, чертовски хотелось оказаться в положении Шерлока Холмса – может быть, это и мальчишество, но тянуло страшно, словно пьяницу к кабаку. С другой… История с Качуриным, самому себе можно признаться, вовсе не сделала его настоящим сыщиком. Так что велик риск опозориться. Разговоры пойдут, насмешки, сплетни, до полкового начальства рано или поздно дойдет. Взыскания можно запросто дождаться, если решат, что он поступил против офицерской чести, Шерлока Холмса вздумал разыгрывать… Очень уж чревато.

Но Митрофан Лукич смотрел так умоляюще, заискивающе даже – и ведь неплохой человек, как к родному относится… Ахиллес сделал слабую попытку удержать последний рубеж обороны (ох, эта тяга испытать все самому!):

– Кто же мне разрешит? Там наверняка пристав…

– И околоточный тоже, куда ж без него…

– В конце концов, так не полагается… Какое я имею право? Они же будут препятствовать…

– Пристав с околоточным? – Пожаров уставился на него как на несмышленыша. – Я им воспрепятствую! Вот они у меня где! – Он вытащил из кармана старомодных шаровар в полосочку толстенный бумажник и звонко им шлепнул по левой ладони. – Вот тут пристав, а тут и околоточный. Один миг – и навытяжку стоять будут, любое ваше указание выполнят, а потом забудут начисто все, что было. Им со мной еще жить да жить, а над ними над всеми полицеймейстер есть, с коим Митрофан Лукич Пожаров знаком накоротке, порою в ресторане сидит, благостынями не обходит… Они ж это отлично знают, кошкины дети!

– Ну хорошо, – все еще чуть нерешительно сказал Ахиллес, обуреваемый теми же противоречивыми чувствами. – Только, Митрофан Лукич, я вас душевно прошу: если что-то не сладится, как бы сделать, чтобы никто не узнал? Меня ж на посмешище выставят… Сплетни в этом городке лесным пожаром разлетаются…

– Ни боже мой! – заверил Митрофан Лукич. – Все прекрасно понимаю, не два года по третьему. Честное купеческое вам даю: если что не сладится, ни одна живая душа словечка не пискнет! Идемте, значит?

– Идемте, – вздохнул Ахиллес.

– Минуточку погодите только! Я схожу себе авантажный вид придам самым срочным образом. Они меня знают, и я их, каналий, знаю как облупленных, да все равно, при авантаже как-то сподручнее…

– Да, конечно, – сказал Ахиллес. – Я тоже возьму кое-что…

Он быстрым шагом прошел к себе во флигель и достал из старенького комода большую лупу, купленную в последнем классе гимназии, когда мечта стать сыщиком еще не была безжалостно сокрушена родителями и дядей. Отличной германской работы фирмы «Карл Цейсс», чуть ли не с чайное блюдце величиной, двояковыпуклая, с отливавшим синевой стеклом, в бронзовой оправе с узором и вовсе уж роскошной бронзовой ручкой. Возможно, и это было чистейшей воды мальчишество, но когда это Шерлок Холмс обходился без лупы?

Митрофан Лукич уже нетерпеливо топтался у крыльца. Что ж, авантажу он себе, безусловно, придал: парадный черный сюртук, по животу толстенная часовая цепь из натурального, не дутого золота, все три награды при нем: медаль в память коронации ныне здравствующего императора, серебряная, на Андреевской ленте, медаль Красного Креста в память японской кампании (за щедрые денежные пожертвования на одоление супостата) и, наконец, большая золотая шейная «За усердие» на Станиславской ленте. Что ж, авантажно. Ахиллес ощутил даже легкую зависть – у него самого на рубахе имелся лишь знак Чугуевского военного училища, который мог быть принят за награду лишь людьми несведущими.

Они вышли из ворот. К дому Сабашникова как раз подъехала пролетка, из которой ловко спрыгнул высокий молодой человек, одетый с некоторым вкусом. На правой руке у него белела повязка, охватывавшая ладонь, котелок чуточку ухарски сдвинут набекрень.

– Ага, явился наконец, – сказал Пожаров. – А то Ульяна Игнатьевна там с бабами да с полицией… Паша Сидельников, главноуправляющий у Фрола. Голова-а…

– Подворовывает, а? – с улыбочкой поинтересовался Ахиллес.

– Уж наверняка, – серьезно ответил Митрофан Лукич. – Куда ж без этого на такой должности? Но за руку не пойман, так что, следует быть, меру знает. Но голова-а… Ценит его Фролушка… Ценил, – поправился он и помрачнел.

Зеваки с должным почтением расступились, давая им дорогу. Проживший на этой улице больше года Ахиллес прекрасно знал городового у ворот – Панкрат Кашин, всего-то годами пятью старше Ахиллеса, в японской кампании выслужившийся в унтера (о чем свидетельствовали лычки на полицейских погонах), а на груди у него красовалась медаль «В память русско-японской войны» и солдатский Георгий четвертой степени. Как пару минут назад, Ахиллес ощутил легкую зависть – Панкрат-то из-за разницы лет как раз успел…

Как полагается, Кашин отдал ему честь, но тут же сделал робкую попытку заступить дорогу, начав было:

– Ваше благородие, не положено, потому как…

Не вдаваясь в дискуссии, Митрофан Лукич ожег его взглядом, какой и у фельдфебеля Рымши не всегда получался в отношении проштрафившегося солдата, так что Кашин смиренно отступил, и они прошли в калитку. Дом Сабашникова чем-то напоминал пожаровский, хоть и был построен чуточку иначе – те же потемневшие бревна чуть ли не в два обхвата на каменном фундаменте, мезонин под высокой двускатной крышей, флигель, дворницкая…

Их встретил заливистый лай – лаз в большущую конуру был надежно задвинут толстой доской, но сверху осталась небольшая щель, и в нее безуспешно пыталась просунуться оскаленная, пенная собачья морда. Пес надрывался, грыз и без того изгрызенный край доски.

– Хорош, зверюга, – покосился в ту сторону Пожаров. – Это он на вас так, чует свежего человека. Ко мне-то он попривык, и к Паше тоже, а вот попадись ему кто незнакомый – косточек не соберешь… Здравствуй, Паша.

Спустившийся с крыльца Сидельников сказал:

– Утро доброе… – Осекся, махнул рукой. – Какое уж там доброе, Митрофан Лукич, когда такое… Извините уж, руки не подаю – ошпарился вчера по нечаянности, когда самовар гасил, не ладонь, а сплошной волдырь…

И с вполне понятным удивлением уставился на Ахиллеса. Тот неловко поклонился.

– Это, Паша, Ахиллес Петрович, – сказал Пожаров и зашептал управляющему что-то на ухо, отчего тот посерьезнел и глянул на Ахиллеса, полное впечатление, уважительно. – Доктор не уехал еще?

– Нет, еще бумаги пишет с приставом и околоточным.

– Ульяна Игнатьевна как?

– А что ж вы хотите… В задних комнатах. Марфа говорит, с утра водой отливали. Сейчас вроде притихла… В дом пойдемте?

– Подождите, Павел… – сказал Ахиллес и посмотрел выжидательно.

– Силантьевич.

– Павел Силантьевич, кто сейчас обитает в доме?

(Ему пришло в голову, что Шерлок Холмс в первую очередь задал бы именно этот вопрос.)

– Ульяна Игнатьевна, понятно, – охотно ответил молодой человек. – Марфа, кухарка. Дуня, служанка… Дворника Фому считать прикажете? Он не в доме обитает, понятно, а у себя в дворницкой, но тоже постоянный житель…

– Считаем и Фому, – сказал Ахиллес. – Что же, пойдемте в дом?

Управляющий предупредительно пошел впереди. Они оказались в большой комнате, явно игравшей роль гостиной, она же и обеденный зал – старый массивный стол, за которым могло разместиться не менее дюжины человек… ага, стульев, столь же массивных и старых, как раз дюжина. Керосиновой лампы под потолком нет, но по всем стенам – большие кенкеты[25] (и электричество сюда пока что не добралось).

За столом сидели двое – частный пристав, румяный здоровяк лет тридцати, судя по темляку на сабле, пришедший в полицию из армии с офицерским чином (вот она, мечта Тимошина… а впрочем, провинция его не прельщает с точки зрения службы в частных приставах) и лысоватый человек лет пятидесяти в темном костюме, с чеховской бородкой, при пенсне на черном шнурке. Пристав что-то неторопливо писал, а доктор (даже с расстояния в три аршина чувствовался слабый запах аптечных снадобий) наблюдал за ним скучающе, явно считая задачу выполненной. Третий, околоточный надзиратель, стоя лицом к окну, заложив руки за спину, смотрел на двор так, словно там происходило что-то крайне интересное. Похоже, ему тоже нечего было больше здесь делать, и он откровенно скучал.

Пристав удивленно поднял глаза на вошедших – и Митрофан Лукич, явно не намеренный допускать ни малейшего промедления, шагнул вперед, сказал со спокойной властностью человека, знающего цену и себе и окружающим:

– Виктор Олегович, дело у меня к вам – ну просто неотложное. Не выйти ли нам на минутку в соседнюю комнату? Просто безотлагательное дело…

– Ну что ж, извольте… – Пристав встал, такое впечатление, послушно. – Коли безотлагательное…

Подал голос доктор:

– Я так полагаю, господин пристав, я вам более не нужен? По-моему, в дальнейшем моем пребывании здесь нет нужды…

Ахиллес вежливо сказал:

– Я бы убедительно попросил вас, доктор, все же задержаться на некоторое время. Сдается мне, есть еще нужда в вашем пребывании…

Доктор воинственно выставил бороденку:

– А по какому праву вы, милостивый государь, здесь распоряжаетесь? Насколько я разбираюсь в ваших… нарядах, вы не принадлежите ни к полиции, ни к жандармерии…

Ахиллес тоскливо вздохнул про себя. С первого взгляда угадал тот крайне несимпатичный ему тип русского интеллигента, который хамство в адрес людей в мундирах отчего-то полагает признаком свободомыслия и либерализма. Ну да, тон у него такой, что ошибиться невозможно. Несмотря на молодость, он уже сталкивался с этой породой людей, все свободомыслие которых сводится к пустопорожней болтовне за водочкой в компании себе подобных и критике абсолютно всего, что бы правительство ни предпринимало…

Он сказал прямо-таки кротко:

– Сейчас господин пристав вам все объяснит…

Пристав с Митрофаном Лукичом уже скрылись в соседней комнате.

Доктор вновь уселся и, все так же воинственно задрав седеющую бородку, демонстративно стал смотреть куда-то в угол, мимо Ахиллеса с видом несчастного узника зловещей испанской инквизиции, которого сейчас станут рвать по живому раскаленными клещами или учинять что-нибудь не менее зверское. Околоточный, наоборот, отвернувшись от окна, откровенно уставился на Ахиллеса с нешуточным любопытством. Ахиллес это перенес стоически: как гласит пословица, за погляд денег не берут.

Пристав с Пожаровым вернулись уже минуты через три – причем оба выглядели крайне удовлетворенными. За спиной пристава Митрофан Лукич ухарски подмигнул Ахиллесу и похлопал по карману шаровар, где у него обычно лежал бумажник. Но и без того сразу видно, что дело устроилось наилучшим образом.

– Понимаете ли, Всеволод Викентьевич, я бы убедительно попросил вас задержаться еще на некоторое время. Дело в том, что господин подпоручик… словом, некоторым образом принимает участие в расследовании. Подробностей, увы, привести не могу – секрет-с. Вы с нами не первый год, можно сказать, работаете в тесном соприкосновении, сами знаете, есть некоторые тонкости и специфика…

– Ну, коли вы настаиваете… – не без язвительности произнес доктор тоном человека, вынужденного сдаться превосходящим силам врага исключительно оттого, что на него с разных сторон нацелена добрая дюжина винтовок и, пожалуй что, даже пушка.

– Есть ли надобность во мне, господин подпоручик? – осведомился пристав столь учтиво, что Ахиллес подумал: нет, «катеринкой» тут явно не обошлось, поднимай выше…

– Пожалуй, нет, – столь же учтиво ответил Ахиллес. – Но вот господина околоточного я бы попросил остаться. И оставить городового у калитки.

Он и сам не знал, отчего так поступает – по какому-то наитию, действуя наугад, словно ищет что-то в темной комнате.

– Слышал, Сидорчук? – повернулся пристав к подчиненному. – Остаешься в распоряжении господина подпоручика. Кашину я сам дам распоряжение.

– Слушаюсь! – браво рявкнул Сидорчук.

Пристав совершенно по-военному прищелкнул каблуками, поклонился коротким офицерским поклоном:

– Честь имею, господа!

Должно быть, он покинул армию не так уж и давно и не отвык от прежних движений. Когда он вышел, Ахиллес повернулся к доктору:

– Как состояние хозяйки?

– Я ей дал брому, – ответил доктор, на сей раз без прежнего ерничанья. – Состояние у нее, конечно, далеко от полного спокойствия, но обмороков с отливанием водой, уверяю вас, не будет.

– Значит, во врачебной помощи она не нуждается?

– Пока что, – сказал доктор. – А когда пройдет действие лекарства – трудно сказать. Переживания не из каждодневных.

– Понятно… А поговорить с ней можно?

– Сиречь допросить? – ядовито бросил доктор.

Он снова валял дурака, но Ахиллесу было решительно наплевать. Он лихорадочно искал ту печку, от которой следовало танцевать. С совершенно неуместной в данных обстоятельствах веселостью (тут же отогнанной) он подумал, что, пожалуй, находится даже в лучшем положении, нежели Шерлок Холмс. У Шерлока Холмса никогда не громоздился за спиной толстосум, способный в мгновение ока уладить все, как только что уладил Пожаров, убрать с дороги полицейского чина. Вот только положения Ахиллеса это нисколечко не облегчает: он стоял перед загадкой, не проникнув в нее ни на шажок…

– Ну зачем вы так, доктор? – спросил он вполне миролюбиво. – Просто поговорить.

– Поговорить? Но вы же всегда допрашиваете. Всегда и всех.

– А вас что, когда-нибудь допрашивали, доктор? – спросил он с преувеличенным участием, в котором лишь глупец не опознал бы иронии.

– Имел когда-то счастье общаться с вашими… коллегами, – сухо бросил доктор.

Так-так-так, сказал себе Ахиллес. Если прикинуть его возраст…

Все сходится. Нельзя исключать, что наш ехидный эскулап в юности, во времена Александра Второго Освободителя, был среди той горластой студенческой братии, что буянила на улицах и в учебных корпусах – сплошь и рядом без мало-мальски серьезного повода, просто шлея под хвост попала, как мужички наши выражаются. За кого он меня в таком случае принимает – за переодетого жандарма? Не исключено. А впрочем, он мне почти что и не нужен – так, найдется пара вопросов…

– Вы можете определить время… смерти, доктор? – спросил он.

– С большой долей вероятности – меж полуночью и половиной первого, как показывает ригор мортуис… посмертное окоченение тела, – пояснил он с явным превосходством над очередным солдафоном, попавшимся на жизненном пути.

– Понятно… – повторил Ахиллес. – Я думаю, Всеволод Викентьевич, нет нужды напоминать, что все здесь прозвучавшее должно оставаться сугубо между нами…

– Будьте благонадежны-с! Не первый год взаимодействуя с конторою вашею… точнее, с полицией, успел сие уяснить. Нем, как могила.

Положительно, он меня принимает за переодетого жандарма, подумал Ахиллес. Черт, неужели в этой глуши не сыскалось нормального полицейского врача?

Повернулся к околоточному (как ему показалось, взиравшему на доктора с хорошо скрытой насмешкой):

– Теперь вы… Сидорчук… А по имени-отчеству?

Как-никак околоточный на время службы в полиции получал классный чин и приравнивался к армейскому прапорщику. Не стоило ему тыкать и называть «братец», как обращался бы к своему солдату или городовому.

– Яков Степаныч, господин подпоручик.

А он не лишен некоторой гордости, подумал Ахиллес. Не «ваше благородие», а «господин подпоручик» – как и обратился бы к нему прапорщик армейский. Вряд ли старше Кашина, наград нет, но на погонах тоже унтер-офицерские лычки. И лицо смышленое. Как вышло, что мы не виделись раньше? Год здесь живу, но ни разу не видел, а ведь околоточный надзиратель в силу обязанностей по своему околотку колесит денно и нощно, ежедневно исполняя массу всевозможных дел.

– Вас, Яков Степанович, недавно сюда перевели?

– Угадали, господин подпоручик.

– Да просто подумал, что живу тут год с лишним, Кашина видел каждый день, а вас – ни разу… Яков Степанович, господин пристав со всеми тремя женщинами говорил?

– Конечно. И с Фомой-дворником тоже.

– А… покойный так и лежит?

– Так и лежит. Пока-то дроги из мертвецкой прикатят…

– Ну что же, – сказал Ахиллес. – В таком случае – пойдемте к покойному.

Митрофан Лукич прочно уселся в неподъемном кресле и решительно сказал:

– Я уж вас тут подожду. Надобности во мне никакой, а Фролушку я уж видел и во второй раз в этаком виде лицезреть не хочу. Тяжко…

– Подождите, господа, – сказал Ахиллес, которому пришла в голову неожиданная мысль. – Митрофан Лукич, Павел Силантьевич… Вы в последнее время не усматривали в покойном какой-нибудь неожиданной подавленности? Угнетенности? Или чего-то подобного?

– А ведь усматривал! – воскликнул Пожаров. – Последнюю неделю как в воду опущенный ходил. Пробовал я расспросить, что к чему, только он отмахнулся, сказал: чудится тебе, Митроша, все. А как же чудится, когда я его сто лет знаю? Грызло его что-то, грызло…

Сидельников произнес почтительно, но твердо:

– Митрофан Лукич, уж простите великодушно… Я к вам отношусь с несказанным уважением, но не могу не отметить… Вы с Фролом Титычем имели все же общение редкое и большей частью случайное, а вот я три года, смело можно сказать, при нем находился неотлучно. От рассвета до заката, если можно так выразиться. И в настроениях его разбираюсь… разбирался прекрасно. Честью вам клянусь: не усматривал в последнее время в его поведении никакой такой подавленности или там угнетенности. Если бы его что-то, как вы изволили выразиться, «грызло», я бы непременно заметил. Но он в последнее время держался совершенно как обычно, никаких отличий.

– Вот то-то – три года, – буркнул Пожаров. – А я Фролушку с малолетства знал. С тех пор, как оба босиком бегали. Мне виднее.

– И все же…

– Господа, господа, – торопливо сказал Ахиллес, чтобы погасить в зародыше начавшуюся перепалку. – Это, право же, не самая важная сейчас тема… Пойдемте?

Ахиллес к мертвым относился совершенно спокойно, как к чему-то неизбежному в нашей жизни, вроде какого-нибудь явления природы. Покойники были, есть и будут. Он видел однажды двух утопленников, прохожего, насмерть затоптанного на красноярской улице понесшей лошадью, сгоревшего в собственном домишке портного – вернее говоря, обгореть он нисколечко не обгорел, но тушившие пожар из домика его вытащили уже бездыханным – наглотался угарного газа. И всякий раз никаких особенных эмоций не испытывал.

Однако сейчас на душе лежала тяжесть, некая смесь тоски и даже некоторого тревожного страха. Впервые в жизни он видел мертвым хорошо знакомого человека – еще считаные дни назад шумного, громогласного, веселого, сыпавшего прибаутками и занятными случаями «из старой жизни». И впервые в жизни ощутил, насколько человек подвержен внезапной смерти. В том числе и он сам. И это вовсе не обязательно смерть на войне, которой пока что-то не предвидится. Достаточно нелепой случайности – та же понесшая лошадь, пожар, пьяный босяк с ножом, – чтобы и он лег вот так. Мысли эти неприятно царапали душу.

Постаравшись их отогнать, Ахиллес подошел вплотную к широкому кожаному дивану, старому, но, несомненно, уютному. Сабашников лежал навзничь, совершенно спокойное лицо уже приняло восковой цвет, на котором не особенно и выделялись уже изрядно тронутые сединой волосы и борода. Волосы в совершеннейшем порядке, ничуть не растрепаны. На покойном – шаровары, синяя косоворотка и халат – не вполне обычный, туркестанский, желтый в синюю узкую полоску. Ничего необычного: учитывая тесные и регулярные торговые связи губернии с Туркестаном, сюда в немалом количестве попадали самые разнообразные туркестанские товары, от сластей до…

Да, несомненно… Аккурат напротив сердца торчала рукоять ножа – без перекрестья, белая, костяная, покрытая мастерски вырезанными восточными узорами, в которые была столь же мастерски забита золотая проволока.

Это был пчак – туркестанский нож. Никаким следом он оказаться не мог – пчаки широко продавались в Самбарске. Полгода назад Ахиллес и сам купил такой, послал в подарок на день рождения младшему брату. Правда, тот был гораздо менее роскошно исполнен, подешевле, узоры не золотом инкрустированы, а украшены стойкой синей, зеленой и красной краской.

Сабашников был в одних носках, домашние разношенные туфли аккуратно стояли у дивана. Ну что же… Очень похоже, удар ножом в сердце вызвал мгновенную смерть, а судя по спокойному лицу мертвеца, он дремал… или хорошо знал убийцу и настолько ему доверял, что не ожидал такого поворота событий.

Ахиллес спросил:

– Павел Силантьевич, вы, надо полагать, часто бывали в доме?

– Смело можно сказать, что часто. И по делам, и к обедам-ужинам не раз был зван, и на праздничные застолья…

– Видели вы раньше этот нож?

Сидельников присмотрелся, мотнул головой:

– Я, собственно, бывал лишь в гостиной, когда там накрывали стол, да здесь, в кабинете. В гостиной видеть не приходилось, да и здесь тоже. Впрочем, он мог и в ящике стола лежать. Тут уж ничем не могу быть полезен… Для разрезания бумаги у Фрола Титыча был другой нож, самый обыкновенный, никак не подходящий для орудия убийства… вон он, кстати, лежит.

Ахиллес смотрел на столик у дивана – такой же старый, массивный, основательный, как вся виденная им здесь мебель. Там стояла откупоренная бутылка с этикеткой «Столовое вино № 21»[26], из которой, сразу видно, отпито не более полустакана. Здесь же – массивная серебряная чашка и глубокая тарелка с целой горой царьградских стручков. Оригинальные вкусы были у Сабашникова – никакой другой закуски не видно. А впрочем, на вкус и цвет товарища нет.

Бергер любит закусывать хлебное вино грецкими орехами и бисквитом, приговаривая: «Было бы что выпить, а закусить можно чем угодно». А купец Чекмарев обожает пиво с пельменями – тоже вроде бы неподходящее сочетание…

Повернувшись к околоточному, Ахиллес спросил, понизив голос (при покойнике испокон веков разговаривают вполголоса):

– Яков Степанович, вы знаете, что такое дактилоскопия?

– Конечно, господин подпоручик, – словно бы даже с некоторой обидой ответил тот. – Я, угодно вам знать, полицейскую службу начинал в уезде. Когда вернулся с действительной, становой пристав меня и уговорил. И послали меня в Пермскую школу урядников, а уж там учили на совесть. В уезде, надо сказать, дактилоскопия никакого применения не имеет, это не город. Но сказали нам так: вы, господа, будущие урядники, к месту службы не намертво пришиты. Неизвестно, где придется служить. Так что учили и про дактилоскопию.

– А что это за зверь такой? – вырвалось у Сидельникова.

– Я вам потом объясню, – сказал Ахиллес. – Пока что это не существенно. Яков Степанович, а в самбарской сыскной полиции дактилоскопический кабинет имеется?

– Имеется, как же. Вот только… – Он замялся, словно бы чуть смутившись.

Доктор ехидно сказал:

– Вот только там давным-давно все пылью покрылось на вершок и паутиной заросло. Я бы с превеликим удовольствием, господа, поменялся местами хоть с заведующим сим полезнейшим учреждением Жевакиным, хоть с его помощником. Это же надо представить такую синекуру: годами означенные ученые мужи в шашки дуются да за пивом в трактир посылают, что и является их единственным занятием. А жалованье идет аккуратно, каждое двадцатое число. И ведь не придерешься, в плохой работе не упрекнешь, потому что нет работы. Приятная синекура-с! Завидую!

Ахиллес вопросительно глянул на околоточного. Тот с тем же легким смущением сказал:

– Господин доктор, конечно, зол на язык, но так оно и обстоит, господин подпоручик. Что поделать, если в нашем захолустье попросту не случается дел, требовавших бы дактилоскопии. Мелок наш преступный люд… да и хорошо, по-моему. А уж босяцкие шалости и вовсе дактилоскопии не требуют…

– Ну вот и появилось дело, – решительно сказал Ахиллес. – Господин доктор, попозже, когда я все закончу, извлеките нож со всеми предосторожностями, чтобы не касаться рукоятки, насколько удастся. А вы, Яков Степанович, с теми же предосторожностями упакуйте нож и, доложившись господину приставу, отнесите его в дактилоскопический кабинет.

Он отвернулся от дивана и стал разглядывать комнату. С первого взгляда было видно, что это именно кабинет: массивный двухтумбовый письменный стол, помнивший, быть может, времена государя Николая Павловича, рядом с ним – столь же массивное опрокинутое кресло. В правом углу – высокий, по грудь Ахиллесу, несгораемый шкаф. Стойка с толстыми книгами – по виду конторскими или бухгалтерскими. Подошел к столу, присмотрелся. Там почти что ничего и не было. Справа – большие счеты с костяными кругляшками, в центре – стопа чистой бумаги, лежавшая у дальнего конца стола, и справа же – полная чернил кубическая стеклянная чернильница, прикрытая медной крышечкой. Все выглядело так, словно хозяин собирался что-то писать, да так и не начал… или не успел. Хотя…

Присев на корточки, Ахиллес вытащил из-под стола скомканный лист бумаги, как две капли воды похожий на те, что лежали аккуратной стопкой. Расправил, выпрямившись. Аккуратным «старообрядческим» почерком – каждая буква выведена отдельно – там было написано что-то непонятное. Всего одна строчка: «Мустафа в апреле». И дальше – непонятный рядок чисел, отделенных друг от друга запятыми. И всё, ничего больше. Пожав плечами, Ахиллес положил лист на стол. И обратил внимание, что счетами явно пользовались – примерно половина костяшек стояла у левой стороны счет, группами, в разных количествах. Меж тем, он знал, человек, закончивший расчеты, как-то машинально наклоняет счеты, и все костяшки ссыпаются вправо. Возможно, это означало, что Сабашников намеревался продолжать расчеты, но решил сначала вздремнуть и употребить малую толику смирновской. А зачем вообще заниматься расчетами за полночь, что за такая спешная потребность?

– Вот с крючком непонятное… – подал голос околоточный.

Оглянувшись на массивный, по виду бронзовый крючок, Ахиллес спросил:

– А что с ним не так?

– Вы не знаете? – удивленно воззрился на него околоточный.

– Яков Степанович, я, можно сказать, ничего не знаю, – ответил Ахиллес. – Мне лишь сказали, что Сабашников то ли убит, то ли сам зарезался, и это все, что мне известно.

– Так ведь изнутри была заперта дверь, – сказал околоточный. – Когда случился… переполох и мы прибыли, заперто на щеколду, хотели уж позвать еще городовых и дверь ломать. Только Дуня, служанка, сказала, что никакой щеколды там нет, а есть крючок. Ну, это было проще: щель меж дверью и косяком имеется, хотя и узенькая. Попросили ее принести два кухонных ножа потоньше, один сломали сгоряча, а вторым удалось крючок поднять. Изнутри он был накинут, вот ведь какая оказия…

– Оказия, говорите… – рассеянно пробормотал Ахиллес и подошел к распахнутой настежь двери.

Крючок не болтался свободно – он стоял вертикально, под углом почти в девяносто градусов, словно приклеенный к двери некой неведомой силой. Ахиллес пошевелил его указательным пальцем, для чего понадобилось некоторое усилие. И крючок упал влево, повис.

Не было никакой неведомой силы. Просто-напросто крючок был прибит настолько тесно, что, не будучи вставлен в кольцо, не болтался, а прилегал к темным доскам.

И тут у него мелькнула идея, показавшаяся сначала вздорной – но, в конце концов, при неудаче он все равно не выставил бы себя на посмешище…

Закрыв дверь, он установил крючок в прежнее положение, так же вертикально, под углом почти девяносто градусов, примерился и резко потянул дверную ручку на себя. Дверь легонько стукнула, крючок упал, оказавшись точнехонько в кольце.

Обернулся. Присутствующие, не исключая доктора, взирали на него как на циркового фокусника, на глазах почтеннейшей публики извлекшего из пустой вроде бы стеклянной вазы букет цветов – видывал он такое в Чугуеве, когда туда приехал цирк и юнкерам дозволили организованное посещение.

– Вот вам, господа, и «запертая изнутри» дверь, – сказал он без особого торжества – рано было торжествовать, если вообще придется…

– Вот, значит, как… – протянул околоточный.

– Именно, – сказал Ахиллес. – Достаточно было легко дернуть дверь на себя… или толкнуть ее снаружи. Хотя нет, если здесь был убийца, все мы видим, каким путем он ушел…

И подошел к окну, выбитому почти начисто – только редкие зазубренные осколки торчали по всему периметру рамы. Под сапогами противно хрустнуло стекло. Он внимательно посмотрел себе под ноги – и, обернувшись, встретил какой-то странный взгляд околоточного, пытливый, хмурый. Интересно, очень интересно…

Околоточный уже открыл было рот, но Ахиллес остановил его выразительным взглядом, моментально понятым околоточным, так и не произнесшим ни слова. Еще раз глянув на кучку битого стекла на полу у подоконника, стараясь, чтобы это выглядело небрежно, вновь повернулся к остальным:

– Если допустить, что убийца был… И явно поджидал здесь, а не вошел, когда Фрол Титыч уже прилег отдохнуть… А так оно, судя по всему, и было, иначе господин Сабашников хоть чуточку, да изменил бы позу – Митрофан Лукич мне говорил, что спал он чутко, исстари имел такую привычку… Как он покинул кабинет, мы все видим. А вот где мог прятаться… Вроде бы и негде. Хотя… – Он подошел к несгораемому шкафу, стоявшему отнюдь не вплотную к стене. Да, там имелось пустое пространство, вполне достаточное, чтобы…

Туда даже не пришлось протискиваться – Ахиллес залез довольно свободно, огляделся, присел на корточки и громко позвал:

– Яков Степанович! Видно меня?

– Нисколечко, господин подпоручик!

– А теперь подойдите вплотную к столу.

– И так – нисколечко…

Вылезши из-за несгораемого шкафа, Ахиллес хотел отряхнуть рубаху, но на ней не оказалось ни пылинки: еще не виденная им Дуняша, судя по всему, была прилежной, убирала пыль со всем усердием и за шкафом.

– Ну что же, – сказал он. – Что мы можем с уверенностью предположить? Мы знаем, где мог прятаться убийца, знаем, как он придал двери вид «запертой изнутри», каким путем ушел. Одного не знаем, для чего ему понадобилось идти на убийство?!

– То есть как? – недоуменно воскликнул Сидельников. – А десять тысяч?

– Какие десять тысяч?

– Вы и этого не знаете?!

Ахиллес произнес чуть резко:

– Я же говорил, что ничего не знаю. Кроме того, что господин Сабашников лежит в своем кабинете с ножом в груди. Что за десять тысяч?

Сидельников прилежно пояснил, словно исправный солдат на уроке словесности[27]:

– Вчера Фрол Титыч взял из Русско-Азиатского банка десять тысяч. Собирался послать очередной караван в Туркестан. Туда он должен был идти с разными ходкими у туземцев товарами, а назад – со скупленной у них же шерстью. Половина суммы была в ассигнациях, половина – в золоте, в червонцах и пятирублевиках.

– Зачем понадобилось тащить такую тяжесть? – искренне удивился Ахиллес, быстренько произведший в уме несложные расчеты – с математикой у него всегда обстояло хорошо и в гимназии, и в училище. – Пять тысяч золотом – это почти десять фунтов. К чему лишняя тяжесть, когда есть ассигнации?

– Тонкости торгового дела, господин подпоручик, – так же старательно сообщил Сидельников. – Большую часть шерсти предполагалось закупать не в городах – там свои перекупщики, к чему переплачивать? – а в тамошней провинции. В больших городах туземные торговцы давно пообтесались, прекрасно знают, что ассигнации надежны, не хуже золота, – да и имеют свободный размен на золотую монету без ограничения суммы, что на каждой и напечатано. А в глухомани, в провинции тамошней, народец диковатый… да как в любой провинции, и у нас тоже. Золото они понимают, а вот «бумажкам» совершенно не верят. Не бывало у них бумажных денег испокон веков – одна звонкая монета. Вот и приходится порой к таким тащить, как вы справедливо изволили выразиться, лишнюю тяжесть. Однако тяжесть не столь уж велика – для верблюда лишние десять фунтов не груз, а выгода от подобных сделок ощутимая…

– Понятно, – сказал Ахиллес. – Ну что же, убедительный повод. Людей, случалось, за пару рублевиков и дырявые сапоги убивали, а уж за десять тысяч, из которых к тому же половина золотом… Иной зарежет и не поморщится. Да, это повод… Каковой, думается мне, резко суживает круг подозреваемых… Кто знал, что из банка взяты деньги, что они пойдут с караваном?

– Дайте подумать… – наморщил лоб Сидельников. – В первую очередь я, конечно. Кассиры в Русско-Азиатском банке – но они знали лишь, какая сумма взята и кем. Что до тех, кто знал, куда деньги отправляются… В конторе нашей – человек пять, из тех, что как раз и занимаются такими вот караванами. И уж конечно, Мустафа Габдулаев. Один из караванов он и водил, двадцать верблюдов держит. Ну, положим, деньги должен был везти не он, а Прохор Загарин – есть у нас такой приказчик, малый поднаторелый, не первый год туда ездит, к верблюдам привычен, на двух туркестанских языках болтает бойко.

Но все равно, Мустафа должен был знать…

Ну что же, подумал Ахиллес, круг подозреваемых не столь уж и широк… Человек около десяти. Правда, тут есть свои тонкости. Трудно себе представить обычного банковского кассира или приказчика, сумевшего как-то проникнуть в дом незамеченным, хладнокровно вогнать нож купцу в сердце и уйти незамеченным. Впрочем, он мог подрядить на это дело какого-нибудь отпетого головореза… но сыщутся ли такие в Самбарске, где он слышал неоднократно, что здешний воровской народец мелок?

– Господин подпоручик! – с явственным азартом в глазах воскликнул Сидельников. – А что, если Мустафа? От этих нехристей всякого можно ждать. Несколько лет уж водил для господина Сабашникова караваны, знал, что Загарин всегда с деньгами, да вот прежде суммы были не такие уж великие – тысяча там, две-три. А тут – сразу десять, причем половина в золоте, каковое в отличие от ассигнаций номеров и серий не имеет. Вот и соблазнился. А? Мужик ловкий, хваткий, жилистый – в таком ремесле увальню делать нечего. Видывал виды, а этим магометанам что человека зарезать, что барана…

Ахиллес подумал и сказал:

– Что-то плохо верится. Можно было и по-другому, гораздо проще, если допустить, что он соблазнился… Ваш Загарин, я так предполагаю, единственным русским с караваном ездит?

– Совершенно верно. Остальные все – татары Мустафы.

– Можно было бы гораздо проще, – повторил Ахиллес. – Где-нибудь посредине пути, лучше уже в туркестанских областях, почествовать вашего Загарина ножичком, а то и двумя-тремя, забрать деньги и скрыться. В том же Туркестане, среди единоверцев. Пока здесь узнали бы, пока приняли меры – ищи ветра в поле… Вот, кстати. Допустим, это Мустафа… или иной душегуб. Неважно, кто. Перед любым стояла бы еще и задача деньги из сего вместилища извлечь, – он кивнул на несгораемый шкаф. – А я что-то на нем не вижу следов взлома. Ключи подобрали? Трудновато было бы.

– Нет у нас таких штукарей, – поддакнул околоточный. – Несгораемый шкаф подломать – для наших дело неподъемное.

– Так ведь деньги не в шкафу лежали! – воскликнул Сидельников. – А в столе, вон в том, в правом ящике, бумагами только прикрытые. А ящики у стола без замков.

– Вот именно, – сказал хмуро околоточный. – И нет там сейчас денег. Мы с господином приставом и ящики стола обыскали, и шкаф. В столе – одни бумаги да всякие мелочи. В шкафу – тоже бумаги, надо полагать, гораздо более важные, которые следует под крепким замком держать. Еще старый «Смит-Вессон» с патронами, незаряженный и, судя по состоянию, давно там пролежавший без надлежащего ухода, чистки и смазки.

– Это с тех времен, когда Фрол Титыч сам по торговым делам ездил в рисковые места вроде Туркестана, – пояснил Сидельников. – Только уж больше десяти лет, как перестал.

– Все бумаги мы с господином приставом просмотрели, – старательно сказал околоточный. – Ровным счетом ничего, что помогло бы следствию. Разнообразные деловые бумаги, и только. Да, еще там коробочка с серьгами – брильянты немаленькие.

– Фрол Титыч, должно быть, подарок супруге готовил, – сказал Сидельников. – У нее на будущей неделе день ангела.

– Так… – сказал Ахиллес. – Думаю, в таком случае мне и смысла нет самому еще раз бумаги пересматривать. Да и что там могло быть такого, полезного для следствия – обычные купеческие бумаги…

– Самые обычные, – заверил околоточный.

– Что же вы так… – вздохнул Ахиллес, глядя на Сидельникова. – Такие суммы держали, можно сказать, под подушкой, когда несгораемый шкаф – вот он…

– Да уж таков был Фрол Титыч… – понурился Сидельников. – Я ему не раз говорил про шкаф, говорил, что так надежнее. А у него характер – кремень. Уперся, и никаких: всю жизнь меня, говорил, не грабили, в дом не забирались, так что теперь Господь убережет. Не уберег вот… Больно уж места у нас тихие, господин подпоручик, сущее сонное царство. Сколько живу, на моей памяти подобного не случалось. Разве что опоят дурманом на ярмарке недотепу с тугим бумажником и избавят от всего ценного – но и там таких денежных сумм не стригли.

– Совершенно верно, – поддержал околоточный. – Ярмарке нашей далеко, скажем, до Нижегородской, Ирбитской или, скажем, Лебедянской. Мазуриков, грабителей, карточных шулеров и продажных девок слетается немало, даже из соседних губерний, да все равно – не тот размах, не та добыча. Чтобы взять аж десять тысяч…

– А почему бы не допустить и такой оборот дела? – вмешался Сидельников. – Стекло оконное тихонечко выбить никак не получится. Пришел на шум Фрол Титыч, и, видя пропажу денег, впал в крайнее расстройство и лишил себя жизни…

– Сомнительно что-то, – решительно сказал околоточный. – Не по-купечески как-то. Нас учили… Каждому сословию присущ обычно свой способ лишать себя жизни. Дамы чаще всего пьют отраву, студенты и офицеры стреляются, а вот купец наверняка стал бы вешаться. Бывают отличия – скажем, с моста в реку прыгают, под поезд кидаются, однако все равно плохо верится, чтобы купец зарезался…

Всякое бывало. Один из учителей в Чугуевском был юнкерами любим гораздо более других преподавателей – что греха таить, за то, что на каждом уроке раза три отвлекался ненадолго на вольные темы, не имевшие никакого отношения к его предмету. Он как-то рассказал и такое: в Англии, в начале прошлого столетия, стало прямо-таки традицией для решивших покончить с собой джентльменов перерезать горло бритвой. Причем так поступали и офицеры, у которых всегда был под рукой пистолет, а то и не один (впрочем, то же было и у штатских). Что было странно и непонятно: все решившие добровольно расстаться с жизнью должны были прекрасно понимать, что выстрел в висок или в сердце приносит смерть моментальную и легкую, а человек с перерезанным горлом еще долго будет агонизировать, пока не истечет кровью. И тем не менее, за редкими исключениями, в ход шла именно бритва.

Ну, во-первых, где Россия, а где Англия, а во-вторых, и для Англии это – дела давно минувших дней, преданья старины глубокой. И все же проверить следовало досконально любое, самое шальное предположение…

– Я вас оставлю на пару минут, господа, – сказал Ахиллес решительно. – Прошу вас, оставайтесь пока здесь.

При его появлении в гостиной Пожаров прямо-таки рванулся из-за стола, развернув тяжеленное кресло, словно дачный плетеный стульчик, выдохнул с яростной надеждой в глазах:

– Ну что?! Прояснили дело?

Ахиллес вздохнул:

– Не так все быстро делается, Митрофан Лукич. Но появились уже серьезные надежды на скорое прояснение дела. Вы мне вот что скажите… Мог Сабашников зарезаться, обнаружив, что у него украли десять тысяч?

– А что, украли?

– Именно.

– Ни в жизнь!

– Ну, быть может, в крайнем расстройстве чувств из-за потери денег…

– Говорю вам, Ахиллий Петрович, ни при каких видах! В третьем годе Фролушка оплошку дал, из-за одного варшавского афериста лишился безвозвратно не то что десяти тысяч, а сорока – и на старуху бывает проруха… Не то что резаться не стал, даже и не напился до положения риз, чтобы горе размыкать, как на его месте многие бы сделали, да и я, многогрешный, тоже… Стиснул зубы, аж скрипнуло, и сказал: «Ништо! Бог даст, еще наживем». Вот такой он был человек. А уж чтоб резаться… Вздор! Он ведь, я уже говорил, верующим был истово, и на смертный грех не пошел бы, прекрасно знающи, куда души самоубийц после смерти попадают… Да и десять тысяч для него – не столь уж велик убыток. Не миллионщик был, Фролушка, конечно, но капиталец в банке у него лежит немалый.

Вернувшись в кабинет, Ахиллес спросил Сидорчука:

– А как вы с приставом в несгораемый шкаф попали? Ключами открыли, я так полагаю?

– Ключами, конечно. Вскрыть такой без ключей – дело нешуточное.

– А где были ключи?

– При покойном, – ответил околоточный. – У него в халате внутри потайной карман пришит. Это уж он сам, конечно, распорядился сделать – туркестанцы в халатах карманов не имеют, да и вообще карманов не знают, что им нужно носить с собой, либо в пояс заворачивают, либо за пазуху кладут. Видывал я их в Самбарске. А у покойного этак примерно на ладонь пониже… ножевой рукояти халат так оттопыривался, что сразу ясно было: лежит там что-то большое. Мы осторожненько пощупали, достали – она самая, большая связка ключей. Два к несгораемому ящику подошли. Вон она, связка, на столе. Не желаете посмотреть?

– Да нет, не вижу необходимости, – сказал Ахиллес. – Вот что, Яков Степанович… Вы ведь с приставом весь дом осмотрели?

– На всякий случай. Как положено.

– Есть тут какая-нибудь комнатка, где я мог бы с обитателями дома поговорить с глазу на глаз?

– Найдется. Вон в ту дверь пройдемте.

Планировка купеческого дома была нехитрая, часто не встречавшаяся; от входной двери примерно на две трети ширины протянулся коридор, в который выходило несколько дверей. За той, что распахнул перед Ахиллесом околоточный, оказалась средних размеров комната, где, судя по обстановке, обитал мужчина, но отчего-то она с первого взгляда производила впечатление нежилой, хотя прибрана была чисто. Ага, два стула у небольшого письменного стола – то, что надо.

– Здесь, я узнал, когда-то жил сын господина Сабашникова, – сказал Сидорчук. – Единственный. Других детей Бог не дал. Только он погиб лет двенадцать тому, при крушении парохода, уж не помню названия, меня тогда здесь и близко не было, я действительную в Уссурийском крае служил. Незадача какая – Горный институт закончил, плыл к отцу из Нижнего, а пароход ночью на полном ходу на камни налетел. Говорили, то ли рулевой пьян был, то ли капитан… Много народу погибло. Ну вот… С тех пор здесь и не живет никто, но комнату по-прежнему покойный велел убирать со всем прилежанием…

– Ну что же… – сказал Ахиллес. – Поступим так. Доктора отправьте в гостиную, пусть там ожидает. И приглашайте остальных сюда по очереди. Сначала Сидельникова, потом хозяйку, кухарку… как ее, Марфа?

– Марфа.

– Ее. И напоследок служанку. Как только очередной… или очередная отсюда выйдут, препровождайте их в гостиную, пусть все там и сидят И чтобы никто отсюда не выходил. Займите пост в коридоре так, чтобы и возле моей двери стояли, и дверь в гостиную видели.

– Понял. А насчет дворника Фомы как? Он у себя таки сидит, вид будто со страшного похмелья.

– Будто?

– Да вот так оно выглядит. И языком плохо ворочает, и весь вид как у похмельного, вот только перегаром что-то ничегошеньки не пахнет. И ведь с Дуней, со служанкой, та же история: выглядит так, будто вчера штоф выдула. Только и от нее перегаром не пахнет. Да и как ухитрилась бы вдрызг напиться при хозяйке в доме? Словно им чего подлили или подсыпали. Случалось мне на прошлой ярмарке показания снимать с двух купчиков, которым «кошки» дурмана подлили, а потом очнулись оба под заборами, с пустыми карманами, так вот, вид у них был в точности такой же… – В его голосе явственно обозначился служебный азарт: – Господин подпоручик, что, сдвинулось дело?

– Да вот похоже на то… – сказал Ахиллес. – Ну, я не гордый, я к этому Фоме и сам зайду, мне все равно еще во дворе осмотреться нужно будет.

Околоточный придвинулся ближе, понизил голос до шепота:

– Господин подпоручик, а стекла-то…

– Тс! – ответил Ахиллес так же тихо. – Всему свое время. Сам прекрасно вижу… Идите, зовите Сидельникова.

Он поднял два стула и поместил их по разные стороны стола. Чуть подумав, распахнул одну из створок окна. Купцы большей частью таких створок не признавали, оконные рамы заделывали намертво и форточек не устраивали. Однако покойный Сабашников-младший, без сомнения, придерживался более современных взглядов и не хотел превращать свою комнату в подобие герметичного сосуда. И курил, конечно, – на столике у кровати большая медная пепельница в форме листа неизвестного дерева, очень может быть, и не существующего в природе. О ней, сразу видно, тоже заботились, регулярно чистили – ни крупинки зеленой окиси. Перенесши ее на стол, Ахиллес принялся набивать трубку. Сидельников вошел прежде, чем он закончил. Молча показав ему на стул, Ахиллес примял табак в трубке большим пальцем, достал спички, сказал:

– Хозяйка, думаю, не обидится, если я здесь подымлю немного…

– Никоим образом, – легонько усмехнулся Сидельников. – Ульяна Игнатьевна и сама курит.

Ахиллес был несколько удивлен – несмотря на эмансипацию и прочие прогрессивные новшества, купцы старшего поколения, возраста Сабашникова или Пожарова, этих новшеств в семейном быту не признавали. Курящая купчиха при таком муже – явление редкое…

Видимо, Сидельников его удивление усмотрел. С той же легкой улыбкой пояснил:

– Ульяна Игнатьевна, если вам угодно знать, происходит не из купечества. Дочь отставного ныне обер-офицера[28], Женский институт[29] в Казани закончила. Современных взглядов женщина. С институтками, может, знаете, господин подпоручик, оборачивается по-разному…

* * *

Ахиллес кивнул – он знал. И в институтах благородных девиц, и в женских институтах воспитанниц форменным образом держали взаперти, то ли на монастырском, то ли на казарменном положении. Им, например, категорически запрещалось общаться с мужчинами, включая родных братьев. Подобная строгость воспитания приводила к тому, что само слово «институтка» стало символом наивности, излишней восторженности, полного незнания жизни. Но поскольку женщины есть женщины, встречались среди институток и такие, что, как бы подобрать подходящее слово, стремились наверстать упущенное, долгие года едва ли не монашеской жизни. Иногда ограничивалось безобидным, в сущности, курением, а порой принимало и более предосудительные формы…

Сидельников продолжал:

– Слава богу, в случае с Ульяной Игнатьевной вся эмансипация ограничилась курением табака…

– И все равно странновато как-то, – сказал Ахиллес тоном доверительной беседы. – Эмансипация эмансипацией, а купеческие нравы у людей, подобных покойному господину Сабашникову…

– Любил он ее, – просто сказал Сидельников. – Вы, может, и не поверите, господин подпоручик, но и она его тоже, несмотря на столь солидную разницу в летах. Восемь лет жили душа в душу.

– Отчего же не поверю? – пожал плечами Ахиллес. – Любовь – материя тонкая, преподносит самые неожиданные сюрпризы. Да что далеко ходить, в моем родном городе был случай. Золотопромышленник сорока лет и только что окончившая гимназию девица влюбились друг в друга со всем пылом. И получилось не минутное увлечение, налетевшая и схлынувшая страсть, а счастливое супружество. Лет уж восемь как обвенчались, двоих детей нажили…

Не было ни такого золотопромышленника, ни такой девицы. Историю эту он выдумал на ходу. Следовало затянуть Сидельникова в беззаботную, безобидную болтовню – а потом ошеломить…

– Вот видите, господин подпоручик, – сказал Сидельников с едва ли не мечтательной улыбкой. – Всякое в жизни бывает. Утром Ульяна Игнатьевна дважды в обморок падала, водой отливали, а уж причитала… Вот Фрол Титыч из любви и дозволил супруге табачком баловаться – лишь бы не в его присутствии и исключительно в этой комнате.

Сам он никому причин не объяснял, но я так полагаю, нравилось ему, когда в этой комнате табаком пахнет…

– Из-за сына? – понимающе спросил Ахиллес.

– В корень зрите, господин подпоручик. Табаком из комнаты тянет – вроде сын и дома, и не погибал вовсе…

– Интересно, а как они познакомились? – спросил Ахиллес (сейчас он не притворялся – его и в самом деле заинтересовало). – Учитывая разницу в возрасте и обычном окружении, плохо представляю, как такое могло произойти.

– Чуточку романтично все произошло. Городская управа устроила очередной благотворительный базар, на сей раз в пользу вдов и сирот воинов из нашей губернии, убитых и покалеченных во время похода в Китай… Вы, господин подпоручик, знакомы с такими базарами?

– Знаком, – кивнул Ахиллес.

На сей раз он нисколечко не лгал, был знаком не только по рассказу Антона Павловича Чехова – в его родном городе они тоже случались. «Продавщицы», самые красивые девушки и молодые дамы, продают безделки вроде домашнего рукоделия ценой в три копейки за пять рублей, чашку чая – за десять, бокал шампанского – за четвертной. И частенько еще господа с толстыми бумажниками форса ради, подав за чашку чая «катеринку», сдачи не просят. Он был однажды на таком базаре уже после окончания гимназии и потратил там не без труда сбереженные двадцать рублей на две чашки чая, которым бойко торговала его тогдашняя любовь – и не подозревавшая, что она его любовь. Ну, очередная юношеская влюбленность, подобно прежним, и эта истаяла так быстро, что он даже чуточку удивился…

– Вот так они и познакомились. Ульяна Игнатьевна торговала там собственноручно вышитыми салфеточками по три рубля за штуку. – Он улыбнулся. – Фрол Титыч подходил четыре раза, пока не скупил все до одной. Так оно все и началось, а закончилось венчанием через полгода. Кто-то мне говорил, что есть роман на схожий сюжет. Вроде бы «Владимир на шее». Точно не помню, я романы в руки беру раз в год, и – у каждого ведь свои вкусы, верно? – непременно из французской великосветской жизни.

– Не Владимир, а Анна, – сказал Ахиллес. – И не роман, а рассказ. А в остальном все верно – тот же самый сюжет… Я бы с вами и дальше беседовал о постороннем, но обстоятельства, сами понимаете… Приходится к убийству возвращаться… Павел Силантьевич, милейший, – начал он чуть ли не благодушно, но тут же подпустил металла в голос: – А можно ли осведомиться, где вы, вот лично вы, пребывали ночью с полуночи до часу?

Глубоко затянувшись, он выпустил дым и с интересом наблюдал, как на лице Сидельникова, словно фигуры в детской игрушке калейдоскопе, сменяют друг друга самые разнообразные эмоции в немалом количестве: ошеломленность, изумленность, недоумение, испуг, ярость. В конце концов это калейдоскопическое мелькание кончилось. Осталось одно чувство: неприкрытый гнев.

Наклонившись вперед, Сидельников буквально прорычал:

– Вы что же, меня подозреваете? Меня? Да я… Да он… Да он мне был как отец родной!

Ахиллеса так и подмывало напомнить о том, что случалось не раз и в нашем богоспасаемом Отечестве, и в иностранных державах: когда дети убивали родных отцов и матерей, отцы и матери – родных детей. Но обострять ситуацию и заходить слишком далеко не следовало.

Постаравшись придать лицу некоторое простодушие – и надеясь, что это у него получилось должным образом, – Ахиллес сказал примирительно:

– Павел Силантьевич, дорогой! Да что с вами? Откуда такая ажитация? С чего вы взяли, что я вас подозреваю?

Сидельников резко бросил руку в боковой карман модного пиджака. Ахиллес напрягся, уже представив, как в случае осложнений обеими ногами опрокинет на своего визави[30] не столь уж и тяжелый стол, а сам бросится со стула на пол.

Нет, никаких осложнений – забинтованная рука извлекла на свет божий не какой-нибудь огнестрельный предмет, а обычный серебряный портсигар со знакомым сюжетом на верхней крышке – три конских головы в уздечках. Выпускается в массовом порядке, как булки в большой пекарне, и стоит не так уж дорого. Управляющий богатого купца, пожалуй что, мог позволить себе и гораздо более дорогой – в особенности если он, как Сидельников, холост и расходами на содержание семьи не обременен.

Нажав на кнопку с красной стекляшкой так, словно давил на спуск револьвера, Сидельников распахнул портсигар так резко, что часть папирос просыпалась на пол. Поднимать их управляющий не стал – прямо-таки бросил в рот одну из оставшихся и принялся чиркать спичкой. Спичка сломалась, не вспыхнув. Со второй произошло то же самое.

Ахиллес вежливо поднес ему зажженную спичку. Одарив его яростным взглядом, Сидельников все же прикурил, вдохнул дым так, словно хотел покончить с папиросой одной затяжкой. Ахиллес терпеливо ждал. Нет, затяжек потребовалось все же четыре. Раздавив окурок в девственно-чистой – если не считать двух спичек – пепельнице, Сидельников уже чуточку спокойнее, но все же сердито-возбужденно воскликнул:

– То есть как это – с чего взял? Вы же при мне спрашивали у доктора о времени смерти, и он ответил: с большой вероятностью меж полуночью и часом ночи. А вы меня спрашиваете, где я был во время убийства! Значит, подозреваете!

Тем же примирительным тоном Ахиллес продолжал:

– Право же, Павел Силантьевич, вы серьезно ошибаетесь. Я вовсе не подозреваю вас лично. Я подозреваю всех. Понимаете? Всех, кто знал, что у господина Сабашникова была неосмотрительная привычка держать деньги – в том числе, как я убедился, и достаточно крупные суммы – в незапертом правом верхнем ящике письменного стола. Всех, кто знал, что накануне господин Сабашников получил в Русско-Азиатском банке десять тысяч. Никаких подозрений персонально в ваш адрес. Поймите, это азбука сыскного дела: пока не найден виновник, при первых шагах следствия подозреваются все. Потом-то кандидаты в убийцы и грабители отпадают один за другим – когда пройдет достаточно много времени, чтобы изучить каждого и сказать точно: вот этот убить не мог, этот никак не мог… а вот этот и убил! Но я только начал, делаю первые шаги, как только-только вставший на ножки малыш. Просто-напросто сложилось так, что из всех подозреваемых вы встретились мне первым. Ну, поняли вы наконец? Вы же умный человек, иначе в столь молодые годы ни за что не стали бы управляющим в столь крупном и серьезном торговом предприятии…

Какое-то время Сидельников сердито сопел, потом закурил новую папиросу, уже гораздо спокойнее, и проворчал:

– Понимаю. И все равно… Думаете, приятно такое слышать?

– Павел Силантьевич, я же не из неприязни к вам – откуда она, если я вас сегодня увидел впервые в жизни? Повторяю: это азбука сыскного дела – в подобных случаях подозревать всех.

– Да понимаю, понимаю… – ворчал Сидельников. – И все равно неприятно…

– Вот и скажите, где вы были в указанное время. Еще лучше, если есть кто-то, кто может подтвердить, что вы именно там и находились. Юристы это называют alibi. В этом случае вы моментально очищены от всех и всяческих подозрений, слово чести. Таковы уж у нас порядки, не нами заведены, и не вчера…

Его собеседник опустил глаза, явно что-то для себя решая, потом сказал решительно:

– Ваша правда, господин подпоручик. Есть такой человек, который может сказать, где я был с вечера и до утра. Да понимаете ли… Коли уж вы на сыскной службе, жизнь и людей повидали. Должны знать, бывают такие случаи, когда порядочный человек не может сказать, где он был и с кем. Ну вот не может, и все тут! Вы уж поймите мое положение, никак я не могу язык распускать…

Кажется, Ахиллес понимал мотивы Сидельникова. Правда, до сих пор он с таким сталкивался лишь в чувствительных романах – младшая сестренка их обожала со всем пылом гимназистки четвертого класса, и Ахиллес любопытства ради полистал парочку.

– Думается мне, я понял, – сказал он. – Женщина? Молчите, но я по вашему лицу вижу, что правильно догадался. Женщина, конечно же. И вы, как человек благородный, компрометировать ее никак не хотите.

Подняв голову, Сидельников глянул ему в глаза:

– Именно.

– Что ж, случается и такое… – сказал Ахиллес. – Но ситуация такова, что я просто вынужден быть злым и непреклонным. Убийство с кражей десяти тысяч рублей – дело крайне серьезное. Так что я, можно сказать, обречен на жестокость – по служебной обязанности. Конечно, ваше благородство делает вам честь, но в подобных делах любые благородные чувства в расчет не принимаются и на веру приняты быть не могут. Подозреваемых, согласитесь, много. Мы, разумеется, проверим всех до одного… но когда это еще будет. И времени, согласитесь, отнимет немало. Меж тем один подозреваемый у меня уже имеется. Вы отвечаете, так сказать, всем необходимым требованиям: и о деньгах знали, и с расположением комнат знакомы, так что подозрения отнюдь не ложны. Давайте говорить откровенно. В сложившихся обстоятельствах я просто обязан вас арестовать и препроводить в губернский замок[31]. Допрашивать вас более не будут – достаточно нашего с вами разговора. Так что вы будете просто сидеть на нарах. Я не буду говорить, что верю в вашу виновность либо невиновность. Вера – дело церковное, а сыщикам нужны факты. Те факты, что уже имеются, – против вас. Хорошо, вы невиновны, и это сделал кто-то другой. Но доказать свое alibi вы не можете. Так что оставаться вам за решеткой до тех пор, пока не сыщется настоящий виновник. А уж насколько это затянется, никто сейчас сказать не может. Но что надолго – сомнению не подлежит. В тюрьме неуютно, Павел Силантьевич…

Он помолчал и, неотрывно глядя на понурившегося собеседника, продолжал уже гораздо мягче:

– Могу вас заверить честным словом офицера, что в подобных случаях – а они нередки – полиция сохраняет максимальную деликатность и тайну блюдет. Мы же не звери и не старушки-сплетницы. Нас совершенно не интересуют ваши, так сказать, маленькие житейские радости, каковые не подпадают ни под одну статью Уголовного уложения. С дамой вашей побеседуют в высшей степени тайно и деликатно. Даже если она замужем, нравственность ее нас не интересует. Она замужем?

– Нет, – сказал Сидельников, вновь потупившись.

– Тем более, – сказал Ахиллес. – В такой ситуации никакой компрометации и нет. Грешок из тех, что вам отпустит любой священник на исповеди – но не из тех, что могут заинтересовать полицию. Мы все живые люди, в конце-то концов, понимаем прекрасно, что холостые молодые люди монашеский образ жизни не ведут. Признаюсь вам, я сам человек холостой, так что прекрасно вас понимаю и не осуждаю ничуть… Повторяю, с вашей дамой побеседуют крайне деликатно и сохранят все в тайне, слово офицера. Ну вот, пожалуй, и все. Беседовать нам, пожалуй, более и не о чем. Делайте выбор, Павел Силантьевич: либо откровенность, либо губернская тюрьма. Все теперь от вас самого зависит. Я вам даю минуту на размышление, после чего кликну городового и в случае дальнейшего запирательства отправлю вас прямиком в тюремный замок. Итак?

Он отстегнул цепочку своих карманных часов, нажал кнопочку, открыв крышку циферблата, положил их перед собой на стол и, уже не глядя на собеседника, сказал равнодушным тоном:

– Я начал отсчет минуты…

Тридцать секунд, сорок… Ахиллес испытывал нешуточный охотничий азарт. Пятьдесят…

– Ну что же… – сказал Сидельников полным безнадежности голосом. – Остается полагаться лишь на честное офицерское слово… Да, был я с вечера и до утра у женщины. Она, правда, не входит в категорию «дам», но женщина исключительно приличная. То, что мы… Вы правильно подметили: монашеский образ жизни молодые холостые люди… и молодые вдовы сплошь и рядом не ведут. А она именно что вдова, моложе меня на три года. И намерения у меня самые серьезные – в скором времени вступить в законный брак. Чему она будет только рада. Я, конечно, господин подпоручик, погулял немало, чего уж там, но мне уж двадцать семь, – он бледно улыбнулся. – Перестарок, можно сказать, хотя это слово исключительно к девицам применяется. Я, скажу вам откровенно, не из вечных гуляк. В мои годы житейской определенности хочется, семейной жизни, детишек. Да и Анюте мужское плечо требуется. Ей после смерти мужа портерная в наследство досталась, дело она ведет умело вот уж третий год, но все равно, не из тех женщин, что способны всю жизнь самостоятельно каким бы то ни было делом руководить. И… Не писаная красавица, но крайне мила.

– Ну что же, – сказал Ахиллес. – С житейской точки зрения все у вас удачно складывается, а это не у каждого выходит… Анюта, говорите… Анна?

– Анна, – сказал Сидельников, как-то теплея лицом. – Анна Федоровна Булыгина, а портерная называется «Бавария». Быть может, знаете?

– Даже более того, – сказал Ахиллес. – Я там бывал пару раз, правда, самой хозяйки ни разу не видел. Что же, заведение небольшое, но репутацией пользуется хорошей, безусловно, доходное… Искренне надеюсь, что вы мне не соврали, и Анна Федоровна все подтвердит… Вам пока что придется посидеть в гостиной вместе с остальными – до того момента, когда я завершу здесь допросы.

И встал, недвусмысленно давая понять, что беседа окончена. Сидельников повторил:

– Остается полагаться на честное офицерское слово…

И вышел в коридор, направился в гостиную. Склонившись к уху околоточного, Ахиллес сказал тихонечко:

– Яков Степанович, пошлите Кашина на улицу. Пусть свистом вызовет подмогу. А когда появится ближайший городовой… – и произнес еще несколько фраз.

Околоточный так же тихонечко ответил без малейшего удивления:

– Нет никакой надобности, господин подпоручик. Это заведение в нашей части, и без сыскной сами знаем, да уличить пока не можем. Дело в следующем…

Его рассказ занял минуту, не более. Закончив, околоточный спросил тоном, в котором проглядывал тот же охотничий азарт:

– А дальше какие распоряжения будут?

– Несложные, – сказал Ахиллес. Побеседую со всеми находившимися в доме в момент убийства женщинами, а дворника Фому оставлю на десерт… Приведите ко мне прежде всего…

Чуть подумав, он решил начать, так сказать, по восходящей. Из трех женщин ниже всех стояла…

– Приведите ко мне служанку Дуню, – сказал Ахиллес. – Потом приведите кухарку Марфу и в завершение – хозяйку.

Ждал он недолго. Служанка Дуня встала в дверях, по простонародной привычке засунув руки под фартук.

– Проходите, Дуня, садитесь, – сказал Ахиллес. – Вам не помешает, если я трубку закурю?

– Да что вы, барин, – отозвалась она каким-то вялым голосом. – Барыня изволят курить, я притерпелась…

Разжегши трубку, Ахиллес присмотрелся к ней. Ничего не скажешь, девица симпатичная – и есть такое впечатление, что бойкая, не робкая, всегда готовая почесать язык с кавалером, а то и зайти чуточку подальше. Вот только выглядела она сейчас не лучшим образом: бледная, синие тени под глазами, лицо унылое, голос вялый и безразличный. Можно и в самом деле сказать, что она вчера и впрямь, выражаясь простыми солдатскими словечками, изрядно надрызгалась и мается сейчас похмельем – но есть некие неуловимые отличия…

– Давно служишь на этом месте, Дуня? – спросил Ахиллес мягко.

– Четвертый год, барин, – тем же невыразительным тусклым голосом ответила она.

– Местом довольна?

– Премного довольна. Барин с барыней не из тех, что кричат да придираются по пустякам, хорошие господа. На прежнем месте были не в пример хуже… И работы не сказать чтобы много. В самый раз. Куда же от нее денешься, от работы…

– Да, действительно, – кивнул Ахиллес. – Вот и мне от работы никуда не деться, да множеству народа… Расскажи-ка, Дуня, мне про прошлую ночь. Ты, может быть, что-то слышала?

– Ничегошеньки, барин…

– Крепко спишь, выходит?

– Не так чтобы очень крепко… Только ночь выдалась… и слова, Господи, не подберешь…

– Расскажи подробно, – насторожился Ахиллес.

– Я, барин, сплю и в самом деле крепко, но не так уж, чтобы меня какой шум не разбудил. И сны вижу всякий раз. Господин околоточный уже спрашивал, не слышала ли я, как после полуночи в кабинете у барина оконное стекло выбили…

– Было такое дело, – сказал Ахиллес.

– От такого я бы непременно проснулась, – уверенно продолжала она. – Только в ту ночь как-то странно было… Уснула сном прямо-таки каменным, едва голову на подушку положила, как провалилась куда-то. И снов никаких не видела. Утром меня Марфа еле растолкала: в доме уж полиция ходила. Еле я встала, еле оделась… Голова раскалывается, руки-ноги не слушаются, так и мотает всю… И сейчас-то скверно, а уж утром… Ничего я не слышала, спала, как мужики у нас в деревне говорили, без задних ног…

Ахиллес задумчиво выпустил клуб ароматного дыма. Определенные подозрения уже появились, но следовало прояснить детали. Он сказал:

– А вот скажи ты мне… Что ты ела и пила в тот вечер и когда. Как можно точнее вспомни.

– А что ж тут вспоминать? И так помню. Ужинала, как обычно прислуга у нас, часов в восемь вечера, часа за три до того, как спать пойти, снова как обычно. А перед сном кружку кислых щей[32] выпила, не удержалась. Так-то на ночь ничего не пью, да у Марфы как раз кислые щи доспели, а они у нее хороши, с двумя изюминками на бутылку. Она предложила, я и не удержалась… Кислые щи у нас не переводятся, любят их господа, и мне порой перепадает… А больше и рассказать нечего…

Отправив ее, Ахиллес какое-то время сидел, уставясь в потолок. Он не мог бы с уверенностью сказать, что видит полную картину произошедшего, но она начинала помаленьку складываться, хотя многих кусочков и не хватало, если сравнить с мозаикой или детской игрушкой-головоломкой. Но он уверен был, что оказался на верном пути.

…Кухарка Марфа выглядела как очень многие представительницы сей достойной профессии, пожалуй, одной из самых полезных для человечества: дебелая баба лет пятидесяти в темном опрятном платье и белом фартуке. Как у многих простолюдинок, лицо у нее было настороженно-туповатое, с первого взгляда говорившее о недалеком уме.

Однако… Сыскного опыта у Ахиллеса практически не было (не считать же за опыт недавнюю историю с приказчиком-альфонсом. Проба пера, так сказать…), но кое-какой жизненный имелся. И он прекрасно знал: и у мужиков и у баб из простонародья за такой вот внешностью могут скрываться и недюжинная хитрость, и ум. Обожает наше простонародье изображать перед барами-господами дурака либо дурочку – из житейской практичности, с дурака, как всем известно, и спрос меньше…

Впрочем, держалась она без малейшей скованности, поглядывала скорее с любопытством. Степенно усевшись по приказу Ахиллеса, сказала нейтральным тоном:

– Я уж все рассказала и господину приставу, и господину околоточному, господин сыщик…

– Ничего не попишешь, – пожал плечами Ахиллес. – Придется еще раз и мне рассказать. Так уж у нас заведено при случае убийства, порядок такой.

– Ну, ежели порядок, тогда что ж, – сговорчиво сказала Марфа. – Порядок завсегда порядок, к чему бы ни прикладывался… Что желаете услышать, господин сыщик? Вы уж простите темную бабу, я в разных там отличиях в одежде форменной не разбираюсь. Вижу только, что мундир у вас чуточку не таков, как у господ полицейских, и погоны не те… Как вас навеличивать-то, простите великодушно?

– Очень просто – господин подпоручик, – сказал Ахиллес. – Давно служишь?

– Шестой год пошел, господин подпоручик.

– Довольна местом?

– Очень. Хорошие господа, и мной довольны. На большие праздники завсегда подарят что: ситцу там на блузку, гребень хороший, а на Рождество так и пятирублевик золотенький…

– Хорошо стряпаешь, значит?

– Да уж дал Господь к тому рученьки…

– Слышал я, и кислые щи хорошо делаешь?

– Господа хвалят, – сказала она с тем спокойным достоинством, свойственным хорошо знающим свое дело мастерам, чем бы они ни занимались. – Прикажете подать бутылочку? Сей момент сделаем.

– Потом, пожалуй, – сказал Ахиллес. – Расскажи-ка лучше, что в прошлую ночь случилось… вернее говоря, не слышала ли ты чего после полуночи?

– Да как же было не слышать, господин подпоручик? Легла я аккурат после полуночи – поздней обычного, да так уж пришлось. Сегодня хозяева гостей ждали, его степенство Митрофана Лукича Пожарова, а значит, с утра работы мне было б невпроворот. Вот я и постаралась, чтоб назавтра поменьше трудиться – птицу щипала и потрошила, овощу разную чистила, рыбу…

– Достаточно, я уяснил суть, – поднял ладонь Ахиллес. – Значит, легла ты после полуночи… Когда точно, не скажешь?

– Отчего же не сказать? Когда я все закончила и собралась спать идти, часы на кухне аккурат четверть первого показывали. Засыпаю я, господин подпоручик, не так чтобы сразу, поворочаюсь сначала недолгое время, а то и овец посчитаю, как барыня научила. Это в молодые годы ухо на подушку умостишь – и сразу сны видятся, а теперь не так вовсе… Только-только начала задремывать, в той стороне, где хозяйский кабинет, ка-ак хлобыстнет! Будто стекло разбили. С меня сон и слетел. Лежу и дивлюсь: это что ж такое? Знала я, что хозяин в кабинете какими-то делами занят – да чего б ему в здравом уме и трезвой памяти самому у себя стекла бить? Он и когда выпить случается, не бил ничего и не ломал, не то что иные. Вот служила я допрежь у одного купца, так он, когда водочки переупотребит…

– Это мне не интересно, – оборвал ее Ахиллес. – Значит, хлобыстнуло… И что было дальше?

– Ну, что? Лежу себе и думаю: что за чудасия? А более – ни звука. Тишина стоит такая, что хоть ножом ее режь.

– Что и собака не лаяла?

– Не брехнула ни разу. Тишина… Чтой-то жутковато мне стало: известно ж, кто, люди говорят, после полуночи является… Лежу, тишину слушаю… Сердце не на месте… Тут входит барыня в капоте, лица на ней нет, вся бледная. Она тоже слышала, как стекло билось. Пошла в кабинет, дверь подергала – изнутри крючок накинут. Постучала, позвала хозяина – а он не откликается. – Она понизила голос едва ли не до шепота: – Потом смотрит – а на входной двери оба крюка висят свободно, заходи, кто хочешь. А я ведь сама видела, как Дуня их вечером накидывала – это ей поручено. Тут и меня торкнуло. Аж затрясло. Ладно бы хозяина в кабинете удар хватил – он уж в годах, и помоложе с ударом сваливались. Но отчего ж стекло там разбилось? И крючка оба сняты…

– Вот давай-ка о крючках, – прервал ее Ахиллес. – Любопытно мне стало (ему действительно было любопытно). Почему на дверях крючки, пусть и увесистые? Купцы – да и не они одни – любят засовы, да посолиднее, у моего квартирного хозяина, купца Пожарова, на входной двери их целых два, да таких, что любым волка убить можно. И во флигеле, что я занимаю, засов стоит, правда, поменьше… Отчего так?

– А это, изволите ли знать, такая вот хозяйская причуда, – охотно пояснила Марфа. – И не в том даже дело, что у нас в Самбарске многие вместо засовов крючки ставят, исстари повелось, а в том дело, что крючки эти как раз и делал на своей фабрике Тит Иваныч, батюшка хозяина. Всяких разных размеров, от здоровенных, как у нас на двери, до совсем маленьких – для всех надобностей. Если угодно вам будет, посмотрите потом: там на каждом крючке клеймо выбито: «Тит Сабашников». Был он первым мастером в городе по крючкам, чем и гордился. И на ярмарке продавал, и по губернии расходились. Когда он долго жить приказал, Фрол Титыч фабричку-то продал. Говорил, не приспособлены у него руки к такому вот делу, он в торговле силен, а фабричкой еще управлять – нет особого желания. А управляющего поставь – глядишь, увидев, что хозяин в деле не разбирается, может и завороваться вовсе уж люто. Бывало такое… Фрол Титыч, мне так простой бабе думается, правильно сделал. Только с тех пор повсюду в доме крючки держит вместо засовов или там щеколд. В память о батюшке, что ли. Коли это причуда, так вовсе безобидная, бывают и похуже. Вот когда я служила, давно тому, у господина инженера Бобровского…

Ахиллес вновь прервал ее, решительно подняв ладонь:

– Не отвлекайся, Марфа, я тебя убедительно прошу… Что было дальше?

– Ну, что… Пришло нам с хозяйкой в голову: а вдруг мазурики в дом залезли? И с хозяином что плохое сотворили? Не зря ж он не отзывался, когда хозяйка стучала и звала, а окно, точно, у него в кабинете разбито – мы кой-как, страх пересилив, прошли по дому, во все комнаты заглядывали, разве что в мезонин не поднимались – и так было ясно, что били стекло не там. Ходим, аж трясемся обе, думаем: явись кто, такой крик поднимем, что вся улица сбежится, да и городовой ночью обход делает исправно… Нигде никого, и везде окна целые. Пробовали Дуню разбудить – втроем как-то и лучше, да не добудились. Спала, словно опоили чем… Что делать, и не знаем. Хозяйка сказала: может, пойдешь на улицу да городового отыщешь? Ведь неладно что-то в доме, ясно уже… Или хотя бы, говорит, сходи дворника Фому покличь – у него в дворницкой и топор, и колун, да и сам он – косая сажень[33] в плечах. Приоткрыла я дверь, выглянула – темень, ближний фонарь уличный далеко, тишина стоит мертвая… И не то что за ворота городового искать, а и в дворницкую к Фоме идти не хватило мне духу. Может, и с Фомой что сделали? Хотя он спит-то – пушкой не разбудишь, мог и не слышать. Может, и с Трезором что сделали, чего ж он голос не подает? Заложила я оба крючка и говорю хозяйке как на духу: хоть меня завтра с места сгоняйте, хоть что делайте, а не пойду я из дома, хоть режьте. Она не так чтобы особенно и рассердилась, ладно, говорит, Марфа, не ходи. А то ты уйдешь, я одна дома останусь – тоже страшно… Ну вот что тут делать? У хозяина есть пистолет, так он завсегда в кабинете. Да и будь он у нас, ни хозяйка, ни я не знали б, как с ним управляться, чтобы выстрелил, да не просто так, а куда надо… В конце концов хозяйка легла в углу у себя в комнате, а я рядом в креслах поместилась. Только сначала с кухни косарь[34] принесла: полезет кто, так хоть попробовать по башке ахнуть…

– И что?

– Так всю ночь и промаялась. Хозяйку в конце концов сон сморил часа уж через два, а я бы и рада подремать, да сон не берет. Как рассвело, набралась я храбрости, побежала к Фоме – а он, как Дуня, спит мертвецки, так и не добудилась. Выскочила за ворота, пометалась по улице, нашла городового, Трофима Логунова, обсказала ему все, тут оно и завертелось – пристав с околоточным приехали, дверь в кабинет открыли как-то, а там, страсти Господни… – она несколько раз мелко перекрестилась. – Лежит хозяин с ножом в груди, окно разбито… Я сама-то не заходила, чтоб от страху окончательно не обмереть, – хозяйка рассказала, она сразу туда кинулась, как полиция дверь открыла. Что окно выбито, я еще раньше сама видела, когда к Фоме ходила. Вот и все, а больше и рассказать нечего. За что такая напасть и откуда? Сроду, я от хозяйки знаю, в дом мазурики не лазили, да и по всей нашей улице такого давненько не бывало…

Отправив ее, Ахиллес вновь набил трубку, хотя в горле уже першило от непрерывного курения. Мысленно он уцепился за одну подробность, сравнение всплыло в голове очень быстро.

Трезор, как он убедился, сторож ретивый, молчал. Хотя на отравленного чем-то никак не походил – судя по той рьяности, с какой он встретил лаем Ахиллеса, по той ярости, с которой грыз доску.

Да, вот именно… Один из его самых любимых рассказов о Шерлоке Холмсе.

«– Есть еще какие-то моменты, на которые вы советовали бы мне обратить внимание?

– На странное поведение собаки в ночь преступления.

– Собаки? Но она никак себя не вела!

– Это-то и странно, – сказал Холмс».

Вывод напрашивался сам собой…

Ни один человек воспитанный, ни один офицер и не подумает никогда в жизни встать, когда в комнату входит кухарка или служанка – таковые находятся вне рамок этикета. А вот перед такой дамой, как Ульяна Игнатьевна Сабашникова, встать было необходимо – и Ахиллес, едва она вошла, проворно встал, показал на стул:

– Прошу вас, Ульяна Игнатьевна. Не возражаете, если во время нашей беседы я буду курить трубку?

– Нисколько, – ответила она безжизненным голосом. – Я и сама закурю.

Она достала из маленького ридикюля[35] изящный дамский портсигар, золотой, с небольшими бриллиантами на крышке (баловал супругу Фрол Титыч, баловал!), вынула длинную пахитоску. Ахиллес галантно поднес ей огня. Какое-то время оба молчали, пуская дым (судя по аромату, табак у нее был гораздо лучше, чем у Ахиллеса, хотя и он, разумеется, курил не махорку и не третьесортный жуковский табак, а английский «Кэпстен» в жестяных банках, на что уходила половина присылаемых дядюшкой денег).

Он успел рассмотреть свою визави словно бы краем глаза, не разглядывая открыто, словно щеголь со столичного бульвара.

На купчиху она не походила ничуть. Ни следа полноты. Предположим, и среди светских дам во множестве встречались женщины в теле, именовавшиеся еще «роскошными женщинами», но Ахиллес был не из любителей «телесного богатства». Стройная, но нисколечко не худа, тонкое красивое лицо, даже сейчас красивое, хотя большие карие глаза распухли от слез, прямой носик покраснел, а русые волосы вместо аккуратной прически кое-как скручены в полурассыпавшийся узел. Не подлежало сомнению, что в другое время, не столь для нее трагическое, она была просто очаровательна. Палевое платье модного фасона, никаких драгоценностей, но у нее наверняка их много, вряд ли любящий супруг ограничился золотым портсигарчиком. Словом, в такую можно влюбиться и даже потерять из-за нее голову…

Аккуратно погасив в пепельнице окурок пахитоски, она спросила с легким недоумением:

– Как получилось, что следствие ведете вы, не полицейский чин, а армейский офицер?

Ну конечно, дочь офицера хорошо разбирается в военной форме… Ахиллес решил идти ва-банк – все равно она вряд ли сможет разоблачить ложь.

– Я с вами поделюсь служебной тайной, Ульяна Игнатьевна… Я до самого последнего времени расследовал другое дело, где следовало быть одетым офицером, и, когда меня неожиданно отправили сюда, попросту не успел переодеться…

– Разве полиции разрешают, даже сыскной, переодеваться в офицерскую форму? Никогда о таком не слышала. Мой отец – капитан в отставке, и я поневоле хорошо осведомлена о военных делах…

– А как давно ваш батюшка вышел в отставку? – вежливо поинтересовался Ахиллес.

– Более десяти лет назад…

– И наверняка перестал следить за армейскими новшествами?

– Да, совершенно…

– Вот потому вы и не знаете… – сказал Ахиллес. – Пять лет назад появился новый циркуляр: чинам сыскной полиции, охранного отделения и жандармерии в особых случаях дозволено надевать офицерскую форму – но не гвардейскую, и погоны надевать не выше капитанских.

– Ах, вот оно что… – сказала она без малейшего интереса.

Не то чтобы она была равнодушна ко всему окружающему – просто доктор, надо полагать, не пожалел брома, а может, присовокупил еще какие-то снадобья, так что молодая женщина определенно пребывала в некоторой прострации, не имеющей ничего общего с горем.

Она закурила новую пахитоску (Ахиллес вновь успел поднести огонь), произнесла с легким раздражением:

– Я ведь все уже рассказала приставу…

– Ульяна Игнатьевна, – сказал Ахиллес как мог проникновеннее. – Я прекрасно понимаю ваше горе, но такова уж специфика службы… Пристав произвел всего лишь первичный осмотр места преступления и опрос жильцов, что входит в его обязанности. Но далее начинаем действовать мы, сыскная полиция. У нас свое отдельное ведомство и, соответственно, собственное делопроизводство, такая незадача… Вы уж поймите мое положение. Не по своему хотению я вам в столь тяжкий для вас момент надоедаю с расспросами, а согласно заведенному порядку…

– Я понимаю, – произнесла она тем же тусклым голосом. – Что ж, задавайте ваши вопросы… Мне хочется, чтобы вы изловили этих мерзавцев и отправили их на виселицу…

– Увы, Ульяна Игнатьевна… – сказал Ахиллес. – Смертью у нас казнят исключительно за политические преступления, а уголовные, сколь бы ни были тяжелы, подлежат лишь каторге. Впрочем, и вечная каторга – не благодать судьбы, скорее наоборот…

– Жаль, что так обстоит… Что вы хотите знать?

– Ваш супруг часто засиживался в кабинете за какой-нибудь работой после полуночи?

– Довольно редко, так что я была несколько удивлена. Обычно он справлялся с делами в течение дня. Случаи, когда неотложные дела требовали ночной работы, по пальцам можно пересчитать.

– Он предупредил вас заранее, что собирается работать?

– Да, за ужином.

– Часов в восемь вечера, я так полагаю?

– Да, мы обычно ужинаем в восемь… разумеется, если нет гостей. Муж сказал еще за супом, что будет работать после полуночи, так что я могу ложиться спать, не дожидаясь его… Должно быть, дело было вовсе уж неотложным. Он собирался сегодня отправлять очередной караван в Туркестан, в столе у него лежали десять тысяч для приказчика, который туда поедет… Они ведь пропали, да?

– Увы… – кивнул Ахиллес.

– Боже мой, значит, его вульгарно убили из-за денег… Будь они прокляты… Я ведь сто раз говорила ему, что следует поставить вместо этих дурацких крючков надежный хороший засов. Будь на двери засов, ничего бы и не случилось, верно?

– Пожалуй, – кивнул Ахиллес.

– Ну вот… А они наверняка просунули в щель нож и подняли крючки. Я так уверенно предполагаю, потому что на моих глазах полицейские именно так открыли дверь в кабинет – взяли два ножа из кухни, один сломался, а другим удалось поднять крючок…

– Да, я знаю, – сказал Ахиллес. – Вы не спускаете на ночь собаку?

– Отчего же. Фома Трезора спускает с цепи что ни вечер. И вновь сажает рано утром, когда рассветет. Не то чтобы мы так уж боялись грабителей, просто… Просто у купцов так уж принято.

– Понимаю, – кивнул Ахиллес. – А сколько лет вашей собаке?

– Года четыре. К чему такие вопросы?

– Четыре года… – задумчиво сказал Ахиллес. – Можно сказать, цветущий возраст. Кто-то мне говорил, что один год собачьей жизни равен семи человеческим… Он, насколько я понимаю, хороший сторож? Не забуду, сколь яростным лаем он меня встретил…

– Да, сторож он отличный…

– Есть нечто странное, – сказал Ахиллес. – Молодой пес, хороший сторож, не издал ни звука, когда эти злодеи вошли во двор и открывали дверь при помощи ножа… Как вы думаете, почему так случилось? Мне кажется, он не просто залаял бы, а непременно набросился…

– Возможно, его чем-то одурманили? – предположила она вяло. – Кто-то мне рассказывал, что грабители бросают через забор куски мяса с каким-то сонным зельем. Возможно, так и случилось вчера ночью. Мне рассказывали, что порой сторожевых собак приучают брать только ту пищу, что приносит хозяин… или кто-то из обитателей дома. И они ни за что не подберут неизвестно откуда взявшийся кусок с земли, каким бы соблазнительным он ни представлялся. Но Трезора никто никогда такому не учил… Как жаль…

– А кто его посадил утром на цепь, Фома?

– Нет, Марфа, перед тем как бежать за городовым. Она говорила, кстати, что Трезор выглядел как-то странно: бродил по двору, пошатываясь, слюна текла из пасти, вообще он был какой-то… не такой. Она подумала сначала, что он сбесился, перепугалась, но потом присмотрелась и поняла, что никак не похоже: он у нее на глазах долакал воду из миски, а ведь бешеные собаки не пьют, наоборот, шарахаются от воды…

– А почему не Фома? Часто бывает, что он вот так утром не сажает собаку на цепь?

– Случается, но очень редко… Понимаете, он пару раз в год запивает… впрочем, не запивает, а просто напивается вечером до бесчувствия и просыпается очень поздно. И уже больше не пьет.

– Ну, собственно, это никак и не запой даже, – сказал Ахиллес. – И ваш супруг это терпел?

– Да… Это ведь случалось редко, ну буквально пару раз в год. И никаких последствий за собой не влекло – Трезора сажала на цепь Марфа, он ее со щенка знает и слушается. Муж сказал: прогнать, конечно, нетрудно, но Фома очень исправно служит, а два раза в год – это, в сущности, пустяки. Новый, чего доброго, запьет и надолго, придется выгонять, искать очередного…

– Резонно, – сказал Ахиллес. – Я бы тоже так рассудил…

– Резонно, – подтвердила она тусклым голосом. – Я с мужем была совершенно согласна. Новые люди – это порой не только новые радости, но и новые невзгоды…

«Неглупа, – подумал Ахиллес, – ох неглупа…»

– Что вы еще хотите узнать, господин… подпоручик?

Никак не походило, чтобы она тяготилась беседой и стремилась уйти. Ахиллес сказал мягко:

– Расскажите, пожалуйста, что происходило той ночью. Итак, вы услышали, как разбилось окно… Это вас разбудило или вы еще не уснули?

– Уснула, но, видимо, неспокойно, не крепко…

Все, что она рассказывала, ни в малой степени не расходилось с рассказом Марфы – и ни в малейшей степени его не дополняло, так что, собственно говоря, было Ахиллесу совершенно не нужно. И все же он слушал, изображая самое живое внимание, слушал бесстрастный, мелодичный голос. Она курила пахитоску за пахитоской, пока они не кончились в портсигаре.

– А потом пришла полиция… Вот и все.

– Благодарю вас, Ульяна Игнатьевна, – сказал Ахиллес с поклоном.

– Вы их поймаете?

– Непременно, – серьезно сказал он. – Ульяна Игнатьевна… Мне еще нужно порядка ради побеседовать с вашим Фомой и осмотреть двор, это займет, я думаю, с четверть часа… Вы бы не согласились посидеть все это время в гостиной вместе с остальными? Разумеется, я не буду настаивать, если вам худо и вы хотите прилечь или просто остаться одна…

– Наоборот, – сказала она с бледным намеком на улыбку. – Мне бы хотелось именно что побыть на людях, одной мне слишком скверно… Я охотно там посижу. Вот только… У меня горло пересохло от переживаний, от табака. Вы не имеете ничего против, если я прикажу Марфе подать в гостиную кислых щей и для меня и для господ? Там ведь и Митрофан Лукич, и господин доктор, и Павел Силантьевич…

– Конечно, – сказал Ахиллес. – Как вам будет угодно, вы у себя дома.

Когда она вышла, Ахиллес поставил локти на стол, сжал ладонями виски. Он не взялся бы точно сказать, какие чувства в этот момент испытывает, знал лишь, что они – самые разнообразные, многое мешалось в голове. Оказывается, это совсем невесело – быть сыщиком… Очень невесело, пусть даже Шерлок Холмс ни словечком об этом не упомянул. Впрочем, быть может, он ничего такого и не испытывал…

Он вышел в коридор и увидел, что кроме стоявшего наготове околоточного у входной двери помещается городовой Кашин. Поймав его взгляд, околоточный пояснил:

– Я ему велел сюда с крыльца перейти. А то чертов пес на него лает без передышки, голова раскалывается… Сейчас вот замолчал.

– И правильно сделали, – сказал Ахиллес. – Яков Степанович, кто открывал крючок в кабинете?

– Сначала Кашин, а потом, когда он нож сломал, я взялся вторым, у меня и получилось…

– Ага… – сказал Ахиллес. – Значит, вы помните нож… Принесите его из кухни… и, пожалуй, прихватите еще один.

Когда околоточный вернулся, Ахиллес забрал у него ножи, подошел к Кашину и распорядился:

– Вот что, братец… Я сейчас выйду на крыльцо, а ты заложи дверь на оба крючка. Ну а если у меня ничего не получится, я постучу – и откроешь.

Он вышел на крыльцо, и тут же Трезор захлебнулся яростным лаем. Выждав должное время, Ахиллес подступил к двери. Он прекрасно помнил, где расположены крючки – один на уровне его глаз, другой – на высоте колен. Присмотрелся, примерился, попытался просунуть лезвие тонкого острого ножа (таким режут бисквиты) под нижний крючок.

Именно что попытался – не входил даже кончик. Второй нож пробовать было бесполезно – он, сразу видно, даже чуточку потолще.

И все же он сдался далеко не сразу. Не раньше чем проверил дверь на всю высоту. Ножи нигде не входили, разве что самыми кончиками, на глубину даже менее линии[36].

Вот тут и пригодилась лупа, кто бы мог подумать. Достав ее и тщательно протерев носовым платком, Ахиллес осмотрел косяк со стороны стены и обнаружил то, что не увидел сразу. Ну конечно, за долгие десятилетия любое деревянное изделие чуточку усохнет. Так произошло и с дверью, когда-то образовалась щель, хотя и узкая. Хозяину это, несомненно, не понравилось, и он велел устранить непорядок. На всю ширину косяка была прибита тонюсенькая деревянная планка, чуть-чуть потолще линии – и мастерски покрашена под цвет косяка, с тем искусством, на которое способен русский мастеровой, выполняющий пусть и несложную работу. Так что заметить ее удалось далеко не сразу.

Ну разумеется, подумал Ахиллес, грустно покривив губы. Все укладывается в ту картину, что уже складывалась все полнее, осталось лишь несколько кусочков мозаики, не уложенных пока. В кабинете дверь тоже самую чуточку усохла, так что удалось все же просунуть лезвие ножа. Видимо, там такую планочку не прибили. А будь она, Сабашников остался бы жив… да нет, он ведь, безусловно, не накладывал крючок, не было смысла запираться изнутри…

Постучал в дверь. Когда она распахнулась, отдал околоточному оба ножа. Тот не смог сдержать нетерпения:

– Что же, господин подпоручик?

– Подождите немного, – ответил Ахиллес, – у меня еще дел на четверть часика примерно…

Обойдя дом, встал и осмотрелся. Дом был длиной и шириной саженей в десять[37]. Слева, у забора, стоял добротный сарай с двухскатной крышей, и рядом – накрытые такой же, только гораздо меньше, крышей ступеньки, ведущие в подвал с ледником. Справа – небольшая избушка, явно дворницкая, потому что других строений во дворе не было. Все сработано давным-давно и крайне добротно. Конюшни нет – видимо, и отец и дед Сабашникова, построивший дом, своего выезда никогда не держали. Как и Митрофан Лукич, впрочем. Но в таких вот небольших городках, пусть и губернских, свой выезд не особенно и нужен, расстояния тут небольшие, а при срочной необходимости можно взять извозчика…

Он неторопливо пошел к дворницкой мимо высокой поленницы слева, протянувшейся сажени на три в простенке меж двумя окнами. Предстояло снова что-то сочинять на ходу – в отличие от хозяйки, так и не опознавшей своего жившего всего через дом соседа, Фома-то его знал прекрасно. Так уж сложилось. В гости к Митрофану Лукичу Сабашников всегда приходил без жены, а на праздничных обедах у Пожарова, на каковые женатому человеку просто неприлично являться без супруги, разве что она больна, не приходил вовсе. Причина в том, что Лукерья Филипповна с самого начала Ульяну отчего-то невзлюбила, не желая объяснять причин, твердила одно: «Не хочу я видеть эту вертихвостку в своем доме, вот и весь сказ!» Митрофан Лукич давно с такой позицией смирился и относился, так сказать, философски – как и Сабашников.

А вот Фома, когда убирал улицу от материальных следов проезда лошадей или прохода верблюжьих караванов, как того требовали предписания, Ахиллеса порою видел и по два раза на день, и кто он такой, знал прекрасно – от собрата по метле и совку Никодима…

Ахиллес вошел без стука, с порога оценил увиденное. Комната была одна, но довольно обширная, обставленная скудно, даже бедненько, но опрятная: застеленная кровать, стол, два табурета, большой облезлый комод. И всё, разве что еще икона с лампадкой в углу.

Сам хозяин, здоровенный мужик в полосатых шароварах и синей застиранной косоворотке, босиком, сидел на постели, согнувшись, сжав голову широченными ладонями, – и на приход Ахиллеса не обратил ни малейшего внимания. Поднял голову, только когда Ахиллес шумно придвинул к кровати тяжелую табуретку.

– Здравствуй, Фома, – сказал он, садясь.

– И вам здравствовать, господин подпоручик…

– Ты ведь уже знаешь, что случилось. И полиция с тобой говорила.

– Как не знать… А вы-то по какому делу, господин подпоручик? Нешто ж просто так с дворником поболтать? Чудно…

– Да понимаешь ли, как обернулось… – сказал Ахиллес. – Отрядили меня совместно с полицией произвести следствие.

– Чудно… – повторил Фома. – Когда я действительную служил, в последние годы царствования невинно убиенного государя Александра Второго, не слышал, чтобы армейского офицера отряжали совместно с полицией следствие вести…

– С тех пор много воды утекло, Фома, – сказал Ахиллес, – воинские уставы кое в чем поменялись.

– Оно бывает… – проворчал Фома равнодушно, без тени недоверия. – Все менялось: и форма, и оружие, и уставы… Только что вы от меня-то хотите? Все, что знал, рассказал околоточному Якову Степановичу – да и рассказывать было нечего. И не виноват я ни в чем, моей вины тут ни на полушку. Ворота я вечером запер, и щеколду на калитке, и Трезорку на ночь с цепи спустил. Где ж тут мои упущения?

– Да никто тебя и не виноватит, Фома, – сказал Ахиллес. – Просто хочу тебе задать несколько вопросов, которые околоточный не задал. Порядок такой. Ты ж служил, должен порядок понимать…

– Да нешто не понимаю? Порядок есть порядок, чего ни коснись.

– Как мазурики разбили окно, ты не слышал?

– Говорил уж околоточному, что не слышал… Спал как убитый.

– А будь ты не пьян, услышал бы?

– Да вряд ли. Сон у меня крепкий, проснусь, если уж Трезорка особенно зальется. На это давно привычка выработалась. Все другие звуки, битье стекла тоже, которого на моей памяти не случалось, не поднимут. Да и не пьян я был вовсе, господин поручик. Косушку только выпил, а это мне что семечки, душа малость повеселела, и не более. А больше и не пил. Хотите, на икону перекрещусь?

– Ладно, и так верю, – сказал Ахиллес.

Посмотрел на стол: там ничего не было, кроме пустой косушки, лафитника мутно-зеленого стекла и блюдца с несколькими, уже чуть заветрившимися кружочками колбасы.

– Да и не сам я выпить вздумал, – сказал Фома. – Барыня прислала. Барыня у нас добрая. Бывало не раз, что присылала косушку, когда я чего особенно хорошо сделаю. Очень ей всегда нравится, как я поленницу складываю. Всякие у людей таланты, а у меня вот – поленницы складывать. Барыня говорит: чистое художество, полешко к полешку, ни одно не торчит, как солдаты в парадном строю. Иной ведь сложит абы как, там у него полено торчит, там упасть может. Вот и в этот раз прислала, Марфа принесла. И блюдечко вон с господской колбасой. Только я ломтик-то и успел загрызть. Как лег, так мертвым сном и уснул. Видать, оттого, что с дровами вчера наломался: в одиночку две ломовых телеги разгрузил, во двор перетаскал, потом поленницу сложил. А года уже немолодые…

– Что-то я на столе сургуча не вижу, – сказал Ахиллес.

– Так Марфа сургуч у себя на кухне соскребла. Добрая баба, чего там…

Ахиллес сказал небрежно:

– Верю, что более не пил, но что-то вид у тебя как с доброго похмелья…

– Да и не поймешь, похмелье ли, что ли… И на обычное похмелье не похоже: и глаза продрал не так как-то, и башка трещит иначе, хоть и не могу я толком объяснить, в чем инакость. Только не так как-то… Никак такого с косушки не может быть. Старею, видимо, хвори цепляться начали…

– Ну что ж, сиди, поправляйся, – сказал Ахиллес, вставая. – Авось пройдет…

Стараясь не смотреть в кабинет через разбитое окно, он остановился у края поленницы, хорошенько присмотрелся к верхнему ряду, уложенному на высоте человеческой макушки. В конце концов вытянул руку и достал полено, чуть выступавшее над соседями, словно не соблюдающий безукоризненного строя нерадивый солдат. Достал лупу и тщательно оглядел его торец. Увидев там мелкие осколочки стекла, покивал сам себе головой, пробормотал под нос:

– Логично…

И, отступя на два шага, медленно двинулся вдоль поленницы, изучая ее пытливо, как ученый изучает в микроскоп неизвестного прежде, им первым открытого микроба. В самом конце ее увидел второй непорядок сразу в трех верхних рядах, шириной в пять-шесть поленьев, опять-таки лежавших без должной безукоризненности. И очень скоро обнаружил там нечто крайне интересное. Оставил его на месте, вновь заложив поленьями. Быстрым шагом прошел в дом, распахнул дверь в гостиную. Все (особенно Митрофан Лукич) уставились на него с нетерпением – кроме красавицы Ульяны. Она с прежним отрешенным видом затягивалась пахитоской – похоже, бром еще действовал. На столе стояли несколько бутылок кислых щей, и перед каждым сидящим – стакан. Разумеется, только у тех, кто был причислен к господам, Марфе и Дуне стаканов предложено не было. Еще один пустой возле бутылки явно предназначался для него. Пить хотелось ужасно, в горле пересохло от неумеренного курения – но еще больше хотелось побыстрее все закончить. Он позвал, не входя:

– Павел Силантьевич, можно вас на два слова?

Сидельников живо выбрался из-за стола и вышел к нему в коридор.

– Умаялись ждать? – участливо спросил Ахиллес.

– Умаялись. Особенно когда ждешь неизвестно чего…

– Ничего, сейчас все закончим, – сказал Ахиллес. – А к вам пока что маленькая просьба: можете Трезора на минутку из конуры выпустить? Он ведь на цепи, я полагаю?

– На цепи, конечно. В два счета, он меня знает… А зачем вам?

– Да все за то, что ему мазурики что-то с сонным зельем подкинули. Сейчас-то оклемался, а ночью завалился спать, вот и не пролаял ни разу. А я с мальчишеских лет с отцом и дядей на охоту ходил, собаки во дворе не переводились, я привык с ними обращаться, многому научился. Могу на вид определить, как с отравленной собакой обстоит. Однажды, помню, дядин гончак сожрал отравленную мясную приваду, что для крыс положили… Ну, это сейчас неинтересно. Вы уж поторопитесь, быстрее дело кончим, быстрее разойдемся.

– Извольте. Только вы уж на крылечке постойте, не подходите близко…

Он прошел к конуре и сноровисто выдернул толстую доску из пазов. Едва почуяв волю, волкодав мохнатой бомбой вылетел наружу, не обращая на Сидельникова ни малейшего внимания, метнулся к крыльцу. Когда цепь, натянутая на всю длину, его удержала, пес взмыл на задние лапы, хрипя от душившего ошейника, брызгая слюной, яростно забрехал на Ахиллеса. Очень быстро Ахиллес замахал рукой, крикнул:

– Довольно, запирайте!

– Трезор! – прикрикнул Сидельников.

Пес оглянулся на него, помахал хвостом, словно докладывал о своей служебной рьяности, – и вновь залаял на Ахиллеса, остервенело, зло. Сидельников ухватил его за ошейник, поволок к будке, прикладывая все силы, чтобы побороть здоровенного зверюгу. Не без труда запихнув в конуру, вновь вставил доску, шумно отдуваясь, крутя головой, пошел к крыльцу:

– Видали, каков?

– Да уж… Благодарю, Павел Силантьевич. Идите в гостиную, вскоре кончатся для вас всех мытарства…

Когда управляющий скрылся за дверью, Ахиллес поманил Кашина. Он ни в чем уже не сомневался, но следовало проверить все до конца. И тихо спросил:

– Кто первым во двор входил?

– Да я и входил, – сказал Кашин. – Стою я, вижу – Марфа бежит. Барина, кричит издали, до смерти зарезали! Ну, я высвистел Ракутова, он ближе всех ко мне дежурил, послал его за господином приставом и околоточным, а сам пошел с Марфой глянуть, что и как…

– Собака себя как вела?

– Да как все время, что мы здесь. Брехал, аспид, так, что уши закладывало, доску грыз… Сорвись такой – без нагана или шашки не отобьешься…

Все было ясно. Оставался завершающий штрих. Распахнув дверь в гостиную, Ахиллес громко позвал:

– Марфа, поди-ка сюда!

Она выбралась из-за стола и засеменила в коридор. Показав ей на дверь в комнату покойного Сабашникова-младшего, Ахиллес вошел следом, кивнул на стул:

– Садись, место тебе уже знакомо…

Сам сел напротив, достал лупу и тщательно принялся ее протирать носовым платком. Закончив, поиграл ею, покачивая вправо-влево. Судя по выражению лица Марфы, ставшему из туповатого испуганно-настороженным, луп она в жизни не видывала. Опасливо спросила:

– Чегой-то у вас, барин?

– Да ничего особенного, – ответил Ахиллес небрежно, поигрывая внушительным изделием германских умельцев – многое колбасники, и надо отдать им должное, умели делать отлично, хотя блоху вряд ли подковали бы. – Секретный аппарат сыскной полиции для моментального определения, где правда, а где ложь. Никогда не видела, поди? И не слышала? Ну, так мы же не дураки кричать на каждом углу, что у нас в запасе имеется. Знай иной мазурик заранее, приготовиться может…

Он встал, подошел вплотную и непререкаемым голосом приказал:

– Язык высунь! На всю длину, как можешь! Не бойся, дура, больно не будет. Ну? Если будешь фордыбачить, отведу в часть, а там его тебе все равно изо рта силком щипцами вытащат. Я кому сказал?

Таращась на него с величайшим испугом, Марфа открыла рот и добросовестно высунула язык, насколько удалось. Ахиллес изучал его в лупу долго и старательно, с видом величайшей сосредоточенности. Потом распорядился:

– Теперь прижми язык к верхней губе, чтобы я нижнюю сторону осмотрел. Живо!

Повторил с большим тщанием ту же процедуру, отступил на шаг и посмотрел на нее одним глазом через лупу. Она, конечно же, увидела глаз огромным, отшатнулась, мелко перекрестилась. Положив лупу на стол, Ахиллес объявил с торжеством в голосе:

– Как я и думал, аппарат показывает, что врешь ты мне как нанятая. Так-то…

– Про что же, барин?

– Про убийство, – сказал Ахиллес. – Не так все было, а как, ты и сама прекрасно знаешь… – Он наклонился к ней через стол и сказал зловеще: – Покаешься, мерзавка, чистосердечно, легко отделаешься, а молчать будешь – в каторгу пойдешь, не сойти мне с этого места, – и улыбнулся улыбкой оперного Мефистофеля. – Но раньше я тебя в сыскную сведу, а там у нас еще много интересного найдется… В синематографе бывала?

– Б-бывала, – пролепетала Марфа. – Там занятно… В молодости я о таких чудесах и не слыхивала…

Ахиллес с той же улыбкой сказал:

– У нас свой синематограф есть, полицейский. Только устроен чуточку по-другому. Возьмет доктор во-от такой стальной бурав, – он развел указательные пальцы не менее чем на аршин, – просверлит тебе дыру в башке, вставит туда проволочку – и на стене, как в синематографе, покажется все, о чем ты своим подлым умишком думаешь. Для жизни это не опасно, разве что потом башка у тебя месяц будет раскалываться – а мы зато все твои мысли увидим. И уж тогда тебе каторги не миновать. На Сахалине неуютно… Ну? – Он грохнул кулаком по столу. – Сама сознаешься или башку тебе сверлить?

Судя по ее лицу, она вот-вот должна была сломаться. На ее памяти появилась не одна невиданная прежде техническая новинка, которые темному, неразвитому уму могут показаться чудесами: электрические лампочки и уличные фонари, граммофон, моторы[38], мотоциклеты, аэропланы (в прошлом году впервые в мировой истории один в Самбарске совершил загородные полеты, стечение народа было превеликое, так что авиатор заработал неплохо), синематограф, телефон… Пожалуй, даже люди гораздо образованнее провинциальной кухарки, услышав о новом изобретении, не сразу определили бы, идет ли речь о реальной вещи или выдумке газетных репортеров. Так что легко могла поверить и в «полицейский синематограф»…

– Ну, что молчишь, тварь? – рявкнул Ахиллес. – Или все же в сыскную вести?

Она вдруг рухнула со стула на пол и поползла к нему на коленях, громко причитая:

– Не губите, милостивец, господин сыщик! Не своею волей! Подневольные мы!

И всерьез нацелилась обхватить его колени, уже брызгая слезами. Без всякой жалости отпихнув ее ногой (кого прикажете жалеть?!), Ахиллес саркастически захохотал, как театральный злодей бродячей труппы:

– Подневольные? Сколько тебе обещали, тварь?

– Пятьдесят червонцев золотом, ваше высокоблагородие! – запричитала она, подняв к Ахиллесу залитое слезами лицо. – Соблазнилась я, убогая! На такие деньги я б у немца Гаккеля его кухмистерскую[39] откупила б, он продает. Заведение небольшое, но на бойком месте, и повар там с дипломом. Надоело в людях быть, хотела побыть сама себе хозяйкой…

– А царицей морскою ты не хотела быть, сволочь такая? – ухмыльнулся Ахиллес. – Ну, давай, исповедуйся…

Выйдя минут через пять из комнаты, он поманил Кашина и распорядился:

– Иди в комнату, братец, и стереги эту бабу со всем усердием.

– Слушаюсь! – рявкнул служака Кашин и шагнул через порог, заранее сверля Марфу бдительным полицейским взором.

Захлопнув за ним дверь, Ахиллес подошел к околоточному и тихо сказал:

– Ну, Яков Степанович, сейчас начнется кадриль…

У того в глазах прямо-таки полыхнул азартный восторг. Глядя на Ахиллеса с нескрываемым уважением, он выпалил:

– Докопались, господин поручик?

– До самого донышка, – сказал Ахиллес ничуть не торжествующе, скорее уж устало, с тоской. – Пойдемте. Ожидать следует всего, так что смотрите в оба. Особое внимание уделите… – предосторожности ради он шепнул имя околоточному на ухо, хотя и знал, что подслушать их сейчас никто не сможет.

– Понял, – сказал околоточный со спокойной уверенностью в себе, свойственной сильным, но не заносчивым людям.

Они вошли. Все сидели там, где Ахиллес им и назначил: Ульяна Игнатьевна, Сидельников и Дуня – лицом к двери, спиной к окну, Митрофан Лукич и доктор – у торцов. Небрежной походочкой, ни на кого не глядя, околоточный прошел к окну и встал, опершись спиной на подоконник, вроде бы расслабленный и праздный. Никто из троих на него не оглянулся.

Убедившись, что лишний стакан чистый, Ахиллес наполнил его до краев пенящимися кислыми щами и с удовольствием осушил до дна. Вытер носовым платком усы и, уже не спрашивая позволения, вытащил трубку с гарусным[40] кисетом – новоиспеченная вдова как раз закуривала очередную пахитоску. Выпустив первый клуб дыма, сказал все так же устало:

– Ну что же, Ульяна Игнатьевна, Павел Силантьевич… Пришла пора ответ держать.

– За что? – спокойно осведомилась красавица Ульяна.

– Вам, Павел Силантьевич, за убийство, вам, мадам, – за соучастие в таковом.

– Послушайте! – негодующе воскликнул Сидельников. – А у вас, часом, не умственное помешательство?

– Да вроде не замечал за собой, – спокойно сказал Ахиллес. – Но если почувствую, что на меня что-то этакое накатывает, непременно к докторам схожу… Что же, предпочитаете, чтобы вас уличали долго и даже занудно? Ну что ж, извольте… С самого начала, едва я вошел в кабинет покойного, посыпались несообразности, и становилось их все больше и больше. Все осколки стекла – на полу в кабинете, а не снаружи, под окном. И я это подметил, и околоточный. Разбивали окно снаружи. И не выскакивал в него никто. Предположим, убийца разбил окно и вошел снаружи… такого быть не может, но предположим. Уж при этаком обороте покойный ни за что не остался бы лежать на диване с безмятежным лицом. Одурманен он быть никак не мог – водку распечатывал сам, там на столике, на блюдечке – перочинный ножик и кусочки сургуча. Никак вы оба не подумали, что окно после убийства разбивать следовало изнутри… Я вообще не пойму, зачем понадобилось его разбивать? Если вы, Павел Силантьевич, забрав все, что хотели, могли преспокойно выйти во двор коридором, как и вошли? Трезор вас пропустил бы беспрепятственно, как и впустил, он к вам привык, своим считает, что недавний опыт и показал. Крючки так и оставались Марфой откинуты. Я так полагаю, ради вящего эффекта – вот только эффект оказался дурным, как в дешевой мелодраме захолустного театрика. Ну, понять вас можно: вы оба наверняка впервые такое преступление планировали. Далее. Почему обитатели дома были одурманены каким-то зельем – предполагаю, куколем, каким издавна пользуются аферисты на ярмарках, хотя точно утверждать не берусь, – столь, можно сказать, избирательно? Только двое из четверых? Да потому, что Дуня и Фома знать ничегошеньки не знали, зато Марфа открывала крючки, а вы, Ульяна Игнатьевна, на всякий случай за ходом дела надзирали. Я пробовал сам: это в кабинете дверь можно открыть снаружи, поддев ножом крючок, а во входной двери попросту нет щели, куда можно самое тонкое лезвие просунуть… Вошли вы через дверь, дражайший Павел Силантьевич. Сабашников, увидев вас, особого удивления не выразил – мало ли что могло случиться, потребовавшее вашего появления в неурочный час? Вы его ударили ножом, ухитрившись попасть прямехонько в сердце – вот тут вам свезло, ведь наверняка первый раз в жизни человека ножом ударяли. Забрали деньги, забрали все его расчеты – он ведь явно перед тем, как прилечь отдохнуть, какие-то расчеты писал. – Ахиллес достал из кармана шаровар скомканный листок бумаги, расправил его и показал своим визави. – Мустафа… и цифры. Мустафа – это, без сомнения, Мустафа Габдуллаев, один из ваших караванщиков, а вот цифры… С чего бы это купцу вести за полночь обычные расчеты? Следовательно, расчеты были несколько необычными. Уж не обкрадывали ли вы его потихоньку, как это у приказчиков и управляющих исстари водится? Уж не узнал ли он об этом? И не сел ли посреди ночи точно подсчитать возможный ущерб от воровства вашего? Вы об этом могли и не знать, вы ведь его убивать и грабить шли, не более. Но, увидев расчеты, сообразили, что к чему, – и забрали заодно и бумаги. А скомканный листок под столом не заметили второпях – туда и свет от лампы не достигал, и волновались вы, я уверен, крайне – впервые в жизни человека убивали… Потом вышли во двор, разбили окно и удалились – а женщины, якобы звоном разбитого окна разбуженные, преспокойно просидели до утра, а потом кликнули полицию и изложили ей вашу великолепно согласованную версию… Уверен – и не разбей вы окно, я бы к тем же выводам пришел, ну, быть может, чуть попозже – хватало ведь несообразностей…

Сидельников сидел с напряженным лицом. Ульяна, наоборот, спокойная, словно бронзовый бюст самой себя, сказала насмешливо:

– Вам бы, подпоручик, уголовные романы писать, пожалуй, могли бы и денег заработать. Умеете вы фантазии закрутить…

– Благодарю за совет, – поклонился Ахиллес. – Быть может, когда-нибудь им и воспользуюсь. Написал же свои «Записки» Иван Дмитриевич Путилин, «русским Шерлоком Холмсом» поименованный. Но пойдемте далее. Кто был, так сказать, мотором всего предприятия, кто его задумал и разработал? Сдается мне, вы, Ульяна Игнатьевна. Вы, Павел Силантьевич, уж не посетуйте, кажетесь мне для такого простоватым. Одно дело – хозяина втихомолку обкрадывать, и совсем другое – такое преступление продумать. С ошибками, конечно, ну да вы ж с ней такое впервые в жизни планировали, немудрено в чем-то и напортачить, как мужички наши выражаются… Да и не было у вас, Павел Силантьевич, особой нужды хозяина убивать. Крайне редко, очень редко проворовавшихся управляющих и приказчиков под суд отдают, разве что улики чересчур вопиющи. А в остальных случаях вышибают за ворота, и только. Ну так империя наша велика, и человек с капитальцем свободно может где-нибудь далеко от мест, где нагрешил, новую жизнь начать? Прав я, Митрофан Лукич?

Обратившийся в зрение и слух Пожаров кивнул, печально вздохнул:

– Истинно так, Ахиллес Петрович. Чаще всего так и бывает – да вы и сами знаете на недавнем примере. Не пойман – не вор, тут и расчеты не помогут. Можно совершенно точно знать, сколько именно у тебя украли, а улик-то нет…

– Вот именно, – сказал Ахиллес. – Думается мне, Павел Силантьевич, если бы все от вас зависело, вы бы иначе поступили. Даже зная, что он знает. Ухитрились бы подсыпать ему дурмана, забрали десять тысяч и канули в неизвестность. Надо полагать, немало уворованного в кубышку сложено? А вот у Ульяны Игнатьевны причины были не в пример более весомые. Ну, скучно было молодой женщине, красивой, темпераментной жить с пожилым человеком, почти стариком! Озабоченным исключительно торговыми делами. Ни на бал ее не вывезет, поскольку сам их не посещает, ни на другие развлечения. А купеческой жене одной, без мужа, по увеселениям разъезжать, пусть самым приличным, как-то и неприлично… Жили вы в смертной скуке, это ясно. Мы тут все люди взрослые, так что добавлю: и по ночам вы в смертной скуке пребывали – супруг ваш был почти старик, вполне мог оказаться неспособным уже радовать жену должным образом. Вот тут у вас и стал помаленьку план рождаться, а под рукой Павел Силантьевич в роли надежного исполнителя… Павел Силантьевич, простите за нескромный вопрос, но сыщикам, как и врачам, дозволено… Уж не уверила ли она вас в светлой и чистой к вам любви? Уж не дала ли тому, как бы это поделикатнее, реальных доказательств?

И по тому, как метнулся взгляд Сидельникова, понял: угодил в цель! Покачал головой:

– Павел Силантьевич, Павел Силантьевич… Шли у нее на поводу, нимало не задумываясь: а зачем вы ей после? Ведь полиция готова была вашу стряпню проглотить без перца и без соли. Вот разве что Яков Степанович кое-какие несообразности тоже усмотрел, но у него, в конце концов, чин невелик, трудно порою с таким чином в нашем Отечестве правду искать… Вовсе я не хочу хвастать, но проигрыш ваш случился, когда полиция готова была дом покинуть, вашими объяснениями вполне удовлетворившись, – да тут я появился… Вернемся к вам, господин Сидельников. Вот подумайте сами: увенчайся все успехом, что получилось бы? Молодая, красивая, умная женщина с образованием и немалыми капиталами, вольная, как птичка… И зачем вы ей тогда? Есть у грузин, мне в училище соученик, из Тифлиса родом, рассказывал, примечательная пословица: «Что стоит услуга, которая уже оказана?» Не протолкнуться было бы вокруг нее от кавалеров умнее, образованнее и интереснее вас, господ знатных, благородных, светских. Не было бы вам в ее новой жизни места. А потому, сдается мне, очень быстро вы б что-нибудь выпили уже не с сонною отравой, а отравой натуральной. Приехала она к вам, скажем, под вуалькой на квартиру для любовного свидания, бутылку настоящего заграничного вина привезла. И первым бы вас выпить поощрила. И улетучилась бы, как привидение.

– Да вы… Да я… Да вы… – Сидельников кипел от злости. – Ульяна Игнатьевна, это что ж такое?

– А это господин подпоручик то ли умом повредился, то ли в белую горячку впал, – ответила она, и Ахиллес подумал: пожалуй, ее спокойствие вызвано не одним бромом, но и железным характером, острым умом.

– А вы что же, доктор, так спокойно смотрите? – обернулся к врачу Сидельников. – Видите ведь, человек не в себе? Приличных людей грязью поливает? Выдумками безумными пачкает? Что же, не предпримете ничего?

Доктор потеребил бороденку:

– Я, собственно, не психиатр, а хирург, в каковом качестве полицией порой и привлекаюсь… Однако ж… Господин подпоручик, все, что вами было сказано, конечно, совершенно голословно… Государство наше, к моей, не скрою, радости, достигло того общего с цивилизованной Европой уровня, когда вину человека одними словесами не доказывают. Доказательства и улики нужны.

Ах, как Ахиллес был ему благодарен! Доктор в изрядной степени облегчил ему задачу: избавил от необходимости самому перекидывать словесный мостик от умозаключений к уликам. До чего же приятный человек, если присмотреться!

– Ну что же, – сказал он почти весело. – Давайте об уликах, начнем с того, что alibi ваше, Павел Силантьевич, предстает крайне сомнительным. Потому что дама ваша, оказалось, давно на заметке у полиции, поскольку с заднего крыльца краденое принимает – да не абы что, а вещички золотые и серебряные, меха да камушки. И хороводится не с мелкой шушерой, а жиганами серьезными, битыми. Потому до сих пор трудненько против нее твердых улик накопать. Сдается мне, такая вот дама за приличное вознаграждение alibi обеспечит кому угодно…

– Вот только Анюту оскорблять не смейте! – взревел Сидельников.

– Как пожелаете, – кротко согласился Ахиллес. – Я вас буду оскорблять… Все ж вы недалеки умом, любезный. Полено, коим окно выбивали, на место положили, не подумав от осколочков стекла очистить. Ну да дело ночью было, могли не заметить… Оно там и сейчас лежит в стекле мелком битом. И пятнышки на нем подозрительные, на засохшую кровь похожие. И не обожгли вы руку, а ночью ее порезали – тоже, надо полагать, с непривычки, впервые в жизни окна поленом выбивали, чай? (Он краем глаза подметил, что Ульяна слушает его с величайшим вниманием.) Вот здесь у нас, как вы только что слышали, присутствует дипломированный хирург. Не позволите ли ему повязку снять и рану вашу осмотреть? Вдруг там не ожог, а порезы от стекла? Ну а потом доктор вам вполне квалифицированно новую повязку наложит, у него с собой, я вижу, медицинский саквояж с принадлежностями. А?

– Не имеете права заставить! – рявкнул Сидельников. И тут же сбавил тон: – У меня пузырь от ожога лопнул, присох бинт, не дам я его отдирать, боли боюсь…

Так же краешком глаза Ахиллес подметил, что губы Ульяны шевельнулись так, словно она бросила: «Дурак!» И лишний раз убедился, кто из двоих был мотором дела.

– Ну что вы, успокойтесь! – поднял ладонь Ахиллес. – Не зверь же я, чтобы насильно повязку с раненого человека сдирать? Давайте и далее о дровах… В той же поленнице отыскались два полотняных мешочка с золотыми червонцами, по весу как раз фунтов около десяти, и бумажный сверток с ассигнациями. Я не считал, но, судя по толщине пачки, пять тысяч там сыщется. Поосторожничали нести домой, а? Вдруг да обыск? Кто ее знает, эту полицию, сегодня отцепилась, завтра прицепится… Скорее всего, Ульяна Игнатьевна деньги должна была, когда суматоха уляжется, домой перенести – ну кто бы ее дом обыскивать стал?

Ульяна насмешливо бросила:

– И конечно, там сверху записка приложена: «Сей клад укрыт мною, Павлом Силантьичем Сидельниковым, нынешней ночью?».

– Нет там никакой записки, тут вы кругом правы, – сказал Ахиллес. – Однако есть кое-что другое… Доктор, вы знаете, что такое дактилоскопия?

Доктор знакомым уже жестом задрал бороденку:

– Разумеется, милостивый государь! Как всякий интеллигентный человек, обязанный следить за последними достижениями науки…

– Вы, стало быть, знаете, – сказал Ахиллес. – А вот Павел Силантьевич не знает. И Ульяна Игнатьевна, сдается мне, тоже. Ничего удивительного: науку эту не преподают ни в гимназиях, ни в Женском институте. И в военных училищах, признаюсь, тоже. И знают о ней у нас только сыщики, интеллигентные люди, следящие за последними достижениями науки, да любители книг о сыщиках вроде меня… Объяснить вам кратенько? Соблаговолите взглянуть на подушечки пальцев ваших рук…

Это проделали тут же все, даже Дуня и Митрофан Лукич. Доктор смотрел на Ахиллеса с возрастающим любопытством.

– Узоры из линий, которые вы там видите, неповторимы и уникальны. Нет на свете двух человек, у которых они совпадали бы рисунком. Прав я, доктор?

– Совершенно верно, – подтвердил доктор уже не язвительно, а с некоторым одобрением. – Именно так и обстоит, по данным современной науки.

Ахиллес продолжал спокойно:

– И потому с некоторых пор полиция многих стран изучает найденные на месте преступления отпечатки пальцев, каковые служат неопровержимой уликой – ну, не найдется двух человек, у которых они совпадали бы! Первыми вы, может быть, удивитесь, начали бразильцы шестнадцать лет назад, в девяносто втором году – и первоначально дактилоскопия распространилась в нескольких южно-американских странах, а уж потом попала в Европу. Англичане ее взяли на вооружение шесть лет назад, наша сыскная полиция – всего год назад. Однако за этот год не просто организованы дактилоскопические кабинеты в обеих столицах и нескольких, пусть далеко не всех губернских городах – за этот год уже раскрыто с помощью этого метода несколько серьезных преступлений. Павел Силантьевич, вы ведь, представления не имея о столь опасной для вас науке, ножик, когда Сабашникова убивали, не в перчатках держали? Так что там и сейчас ваши отпечатки красуются, кои умелому человеку запечатлеть нетрудно. И с пакетом с ассигнациями та же история, и с мешочками, и даже с поленом… (На самом деле он не знал точно, можно ли снять отпечатки пальцев с мешочков и полена, но в рукоятке ножа и бумажном пакете был уверен. Ну, в конце концов, немного блефа не повредит…) Яков Степанович сейчас пошлет человека в сыскную, в дактилоскопический кабинет… А главное-то! Вы оба не задались вопросом, отчего здесь нет Марфы? Что ж вы так… Понимаю, новички вы в преступном ремесле, выражаясь привычными мне военными терминами, юнкера от уголовщины, а то и новобранцы… Но все равно, задуматься следовало бы, с вашим-то умом, Ульяна Игнатьевна… Сидит ваша Марфа под охраной городового. Потому что испугалась она не на шутку сибирской либо сахалинской каторги и выложила все как на исповеди: как вы ее уговорили, хозяюшка наша милая, за полсотни золотых червонцев в убийстве малость поспособствовать… Подробно рассказала, в деталях… Так что вкупе с отпечатками ее показания для следствия – железная…

Он отпихнул тяжеленное кресло и вскочил, заранее зная, что не успевает. Отшвырнув кресло так, что оно грохнулось спинкой об пол, Сидельников уже стоял на ногах и тянул руку к внутреннему карману пиджака…

Успел околоточный, стоявший в каких-то трех шагах. Он смахнул Сидельникова на пол мастерским приемом японской борьбы джиу-джитсу, а в следующий миг Сидельников уже лежал носом в пол, а Яков Степанович, уперев ему в спину колено, выкрутил к лопатке правую руку. Что-то глухо стукнуло об пол.

Ахиллес перевел дух. Что ж, русских полицейских давно и старательно учили джиу-джитсу. Настолько, что на недавних международных полицейских соревнованиях команда японцев, как раз джиу-джитсу и придумавших, оказалась на втором месте, а первое скромно заняли русские городовые…

Извлекши из кармана наручники и громко бормоча: «Пригодились же, как знал…», околоточный завернул Сидельникову за спину и вторую руку, сноровисто сковал запястья. Встал, выпрямился, поднял свою упавшую на пол фуражку, смахнул пот со лба.

– Хорошо прошло, гладенько… Медаль бы вам, господин поручик… В таких случаях дают «За усердие», серебряную, а я бы, будь моя воля, для вас и золотой не пожалел… Как вы за пару часов ухитрились все раскрутить – уму непостижимо…

– Нужных книг прочитал немало, – сказал Ахиллес скромно. – Ведь пригодились и в жизни…

Он не испытывал торжества, даже радости не испытывал. Была усталость и смутная тоска от того, что все было как-то неправильно. Не должна столь красивая женщина быть организатором убийства, да вдобавок собственного мужа. Красивые и умные должны быть добрыми и хорошими, а вот поди ж ты… И он вспомнил слова Шерлока Холмса, хотя, быть может, не вполне точно: «Самая красивая женщина, какую я видел в жизни, была повешена за убийство собственных детей»[41].

Извиваясь и тщетно пытаясь встать на ноги, Сидельников повернул к Ульяне искаженное яростью лицо и завопил:

– Сука! Тварь! Божилась, что пройдет без сучка без задоринки!

Ульяна с невероятным спокойствием на лице пожала плечами:

– Господа, быть может, вы избавите меня от этого субъекта? Невыносимо слушать его грязную брань и наветы. А с этой мужичкой Марфой мы еще разберемся в суде за клевету. Она, несомненно, сообщница этого негодяя… Господин подпоручик! Вы соизволили обвинить меня в соучастии? Это обвинение на чем-то основано, кроме слов моей вороватой кухарки? У вас есть какие-то свидетели? Улики? Быть может, эти ваши отпечатки пальцев? – и ослепительно улыбнулась. – Ну что же вы молчите?

Ахиллес молчал оттого, что сказать ему было нечего. У него были лишь признания Марфы – данные в устном виде совершенно постороннему для полиции лицу. И только. И все же он на что-то надеялся. Выйдя в коридор, во весь голос позвал:

– Кашин! – и, когда здоровяк появился в дверях, приказал: – Веди-ка ее в гостиную!

Сам же обошел стол и посмотрел на тот стукнувшийся об пол тяжелый предмет. Присел на корточки. Что ж, Сидельников подготовился серьезно: там лежал английский револьвер «Веблей» второй номер, именуемый еще «бульдогом». Маленький, поменьше нагана, выглядит игрушечным, но калибром превосходит мосинскую винтовку на добрую линию. На короткой дистанции – оружие убойнейшее. И все же, на что он надеялся? Там всего пять патронов. Ахиллеса он еще мог убить, но с остальными, вряд ли оцепенело дожидавшимися бы безвременной кончины, так просто не прошло бы, учитывая, что и околоточный ловок, вооружен, готов к неожиданностям, а поблизости еще и Кашин с наганом. Всплеск нерассуждающей ярости, пожалуй…

Он все еще сидел на корточках, разглядывая револьвер, когда услышал совсем рядом спокойный голос Ульяны:

– Марфа, как у тебя совести хватило меня к этому делу припутать? Зная, что против меня не может быть ни улик, ни свидетелей?

Он, опомнившись, вскочил. Но Марфа уже покаянно причитала:

– Сама не знаю, как вышло, барыня…

– Этот подлец тебя запугал? – Ульяна кивком указала на взвывшего в бессильной злобе Сидельникова: – И соучаствовать под страхом смерти заставил? С него станется…

Не зажимать же ей было рог? Марфа причитала:

– Нож к горлу приставлял, мерзавец, грозил, что кишки выпустит, если я ему дверь не открою, если не набрешу на вас полиции… Слаб человек, барыня, испугалась я до ужасти… Этот точно зарезал бы, как хозяина зарезал… Смалодушничала я, и дурмана вам с Дуней и Фомой подлила, и двери ночью открыла… Помилосердствуйте, Христом Богом прошу!

– Господа, – обернулась Ульяна к околоточному и подпоручику. – Надеюсь, вам теперь ясна суть произошедшего?

Ахиллес с бессильной яростью смотрел на Марфу. Он был бессилен. Сплошь и рядом темный, казалось бы, мужицкий ум звериной хитростью не уступает уму такой вот образованной особы. Ульяна бросила кухарке ключ – и та, моментально ухватив суть ситуации, великолепно хозяйке подыграла…

Крепко ухватив околоточного под локоть, Ахиллес вывел его в коридор и яростным шепотом сказал:

– Яков Степанович, нужно наконец вызвать арестантскую карету и отправить всех трех в часть…

Глаза у околоточного были умные и печальные.

– Двух, Ахиллес Петрович, двух, – сказал он, отводя взгляд. – И никак иначе.

– Вы что же, ей верите?!

– Ни капельки, – сказал околоточный. – А что прикажете делать? Это же Сабашникова. На балах она не бывает, а вот на обедах у губернатора и другой знати, где ее муж регулярно присутствовал, – очень даже часто. Ее сиятельство от нее давно пребывает в восхищении, «самбарской русалкой» именует. И господину приставу это тоже прекрасно известно. Доставь я ее под арест, через пять минут велит выпустить, и хорошо, если я разносом отделаюсь… Ведь ничегошеньки у нас против нее нет, кроме слов Марфы – а та, сами понимаете, уцапала уже, какой ей линии поведения держаться, на официальном допросе с протоколом то же самое твердить станет: что Сидельников ее под ножом принудил и дверь ему открыть ночью, и троим сонного зелья подлить, и барыню потом перед полицией оклеветать. А у вас и свидетелей вашего с ней разговора нет. Одни словеса… А их к делу не подошьешь. Смотришь, Ульяна свет Игнатьевна ей и поможет пустячком отделаться. Хорошо, хоть этот скот Пашка ни за что не выскользнет. Уж против него-то столько всего имеется… вашими трудами, за что вам нижайший поклон. Право слово, не видел я столь быстро и успешно завершенного следствия с полным изобличением убийцы…

Он смотрел виновато:

– Вы уж меня поймите. Поймите, нет у меня ни малейшего шанса на успех, в порошок сотрут. А вас дураком выставят, если при допросе – а вас как свидетеля непременно допросить следует – о сделанных вам Марфой признаниях упомянете. Верно вам говорю, я на службе всякого насмотрелся… Плетью обуха не перешибешь… Радуйтесь, что прямого убийцу мастерски обнаружили. А стекло… Ну что стекло? Кому эти мелочи интересны? Вы поймите…

– Да все я понимаю, – сказал Ахиллес устало. – Пойду я, пожалуй, к себе…

– И водки выпейте, право. Помогает, по себе знаю. Был и у меня один случай, когда прекрасно понимал, что стервец этот и есть виновник, а улик, так сложилось, не имелось – одни пустые словеса, которые адвокат на судебном процессе в порошок стер и в окно выкинул…

– Да все я понимаю, – повторил Ахиллес и зашагал прочь из дома.

Уже не обращая внимания на лай Трезора, вышел за ворота и побрел по немощеной пыльной улице к жилищу Митрофана Лукича. Он уже решительно не мог понять, выиграл он или проиграл. С одной стороны, непосредственный убийца был изобличен, и от каторги ему не отделаться ни за что – вряд ли Ульяна станет нанимать для него хорошего адвоката, Сидельников ей больше совершенно не нужен. С другой – вдохновительница убийства осталась недосягаемой – быть может, и Марфе поможет – вдруг та в будущем окажется незаменимой в каком-нибудь другом грязном деле? Хитрости и изворотливости у нее не в пример больше, нежели у незадачливого управляющего. Так выиграл он или проиграл? Поди пойми…

Посторонился к самому забору – по улице двигался верблюжий караван, судя по направлению, идущий не из Туркестана, а в Туркестан, – Ахиллес прожил здесь достаточно долго, чтобы, как и местные жители, моментально определять такие вещи. Нагруженные тяжелыми тюками двугорбые верблюды выступали неторопливо, чуть ли даже не величаво, словно (простите уж, господа хорошие, за такое сравнение) высокие сановники, шествующие в торжественной процессии, и их заносчиво задранные головы, исполненные спокойного равнодушия (а то и презрения) ко всему окружающему и всем окружающим, поневоле вызывали мысли о мудрых философах, постигших все тайны мироздания. И тысячу лет назад они шагали вот так, почти той же самой дорогой, и неизвестно еще, сколько будут шагать дальше – удобная железная дорога, связавшая бы Туркестан со здешними местами, только строится. Так что остается выгодным возить товары туда и оттуда чуть ли не за тысячу верст – выражаясь купеческим языком, накладные расходы невелики, верблюд в еде гораздо неприхотливее лошади, да и без воды может обходиться дольше…

Прошагал последний верблюд, караван неторопливо удалялся. Из пожаровских ворот вышел Никодим с метлой и совком, ворча что-то себе под нос – явно нечто небожественное в адрес всех верблюдов и караванщиков вообще. Из соседних ворот, столь же хмурый из-за неожиданно привалившей лишней работы, показался его собрат по ремеслу Фома.

Войдя в калитку и направившись было к своему флигелю, услышал сзади знакомый голос:

– Ахиллий Петрович!

Остановился и обернулся. Митрофан Лукич подошел к нему, обхватил, принялся мять в медвежьих объятиях, приговаривая:

– Вот уж спасибо, вот уж разодолжили, голубчик мой! Сыскали этого мерзавца, что Фролушку моего дорогого зарезал! Быть ему в каторге, варнаку, а вам – почет и уважение! Ну что б для вас такого хорошего сделать? Я б денег дал, так вы ж не возьмете, я в людях разбираюсь…

– Не возьму, конечно, – сказал Ахиллес.

На реснице купца явственно поблескивала слезинка.

– Ничего-о, – сказал он уверенно. – Уж я найду, как вас отблагодарить так, что и отказаться не сможете. Как Бог свят, найду. Фролушку не вернешь, однако и убийца свое получит…

– Он один, – с невеселой усмешкой сказал Ахиллес. – Неужели вы, Митрофан Лукич, с вашим-то жизненным опытом и знанием людей, верите, что это он сам все придумал?

Купец посмотрел на него как-то непонятно.

– Пойдемте, Ахиллий Петрович, на лавочке посидим, мои турецкие покурим, – сказал он.

Присев рядом с ним, Ахиллес взял из его портсигара (того самого, в день проигрыша на бильярде выкупленного из заклада) турецкую папиросу, изрядно отличавшуюся видом от русских.

– Ни капелюшечки не верю, что все придумал сам Пашка, – негромко сказал Митрофан Лукич. – Обворовывал Фролушку ловко, что правда, то правда, но это ж как небо от земли… Воровать любой сможет… ну, по крайней мере, тот, у кого хитрости достанет… хотя и разные дурошлепы тоже оравой лезут воровать, не думая, получится у них, или будут в шею гнать, не успев развернуться… А тут – друго-ое. Тут другой ум работал, не Пашкин, и превосходно мы знаем чей. С образованием, потомственная дворянка – хоть и всего только во втором поколении, отец у нее из поповичей, наградами личное, а там и потомственное выслужил, мать тоже не из благородных, из крапивного семени[42] род ведет. Ну, предположим, ни образование, ни дворянство, даже потомственное, сами по себе ума не прибавляют, тут уж как Бог рассудит. И неведомо мне, почему он порой так рассуживает, что данный им ум людишки пускают на дурное дело – ну да сказано же, что неисповедимы пути Господни. Может, это он так людишек испытывает… Там, кто знает, она свое и получит, а здесь, сами понимаете, не достать ее.

– Куда уж понятнее, – горько усмехнулся Ахиллес, вдруг почувствовав себя не молодым, а едва ли не ровесником Пожарова. – Улик – никаких. Да и найдись, опасаюсь… Мне тут сказали, что она у губернатора и прочей знати обедала не раз, что его сиятельство от нее в восхищении…

– Я вам и больше скажу, – ухмыльнулся Митрофан Лукич. – Если б там одно восхищение…

Он склонился к уху Ахиллеса и, немилосердно фальшивя (певческими талантами не обладал), пропел давний уже, но все еще популярный куплетец:

Его превосходительство

любил домашних птиц

и брал под покровительство

хорошеньких девиц…

– Вот даже как? – прищурился Ахиллес.

– Да уж будьте уверены. – Митрофан Лукич понизил голос до шепота, хотя никто подслушать их не мог. – Годика два тянется. Его сиятельство – в расцвете лет, мужчина видный, и красоток вниманием не обходит, и они навстречу идут сплошь и рядом вовсе не в соображениях выгоды. Кому надо, те знают, да язык будут держать за зубами – как-никак его сиятельство, господин губернатор, царь и бог. Точно известно, что вскорости новую звезду получит, Владимирскую на сей раз. Крепкая у него рука в Петербурге, ходят слухи, что переведут его в будущем году в другую губернию, не в пример поболее и позначительнее нашей… Фролушке, конечно, никто не говорил – зачем зря хорошего человека расстраивать? Маялся бы, он же ее, гадюку, по-настоящему любил…

Какое-то время они молчали. Потом Ахиллес спросил – обращаясь не к соседу по лавочке, а скорее в никуда, в пространство:

– И что же теперь будет?

– А ничего не будет, – ответил Митрофан Лукич. – Одна буковка поменяется, и все. Было «Сабашников и Ко», станет «Сабашникова и Ко». Уж эта стерва, отдадим ей должное, дела вести сможет. Она и раньше не раз Фролушке дельные советы подавала. Да еще ежели толкового управляющего найдет. Слышал я, немец Шлиппе с Зеленовым поругался и уходить собрался. Вот помяните мое слово, приберет его к рукам Ульянка. Немец толковый, не вороват, как то у немцев заведено… И пойдет все по-прежнему. Я вас распрекрасно понимаю, Ахиллий Петрович. Будь я в ваших годах, я б тоже гневом пылал, а то и, как знать, и попытался бы… прости, Господи, такие мысли, да ведь дружили мы с малолетства… Да теперь уж жизнь пообтесала. И вас она пообтешет, никуда не денетесь. Или сомневаетесь?

– Боюсь, что нет… – вздохнул Ахиллес. – Хороший жизненный урок.

– Хорошо, если урок – впрок… Эх, Ахиллий Петрович… Мало ли каналий, которым, по высшей справедливости, тачечку бы на каторге катать, а они – я не об одном купечестве говорю – в столицах обитают, в каретах раскатывают, чины и звезды имеют, приняты в лучших домах, а то и… – Он вновь оглянулся и совсем уж тихо зашептал на ухо: – При высочайшем дворе… И жизнь от этого не переворачивается, и реки вспять не текут, и люди друг друга не едят. Живем – хлеб жуем…

Знаете, Ахиллий Петрович, годочков тридцать назад, когда был я молод, хоть и постарше ваших лет, был у меня приятель, в сыскной полиции служил. Преумнейший был человек, мог бы выйти в большие чины, да убили его уголовные в девяносто третьем… Так вот, сидели мы с ним как-то в ресторане «Волга-матушка» – он уж и тогда был, а я, неженатый, еще и компаньоном батюшкиным не был, одним из управляющих трудился, опыта набирался… Зашел у нас разговор о сыскных делах, и сказал мне тогда Артемий так: мы порой, мол, полная противоположность рыбакам. Те стараются крупную рыбу уловить, мелкотою пренебрегая, а у нас порой обстоит как раз наоборот: мелочь из сети извлекаем старательно, а вот иную крупную рыбу, даже если и заплывет в сети порой, приходится в воду выбрасывать. Так-то вот. Подозреваю крепко, что так обстоит не в одном нашем богоспасаемом отечестве. Да что там подозревать, газеты вон не раз писали, что у французишек делается – то же самое мурло, разве что не анфас, а в профиль…

…Лет пятнадцать спустя, когда над нашей грешной землей пронесутся нешуточные бури, не имеющие никакого отношения к атмосферным явлениям природы, и жизнь во многом решительно переменится не только в России, теперь уже как бы и не России, Ахиллесу, не утратившему любовь к детективным романам и рассказам и давно в совершенстве освоившему английский, попадет в руки новый сборник известного, но в год убийства Сабашникова еще не взявшегося за перо автора. И дочитывая один из рассказов, он обнаружит, что англичанин, разумеется, не ведая о том, спустя годы повторит слова так и оставшегося неизвестным Ахиллесу погибшего сыщика…

Хитрый негодяй застрелил человека, твердо решившего упечь его под суд за всевозможные грязные делишки. Очередной сыщик-любитель (коих отчего-то больше всего именно в Великой Британии) быстро раскрывает дело и находит убийцу. Вот только улики у него, как на подбор, косвенные, прямых доказательств нет, да к тому же убийца давно и мастерски притворяется смешным, нелепым чудаком, так что никто и не поверит, что он способен спланировать и устроить хладнокровное убийство. А если и поверят, промолчат – прохвост ведь богач, большие деньги одной из партий отваливает, без которых ей на грядущих выборах туго придется. Вот и говорит с философской грустью в самом конце рассказа сыщик своему знакомому:

– Я же говорил вам – крупную рыбу всегда приходится выбрасывать в воду…[43]

Сыщик и наяда

Фотографическая карточка слегка порыжела от времени, но четкость изображения сохранила. Молодой, всего-то неполных тридцати одного года от роду, штабс-капитан с лихо закрученными усами и тремя орденами на груди, не считая медалей, сидит возле декоративной, якобы мраморной колонны в фотографии Аксельрода, что в Красноярске. Тысяча восемьсот семьдесят седьмой год, вскоре он вернется из краткосрочного отпуска в свой полк, который выступит прямиком на турецкую кампанию. Весь облик молодого офицера исполнен удали и уверенности в себе, каковые качества были ему и в жизни свойственны.

Это была самая ранняя фотографическая карточка дяди, которая сохранилась. Предшествующие где-то потерялись во время очередного переезда к месту нового назначения. Так что Ахиллес представления не имел, как в точности выглядел тот семнадцатилетний юнкер, что, упрямо стиснув зубы и склонив штык, готовился отбивать атаку кокандской конницы. Страшно было, Ахиллес понимал, стоять вот так со склоненным штыком, когда на тебя катится визжащая орда всадников в разноцветных халатах и высоких меховых шапках, похожих на казачьи папахи. Им всем должно было быть страшно – только глупец не боится смерти. Но они отбили атаку, и еще одну, а там и сами перешли в наступление, и сбоку ударила подмога, отряд полковника Веревкина, и они взяли у кокандцев город Туркестан, крепость Аулие-Ата, а там и большой, хорошо укрепленный город Ташкент, и хан прислал посольство, признавая себя побежденным… А юнкер, проделавший весь поход без единой царапины, так уж судьба решила, был без экзаменов произведен в подпоручики – награды все они, кто остался в живых, получили, конечно, позже…

Рядом с фотографической карточкой на столе лежало письмо и еще одна бумага. Ахиллес перечел их дважды. В сердце засела противная заноза, вызывавшая унылую тоску.

Письмо было от матери. Дядя Пантелеймон Михайлович, битый и сам нещадно бивший, рубленый и стреляный отставной инфантерии полковник, умер неделю назад. Тихой смертью, какую в народе издавна почитают благостной: лег спать, а утром не проснулся, так и лежал с закрытыми глазами и совершенно спокойным лицом. Нельзя сказать, чтобы это стало такой уж неожиданностью – мать в нескольких письмах сообщала, что в этом году дядя стал откровенно плох, давно уж ходит только с палочкой, последний месяц не выходил дальше скамейки у ворот. И все равно любая смерть, подобная этой, – черная неожиданность.

И тут же – заверенная нотариусом Калязиным (Ахиллес прекрасно помнил старичка, по его юношескому мнению, как две капли воды похожего на своих коллег из романов Диккенса – тех, что стояли на стороне добра) копия дядиного завещания. Дядя, как и обещал, оставил все Ахиллесу – за исключением пяти тысяч рублей, отписанных тому полку, с которым дядя проделал свою первую кампанию в отряде полковника Черняева. Вот вам и грустная ирония судьбы, сплошь и рядом соединяющей в один узел горестное и нечто вовсе противоположное. Никак нельзя теперь назвать его настоящим богачом, но по сравнению с только что ушедшими прежними временами (да еще учитывая проценты с банковского капитала и предстоящий ежегодный доход от паев, а там и от продажи земли), когда единственным источником существования были офицерское жалованье и ежемесячные дядины пятнадцать рублей, такое наследство для рядового подпоручика провинциального полка было сущей Голкондой[44]. Вот только Ахиллес хотел бы, чтобы эта Голконда его настигла как можно позже – но тут уж ничего от его желаний не зависело…

Положительно, не задался день. Утром пришло письмо, а чуть позже почтальон принес очередной номер «Самбарского следопыта». Вот он, лежит тут же, на столе, ожидая своей очереди бесславно окончить жизнь, совершив, как все его предшественники, путешествие в один конец – то бишь в нужник во дворе. Ахиллес отнюдь не горел желанием сохранить этот номер на память, наоборот…

«Самбарский следопыт» принадлежал к тем газетам, которые во Франции именуют бульварными, а в Северо-Американских Соединенных Штатах отчего-то желтыми. «Сеять разумное, доброе, вечное» он никогда не стремился, высокими материями, тягой к просвещению народному и пропагандой высоких идеалов и прочими интеллигентскими любимыми игрушками не озабочивался отроду. Да и не было в тамошней редакции ни одного интеллигента в том смысле, какой обычно в России вкладывают в это слово. Жизненные цели владелец давным-давно поставил перед собой иные, гораздо более приземленные – и, надо сказать, не прогадал…

«Следопыт» кормился – и неплохо – тем, что регулярно производил среди читающей публики сенсации, старался первым сообщить обо всех увлекательных и поразительных случаях, произошедших как в Российской империи, так и в заграницах. Годилось все – от очередного дерзкого ограбления поезда в тех же САСШ и бегства с деньгами кассира крупного банка до катастрофического извержения вулкана и любовного скандала с участием известных либо высокопоставленных особ. Разумеется, газета, как коршун на оплошавшую курицу, кидалась на любые достойные ее внимания скандал или происшествие в Самбарске. Правда, в данном случае приходилось соблюдать известную осторожность. Даже если «Самбарский следопыт», например, разнюхивал кое-что об очередном сердечном увлечении губернатора, благоразумно не упоминал об этом и намеком. Было еще несколько лиц, которых задевать никак не следовало, даже если бы их фамилии обозначали одними заглавными буквами.

В остальном газетиры «Следопыта» резвились как хотели. Они давно уже разработали идеальную систему недоговоренностей, завуалированных, но понятных каждому старожилу намеков и прочих уверток, позволивших им ни разу не оказаться перед судом, как ни пытались это устроить обиженные и разозленные герои иных статеек – когда и они, и все окружающие прекрасно понимали, о ком и о чем идет речь…

Что их нисколечко не спасало от критики, так сказать, приватной, сплошь и рядом находившей выражение отнюдь не словесно. Тут уж все зависело от фантазии, возможностей и решимости обиженного или обиженной. Нередки были пощечины, получаемые в общественных местах как рядовыми газетчиками, так и господином редактором, по некой иронии судьбы носившим примечательную фамилию Лазуткин. Однажды в господина Лазуткина стреляла, опять-таки на публике, некая дама, чьи не вполне осмотрительные похождения на амурном фронте были «Следопытом» разузнаны и обнародованы – фамилия дамы опять-таки была укрыта за заглавной буквой, – но хватало намеков, по которым нетрудно было догадаться обо всех прочих буквах.

К счастью для самого Лазуткина и скрытому сожалению некоторых, покушение закончилось пшиком. Дама совершенно не разбиралась в огнестрельном оружии, а потому взяла первое, что ей подвернулось под руку: крохотный револьверчик «Велодог», скорее мелкокалиберную игрушку, выпускавшуюся исключительно для велосипедистов, с ее помощью отбивавшихся от преследующих их собак – и названной соответственно. К тому же стреляла она первый раз в жизни – и все пули оказались в дощатой стене летнего ресторана на пристани (к тому ж после первого выстрела Лазуткин, наученный житейским опытом, укрылся под столом). Решив показать себя благородным джентльменом, он отказался поддерживать против амазонки обвинение в уголовном суде, так что она отделалась мелким денежным штрафом за нарушение общественного порядка. А сам Лазуткин на этом только заработал, пустив в продажу экстренный выпуск, где очередной обладатель псевдонима (может быть, и сам Лазуткин) прозрачно намекал, что в редактора стреляли едва ли не из маузера – и долго сокрушался, стервец, о падении нравов в обществе и о нешуточных опасностях, грозящих несущим свет истины публике журналистам.

Далеко не безобидные последствия имела другая статья, красочно живописавшая очередной веселый дебош Тимошина и двух его всегдашних собутыльников – поручика Бергера и штабс-капитана Секирко. На другой день эта троица (легко опознанная читающей публикой) нагрянула в редакцию средь бела дня, вооруженная арапниками. Прохожие на улице имели возможность совершенно бесплатно наблюдать увлекательное зрелище – сотрудники «Следопыта» взапуски выпрыгивали в окна (хорошо еще, что редакция располагалась на первом этаже). Однако несколько замешкавшихся все же испытали на себе материальное воплощение известного высказывания одного из персонажей русской классики – о том, что кожаные канчуки, сиречь плети, в больших количествах есть вещь нестерпимая.

Собственно говоря, троица весельчаков ничего не имела против того, что их очередная выходка попала бы в прессу. По их собственным словам, их возмутило другое: статья, как они утверждали, была «написана не в должной тональности». Разумеется, никакого наказания за этот дерзкий рейд они не понесли – господам офицерам сплошь и рядом сходили с рук и гораздо менее безобидные акции, предпринятые против «рябчиков»[45]. Неделю под домашним арестом они отсидели не за визит в редакцию, а за саму выходку.

Зеленову, наоборот, нравилось, когда «Следопыт» всей палитрой красок описывал его очередной кутеж – всегда сопровождавшийся всякими, деликатно говоря, шалостями, мало чем уступавшими проказам лихой офицерской троицы. Правда, он после первой же статьи о нем еще лет десять назад нанес визит в редакцию, но без арапника – лишь вежливо предупредив газетчиков о соблюдении впредь той самой «должной тональности», не особенно и туманными намеками в хорошем стиле самого «Следопыта» предупредив, что для самбарских босяков нет ничего святого, а культурой они не обременены: сегодня из хулиганских побуждений сожгли будку сапожника на окраине, а завтра, чего доброго, могут и какую-нибудь редакцию с ее типографией дотла спалить…

В «Следопыте» намек поняли прекрасно и впредь старательно соблюдали нужную тональность, предварительно осведомившись у Зеленова, не имеет ли он ничего против того, что в будущих публикациях он будет фигурировать под именем «Крез Зело»[46]. Зеленов чуть подумал и благосклонно кивнул.

Так оно и шло. Пикантность в том, что «Следопыт» при всей своей бульварности – или, напротив, именно благодаря ей – был чертовски интересной газетой. А потому его читали и очень многие представители того самого «общества», что не допускало в свою среду Лазуткина, а также немало интеллигентов, из тех что публично заявляли, что их интересует лишь высокая литература. Подавляющее большинство таких читателей были «тайными», то есть выписывали «Следопыт» от лица своих поваров и кухарок, служанок и слуг, кучеров, лакеев и дворников. В свое время по Самбарску прошелестел многозначительный слушок: подписку на «Следопыт» оформил и швейцар губернаторского особняка. Ахиллес, к некоторому своему стыду, общим поветрием оказался в свое время заражен: ну, конечно же, пренумерантом[47] стал дворник Митрофана Лукича Никодим, аккуратно приносивший газету во флигель…

И вот теперь Ахиллес сам угодил на страницы «Следопыта»…

Неизвестно, как газетиры ухитрились всего через три дня разнюхать едва ли не во всех подробностях печальную историю убийства купца Сабашникова. Ну, впрочем, давно известно было, что у них есть потаенные платные информаторы везде, откуда может проступить что-то интересное для возбуждения очередной сенсации. Работавшие, по слухам, не менее качественно (и столь же конспиративно), как засылавшиеся охранным отделением ко всевозможным революционным партиям информаторы охранного отделения. Уж наверняка таковые имелись и в полиции…

Да уж, популярность Ахиллес, не имея к тому ни малейшего желания, обретет нешуточную… «Самбарский следопыт» имел тираж даже вдесятеро больший, чем местный официоз, «Губернские самбарские ведомости» и третья газета Самбарска – «Волжские известия», как раз и отводившая немало места борьбе за обожаемые интеллигенцией духовные ценности. Предположим, жители не Самбарска, а губернии («Следопыт» выписывали и читали по всей губернии) понятия иметь не будут, о ком идет речь, но в самом Самбарске найдется немало людей, которые быстро сообразят, как звучит полная фамилия «подпоручика С.» – в полку он единственный подпоручик, чья фамилия начинается с «С».

Но самое скверное не это, а реакция его начальства, когда газета дойдет и до него. Ахиллес не мог бы предсказать, какими именно будут детали, но не подлежало сомнению, что начальство будет в ярости…

Собственно говоря, в статье не было ни тени обычного для газеты ерничества, всевозможных завуалированных аллюзий и тому подобного дегтя на ворота. Наоборот, статья получилась крайне сдержанной по тону: газета «вместе со всеми благонадежными обывателями нашего города всех сословий и званий скорбела о безвременной смерти одного из столпов местного предпринимательства Ф. Т. Сабашникова, случившейся при столь ужасных обстоятельствах». Правда, как и следовало ожидать, все шишки посыпались на злодея Сидельникова; об Ульяне упоминалось исключительно как о «тоскующей по любимому мужу безутешной вдове», а Марфа не фигурировала вовсе.

Да и о «ближайшем соседе покойного подпоручике С.» писалось исключительно в превосходных, даже хвалебно-пафосных тонах. Будь он человеком штатским, такая статья могла бы только польстить, он бы даже не имел ничего против указания его фамилии в полном виде. Живописно повествовалось, как молодой офицер, «гордость полка», применив нешуточные таланты сыщика, за каких-то два часа раскрыл кровавое преступление и изобличил убийцу – а «скромный герой в полицейском кителе, околоточный надзиратель С.» произвел задержание такового буквально в нескольких аршинах от места, где еще лежало тело убитого с ножом в груди. Ахиллеса именовали «самбарским Шерлоком Холмсом». Попутно Зоркоглаз (кто скрывался за этим псевдонимом, Ахиллес не знал) воспользовался возможностью в очередной раз отвесить пинок самбарской интеллигенции, с которой «Следопыт» пребывал в постоянной и непримиримой вражде. Пространно высмеивал означенную интеллигенцию, имеющую склонность изображать славных офицеров российской императорской армии этакими недалекими бурбонами, пребывающими на крайне низкой ступени умственного развития, ордой монстров, чьи духовные интересы не простираются далее попоек, карт и дебошей. Меж тем такие офицеры, как «подпоручик С.», патетически восклицал Зоркоглаз, являются наглядным опровержением сего порочного тезиса, демонстрируя незаурядные умственные способности и отточенное логическое мышление. И предлагал в заключение устроить подписку в честь обоих скромных героев, чьи фамилии начинаются с «С»[48].

Да, будь он человеком штатским, лишь радовался бы – и, пожалуй, отправил бы в Красноярск несколько экземпляров газеты для родных и знакомых. Но он был офицером, знавшим, что его начальство по прочтении статьи мысли будет питать отнюдь не возвышенные, умиленные и пафосные…

Есть от чего приуныть, да еще это письмо… С одной стороны, нет еще и полудня, а он давал себе зарок не употреблять спиртного ранее пяти часов вечера (исключая, разумеется, случаи, когда бывал приглашен на праздничное застолье), с другой – причина, повод, ситуация… В конце-то концов, и дающие церковные зароки отказа от пьянства частенько их не блюдут… С кем человеку проще всего договориться, так это с собственной совестью…

Он кликнул Артамошку и отдал необходимые распоряжения. Из тех, что Артамошка выполнял с величайшей охотой. Буквально через несколько минут на столе перед ним (откуда он убрал фотографическую карточку, письмо и копию завещания) стояла бутылка шустовского коньяка и тарелочки с аккуратно нарезанным белужьим боком и ломтиками первосортной копченой колбасы от немца Шредера, своей жизнью полностью оправдывающего известное прозвище. Оживление Артамошки объяснялось просто: очень часто Ахиллес, собравшись выпить, разрешал денщику налить и себе из остатков чарку. И в прямом, и в переносном смысле: как-то он увидел в лавке старьевщика самую натуральную уставную чарку и купил зачем-то. В конце концов, если матросы чарку водки получают ежедневно, почему нельзя втихомолку поощрить время от времени исправного денщика?

Причина сего застольного великолепия была проста: вчера вечером нагрянул Митрофан Лукич, принес корзиночку с полудюжиной бутылок коньяка, вина, хорошей кизлярки[49], с разными вкусностями.

И заявил: он от чистого сердца хочет сделать Ахиллесу хоть что-нибудь приятное, и в случае отказа принять скромный подарок разобижен будет не на шутку. Подарок Ахиллес принял без особого внутреннего отпора – это как-никак были не деньги или что-то в этом роде.

Расставив все, Артамошка помялся и не вышел, спросил:

– Ваше благородие, осмелюсь обратиться, у нас не будет ли в ближайшее время новых сыскных дел?

Ахиллес усмехнулся:

– Слава Богу, не предвидится.

На лице Артамошки явственно читалось разочарованное: «Кому – слава богу, а кому – золотой в карман…» Отослав его, Ахиллес налил лафитник из граненого прозрачного стекла, приподнял его и тихо сказал в пространство:

– Светлая вам память, Пантелеймон Михайлович…

Выпил, закусил, отправил следом вторую, что согласно известному присловью, идет уже не колом, а соколом – и, как обычно в таких случаях бывает, грусть оказалась не столь утомительной, а предстоящие служебные неприятности не столь тяжкими.

Послышалось деликатное царапанье в дверь, и на пороге непрошеным возник Артамошка. С таким выражением лица, словно тщательно скрывал ухмылочку, отрапортовал:

– Ваше благородие, там у ворот малолетний босяк торчит. Никодим хотел его метлой, а он говорит, что у него письмо к вам, конвертик показывает и фамилию вашу называет… Мне в руки не отдал, стервец, да еще насмеялся: ты, говорит, нижний, как Новгород, а мне ясно велено – господину подпоручику… Хотел я его за ухо, да неудобно показалось как-то: добро бы на улице насмехался, а он вашему благородию письмо принес…

– Ну, пойду гляну… – сказал Ахиллес.

Туго подпоясался ремнем и вышел. За воротами топтался классический уличный мальчишка – впрочем, судя по количеству заплат и качеству их пришития, не бездомный все же, а обитавший под родительским кровом, хотя наверняка убогим.

– Вы будете подпоручик Сабуров? Письмецо к вашей милости. – Он подал Ахиллесу небольшой запечатанный белый конверт и добавил на извозничий манер: – Прибавить бы надо, барин…

Чуть подумав, Ахиллес достал из кармана бриджей мелочь, выбрал серебряную полтину и показал ее огольцу «решеткой»[50], тот непроизвольно протянул было руку, но Ахиллес проворно отвел свою:

– Денежки заработать надобно… Кто дал письмо?

– Барышня, – без запинки ответил мальчишка. – На Пироговской. Адрес назвала и велела – подпоручику Сабурову в собственные руки… Хорошая барышня, двугривенный дала, могла бы и гривенник…

– Какая она из себя?

– Такая… – Гонец призадумался. – В платье. Вот цвета я не знаю, господский какой-то цвет…

– Нет, ну какая она из себя?

– Ну, такая… – Он изобразил обеими руками в воздухе непонятные фигуры, нахмурил лоб в раздумье, просиял. – Прелестная, вот! Прелестная вся из себя.

– Ого! – сказал Ахиллес. – Где ты такие словеса слышал, отрок?

– Я в начальной школе три года учился, – сообщил отрок. – Пока батьку за водку с заводика не выперли, – и добавил со взрослой рассудительностью: – Вот и пришлось пойти по жизни, копеечку где-нито зарабатывать. Нам учительница сказки читала, а там что ни царевна или княжна – прелестная да прелестная.

– Ладно, – сказал Ахиллес. – Ну а волосы какого цвета? Глаза? Уж цвета волос и глаз чисто господскими никак не назовешь.

– Оно так… Волосы… Как солома, только позолотистее. А глаза… мышиного цвета.

– Тьфу ты! – сказал Ахиллес. – Серые, что ли?

– Как есть. Посветлее чуть мышиной шкурки и какие-то не такие – все ж не шкурка, а глаза…

Ясно было, что более никаких деталей из него не выудить. А посему Ахиллес отдал юному постиллиону[51] честно заработанную полтину и вернулся во флигель. Там он первым делом по примеру Шерлока Холмса понюхал конверт – пахло хорошими дамскими духами. Он не был Шерлоком Холмсом и потому не мог с уверенностью назвать их марку, но осталось впечатление, что с этим тонким ароматом уже где-то сталкивался, возможно, и не однажды.

Вскрыл конверт ножом для бумаг, бронзовым, с изображением Льва Толстого на рукоятке (нельзя сказать, чтобы в армии писателя этого читали, но уважали за славное прошлое артиллерийского офицера, участника защиты Севастополя). Достал сложенный вдвое листок веленевой бумаги, раскрыл, прочитал, потом еще раз, медленнее. Какое-то время сидел, глядя перед собой в нешуточной задумчивости.

«Дорогой Ахиллес Петрович!

В случае, если вы не заняты служебными делами, жду вас в четыре часа пополудни у входа в городской сад. Верю, что вы обязательно придете, если не будет уважительных причин не явиться.

Ванда Лесневская».

Это был ребус…

С одной стороны, подобные розыгрыши были вполне в духе компании «трех мушкетеров» – Тимошина сотоварищи. Почерк, с первого взгляда видно, женский, но это еще ни о чем не говорило – они и в прошлых случаях находили какую-нибудь грамотную девицу, пущего правдоподобия ради, чтобы у жертвы не возникло ни малейших подозрений.

Не далее как этой весной они умудрились разыграть самого Зеленова, давно и безуспешно осаждавшего одну замужнюю красавицу из дворянского сословия. Красавица, нужно отметить, не отличалась, в общем, строгостью нравов, но персонально Зеленову с ней решительно не везло – по каким-то своим причинам оставалась глуха ко всем ухаживаниям, букеты отсылала прочь, на пылкие записки не отвечала.

И вот однажды босоногий мальчишка принес Зеленову надушенный конвертик, на котором имени адресата не значилось, как и на полученном Ахиллесом. Большей частью письмо являло собою прозаический переклад письма Татьяны Лариной к Онегину, а остальное было взято троицей из какого-то французского любовного романа.

В расположенную верстах трех от города Троицкую слободу, где сменившая гнев на милость красавица назначила свидание, Зеленов примчался за четверть часа до условленного срока, его кучер гнал известную всему городу пару каурых чуть ли не галопом. Во вполне респектабельном заведении, летнем ресторане «Фонтенбло», Зеленов просидел в одиночестве за столиком добрых полчаса, то и дело поглядывая на свой роскошный золотой «Мозер», барабаня пальцами по столу, выказывая другие признаки нетерпения. Трое офицеров, мирно сидевших в уголке за парой бутылочек шустовского нектара, вроде бы не обращали на него ни малейшего внимания, и уж тем более он на них внимания не обращал.

По истечении получаса на крытую террасу ресторана поднялся очередной босоногий Гаврош и вручил другое письмо, резко отличавшееся по содержанию и даже проиллюстрированное. Там был довольно искусно изображен кукиш, а ниже стояло: «Крайне опрометчиво бывает полагать себя роковым соблазнителем, не знающим поражений». На сей раз почерк был мужской – чтобы не осталось никаких неясностей.

Как рассказывала потом в узком кругу троица, то и дело прыская хохотом, выражение лица «Креза Зело», пожалуй, не взялся бы описать и лучший литератор России и Европы. Совершенно неописуемое было выражение. В конце концов Зеленов, побагровев, как рак, скорым шагом покинул террасу, швырнув на ходу официанту кредитку, прыгнул в коляску и взревел:

– Гони!!!

И упряжка умчалась как вихрь. Взахлеб хохотавшая троица офицеров у посетителей, не посвященных в суть дела, никаких подозрений не вызвала – вполне возможно, за столиком прозвучал особенно пикантный анекдот или рассказ об особенно смешном случае из жизни – дело житейское, часто случается…

«Три мушкетера» в данном случае проявили благородство, ограничив распространение этой истории среди узкого круга лиц, причем с каждого слушателя бралось слово чести хранить все в тайне. К Зеленову, в общем, относились с некоторой симпатией – разумеется, не за его коммерческие достижения, а за размах и фантазию его гуляний и количество пораженных им стрелой Амура красавиц. Так что выставлять на всеобщее посмешище не стали.

В другом случае было поступлено гораздо более жестоко…

Жил-поживал в Самбарске средней руки чиновник из губернского управления землепользования, которого крепенько недолюбливали и в обществе, и в родной конторе. Человечишка был дрянноватый – скряга, сплетник (причем сплошь и рядом запускал в оборот сплетни собственного сочинения, злые, на грани приличий), никудышный член компании, собравшейся кутнуть (пил и угрюмо молчал, как сыч). По слухам, еще и передергивал в картишки, хотя за руку пойман не был. Препустой человек, одним словом. То, что он на своем хлебном местечке брал взятки, как раз на плохое отношение к нему ничуть не влияло: кто в России не берет? Но вот все остальное…

И однажды «трем мушкетерам» стало достоверно известно, что этот дрянной человечишка в глубокой тайне поддерживает отнюдь не платонические отношения с пухленькой и смазливой, относительно молодой вдовушкой, державшей на Пироговской галантерейную лавочку. После чего его участь была решена…

Посредством, как это обычно водилось, уличного мальчишки чиновник получил пространное письмо, написанное женским почерком и в нескольких местах покрытое следами слез (водопроводной воды). Троица изрядно потрудилась и извела не один черновик, пытаясь как можно правдоподобнее подделать стиль и лексикон молодой купчихи с начальным образованием. Существовал риск, что адресат знает почерк своей пассии – или она в общении с миленочком употребляет совсем другие фразы и обороты. Но риск, как известно, – благородное дело.

Забегая вперед, все прошло без сучка без задоринки…

В письме бедная, горемычная женщина в крайнем расстройстве чувств сообщала: обнаружилось вдруг, что она носит под сердцем дитя, виновником чего может быть исключительно сердечный друг – поскольку она женщина благонравная и на других мужчин даже не смотрела. Доктор уверяет, что минули все допустимые для вытравления плода сроки. Женщину безукоризненной доселе репутации ждет несказанный позор – неожиданное рождение ребенка у благонамеренной вдовы… Выход вообще-то есть: до того как признаки беременности станут слишком явными, она уедет на несколько месяцев в Казань, а еще лучше – в Нижний, где и произведет дитя на свет. Бросать ребенка она не намерена – коли уж с мужем Бог не дал, пусть остается этот. Отдаст его на воспитание в надежные руки, а годика через два, подросшего, явит Самбарску как ребенка своей проживавшей далеко отсюда и неожиданно погибшей вместе с мужем при железнодорожной катастрофе дальней родственницы. Якобы взяла не имеющего других родственников осиротевшего малютку на воспитание, вот только она купчиха и деньги считать умеет. А посему предъявляет самый натуральный ультиматум: либо «виновник торжества» не позднее чем через месяц приносит ей десять тысяч рублей, либо она идет прямиком к его супруге и предъявляет ей убедительнейшие доказательства. Последствия, возникающие во втором случае, бывшему сердечному другу понятны…

Наш мизерабль[52] впал в непреходящее состояние тоскливого, панического ужаса. Натыкался на улице на прохожих, на службе делал нелепейшие ошибки в самых простых бумагах, вообще производил впечатление тихо тронувшегося умом – о чем уже стали поговаривать втихомолку…

Причины для такого именно поведения наличествовали весомейшие. Беда даже не в том, что супруга была ревнива, как три цыганки сразу. На ней, страшной, как смертный грех, чиновник женился в свое время исключительно из-за денег. И кое-какой капиталец в банке, и дом, в котором они жили, принадлежали ей – ее полное, неразделимое имущество по законам Российской империи. Не подлежало сомнению, что в этих обстоятельствах супруга станет добиваться развода.

Развод, чисто церковное мероприятие, в Российской империи получить крайне трудно, дело может тянуться годами. Однако на каждый замочек есть свой ключик. Все в изрядной мере облегчается при доказанном прелюбодеянии одного из супругов. Что еще важнее, чиновники духовной консистории «барашка в бумажке» обожают не меньше, чем их коллеги «мирских» департаментов. А деньги у супруги прелюбодея имелись, и не такие уж малые…

Перспективы перед незадачливым прелюбодеем замаячили самые печальные. Он вполне мог форменным образом оказаться на улице, да к тому же лишенный права, как прелюбодей, вступать в брак вторично (в свое время та же беда настигла не кого-нибудь – «короля русского сыска Ивана Дмитриевича Путилина) – а то и подвергнуться церковному покаянию, не самой легкой и приятной процедуре. И, конечно же, потерять репутацию безвозвратно…

Денег таких у него не было. Отчаянные попытки занять их у знакомых и даже под вексель у ростовщика успеха не принесли. Собрать за месяц такую сумму взятками было бы нереально…

Порой собственными глазами с удовлетворением наблюдавшие за объектом злой шутки «три мушкетера» были людьми, в общем, не злыми и уже через неделю дали обратный ход, не без оснований опасаясь, что прелюбодей, придя в вовсе уж крайнее расстройство чувств, лишит себя жизни, а брать такой грех на душу никому не хотелось. И потому на восьмой день розыгрыша чиновник получил очередное письмо, где была изображена ухмыляющаяся рожа, а пониже твердым мужским почерком написано: «Впредь блуди осмотрительней, поганец, а то и вправду попадешь в неприятности», и подпись: «Смиренная сестра Мизогения»[53].

Супружница так ничего и не узнала, но эту историю шутники в тайне не держали, отнюдь, так что она распространилась достаточно широко…

Одним словом, Ахиллесу следовало ожидать чего угодно. Чересчур поверхностное описание таинственной незнакомки еще ничего не доказывало и не опровергало – кто им мешал отыскать сообщницу с глазами и волосами описанного цвета? Ванда – не единственная в Самбарске златовласая сероглазка. «Три мушкетера» могли специально подыскать именно такую для пущего правдоподобия.

Ахиллес прекрасно помнил ландшафт примыкающей к городскому парку местности. Справа от входа, если стоять спиной к нему, поднимается возвышенность с проложенной по ее склону мощеной тропинкой для гуляний, и есть там скамейка, откуда можно наблюдать за входом в парк столь же комфортабельно, как за театральной сценой – из ближней ложи. От стоящего у входа скамейку надежно скрывает живая изгородь из высоких, буйно разросшихся кустов, за которыми давно никто не ухаживает – зато сверху вход в сад как на ладони. И может оказаться так, что именно на этой скамейке расположится троица шутников, весело наблюдающих, как Ахиллес нетерпеливо расхаживает у входа. Шутка получится ничуть не злая, безобидная, за которую и сердиться-то нет причин…

Если рассмотреть вторую вероятность: записку писала сама Ванда, подходящая под описание мальчишки, – золотые волосы, серые глаза.

Увы, в этом случае тоже нельзя исключать, что Ахиллес столкнулся с розыгрышем, опять-таки беззлобным, но чувствительным для самолюбия.

О Ванде в Самбарске сплетничали мало – не было поводов. С полгода назад промелькнул, правда, слушок, будто она по-взрослому ответила благосклонностью на ухаживания приехавшего в отпуск навестить родственников блестящего петербургского гвардейского гусара, но не получил особого распространения и как-то незаметно потух. Ну, еще иные гимназисты старших классов хвастались одноклассникам, будто сумели сорвать пару-другую поцелуев у красавицы-полячки, но подобное бахвальство, чистейшей воды вранье, водится за великовозрастными лоботрясами старших классов, наверное, всех без исключения российских гимназий (в том числе уж безусловно той, которую закончил Ахиллес).

Ванда была острой на язычок, но вот склонности к подобным розыгрышам за ней никогда не замечали. Ну что же, могла и развлечься новой забавой. Разница с предыдущей версией лишь в том, что в этом случае на скамейке будут сидеть не Тимошин с верными сподвижниками, а Ванда с подружками. А значит, разница невелика…

И все же, все же… Ахиллес ничего не мог с собой поделать. Тимошин, чтоб ему пусто было, тем разговором над рекой будто залил в душу некое ядовитое зелье, нарушившее прежний ход мыслей и чувств. Поддавшись искусительному совету, он посмотрел на Ванду как на женщину…

И перед ним открылась некая бездна, куда ухнуло здравомыслие, а на смену ему появились кружившие голову и бросавшие то в жар, то в холод переживания, в которых он не мог толком разобраться. Он не знал, была ли это любовь, но твердо знал другое: никогда в жизни он больше не сможет относиться к Ванде равнодушно. И никогда не сможет выбросить ее из своих мыслей, какое-то место в сердце ей отведено. Быть может, это и была любовь? Он не знал и совершенно не представлял, что ему желать. А уж при попытке представить Ванду в своих объятиях в голове поднималась такая буря, что становилось страшно за здравый рассудок.

И вот теперь эта записка…

В конце концов после долгих – и тягостных, что скрывать, – размышлений он твердо решил идти. Даже если предстоит столкнуться с розыгрышем, неважно чьим, тимошинской ли компании или Ванды – это не та ситуация, когда жизнь предстает конченой и ничего нет впереди. Можно пережить без особых сожалений, без малейшей душевной боли…

Он вышел заблаговременно, рассчитав время так, чтобы дойти до входа в сад неспешным шагом минут за десять до условленного срока – самый подходящий временной интервал, не означает ни нетерпения, ни легкомысленного отношения к назначенному свиданию. Всё в рамках этикета…

Сапоги начищены Артамошкой до зеркального блеска. Вместо летней рубахи – Артамошкой же тщательно отутюженный белый летний китель (денщик, когда ему казалось, что Ахиллес на него не смотрит, не мог убрать с лица улыбочку – три месяца назад происходило примерно то же самое). В качестве «дедовского оружия»[54], как обычно, – пехотная офицерская сабля, принадлежавшая некогда двоюродному деду, отцу дяди Пантелеймона, так навсегда и оставшемуся штабс-капитаном, не вернувшегося с бесконечной Кавказской войны, когда дяде не было и семи…

Ко входу в городской сад – лишенному ворот, огражденному с двух сторон высокими вычурными башенками – он подошел почти в назначенное для себя время. Стал прохаживаться справа от входа, неторопливо, борясь с искушением поглядывать на часы, – учитывал, что за ним могут наблюдать сверху, с той скамейки, и не хотел выказывать перед кем бы то ни было нервозность. Для себя он определил все четко – учитывая, что дамы склонны на свидания опаздывать, ровно в десять минут пятого решительно уходит, все это время продолжая расхаживать столь же неторопливо. Шутникам совершенно не к чему будет прицепиться…

Гуляющих у входа и на главной аллее сада было довольно мало – будний день, пятница, до вечера далеко. Однако в саду уже играл духовой оркестр – издали доносилась развеселая мелодия из оперетты Оффенбаха. Мелодия, в данный момент для него совершенно неуместная, потому что невольно вызывала в памяти события трехмесячной давности. Мелодия была из «Прекрасной Елены», а именно в ней исполняла главную роль Марианна (в жизни – Мария).

Их трехнедельный роман не оставил у Ахиллеса (и уж тем более у Марианны-Марии) ровным счетом никаких неприятных воспоминаний или жизненных разочарований – потому что был из тех романов, о которых обеим сторонам заранее прекрасно известно, что роман этот лишен каких бы то ни было высоких чувств, недолговечен и с приходом определенного срока погаснет сам собой, как гаснут оставленные без присмотра уголья в печке. Они просто-напросто приятно провели время друг с другом и расстались легко, словно разошлись в море идущие встречными курсами корабли, чьи страны не враждуют меж собой.

Причина легкого недовольства мелодией и вызванными ею воспоминаниями (что греха таить, приятными как на подбор) носила иной характер, ничего общего не имевший не то что с трагическими, но даже хоть капельку грустными воспоминаниями о прошедшей любви. Потому что никакой любви и не было изначально. Просто… Просто показалось как-то неуместно в ожидании одной девицы вспоминать другую – вот, пожалуй, в чем дело. В особенности когда речь идет о девушке, отношения с которой прекратились бесповоротно и навсегда.

На его счастье, оркестр заиграл увертюру из оперетты Легара «Веселая вдова» – вот этой оперетты не было в репертуаре того театра.

А потом он увидел Ванду. Она показалась из-за поворота липовой аллеи и шла к нему своей летящей походкой, в легком сиреневом платье и кружевной шляпке того же цвета с широкими полями, улыбаясь.

Ахиллес пошел ей навстречу, глянув на часы, – без двух минут четыре, Ванда была точна, в противоположность многим другим барышням. Если это розыгрыш, в чем он?

– Рада вас видеть, Ахиллес Петрович, – сказала Ванда, протягивая руку для поцелуя с уверенностью зрелой дамы. – Я так боялась, что вы не придете, примете мою записку за очередной розыгрыш. Только никакого розыгрыша нет, я и в самом деле очень хотела с вами увидеться… Пойдемте в сад?

Непринужденно взяла его под руку, и они пошли по широкой аллее, где с лип уж начали опадать первые листья. Ахиллес никак не мог сообразить, с чего начать разговор. Это была какая-то другая Ванда, такой он еще не знал: ни острого язычка, ни шуток, она держалась совершенно естественно, поглядывала на него время от времени с каким-то загадочным выражением очаровательного личика. Это была словно бы и не она. Ахиллес окончательно удостоверился, что ни о каком розыгрыше речи быть не может.

– Вас, я слышала, можно поздравить? – спросила Ванда без тени обычной насмешки. – Слухом земля полнится, а у меня, каюсь, есть привычка регулярно читать «Самбарский следопыт», он интересен, конечно, я его выписываю на нашу кухарку Людовину, но так поступают очень многие люди из общества… Честное слово, я вами восхищена. Нет никаких сомнений, что «подпоручик С.» – это вы. Право ж, вы не уступили Шерлоку Холмсу, вам есть чем гордиться – в течение каких-то двух часов раскрыть такое преступление…

– Боюсь, гордиться тут нечем, – сказал Ахиллес не без угрюмости.

– Отчего же?

Он вздохнул и сознался:

– У воинского начальства, скорее всего, будет своя точка зрения на происходящее… Как бы не кончилось серьезным взысканием…

– Странные порядки у вас в армии, вы разоблачили убийцу – и вы же виноваты, всерьез ожидаете взыскания… Это несправедливо!

– Что поделать, – сказал Ахиллес. – В военной службе свои порядки.

– Глупые порядки, вот что я вам скажу… Давайте присядем.

Они уселись на белоснежную лавочку под развесистой липой. Кое-кто из смутно знакомых, проходя, с любопытством на них поглядывал – с соблюдением светских приличий, не позволяющих слишком явно проявлять интерес.

– Я боюсь, о нас станут сплетничать, – сказал Ахиллес, когда мимо прошел известный сплетник землемер Парчевский.

– Глупости, – сказала Ванда. – Вы меня никак не можете скомпрометировать, Ахиллес Петрович. Белый день, городской сад… Что же здесь компрометирующего? Особенно если учесть, что я, собственно, еще не совершеннолетняя, но вполне взрослая, уже год с лишним имею законное право идти под венец… Вполне взрослая барышня… Ахиллес Петрович, женское любопытство – вещь страшная, не уступающая тяге запойного пьяницы к вину. С тех пор, как мы были друг другу представлены, меня терзает жгучее любопытство: почему вы – Ахиллес? У Гоголя в «Мертвых душах» были Фелистоклюс и еще один мальчуган со столь же древнегреческим именем… но в начале двадцатого века такое имя выглядит, простите, некоторым курьезом… Не поделитесь ли тайной?

– Бога ради, – сказал Ахиллес. – Ничего стыдного здесь нет, разве что эксцентрично чуточку… Видите ли, мой отец обожал все древнегреческое. Откуда такая любовь у инженера, сторонившегося гуманитарных наук, я, право, не знаю. Но факт остается фактом: он трижды путешествовал в Грецию, брал с собой нас, старших – сестра была еще в пеленках, – осматривал старинные развалины, покупал антики – боюсь, поддельные, обожал перечитывать не только «Илиаду» и «Одиссею», но и древнегреческих писателей. Вот я и стал Ахиллесом. Младшему брату повезло больше – он стал Нестором, а это имя есть и в православных святцах. Сестра стала Поликсеной – тоже, в общем, не вызывающее удивления имя. Словом, отец вел себя наподобие Генриха Шлимана, открывателя Трои. Вы слышали о нем?

– Да, и даже проходили в седьмом классе. Интересно, как вашему батюшке удалось уладить вопрос с церковью? Имени Ахиллес, насколько я знаю, в православных святцах нет…

– Ну, вообще-то меня крестили Владимиром, – сказал Ахиллес, – но дома это имечко не употреблялось совершенно. Так что я от него решительно отвык. Не знаю, как отец все это устроил, но в гимназию я пошел уже Ахиллесом, да и в дальнейшем именем этим пользовался – и в училище, и в бумагах полка…

– Бедненький, – улыбнулась она, и вновь без тени насмешки. – Вам, должно быть, пришлось выслушать немало шуток насчет пятки?[55]

– Ну, не особенно, – сказал он, поневоле улыбаясь. – Такие шутки вскоре приедаются из-за своей однообразности. И в гимназии, и в училище шутникам вскоре надоело повторять одно и то же… Да и в полку тоже.

– Как прозаически выглядит тайна, когда она раскрыта… – Ванда гибко встала, и Ахиллесу ничего не оставалось, как тоже подняться. И снова взяла его под руку, глянула с некоторым лукавством. – Ахиллес Петрович, вы хорошо знаете этот сад?

– Признаться, не особенно.

– Хотите, я покажу вам здешние заповедные места? Они тут есть. Что толку бездумно кружить по дорожкам, раскланиваясь со знакомыми? Пойдемте. Да, представьте себе, есть, есть заповедные места, совершенно дикая природа… – Она недвусмысленно потянула его за локоть, что со стороны было и незаметно.

Ахиллес не видел ничего неприемлемого в том, чтобы исполнять женские капризы, тем более такие безобидные. Спросил только:

– А ведьминых избушек или леших там не водится?

– Ничего подобного, – ответила Ванда, легонько улыбаясь. – Но места и в самом деле дремучие. Не боитесь?

– Я офицер, – сказал он весело.

– Тогда пойдемте.

Они прошли еще немного в глубь сада, музыка осталась позади, и за одним из легких летних павильонов Ванда решительно свернула направо с мощеной тропинки. Однако там имелась и другая тропинка, протоптанная в высокой траве так, что не заметить ее было трудно. Ванда уверенно шагала по ней, увлекая за собой Ахиллеса. Это было что-то вроде длинного, извилистого туннеля посреди густо стоявших деревьев и высоких зарослей кустов. Музыка отдалилась и была едва слышна, они и в самом деле углубились в некие дебри, о которых Ахиллес и представления не имел, никогда не забредая в эту часть сада.

Перед одним из поворотов Ванда неожиданно остановилась, достала из небольшого бархатного ридикюльчика носовой платок, белоснежный, обшитый широкой полосой кружев. И решительным движением насадила его на острый длинный сучок. Присмотревшись, Ахиллес увидел, что это, собственно говоря, не сучок, а колышек, тонкий и острый. Кто-то старательно поработал над ним перочинным ножом. Что-то такое ему смутно вспомнилось – кажется, Бергер рассказывал…

– И что все это значит? – спросил он. – Совершенно в духе индейских следопытов Купера…

Ванда повернула к нему прелестное личико, ставшее вдруг очень серьезным:

– Это такое укромное убежище, Ахиллес Петрович. О нем не все знают, но посвященным прекрасно известно: если на сучке красуется дамский платочек… или хотя бы клочок бумаги, никто уж не нарушит уединения пары, это считается крайне дурным тоном… Ну вот, мы и пришли.

– Значит, вы здесь уже бывали? – спросил Ахиллес, и ему стало неприятно от этой мысли.

– Честное слово, я здесь впервые, – лукаво покосилась на него Ванда. – Ахиллес Петрович, вы и представления не имеете, скольким благонравным девицам известно о местах, не имеющих к ним никакого отношения… Мне рассказали подруги – и об этом местечке, и об условном знаке…

Они и в самом деле оказались в нешуточной чащобе, на полянке диаметром аршин пять, плотно окруженной стеной деревьев и высоким, чуть ли не в рост человека, дикорастущим кустом меж ними. Звуки из сада сюда не долетали совершенно, даже далекая музыка больше не слышалась.

– И что же теперь? – спросил Ахиллес.

У него зародились определенные подозрения – но он боялся им верить: первая красавица гимназии, по мнению некоторых, первая расцветающая красавица города, с некоторых пор всерьез будоражившая его мысли и даже несколько раз снившаяся по ночам. Это было бы слишком нереально – неподходящие мечтания для подпоручика захолустного армейского полка, как он подозревал, с весьма унылыми перспективами на будущее…

– Что же теперь? – тихо повторила Ванда, приблизилась к нему почти вплотную, обдав нежным, неуловимым ароматом духов. – Милый Ахиллес Петрович, неужели вам нужно что-то объяснять? Я люблю вас, – сказала она просто. – С очень давней поры, с тех самых пор, как мы впервые танцевали на балу в Дворянском собрании. Честное слово, это не очередная детская влюбленность, которыми частенько страдают гимназистки. Я уже достаточно взрослая, чтобы разобраться в своих чувствах и отличить очередной всплеск симпатии от чего-то настоящего. Я люблю вас по-настоящему, по-взрослому, всерьез. С того самого бала. Только пришлось прятать чувства за вечной иронией, за острым язычком – такое часто случается и с девицами, и с мужчинами, вы ведь знаете…

Она говорила совершенно серьезно, никаких сомнений не оставалось.

– Ванда, я и подумать не мог… – сказал он в совершеннейшем сумбуре чувств. – Я привык ждать от вас только шуток и насмешек…

Ванда улыбнулась ему совершенно взрослой улыбкой:

– Это была маска, милый Ахиллес Петрович. Смею думать по некоторым признакам, что и я вам не безразлична. Девицы научаются перехватывать мужские взгляды и понимать их значение очень рано, гораздо раньше мужчин, так уж они устроены… Я ведь не безразлична вам, правда?

– Я и подумать не мог… – сказал он, запинаясь. – Вы казались неприступной, как мраморная статуя…

– А между тем я живая, – сказала Ванда, и ее глаза лучились искренностью, они были прекрасны, заставляя сердце Ахиллеса колотиться, как набатный колокол. – И люблю вас по-настоящему. И не безразлична вам, я это читаю по вашим глазам… – Она придвинулась совсем близко, положила Ахиллесу руки на плечи. – Я гордая, кровь предков, сами понимаете, – но время шло, а вы никак не давали мне понять о своих чувствах. В конце концов я не выдержала и решила объясниться сама… Я ведь не упала в ваших глазах? Как-никак героиня великой русской поэзии однажды поступила точно так же, – и считается «милым идеалом»…

– Ну что вы, Ванда, – сказал Ахиллес, чуть задыхаясь. – Вы были и остаетесь для меня символом чего-то чистого, нежного…

– Тогда поцелуйте меня, – сказала она, опустив длиннющие ресницы.

Он подумал, что непременно выругает себя. Потом. Если выругает. А сейчас… Ванда и в самом деле была ему далеко не безразлична, и чувства к ней сплелись в причудливый клубок, не вполне понятный ему самому. Он чуть наклонился, прильнул к ее губам, и весь окружающий мир исчез, осталась только девушка, закинувшая руки ему на шею, тесно прижавшаяся, доверившая ему теплые и нежные губы.

Очень быстро Ахиллес убедился, что все сплетни о гусаре, да и болтовня великовозрастных гимназеров были выдумкой. Целоваться Ванда не умела совершенно, это понимал даже он, с его довольно скромным опытом. И цепенел от нежности, крепко обнимая ее уже с некоторой смелостью, которой она не сопротивлялась.

Наконец они слегка отстранились друг от друга, и Ванда спрятала лицо у него на плече.

– Я поступила правильно? – спросила она прерывающимся шепотом.

– Совершенно правильно, – шепнул Ахиллес.

Ванда тихонечко рассмеялась:

– Ну вот… А сколько пришлось бы ждать, прежде чем ты, медведь бесчувственный, понял всё и сам сделал шаг навстречу? Может быть, невероятно долго…

– Прости, – сказал Ахиллес. – Но я и подумать не мог… Такая честь не каждому выпадает…

И снова были поцелуи – долгие, жаркие, Ванда пыталась закрепить полученный урок, шептала всякие милые глупости, то упрекая его за толстокожесть, то каясь за то, что так долго носила маску обладательницы острого язычка. Опять чуть отстранившись, заглянула ему в лицо и произнесла тихонечко:

– Хочешь, я буду твоя? По-настоящему? Мне, конечно, страшновато чуточку, но я твердо решилась, и отступаться не собираюсь. Хочешь я буду совсем твоя? Это великолепно, то, что сейчас происходит, но я хочу быть совершенно твоей… Хочешь?

Один Бог знает, что творилось у него в голове и в сердце, но он понимал, что смертельно оскорбит ее отказом – девушку, впервые целовавшуюся сегодня и доверявшую ему всецело, вплоть до самого дорогого. И он тихо сказал:

– Хочу…

– Это замечательно, милый, – сказала Ванда, все так же прижимаясь лицом к его плечу. – Ты знаешь, у девиц, в том числе и благородных, есть одна черта: сочетать любовь и расчетливость. Ты не обиделся, что я взяла все на себя?

– Ты о чем?

Ванда посмотрела ему в лицо, улыбнулась лукавейше:

– Я все продумала еще вчера. Отец с матерью в обед уехали в гости, в поместье дяди Казимира, а это сорок верст от Самбарска. Вернутся они только завтра к обеду. Кухарку Людовину я отпустила на весь вечер, велев только предварительно приготовить ужин. Она это встретила с превеликой радостью. Всего неделю как приехала из Варшавы, но за это время полностью переняла привычки русских кухарок касательно амуров с пожарными. Кухарок понять можно, пожарные – такие бравые кавалеры… Точно так же под благовидным предлогом намекнула горничной и служанке, что они могут не ночевать дома. У них есть свои сердечные друзья, так что они будут только рады. Как и лакей Мишель, в крещении Михаил, – у него есть, как это говорится, зазноба в Троицкой слободе. Одним словом, сегодня я буду дома совершенно одна, если не считать дворника – но он, когда ты придешь с темнотой, уже будет не годен к употреблению в качестве стража – я ему ближе к вечеру подарю бутылку водки, за то якобы, что он хорошо починил забор. А собаки у нас нет: Рогдай умер от старости, а нового еще не взяли, отец как раз собирался привезти от дяди Казимира хорошего щенка. Если ты встанешь лицом к дому в сумерках, увидишь на втором этаже в окне справа зажженную лампу под сиреневым абажуром. Это будет сигнал, что все в порядке. – И она заглянула Ахиллесу в глаза с некоторым самодовольством. – Ну, как я все спланировала?

– Тебя бы на место нашего батальонного адъютанта, – усмехнулся Ахиллес.

– Не исключено, что я справилась бы… – засмеялась Ванда, – я и в мыслях не держу, что ты не придешь…

– Приду, – сказал Ахиллес. – Я только об одном беспокоюсь: как бы тебя не скомпрометировать…

– Не беспокойся, я все продумала, а если что-то пойдет не так, лампы на окне не будет, только и всего…

– Пожалуй, я тебя должен предупредить кое о чем, – сказал Ахиллес. – Хочу, чтобы ты знала, и никаких недомолвок не осталось. Мне нельзя будет жениться еще год и два месяца.

– Почему? – спросила Ванда с неподдельным изумлением.

– Это все воинские уставы, – вздохнул Ахиллес. – Офицер не имеет права жениться ранее двадцати трех лет, иначе придется уходить в отставку. Старые правила. У морских офицеров все еще сложнее…

– Вот не знала, – сказала Ванда, но сейчас же повеселела. – Значит, твои замыслы простираются настолько далеко? Ой, как приятно слышать…

– Если ты не против.

– Конечно не против. – Ванда поцеловала его в щеку. – Значит, ты хотел меня предупредить как благородный человек? Положительно, я от тебя в восхищении… Знаешь что? Если рассудить, это ничего не меняет. Все равно мне учиться в гимназии еще год, а два месяца – это такой пустячок…

Ахиллес хотел ее обнять, но она выскользнула из объятий, приложила палец к губам, глядя лукаво, обещающе:

– Нет, на этом мы свидание и закончим. До сумерек осталось не так уж много времени. Мне еще нужно проследить, что прислуга покинула дом, чтобы не получилось никаких недочетов… Пойдем?

Они проделали в обратном направлении путь по извилистому тоннелю из деревьев и кустов. По дороге Ванда заботливо сняла с колышка продырявленный платочек, убрала в ридикюль, покосилась смешливо:

– Не нам одним это убежище известно, нужно подумать и о других…

До ворот сада она шла с ним рядом олицетворением сплошного благонравия – держала под руку в полном соответствии с правилами этикета и пылких взглядов уже не позволяла. С мимолетной, вполне приличной улыбкой попрощалась с ним и направилась прочь к повороту с аллеи. Ахиллес не смотрел ей вслед, чтобы не выдать себя взглядом перед кем-нибудь из знакомых – они попадались. Но все равно казалось, что каждый встречный обо всем догадывается по его лицу, и он придал себе самое нейтральное выражение, какое только мог. Душа была на седьмом небе, и с этим ничего нельзя было поделать…

Глянув на часы, он пошел к Троицкой, где можно было встретить извозчика, следовало поторопиться – впереди еще было много приготовлений…

…В сумерках он неторопливо подходил к дому Лесневских – увидел издали на подоконнике второго этажа горящую лампу под сиреневым колпаком. Зашагал к калитке возле ворот – в отглаженном Артамошкой летнем белом кителе и шароварах, в начищенных сапогах, придерживая у левого бедра «дедовское оружие». Остановился у калитки, прислушался. Стояла покойная вечерняя тишина, прохожих на улице не было, только поблизости, по перекрестку, справа налево промчался извозчик-лихач[56] с несколькими седоками, залихватски выводившими:

– И за бо-орт ее бросает в набежавшую волну!

Судя по всему, загулявшая компания катила прямиком в ресторан на пристани, показалось, что он различил бас поручика Тимошина и приятный тенор Бергера. Улыбнувшись чему-то, осторожно отворил калитку, ничуть не скрипнувшую.

Так же бесшумно притворил ее за собой, огляделся и прислушался. Единственное окошечко дворницкой, обращенное к забору, не горело – ну конечно, дворник в полной мере воспользовался щедростью Ванды, так что дорога была открыта. Ахиллес обогнул дом справа, открыл дверь черного хода и осторожно стал подниматься по узкой крутой лестнице, подсвечивая себе трофейным японским фонариком – выиграл в карты у поручика Бергера, которому брат привез несколько из Маньчжурии (и Ахиллес, и сам Бергер ему не на шутку завидовали – успел побывать на войне, вернулся со Станиславом и Анной).

Дверь наверху была чуть приоткрыта, и за ней стояла Ванда с подсвечником на три свечи в руке, в белом капоте[57], делавшем ее еще прекраснее. Из-за подсвечника целоваться было чуточку неудобно, но они справились. Потом Ванда взяла его за руку и повела по короткому коридору в кухню. Электричество сюда еще не добралось, но кухню освещал кенкет[58] – Лесневский старался следовать техническому прогрессу, насколько возможно.

Ванда смешливо фыркнула:

– Ничего, что я тебя принимаю в кухне, будто кухарка – пожарного? Понимаешь, столовая у нас на две дюжины персон, мы с тобой там выглядели бы смешно и даже нелепо…

– Пожалуй, – усмехнулся Ахиллес.

– Снимай саблю и присаживайся. Поспорить могу, ты сегодня еще не ужинал. Готовился предстать передо мной во всем великолепии, а? Ну вот видишь, какая я предусмотрительная. Как говорила моя бабушка, мужчину в первую очередь нужно накормить…

Он уселся за стол, накрытый на два прибора – не особенно роскошно, но и никак не убого. Ванда, присев напротив, пояснила:

– Куропатка – из имения дяди Казимира. Он страстный охотник, почти всю землю отдал в аренду богатым мужикам из двух ближайших сел, но оставил себе две десятины, чтобы стрелять куропаток. Их там множество – никто, кроме дяди, их не беспокоит, и они привыкли не бояться…

– Тебе крылышко или ножку? – Ахиллес взялся за серебряный нож с незатейливым гербом Лесневского, оленем с короной на шее. Он еще в Красноярске познакомился с этой традицией поляков – чем проще герб, тем он древнее.

– Нет, я, с твоего позволения, только рыбу. – Она положила себе на блюдечко несколько ломтиков тонко нарезанного белужьего бока. – Сегодня же пятница, католикам мяса не полагается…

– Да, я и забыл… – сказал Ахиллес.

Ванда смешливо прищурилась:

– А вам, православным, не полагается еще и в среду, верно? Только незаметно что-то, чтобы вы соблюдали посты…

– Вот такой уж я нерадивый православный, – сказал Ахиллес.

– Признаться по секрету, я тоже довольно нерадивая католичка, но в костел хожу и пост стараюсь соблюдать… Не будем так уж рьяно следовать застольному этикету, хорошо? Мне к рыбе полагается белое столовое вино, а тебе к дичи – сладкое десертное, но мы ведь не на торжественном обеде у его сиятельства… Поэтому я подумала и принесла из погреба настоящее токайское.

Она вынула из бутылки серебряную фигурную пробку, наклонила горлышко над бокалом Ахиллеса и наполнила его почти до краев. Себе плеснула едва ли не на донышко. Пояснила, опустив глаза:

– Я уже два раза пробовала вино с подругами, но сегодня хочу оставаться трезвой… – Ее щеки чуть порозовели. – В такой день… но ты пей, мужчинам без этого нельзя… Как ты думаешь, за что нам выпить?

Ахиллес приподнял свой бокал:

– За то, чтобы у нас все было прекрасно – и как можно дольше…

– Великолепный тост, – тихо сказала Ванда. – Но я все равно выпью только глоточек…

Некоторая неловкость, возникшая в первые минуты, давно улетучилась. Они ели и болтали обо всем на свете, и понемногу Ахиллес ощутил странное чувство – казалось, это с ними не впервые, что они не раз уже сидели вот так, разговаривая о пустяках и зная, что разговор вскоре прервется, зная, каким именно образом…

А еще он чувствовал робость, какой за собой прежде не знал, – и из-за того, что перед ним сидела сейчас совершенно другая девица, ничуть не похожая на тех, что случились в его пусть и коротком, но все же донжуанском списке, – и искренне пытался их всех забыть.

Понемногу разговор все больше преисполнялся неловких пауз, а там они и вовсе замолчали как по ком анде.

Возникшую неловкость разрешила Ванда – просто и естественно. Встала из-за стола, взяла Ахиллеса за руку и тихонько сказала:

– Пойдем…

Он шел за ней как во сне. И вскоре оказался в той самой комнате с лампой в сиреневом абажуре на подоконнике – это, конечно же, была ее небольшая, но уютная спаленка с католической иконой Богоматери в красном углу и картиной на стене, изображавшей бравого гусара в незнакомой форме на высоком буланом коне. Прильнув к нему, Ванда жарко прошептала в ухо:

– Ты будешь со мной осторожен?

– Конечно…

– Потому что мне немного страшновато… – Она вдруг тихонечко рассмеялась, подняла сжатый кулачок. – Гимназистки старших классов знают больше, чем вы, мужчины, думаете… Я злодейски украла у отца в спальне из шкафчика… ну, ты понимаешь, чтобы не случилось… неожиданностей…

– Ванда…

Потом были слова – бессвязные, тихие, перемежавшиеся долгими поцелуями. Потом осталась только нежность, жестокая и прекрасная. Потом они лежали на узкой постели, не представляя, сколько времени прошло.

– Ванда…

– Помолчи, пожалуйста, минутку, – попросила она тихо, не открывая глаз. – Я привыкаю к тому, что я теперь женщина…

Ахиллес замолчал, лежал и любовался ее лицом с закрытыми глазами, казалось, что никакого города вокруг нет, нет ни улиц, ни пароходов на Волге, вообще ничего нет, что они одни на всем белом свете, и так будет продолжаться целую вечность.

Наконец Ванда открыла глаза, улыбнулась ему счастливо, с той лукавинкой, что отличала прежнюю Ванду.

– Знаешь, было совсем не страшно. И почти не больно. А некоторые рассказывали такие ужасы… То ли врали, то ли у них все было по-другому… – и улыбнулась вовсе уж лукаво. – Вот теперь можешь принести токайское, я, пожалуй, выпью уже не пару глотков…

Когда он вернулся с початой наполовину бутылкой и бокалами, Ванда неторопливо затягивалась пахитоской[59].

– Испорченная девица тебе досталась, правда? – спросила она с улыбкой. – Пьет токайское, курит… И вдобавок ко всему хочет выйти за тебя замуж. Видел бы все это дедушка Анджей…

Она посмотрела на портрет бравого гусара. Ага, это и был, значит, дедушка Анджей, участник последнего польского мятежа, вояка, по слухам, лихой, попавший в плен раненным, потом оказавшийся здесь, в ссылке, да так и прижившийся.

– Меня бы он просто проклял, – безмятежно продолжала Ванда. – А вот тебя непременно зарубил бы. Человек старого закала, что ты хочешь. Отец уже не такой, ну а я – тем более. Знаешь, что самое смешное? Три года назад я была с отцом в Польше, и в Варшаве тоже. Вот только отчего-то не испытала романтического трепета, какой бы полагалось испытывать на земле предков. Все казалось таким маленьким, тесным, а Висла, о которой я столько слышала, во многом уступает Волге. Отец не говорил, но, по-моему, он испытывал примерно те же самые чувства. Я не говорю, что стала русской, нет, но и польской полькой назвать себя не могу… Я – это что-то другое, если ты понимаешь…

– Понимаю, – сказал Ахиллес. – Ты – очаровательное другое…

Принял у нее пустой бокал, поставил его на изящный столик у постели и присел рядом. Усатый гусар хмуро таращился на него со стены, придерживая правой рукой эфес сабли. «Не смотрите так пане-коханку, – сказал ему про себя Ахиллес. – Это навсегда. Возможно, вы и поняли бы, вы ведь тоже когда-то любили…»

– Ахилл, – сказала Ванда, лукаво щурясь, – до рассвета не так уж и близко. Я у отца украла два этих предмета…

Ахиллес склонился к ней, себя не помня от нежности.

…Все-таки когда он вышел из калитки, темнота уже немного развеялась, небо над крышами было перламутрово-серым, и звезды уже почти исчезли. Он бдительно оглянулся – нет, окно дворницкой не горело. Покажите такого дворника, что просыпается в столь ранний час, да еще после употребленной вчера водки? Такой, пожалуй, был бы достоин большой золотой медали за усердие – шейной, на ленте Андрея Первозванного…

– Ахилл, душа моя!

Ну вот, изволите ли видеть! Только поручик Тимошин мог в столь ранний час объявиться как из-под земли на совершенно пустой улице…

– Пошли, – сказал Ахиллес, крепко взяв его под локоть, – на улице не видно было ни одного прохожего, но следовало побыстрее удалиться от дома Ванды, чтобы не скомпрометировать ее. Сразу в двух домах на противоположной стороне улицы горел свет. Конечно, кухарки, ранние пташки, все в хлопотах – но глазеть в окно и сплетничать обожают и они…

– Да куда ты меня, бешеный… Вообще, какими судьбами в эту рань? – Тимошин оглянулся, понизил голос: – А, ну да, все понятно… Крепость открыла ворота и впустила победителя…

– Жорж! – страшным шепотом сказал Ахиллес.

Тимошин приостановился, прижал руку к сердцу.

– Мон шер ами, во мне можешь быть уверен: мо-ги-ла! Я же понимаю: у такого романтика, как ты, могут быть исключительно высокие чувства, и никак иначе. Обещаю быть нем, как все рыбы в море-океане. Веришь, надеюсь, моему честному слову?

– Верю, верю, – сказал Ахиллес, невольно ускоряя шаг.

– Куда ты поспешаешь? Дом все равно остался позади, ты ее никоим образом уже не скомпрометируешь… Поведай другу: ты первым сорвал цветок?

– Поди ты, – сердито сказал Ахиллес.

– Первым, – утвердительно сказал Тимошин. – Видел бы ты со стороны свою невероятно счастливую физиономию, пришел бы точно к такому умозаключению. Жаль, что бакалейные лавки еще закрыты. Тебе бы следовало купить лимон – у Бархатова хороши – и откусить от целого.

– Зачем?

– А чтобы у тебя физиономия стала не такая блаженная. С тебя, право, аллегорическую статую можно ваять. Тристан и Изольда. Ланселот и Джиневра. Ромео и Джульетта…

– Поди ты, – повторил Ахиллес.

– Зря ты так фыркаешь, – серьезно сказал Тимошин. – Верь не верь, а я искренне за тебя рад. Даже у меня, старого, усталого от жизни циника с начерно перегоревшим для любви сердцем ворохнулось в душе что-то этакое… Я тебе завидую белой завистью, признаться. Ах, Ванда…

– Ты откуда здесь взялся в такую пору?

– На квартиру к себе гряду, – сказал Тимошин. – Играли у Ольхина в польский банчок, а эта игра, сам знаешь, особой сосредоточенности и напряжения ума не требует, можно то и дело отвлекаться на разговоры, а главным образом на питие. Как стало светать, смотрю – все собутыльники под столом. Дольше всех Бергер держался, но и он в конце концов по команде «Лев ушел»[60] из-под стола не вылез… «Разучилась пить молодежь, – говаривал Атос, – а ведь этот еще из лучших…» – Он вдруг остановился и сграбастал Ахиллеса за шею. – Ахиллушка, милый! А не выпить ли нам в моей обители? Я уж и запамятовал, когда с тобой сидели по-дружески. А? У меня запасец изрядный. Да и повод имеется знатный. Ну неужели тебе не хочется выпить за сегодняшнюю ночь? Да я бы на твоем месте – из ушата, верно тебе говорю!

И Ахиллес вдруг понял, что за сегодняшнюю ночь выпить ему хочется – ну, не из ушата, конечно…

– Можно бы, пожалуй… – сказал он все еще неуверенно – уж больно ранний был час.

– Вот и умница! Вот и молодец! – браво возопил Тимошин и повлек его за собой.

…Пробуждение было ужасным. Ахиллес лежал на железной кровати Тимошина, без сапог, с расстегнутыми верхними пуговицами кителя – и, разумеется, без сабли, – а Тимошин, неуязвимая душа, как ни в чем не бывало сидел за столом без кителя и неторопливо, любуясь цветом лившейся в стакан струи, набулькивал в стакан кизлярку.

– Ага-а! – взревел он некормленым медведем, бросив случайный взгляд на Ахиллеса. – Проснуться наконец соизволили, душа моя?

В окно бил яркий солнечный свет.

– Это сколько же времени? – задумчиво поинтересовался Ахиллес, раздумывая, кто заложил ему в голову картуз[61] черного пороха да и безжалостно взорвал.

– Пустяки, – жизнерадостно отозвался Тимошин. – Всего-то два часа пополудни.

– И ты все это время… продолжал?

– А как же? – словно бы даже удивился Тимошин. – Ну сам посуди: как можно не продолжать, когда у товарища по полку, быть может, самый счастливый день в жизни? Непременно нужно продолжать. Благо диспозиция моя, сам знаешь, позволяет…

Действительно, Тимошин, едва прибыв в полк, квартиру себе выбрал с умом – на первом этаже дома виноторговца Бахрятина. Сам купец обитал на втором, а на первом держал винную лавку и две сдававшихся внаем квартиры. Так что, чтобы пополнять запасы спиртного, Тимошину не нужно было совершать долгие путешествия, даже денщика посылать не требовалось – благо напитки у купца были качественные, без единого фальсификата[62]…

Ахиллес пошевелился, но решил больше это гимнастическое упражнение не повторять.

– Я тебе там тазик поставил, – сообщил Тимошин, – на всякий случай.

– Спасибо, – сказал Ахиллес. – Обойдусь.

– Молодец, – сказал Тимошин. – Начинаешь в человека превращаться. Офицер с тазиком – сие пошлость, верно тебе говорю. Я там тебе кувшинчик лампопо[63] приготовил, ма-аленький… Вон стоит.

Ахиллес посмотрел на стол. Махонький кувшинчик с лампопо был не менее чем в пол-аршина высотой и диаметра соответственного. Он поневоле содрогнулся.

– Э-э, братец… – протянул Тимошин. – Смотрю я, в человека ты превращаться начал, но пока еще на полдороге. Ничего, Бергер у меня тоже поначалу воробьиными глотками цедил, а посмотри ты на него сейчас – краса и гордость офицерского собрания… после меня, конечно. Ну ладно, сапоги я с тебя снял, все прочее во избежание досадных инцидентов проделал, нужно уж дело до конца довести… – Он поискал чистый стакан, наполнил его до краев из кувшина и подсунул Ахиллесу. – Ты, главное, нюхать не вздумай. Зажмурься – и единым глотком. Ну-ка!

Ахиллес последовал его совету. Сначала показалось, что тазик все же потребуется, но он сделал над собой героическое усилие, и все обошлось. Жить стало сразу чуточку веселее.

– Первая – колом, вторая – соколом! – Тимошин подсунул ему еще один стакан.

На сей раз жизнь показалась вовсе уж веселой и полной красок бытия. Он даже сел на постели, поискал по карманам трубку и кисет, но не нашел – ах да, отправляясь к Ванде, он оставил их дома и взял портсигар с папиросами (снова Митрофан Лукич, от всей души снабдивший турецкими). Закурил и почувствовал себя совсем хорошо.

– Вот что лампопо с человеком делает! – радостно сказал Тимошин. – Может, тебе теперь кизлярочки? Полстакана, не бойся.

Вспомнив вчерашнюю ночь, Ахиллес уже не колебался – протянул руку за стаканом, взял с блюдца ломтик колбасы. Осторожно поинтересовался:

– Жорж, я, часом, ничего такого вчера не наболтал…

– О ней? – понятливо подхватил Тимошин. – Да что ты, совсем наоборот. Хранил молчание, как статуя Командора. Я, старый циник, грешен – когда ты уже пришел в приличную кондицию, задал вопрос: хорошо ли Ванда целуется? Совершенно безобидный вопрос, согласись, мы по пьянке говорим и не такое. Видел бы ты себя со стороны! Пришел в сущее неистовство, как древнеримская фурия, долго и многословно, все время повторяясь, мне доказывал, что о приличных девушках таких вопросов не задают. Грозил немедля, как только вновь обретешь способность писать, послать мне картель[64] по всем правилам. Я, конечно, сие проигнорировал, учитывая твое состояние и нашу дружбу. Поступил проще и эффективнее: подсунул тебе еще стаканчик кизлярки. Ты его выкушал и отправился баиньки. Ну как, будешь мне картель писать?

– И не подумаю, – сказал Ахиллес. – Извини уж…

– Да ладно. Если по таким пустякам картели отправлять и принимать, офицерский корпус Российской империи, того и гляди, наполовину поредеет… Но согласись без обид: ты мне, Ахиллушка, должен быть за вчерашнюю ночь чертовски благодарен с выставлением шампанского. Мараrole[65] так и обстоит! Не расскажи я тебе об отношении к тебе Ванды, не посоветуй посмотреть на нее как на женщину, один Бог знает, кончилось бы все так, как кончилось. Ну, шампанского не надо, хоть спасибо мне скажи.

– Спасибо, – искренне сказал Ахиллес.

– Даже старому, уставшему от жизни цинику приятно иногда сделать доброе дело, – сказал Тимошин едва ли не растроганно. – А как ты, к примеру, относишься к моему предсказанию, что это – жена твоя будущая?

– Серьезнее некуда, – сказал Ахиллес.

– Ну вот, приятно видеть, что я не только кизлярку пить могу ведрами, но и предсказания удачные делать не хуже, прости Господи, за возможное святотатство, библейских пророков… – Он спросил совсем серьезно: – Вот только отдаст ли ее за тебя гонористый пан? Он, всему белому свету известно, отнюдь не миллионщик, но у тебя-то, с твоим жалованьем, и вовсе блоха в кармане, вошь на аркане… Может, увозом? Всегда помогу.

– Да нет, – сказал Ахиллес, пытаясь понять, к какому из двух Тимошиных следует обращаться. – Я, Жорж, наследство получил. Не столь уж и великое, но если я сейчас и беднее пана, то ненамного…

– Надо же, – сказал Тимошин, точнее, и правый, и левый, и оба чуть помрачнели. – Дядюшка?

– Он самый.

– Жаль, – сказали оба Тимошина. – Добрый был вояка, от тебя же слышал. Так что выпьем за все сразу? И за вечную память полковнику Сабурову, и за наследство, и за жену твою будущую?

– Выпьем, – сказал Ахиллес.

Сначала выпили кизлярки под колбасу и остатки сыра с ломтем хлеба. Потом, когда закуска кончилась, выпили кизлярки, запивая лампопо. Потом кончилось и лампопо, осталась одна кизлярка, но посылать денщика не за выпивкой, а за закуской, сказали Тимошины, – это пошлость. Ахиллес с ними согласился.

В результате он был доставлен Тимошиным – вновь объявившимся в единственном числе – к себе домой. Где совершил немалый подвиг – отказавшись от помощи и Тимошина, и Никодима, и выскочившего Артамошки, своими ногами дошел до флигеля и даже попал в дверь.

Зверь, который жрал бриллианты

Утро выдалось пресквернейшее…

Сначала никто ни о чем плохом не подозревал – мало ли по какой служебной надобности полковой командир может собрать всех оставшихся в городе офицеров, числом около пятидесяти? У Ахиллеса, правда, были нехорошие предчувствия, но он успокаивал себя нехитрой мыслью: у его высокоблагородия полковника Пташникова была привычка устраивать разносы один на один с виновным, все это давно знали.

Однако человек предполагает, а черт располагает…

Ожидание продлилось несколько минут. На некоторых лицах Ахиллес увидел не то чтобы откровенную тревогу, но легкую напряженность – понятно, у тех, кто имел все основания, как и он, опасаться жестокого разноса.

Наконец вошел полковник с портфелем под мышкой[66] – осанистый, кряжистый, с седой головой и густыми черными бровями – вообще-то такое считается признаком особо благородного происхождения, но в данном случае имела место шутка природы: полковник был из поповичей, личное, а там и потомственное дворянство выслужил на поле боя благодаря соответствующим орденам.

В полку его не то чтобы любили, но всерьез уважали – не выскочка из карьеристов и не гвардеец, ввиду бедности отправленный в полк «на кормление» (или оттого, что в чем-то проштрафился). Пташников, даром что попович, был настоящей военной косточкой. Его биография до определенного момента практически повторяла биографию дяди Ахиллеса: юный корнет в хивинском походе (дядя и Пташников были даже знакомы, хотя особой дружбы меж ними не было), потом турецкая кампания. Правда, после нее судьбы двух офицеров решительным образом разошлись: Сабуров полк получил еще в девяносто третьем (правда, такой же провинциальный), но потом из-за старых ран вынужден был выйти в отставку. Пташников же очень долго оставался «вечным подполковником» («вечные» офицеры встречаются в любом звании). В каковом невеселом звании пребывал чуть ли не двадцать лет. Однако после подачи рапорта оказался в Маньчжурии, проявил там себя неплохо и был награжден двумя орденами, а после окончания кампании получил-таки полк (ну, захолустный, правда, но все же полк). Командир из тех, о ком говорят: «Строг, но справедлив».

Обстоятельно устроившись за принесенным из столовой хлипковатым столиком, Пташников какое-то время молча разглядывал господ офицеров – что у него, в общем, было не в обычае. Ахиллесу пришло в голову, что полковник, как хороший актер, умело держит паузу, нагнетая напряжение среди присутствующих. И вновь вернулись утренние подозрения…

– Ну что же, господа офицеры, приступим, – сказал полковник нейтральным тоном, нисколько не выдававшим его истинных чувств. – Прежде всего, уж простите за лирику, хотел бы поделиться с вами своими сожалениями. Знаете, о чем я с некоторых пор сожалею? О том, что давно упразднена должность гевальдигера[67] вкупе с его подчиненными. В свое время эта служба немало способствовала укреплению дисциплины и порядка в войсках… Господа офицеры! – он проговорил это еще басистее. – Согласно воинской дисциплине не имею права подвергать сомнению решения вышестоящих начальников. Коли уж в корпусе было решено на время карантина поступить именно так – рассредоточить роты за городом, оставив в оном большее количество офицеров, мне осталось лишь выполнить приказ. Но полковым командиром я остался по-прежнему. А потому все так же наделен правом подвергать провинившихся как словесному разносу, так и прочим видам наказаний. Я крайне удручен, господа мои, тем, что часть господ офицеров восприняла это вынужденное безделье как великолепный отпуск, который можно посвятить развлечениям, в том числе и предосудительным. Постараюсь это заблуждение из вас вытряхнуть… Путем примерного наказания провинившихся. Поручик Тимошин, поручик Бергер! Извольте встать!

Оба поименованных вскочили и вытянулись.

И громыхнули молнии с Олимпа…

Не далее как вчера поручики, потеряв где-то по дороге Сокирко, забрели в Татарскую слободу в паре верст от города – там главным образцом и обитали караванщики с их обширными верблюжатнями (пожалуй, можно употребить такое словцо по аналогии с конюшнями). За золотой пятирублевик (Тимошину накануне крепко повезло в картах) они арендовали на часок у одного из караванщиков двух его двугорбых животин, на коих не без труда и взгромоздились верхом. Поначалу они собирались погоняться взапуски, но флегматичные животные категорически отказались выступать в роли скаковых рысаков. Тогда всадники принялись попросту разъезжать взад-вперед по самой длинной и широкой улице слободы, распевая солдатские песни времен Крымской и Турецкой кампаний – к большому восторгу татарчат, изрядной оравой сопровождавших кавалькаду.

Русские городовые обладают интересным умением – неожиданно появляться как из-под земли. Один из представителей этого славного племени и возник неизвестно откуда на пути верблюжьей кавалерии. Как положено, отдал господам офицерам честь и вежливо попросил прекратить нарушение общественного порядка – каковым, по его словам, происходящее безусловно и являлось.

Поручик Тимошин был в общем человеком добрейшей души. Мог и учинить, как говаривали предки, заушение, сиречь отвесить оплеух. Однако он ответил вполне миролюбиво:

– Ты, братец, я вижу, городовой насквозь пехотный. Так что уж, будь любезен, в наши кавалерийские дела не лезь, ступай себе с Богом.

А Бергер крайне неосмотрительно добавил:

– Был бы ты, братец, городовым кавалерийским, еще куда ни шло, была бы тема для дискуссий…

Недооценили они сообразительность русских городовых… Видя, что его увещевания ни к чему не приведут, страж порядка исчез так же неожиданно, как и появился. А вскоре прискакали всадники – урядник конно-полицейской стражи и трое нижних чинов. Подъехав, урядник лихо отдал честь и осведомился:

– Господа офицеры желали вести переговоры с кавалерийской полицией? Таковая к вашим услугам, честь имею!

В происходящем была своя логика, что поручики вынуждены были признать – тем более что в неосмотрительном требовании непременно конной полиции Бергер мог винить только самого себя. Поэтому они вернули верблюдов хозяину и ушли из слободы.

Полиция, как известно, не имеет права задерживать военных в любом чине, но имеет право писать рапорты их начальству, чем и пользуется с превеликим удовольствием. Бумага пришла в тот же день…

– Я бы еще понял, будь вы выпущены из Чугуевского, господа офицеры, – басил полковник. – От наказания это вас не спасло бы, безусловно, однако дало бы пусть и слабенькое, но моральное удовлетворение. В таких случаях принято разводить руками: «Ах уж эти чугуевцы, снова они…» Но вы-то, поручик Тимошин, выпущены из Казанского, а вы, поручик Бергер, – из Виленского…

Как всегда в таких случаях, Ахиллес ощутил чуточку мальчишеский прилив гордости – свойственный, впрочем, и чугуевцам в солидных годах. Так уж сложилось, что уже изрядное число лет Чугуевское военное училище негласно держало первое место среди всех прочих по всевозможным лихим проказам и дерзким шалостям его юнкеров. О чем прекрасно знала вся армия.

– Поначалу, господа мои, у меня мелькнула мысль подвергнуть вас обоих домашнему аресту, – продолжал полковник. – Однако это означало бы поместить вас в самые благоприятные условия. Как вам прекрасно известно из воинских уставов, к лицам, находящимся под домашним арестом, караул не приставляется. А это открывает большие возможности для получения извне заключенного в стеклянные бутылки утешительного, так и приятия разного рода… гостей. Поэтому данной мне властью и на основании уставов назначаю вам неделю гауптвахты. Сейчас ввиду сложившегося положения гауптвахта не функционирует, как и большинство полковых учреждений, но, если не последует новых распоряжений из штаба корпуса, это положение сохранится не долее двух недель. Так что вы получаете некоторую отсрочку… и, надеюсь, за это время не совершите новых проступков… каковые, пусть даже легкие, непременно повлекут за собой продление срока содержания на гауптвахте… Можете сесть. Поручик Абсалямов!

Очередная жертва (отнюдь не безвинная) вытянулась с приличествующим случаю раскаянием на лице (были все основания полагать, не столь уж и искренним).

Судя по выражению некоторых лиц, господа офицеры (особенно из субалтернов[68]) с превеликим трудом сдерживали смех. Прегрешение Абсалямова, командира жалонерской[69] команды, носило, если можно так выразиться, зоологический характер.

Не раз случалось (и наверняка еще случится), что и в заведении мадам Аверинцевой, и в других веселых домах французского квартала господа офицеры устраивали, как бы поделикатнее выразиться, веселые шумства самого разного характера. Как правило, предметом разбирательства это не служило – во-первых, не выходило за стены означенных домов, во-вторых, улаживалось посредством денежных знаков, имеющих хождение на всей территории Российской империи. Однако все менялось, когда очередная история за стены дома, так сказать, выплескивалась.

Так с Абсалямовым и произошло. Употребив спиртного до полного изумления, он разоблачился догола, накинул на себя потертую тигровую шкуру из номера для «чистой публики» и объявил себя полосатым хищником, ужасом джунглей. Какое-то время он гонялся по этажам за визжащими девицами, а когда надоело, вышел на четвереньках на крыльцо и рычал и тявкал на прохожих, коих по причине дневного времени на улице имелось немало. В конце концов собутыльники, они же сотоварищи по экскурсии, затащили разыгравшегося поручика в дом, но за это время он был узнан – и угодил на страницы «Самбарского следопыта» как герой крайне ернической статьи, где очередной укрывшийся под псевдонимом щелкопер вопрошал: «Вы думали, что в Самбарске тигры не водятся? Вы крупно ошибались!» И изощрялся в остроумии, насколько мог…

Полковник определил Абсалямову десять суток гауптвахты, что тот воспринял стоически – не первый раз был постояльцем сей гостиницы.

Присутствующие здесь видывали всякое, но и их поразил суровостью приговор в две недели гауптвахты, вынесенный самому младшему офицеру полка подпоручику Тарантьеву, начавшему службу всего три месяца назад. С точки зрения многих (благоразумно удерживавших его при себе), проступок был прямо-таки незначительный. В ясный летний день на прогулочной дорожке над Волгой подпоручик, будучи зело хмелен, вздумал объясниться в любви красавице жене одного горного инженера (которой, правда, не был представлен). При немаленьком стечении народа он встал перед красавицей на одно колено (въедливой точности ради, на колено рухнул), но поцеловать ручку и произнести пылкие признания не смог – потеряв равновесие, пал на бок и долго не мог подняться. Красавица, задрав носик, удалилась, а подпоручика сердобольные зрители подняли, почистили, усадили на ближайшую скамейку и даже принесли из пристанской аптеки флакон с нюхательной солью, а потом привели извозчика. Среди гуляющих оказался репортер «Самбарского следопыта»…

– Прошу понять меня правильно, фендрик[70], – басил полковник. – Суровость наказания вызвана не проступком, а тем, что вы попросту не умеете еще эти проступки совершать. Не умеете, но рветесь. Не умеете еще пить, а пьете. Уяснили?

– Так точно, ваше высокоблагородие! – молодцевато рявкнул подпоручик.

– Садитесь. – Полковник помолчал, обводя свирепым взором присутствующих. – Теперь последнее… и самое, я бы сказал, заковыристое. Где у нас гордость полка? Ах, вот вы где, я и не приметил сначала… Гордость полка сидит со скромным видом – что ж, похвально… (Сердце у Ахиллеса упало.) Ну что же, подпоручик Сабуров, извольте встать – не обязательно с гордым видом…

Сабуров встал и вытянулся. Как ни странно… все прочие чувства заслоняло любопытство: что теперь с ним будет?

Полковник тем временем достал из портфеля несколько газет и одну из них показал публике. Это был тот самый номер «Самбарского следопыта».

– Думаю, нет нужды объяснять суть дела, – сказал он, грозно сопя. – Многие из вас эту газетку почитывают регулярно. Ну, в этом нет никакого нарушения уставов, каюсь, я и сам порой читаю – залихватски пишут, канальи, как завернут что-нибудь этакое, с кандибобером… Что уж там, не впервые офицеры нашего полка попадали на страницы сего малопочтенного издания, которое все вслух ругают, но потаенно читают чуть ли не все. Но! Обращу ваше внимание на то, что в прошлом речь всегда шла о стандартных, если можно так выразиться, проступках – предосудительных, заслуживающих наказания, но стандартных. Меж тем сейчас речь идет о событии уникальном, в истории русской армии доселе не встречавшемся. Чугуевцы снова на высоте… С романтической точки зрения все выглядит великолепно: в провинциальном пехотном полку внезапно объявился свой Шерлок Холмс. Самый натуральнейший. По горячим следам на месте преступления, злодейского убийства, открывший и изобличивший убийцу. А вот с точки зрения сугубой практики… «Подпоручик С.», будучи пусть и вне строя, но в полной форме, принял на себя функции полицейского следователя. Осматривал место преступления, искал улики, допрашивал подозреваемых… На что с точки зрения закона и воинских уставов не имел никакого права, не будучи ни полицейским, ни военным следователем, да военные следователи не рассматривают преступлений против гражданских лиц. Беспрецедентный случай для нашей армии. Впадая в некоторый цинизм, скажу: газетные заметки о… шалостях господ офицеров публике уже приелись. Эти шалости были, есть и, крепко подозреваю, будут. И я не стану вам врать, что, будучи субалтерном, вел исключительно благонамеренный образ жизни… правда, в газеты никогда не попадал, чего не было, того не было. Но это совсем другое… Хотите что-нибудь сказать, господин подпоручик?

Помявшись, Ахиллес произнес:

– Мною все это было проделано с разрешения полицейского пристава местной части.

– Тем самым нарушившего закон, – сказал полковник недобро. – Я плохо знаю полицейские законы, но вряд ли они разрешают привлекать к раскрытию преступления посторонних лиц, так сказать, из публики. С одной стороны, вы совершили благое дело, подпоручик, – изобличили злодея, убийцу. С другой – сделали наш полк посмешищем для всех, кто читает газеты, а их в Российской империи немало. И вдобавок – мишенью для сплетен в обществе… да повсюду. – Он взял со стола еще несколько газет и потряс ими в воздухе: – Вот, извольте. Статья уже перепечатана казанской газетой, двумя петербургскими, московской и одной нижегородской. Причем все эти газетки, за исключением одной, петербургской, пользуются примерно той же репутацией, что и «Самбарский следопыт». И это, как мне подсказывает жизненный опыт, еще не конец. Это только начало. Просто круги от брошенного в воду камня еще не распространились достаточно широко – если пользоваться поэтическими сравнениями. Подозреваю, пройдет не так уж много времени, и «подпоручик С.» станет героем читающей публики всей России – публики, читающей главным образом бульварные газеты. Что-то мне подсказывает, что газеты других городов очень быстро опубликуют полную фамилию «гордости полка» – и назовут полк. Вы и полк прославите на всю Россию, подпоручик, но лично мне не хотелось бы такой славы для вверенного моему командованию полка. Я предпочел бы другую – воинскую, в дополнение к той, что уже имеется. Думаю, ваш дядюшка, подпоручик, со мной согласился бы, вот это был настоящий служака… – продолжал он укоризненно, хотя и тоном ниже. – Ну как вам такое в голову взбрело? Своего любимого Шерлока Холмса начитались? Доводилось и мне прочитать пару вещичек. Ничего не скажешь, занимательно пишет англичанин… Но разве это дает основание русскому офицеру поступать так, как поступили вы? В Великой Британии одни установления, а у нас – другие. У нас в Российской империи нет сыщиков-любителей, подпоручик. Я тут почитал кое-что… В свое время, годочков пятьдесят назад и раньше, у нас и точно были сыщики-любители. Но они не имели ничего общего ни с Шерлоком Холмсом, ни с вами. Так называли полицейских чинов, назначенных сыщиками за их особую способность к такой именно службе. Так выходили из положения, когда еще не была создана Сыскная полиция. Но повторяю и подчеркиваю – никаких посторонних сыщиков-любителей, кроме полицейских. И вы при вашей горячей любви к определенного рода литературе не могли этого не знать. А вы… – Он с непонятным выражением лица махнул рукой. – Хорошо же вы выставили на растерзание газетчикам наш полк… У вас такой вид, словно вы хотите что-то сказать?

– Есть вещь, которая мне решительно непонятна, – сказал Ахиллес, ничуть не кривя душой. – Мне где-то попадалась заметка… В Северо-Американских Соединенных Штатах офицерам категорически запрещено посещать бордели, будучи в офицерской форме. У нас же такого не запрещают ни воинские, ни дисциплинарные уставы. Честное слово, ваше высокоблагородие, я не ерничаю, я искренне не понимаю: почему русский офицер может в форме ходить в бордель, но не может в форме принять участие в поисках убийцы?

И он увидел! Конечно, Пташников хорошо владел лицом, но Ахиллес все же понял, что полковник в явной растерянности, которую усердно пытается скрыть. Что он и сам толком не знает, что ответить на такой вопрос. Но вряд ли эта растерянность облегчит участь Ахиллеса, и надеяться нечего. Над полковником – превеликое множество начальников, имеющих свою точку зрения на трактовку уставов…

«Интересно, что будет?» – подумал он с вялым любопытством. Гауптвахта? Более серьезное взыскание из тех, что черным пятном ложатся на военную карьеру? Офицерский суд чести и предложение либо добровольно выйти в отставку, либо быть выключенным из службы с достаточно позорной формулировкой?

«А, семи смертям не бывать, – подумал он с такой же вялой удалью. – В конце концов, под забором не кончу…»

– О чем-то мечтаете, подпоручик? – язвительно спросил полковник.

– Никак нет, ваше высокоблагородие! – ответил Ахиллес.

И ничуть не кривил душой: раздумья и мечтанья – это, в сущности, разные вещи…

– Ну что же… – протянул Пташников, складывая в портфель газеты. – На этом, думаю, и закончу. Пора подводить итоги. Своей властью я не намерен назначать вам наказание. Подробный рапорт о случившемся будет мною сегодня же отправлен в штаб бригады. Пусть решают там… или передают дело в штаб дивизии, если им так будет угодно. – Он впился в Ахиллеса мрачным взглядом из-под нахмуренных клочковатых бровей. – Слово чести, подпоручик, господа офицеры… Я так поступаю отнюдь не из боязни брать на себя ответственность. Не стыжусь признаться: я просто-напросто не знаю, как мне в данной ситуации поступить. Такое случилось впервые, и, я полагаю, вопрос слишком серьезный, чтобы его решал на месте своей властью простой полковой командир. Будем ждать решения командиров вышестоящих. На этом кончаю. Все свободны.

Он забрал со стола портфель, повернулся и вышел тяжелой походкой пожилого человека. Не было ни разговоров, ни обсуждений. Офицеры молча расходились. Специально задержавшись, Ахиллес покинул зал одним из последних. Остановился у калитки, достал портсигар.

– Ну, Ахиллушка, заварил ты кашу! – жизнерадостно воскликнул Тимошин, останавливаясь рядом в компании Бергера и Тарантьева. – Что мы с нашими верблюдами и Пашка Абсалямов с его побитой молью тигрячьей шкурой… Настоящий чугуевец! Надо бы отправить туда номерок газеты, чтобы нынешние юнкера за тебя порадовались, – и продолжал серьезнее: – А ведь, чего доброго, на всю Россию прогремишь. Впервые русский офицер выступил в роли Шерлока Холмса, причем успешнейше. Мешки писем будешь получать от гимназисток и курсисток, кое-кто, чего доброго, ревновать будет… – Он ухарски подмигнул Ахиллесу, повернувшись спиной к спутникам. – Я серьезно. Из всего этого может получиться недурная катавасия. Я в политике не силен, но слышал кое-что от самых разных людей. Хочешь ты или нет, а можешь стать знаменем очередной политической сшибки. В случае, если как-то тебя особенно серьезно накажут, господа либералы и прочие интеллигенты грозятся развернуть очередную кампанию против косности реакционной военщины, преследующей человека, совершившего благое дело – убийцу изобличившего. Чего доброго, и запрос в Государственной думе последует.

– Избави Господь от такой чести, – хмуро сказал Ахиллес.

– Да кто ж тебя спрашивать будет? – рассудительно сказал Тимошин. – Такие вещи помимо твоих желаний винтом закручиваются и набатом грохочут…

– А в самом деле, господа, не абсурд ли? – чуть запинаясь от волнения, сказал юный подпоручик Тарантьев. – В бордель (он чуточку покраснел, произнося это грубое солдатское слово) офицер может ходить в полной форме, а делать то, что сделал Ахиллес Петрович, – позор для мундира и полка? Это несправедливо.

– Эх, юноша, – похлопал его по плечу Тимошин. – Безнадежное это дело – выискивать в нашей жизни справедливость. Что-то редко я ее видел в окружающей действительности… Вот что, а не пойти ли нам выпить? Ты не поверишь, Ахилл, но мы с Бергером с утра трезвы… ну, бутылочка зеленого вина на двоих не считается, что это для нас?

– Нет, спасибо, – сказал Ахиллес. – Бывают случаи, когда просто необходимо горе в водке утопить, а бывает и совсем наоборот… Так что нет никакого желания.

– Ну, как знаешь, – сказал Тимошин, ничуть не обидевшись.

Была у него хорошая черта характера – он никогда не уговаривал выпить навязчиво, отказ принимал совершенно спокойно.

– И все же это несправедливо… – повторил Тарантьев.

– Кто эту справедливость видел… – махнул рукой Тимошин.

Ахиллес хотел сказать поручику, что он смотрит на вещи и вообще на жизнь чересчур пессимистично, но прикусил язык – вспомнил красотку Ульяну, недавний наглядный пример. Тимошин тем временем утешал Тарантьева:

– Ничего страшного в гауптвахте нет, фендрик. Сиживали-с, знаем. Что в дисциплинарном уставе сказано о правилах содержания офицера на гауптвахте?

Тарантьев снова чуть покраснел:

– Не помню… Не предполагал, что придется…

– Глупости какие, юноша, – фыркнул Тимошин. – Что это за офицер, если он на гауптвахте не сиживал? Это уже пол-офицера какие-то… Слушай и запоминай: офицер имеет право взять на гауптвахту свою постель, питаться из ресторана за свои деньги и даже принимать посетителей. За одним зорко следят, чтобы к арестованному спиртного не пронесли. Но и это при некотором напряжении фантазии обойти можно. Помню, в прошлом году мне официант из «Эльдорадо» по предварительной договоренности коньяк принес в чайнике для заварки. А то еще был случай, когда штабс-капитану Постыго его друг, полковой врач, полдюжины апельсинов в пакете передал. Тут уж вообще не подкопаешься. А в каждый апельсин доктор медицинским шприцем коньяку запузырил, так что получилось бутылки полторы. Мотай на ус, пригодится… Если Ахилл не хочет, может, ты с нами пойдешь выпьешь? Научим пить правильно, чтобы не повторял прежних ошибок, в секреты кое-какие посвятим, позволяющие пить и не пьянеть…

– А пожалуй, – бесшабашно махнул рукой юный подпоручик.

– С приятной новостью вас, господа! – послышался рядом знакомый насмешливый голос.

Подошел один из двух адъютантов их батальона[71], поручик Беловинский, на ходу доставая портсигар.

Относились к нему, в общем, с симпатией. В отличие от второго адъютанта, Синцова, державшегося особняком и полагавшего себя бог весть какой важной персоной, Беловинский общих развлечений и выпивок нисколечко не чурался, носа не задирал. Его хорошие знакомые часто узнавали о каком-то предстоящем событии раньше, чем становилось известно всему полку. Вот и сейчас он хитровато поблескивал глазами с чуточку загадочной миной опереточного злодея.

– Что там еще на нашу голову? – насторожился Тимошин, а за ним и все остальные – после недавнего разноса приятных сюрпризов как-то не ждали.

– Старик только что подписал распоряжение, – сказал Беловинский. – С завтрашнего дня для всех офицеров, оставшихся в городе, вводятся ежедневные двухчасовые уроки словесности. Неофициально велено довести до всеобщего сведения: лица, уроки проигнорировавшие или показавшие плохие результаты, опять-таки неофициально будут иметь некоторые мелкие, но досадные неприятности по службе…

Вот это был сюрприз так сюрприз!

– Па-азвольте! – ничуть не картинно, вполне искренне возмутился Тимошин, и все остальные к нему мысленно присоединились. – Эт-то что за тралимония с квасом?! Уроки словесности для офицеров? Да ни в одном уставе такого нет!

– Недооцениваешь ты ума нашего полкового командира, Жорж, – усмехнулся Беловинский. – Знаешь, что он ответил, когда ему деликатно намекнули, что уставы, ты прав, не предусматривают никаких таких уроков словесности для офицеров? Ответил так: рассредоточение полка вокруг города есть ситуация безусловно чрезвычайная… и тоже не предусмотренная уставами. А в чрезвычайных ситуациях можно применять и чрезвычайные меры – чтобы приструнить вынужденных бездельничать господ офицеров. В уставах и в самом деле есть параграфы, которые при желании можно толковать двояко. Закон – что дышло. Ну, конечно, никто не собирается спрашивать нас, как простых солдат, о значении знамени, правилах титулования, отличию чинов по знакам различия. Мы как-никак не сиволапое мужичье. Замысел у него коварнее: экзаменовать офицеров на знание уставов. А с этим у многих, согласитесь, обстоит не лучшим образом – подзабыли-с…

– Не злорадствуй, – мрачно бросил Бергер.

– Я нисколечко не злорадствую, – заверил адъютант. – Я горько иронизирую, в том числе и над самим собой – все адъютанты тоже от этих уроков избавлены не будут… Подзабывать начали уставы… Вот скажи ты мне, Тимошин: что согласно уставу должно находиться у солдата в ранце в походе?

На лице Тимошина отразились сначала старательная работа мысли, потом явное смущение.

– Ну… – протянул он. – На ранец крепятся баклага с водой, скатанная шинель, запасные сапоги в чехлах…

– Да я не о том. Что должно быть в самом ранце?

– Ну… Портянки, сухари, бритвенные принадлежности…

– А сколько пар портянок и сколько фунтов сухарей?

Тимошин убито молчал.

– Двадцать четыре патрона и принадлежности для ухода за винтовкой, – внес свою лепту Тарантьев.

– Гребень вроде бы… – произнес Ахиллес.

– «Вроде бы…» Плохо, господа…

– Можно подумать, ты сам назубок знаешь, – огрызнулся Тимошин.

– Не знаю, – печально согласился Беловинский. – Помню еще, что портянок полагается две пары, а вот сколько должно быть сухарей и соли, врать не буду, запамятовал. Ну что же, придется нам всем о водочке и прочих увеселениях пока что забыть и начать разыскивать по всем углам уставы – хорошо еще, если они паутиной заросли, а если мышеядию подверглись? Придется деньги в книжной лавке на новые тратить. Начну-ка я, пожалуй, первым… Честь имею!

Он отвязал от забора свою буланую кобылку, из выбракованных[72], но резвую, ловко вскочил в седло и припустил по улице крупной рысью. Оставшиеся молча смотрели ему вслед.

– Вот и настигла восьмая казнь египетская, – вздохнул Тимошин. – И ведь никуда не денешься. Все мы тут знаем, сколько возможностей у полкового командира ущемить неофициально, но чувствительно. Пойдемте, господа? Выпьем самую малость, бутылочки по две кизлярки и разойдемся по квартирам уставы среди паутины искать…

Оставшись в одиночестве, Ахиллес докурил папиросу и неспешно направился к своему жилищу. Уроки словесности (на которых и ему наверняка придется трудненько) пугали менее всего – на фоне других грядущих неприятностей. Неизвестность хуже заранее объявленного наказания. Но дело даже не в этом. Даже если в дивизии пойдут на крайности и решат выставить его из полка без права возвращения[73], это еще не самое печальное. Больше всего его пугала вполне реальная перспектива стать героем очередной газетной сенсации из тех, что распространяются по всей Руси Великой, как лесной пожар, – а то и, изволите ли видеть, знаменем в очередной схватке бесконечной борьбы меж «либералами» и «реакционерами». Чересчур уж сомнительная слава, господа мои. Газетные сенсации недолговечны, а новые знамена «либералы» и «реакционеры» меняют слишком часто, но все равно, немало воды утечет, прежде чем о «самбарском Шерлоке Холмсе» забудет читающая публика и грызущиеся меж собой либеральные и консервативные полчища… К черту! Лучше всего – отставка, неважно, с какой формулировкой. Вернуться в Красноярск, разумно распорядиться дядиным наследством, подыскать какое-нибудь занятие и ждать, пока Ванда закончит гимназию, а потом по всем правилам просить ее руки. Правда, и при таком обороте дела газеты еще долго не оставят его в покое, но с ним будет Ванда, а она, Ахиллес яростно верил, обязательно дождется. Благо ждать придется даже не год – девять месяцев. И над ним, человеком штатским, более не будет нависать обязанность вступать в брак не ранее двадцати трех лет.

Подходя к воротам, он уже решил, что прежде всего займется поисками уставов и их инвентаризацией – но, оказавшись во дворе, изменил намерения самым решительным образом. Дворник Никодим откровенно бездельничал: сидел на лавочке у дворницкой и лениво стругал ножом какую-то палочку.

– Что, нечем заняться, Никодим? – спросил Ахиллес, усмотрев прекрасную возможность утешить душу и без спиртного.

– Нечем, барин, вроде все по двору переделал… – Он заметно оживился. – Что, жижицу изволите предложить?

Как Митрофан Лукич оказался решительно не способен выговорить имя «Ахиллес», так и Никодим превратил «джиу-джитсу» в «жижицу».

– Пожалуй, – сказал Ахиллес.

– С полным нашим удовольствием! – Никодим проворно отложил ножик и разлохмаченную палочку.

– Сейчас, только переоденусь, – сказал Ахиллес и пошел к себе во флигель.

Переоделся в солдатскую гимнастерку и шаровары, за его деньги сшитые ему в полковой швальне, натянул старые стоптанные уже сапоги. Извлек из чуланчика все необходимое для очередного занятия джиу-джитсу снаряжение: толстую палку длиной в аршин, контур ножа, вырезанный из толстого войлока, детский пугач, игравший роль револьвера, «камень» (эту роль исполнял набитый песком мешочек из грубого полотна) и напоследок – деревянные вилы и косу, за полтину старательно выструганные тем же Никодимом. Следовало учитывать российскую специфику: это на Шерлока Холмса или Лекока никогда не бросались с вилами или косой, а в нашем отечестве сыщик может столкнуться с противником, использующим и такие подручные средства…

– Отнеси, – кивнул он Артамошке, кивнув на все это добро.

Денщик сгреб все необходимые принадлежности в охапку. Отпускать критические замечания он, конечно, не осмелился бы, но довольно громко проворчал, якобы в сторону:

– Этакий медведь и ушибить может, что бы там косоглазые ни придумали…

– Для того и придумали, чтобы никакой медведь не ушибил, – сказал Ахиллес почти весело.

Джиу-джитсу он всерьез занялся еще в седьмом классе гимназии, вдоволь начитавшись романов, где бравые сыщики при помощи этой таинственной борьбы вмиг обезвреживали и сбивали с ног любого громилу, пусть и не уступавшего телосложением медведю. Оказалось, в Красноярске давненько уж живет-поживает пожилой японец, мастерски владевший этим боевым искусством. Занимался он главным образом тем, что обучал джиу-джитсу городовых, но не отказывался за отдельную плату заниматься и с «вольнослушателями». Поговаривали, что никакой он не японец, а попросту китаец, выдающий себя за японца ради пущего престижа. Как бы там ни было, а японской борьбой он владел прекрасно и учил на совесть. Так что Ахиллес за два года прошел неплохую выучку.

Повезло ему и в училище. Один из преподавателей гимнастики оказался столь же заядлым любителем джиу-джитсу. И в свободные часы совершенно приватным образом занимался в зале с желающими. Училищное начальство ничего против не имело, полагая, что и это умение может офицеру пригодиться – хотя бы в рукопашной на театре боевых действий.

Здесь, в Самбарске, партнера для регулярных тренировок так и не удалось отыскать – а постоянные тренировки необходимы в любом виде спорта, даже гораздо менее безобидном. Поначалу Ахиллес попытался использовать Артамошку, но ничего не получилось по причинам чисто психологического характера. Малый был ловкий, но служил давно, воинскую дисциплину усвоил, и никак не мог всерьез попытаться ударить своего офицера палкой, «ножом» и всем прочим. Двигался так плавно, словно собирался концом палки смахнуть у Ахиллеса с плеча пушинку.

Тут-то и подвернулся Никодим, мастер уличных кулачных боев «стенка на стенку», заинтересовавшийся странными забавами купеческого квартиранта. Вот из него-то «противник» получился самый что ни на есть натуральный: он нападал всерьез, и с подручными предметами, и с голыми руками. Хотя он и не знал такого слова, но им явно овладел нешуточный спортивный азарт: верзила на голову выше и чуть ли не вдвое шире в плечах Ахиллеса никак не мог понять, как получается, что у него вмиг выбивает «оружие» и укладывает наземь совсем молодой офицерик, значительно уступавший и ростом и телосложением. За каждую тренировку Ахиллес платил ему двугривенный, но давно уже подозревал, что Никодим занимался бы этим и бесплатно: самолюбие лучшего кулачного бойца околотка было крайне уязвлено, и он не прочь был бы все же ухитриться как-то и одержать победу над нахальным молодцем, швырявшим его, как сноп соломы, и отбивавшим все атаки.

А в общем Ахиллес был своим партнером крайне доволен. Русский кулачный бой, как и английский бокс, – не просто бездумное махание кулаками, а своеобразное искусство сродни поединку на шпагах, а то и шахматной партии. Тут нужны смекалка, умение мгновенно произвести в уме точный расчет, отреагировать на малейшее изменение ситуации и прочие специфические способности. Никодим не действовал по раз навсегда установленному шаблону: освоившись немного с японской борьбой, он применял всякие ухватки, разнообразил методы атаки, одним словом, противником был интересным.

Вот и сейчас он надвигался, подняв палку так, словно собирался треснуть Ахиллеса по плечу, но глаза что-то очень уж хитро поблескивали. За два месяца занятий Ахиллес хорошо изучил мимику своего противника: простой русский мужик Никодим лицом владел плохо, не обладал японской невозмутимостью. Так что, пожалуй, следовало ждать очередного сюрприза – и Ахиллес был начеку, приняв одну из оборонительных позиций и готовясь ее изменить.

Ага! Буквально в самый последний миг, когда палка вроде бы уже готова была опуститься на плечо, Никодим молниеносно перебросил ее в левую руку, нанося удар сбоку, по ребрам…

Точнее, попытался нанести. Точно так же и Ахиллес в последний миг изменил позицию, перехватил могучее запястье, вмиг переместился влево, подбил ногой ногу противника, провел отточенный бросок. Палка вылетела из уграбистой ладони (Ахиллес знал, по какой косточке запястья надо ударить, чтобы пальцы разжались сами собой), а сам Никодим во весь рост грянулся в траву, с заломленной за спину рукой. Ахиллес уперся ему в спину коленом. Схватка была им в очередной раз выиграна.

Он разжал руки и встал. Никодим тоже поднялся, отряхиваясь и беззлобно ворча:

– Ловки вы, барин, что уж… Ну да авось и у меня чего получится. Не может такого быть, чтобы русский человек придумки косоглазых макак не превозмог…

– Надежды юношей питают, – весело сказал Ахиллес.

– Я не вьюнош, я мужик в солидных годах…

– Это стихи такие, – сказал Ахиллес. – Ну что сказать? Старайся, вдруг и получится. Еще? Оружие выбирай сам, только расстояние выдерживай…

После короткого раздумья Никодим поднял с земли пугач, безобидно, но оглушительно бабахавший пробками с серой, занял оговоренную позицию – аршинах в двух от Ахиллеса. Очередного поединка не получилось – оба машинально повернули головы на стук распахнувшейся калитки. Так смело входить во двор со злым цепником мог только кто-то свой.

И действительно, это оказался Митрофан Лукич, оглядев двор, пошел прямиком к ним. Иногда, когда выдавалась минутка безделья, он любил понаблюдать за их упражнениями, порой бормоча под нос:

– Выдумают же, черти косоглазые… А мы в молодые годы без затей кулачищами молотились, никто про эту жижицу и не слыхивал…

Однако на сей раз что-то не походило, что Лукич вновь собирается в зрители – очень уж деловой и целеустремленный был у него вид. Подойдя вплотную, он сказал с явным нетерпением:

– Ахиллий Петрович, вы б не могли эту забаву на потом отложить? Дело у меня к вам серьезное…

– Ну конечно, – сказал Ахиллес, видя, что лицо у купца крайне озабоченное.

– Ну, тогда пойдемте к вам, так оно сподручнее. А то ко мне идти – супружница непременно встрянет. Ничего не скажешь, умом востра, да все равно, лучше уж без нее. Помочь ничем не поможет, а в разговор непременно влезет…

Усевшись в комнате Ахиллеса на тот из стульев, что был менее шатким (второй однажды упал, когда корпулентный купец сделал слишком резкое движение), Митрофан Лукич вдруг спросил:

– Ахиллий Петрович, у вас коньячку или чего другого не найдется?

– Ну, разумеется, – сказал Ахиллес. – Я еще не весь ваш презент истребил… Что-то вы, Митрофан Лукич, посреди дня выпивать стали, чего я за вами раньше не замечал…

– От сюрпризов всё, – понурясь, признался купец. – Когда уж чередой поганые сюрпризы идут…

Ахиллес крикнул Артамошку, и уже через пару минут появились и початая бутылка шустовского, и закуска. Вежливости ради Ахиллес налил и себе, но пить не торопился – как-то не тянуло после недавнего окаянства с Тимошиным.

Зато Митрофан Лукич свой лафитник опрокинул единым духом, налил второй, отправил и его по принадлежности – и только после этого сжевал ломтик белужьего бока. Вынул портсигар, повертел в руках, словно в раздумье.

– Случилось что-то? – с некоторым беспокойством спросил Ахиллес.

– Да уж случилось… Вы только не смейтесь, Ахиллий Петрович, но и я на старости лет по вашему примеру решил в сыщики податься.

– Что же тут смеяться, – сказал Ахиллес. – Дело, по-моему, вполне житейское. И по какой же надобности?

– Да все по той же… Очень уж мне хочется каналью эту, Качурина, прищучить все же. Сил моих больше нет смотреть, как он по городу гоголем ходит, будто кум губернатору. А вчера, стервец, на Поварской со мной раскланялся самым нахальным образом, будто ничего и не было.

– Совершенно не представляю, как его можно прищучить, – сказал Ахиллес. – Вот если бы мы тогда не удалились смущенно на цыпочках, а крикнули полицию, ему бы прямо грозила статья Уголовного уложения «О незаконном сожительстве». Правда, в этом случае мы бы девицу безнадежно скомпрометировали, и господин Истомин злился бы, я думаю, в первую очередь даже не на Качурина, а на нас…

– Да уж наверняка… И все равно, решил я за ним поглядеть – вдруг да сыщется нечто такое, из-за чего его можно будет за цугундер взять? Или просто, коли уж ничего другого не выходит, напакостить. Он же сейчас без работы ходит, а сбережения вряд ли имеются – наверняка все на девицу тратил, это ж не прачка и не белошвейка, ей букеты и презенты нужны соответствующие. Доченька самого Истомина, к роскоши привыкла… Я вашим дядиным методом, конечно, не владею, но сообразительность есть, куда ж в купеческом деле без нее? Вот я и подумал: а что он будет делать? И по всему выходило: делать он будет то, что лучше всего умеет. То бишь попытается наняться приказчиком на хорошее место. Никто ж не знает, по какой причине он от меня ушел, прежняя репутация при нем, да и девица, кто ее знает, может какую-нибудь протекцию оказать… Я, с вашего позволения, еще и ту, что ясной пташечкой…

Он налил себе до краев и осушил, как два предшествующих раза, – одним богатырским глотком. Достал папиросу и стал ее разминать.

– И что же придумали? – нетерпеливо спросил Ахиллес.

Ему и в самом деле стало любопытно: что такого мог придумать Митрофан Лукич, неожиданно подавшийся в сыщики?

– Да вот прикинул и подумал… Короче говоря, дядиным методом не владею, а вот что такое слежка, собственным разумением понять нетрудно. И напустил я на него Кольку, велел последить за отдельную плату. Ну, Колька и рад: по улицам болтаться приятственней, чем в лавке трудиться, да вдобавок за это еще и деньга будет… Только решил я, рассудивши так и этак, слежками не баловаться, а поступить проще: пан или пропал. Послал Кольку к нему домой. Чтоб напустил турусы на колесах: мол, он тоже хочет от меня, иксплуататора и сквалыги, уходить, только не знает, куда податься. Вот и пришел порасспросить: может, Качурин что подскажет? Откуда Качурину знать, рассказал я двум другим, почему его уволил, или нет? Если не знает, тут можно и узнать что-то полезное. Ну, скажем, что Качурин уже куда-то устроился на хорошее место. Я бы тогда пошел к хозяину – может, это даже оказался б и кто знакомый – да обсказал, что за гадюка к нему приползла. Ну а дальше, как частенько бывает, слушок пополз бы сам по себе – что Качурин чрезмерно на руку нечист. И гнали бы его отовсюду поганой метлой, и осталась бы ему одна дорожка – в пристанские босяки или там бурлаки, что тоже не сахар и не бланманже. А обернулось так, что у Кольки, а потом и у меня в зобу дыханье сперло…

Он замолчал и налил себе еще – очень похоже, столкнулся с чем-то его потрясшим. Поборов нетерпение, Ахиллес ждал.

– Короче говоря, пришел Колька в его домишко – и челюсть у него отпала до пупа… У него дома Варенька Истомина хозяйничает как ни в чем не бывало. Самовар раздувает, хоть и неумело – кто б ее учил, в родительском-то доме? И ведь что? И прическа у нее, какую замужние дамы носят, и колечко на пальце – как есть обручальное. И у Качурина колечко. И сияет он, как новенький полтинник, пыжится перед Колькой до невозможности. Вежливо так просит Вареньку на стол собрать, коли уж старый друг в гости нагрянул, «любимой» именует, а она и тает… Короче говоря, сели они с Колькой за бутылочку. Качурин и говорит: вот, Коля, моя законная супруга, мы два дня как обвенчались. Колька, парень хваткий, попытался выведать: что да как, да в какой церкви? Только Качурин так и не сказал. А Варенька поддакивает, ну как же, обвенчались самым законным образом, со священником и кольцами, а поскольку дело деликатное, решили огласки не устраивать и свадебное застолье не накрывать. Потом, мол, объявят, когда придет тому время. Ну, Колька еще посидел-посидел, понял, что ничего больше не добьется, поздравил молодых, ушел и побежал ко мне. Вот такие сюрпризы…

– Да уж, – сказал Ахиллес, не на шутку удивленный. – Сюрпризы, надо сказать, ошеломительные…

– Ахиллий Петрович, я вам точно говорю: они и впрямь обвенчались. В Российской империи такими вещами не шутят, можно и перед судьей предстать очень даже свободно… Обвенчал их кто-то…

Ахиллес сердито поморщился:

– Что же у нас получается? Истомин, когда вернется из Парижа, окажется в самом пиковом положении. Я не большой знаток церковной обрядности на сей счет, но слышал в свое время, что расторгнуть брак можно лишь в случае прелюбодеяния одного из супругов… и чего-то там еще, словом, по причинам, на которые эта парочка никогда не пойдет. И в этом случае расторгнуть брак не могут ни сам патриарх, ни государь император… Свалился Истомину на шею нежданный зять… – Он наконец взял свой лафитник и тоже осушил одним махом. – И каковы же будут последствия? Дочку, я слышал, Истомин очень любит и вряд ли на старинный манер проклянет. В особенности если она будет твердить, что Качурин – ее настоящая большая любовь… а эта дуреха, похоже, действительно так и полагает. И никак он не захочет, чтобы его единственная кровиночка, воспитанная в роскоши, в убогом приказчичьем домишке полы подметала и самовар раздувала. Либо выделит им на лучшее обустройство немаленькое приданое, либо, кто его знает, может новоявленного зятя и в дом принять, на хорошее место устроить. И вполне может оказаться, Варечку наследства не лишит. – Он покрутил головой и не удержался от грубого солдатского ругательства. – Что же получается? Этот мерзавец, альфонс этот, добился чего хотел…

– А вот это еще ба-альшой вопрос! – рыкнул чуть захмелевший Митрофан Лукич, прокурорским жестом воздев указательный палец. – А вот это еще как посмотреть! Вы что ж, Ахиллий Петрович, полагаете, что для венчания достаточно, если жених и невеста достигли соответствующего возраста и заявляют, что в брак вступают по обоюдному согласию?

– Ну, примерно так мне и представлялось… – сказал Ахиллес.

– А вот и ничего подобного! – с тем же пылом воскликнул Митрофан Лукич. – Бумаги нужны! И не одна! Я, когда с супружницей венчался, предварительно два дня бумаги выправлял. Правда, как оказалось, сейчас бумаги нужны чуточку другие, но все равно нужны, четырех аж видов! Ежели позагибать пальцы… – Он и в самом деле прижал к ладони толстый указательный палец. – Считайте. Бумага от доктора о том, что ни жених, ни невеста не страдают душевными расстройствами и совершенно нормальны умом. Бумага о том, что жених и невеста не состоят в родстве вплоть до четвероюродного. Бумага о том, что жених и невеста не состоят в свойстве вплоть до троюродного. Но это все пустячки. Самое-то главное, самое-то важное… – Он выдержал театральную паузу. – В случае, ежели жених либо невеста уже достигли возраста, позволяющего венчаться, но не достигли совершеннолетия, сиречь двадцати одного года, необходима еще и бумага от родителей, что на брак они согласны! Такие вот пироги с параграфами! Если нет хоть одной бумаги, венчать нельзя. Священника, что на такое пойдет, если дело откроется, сана лишают, а то и за решетку отправляют.

– Ну, в таком случае я решительно ничего не понимаю, – сказал Ахиллес. – Выходит, все же не было венчания?

– Ну отчего же. Очень даже свободно могло и быть. – Митрофан Лукич заметно пригорюнился. – Служители божьи – они ж не святые поголовно, подвержены всем тем же соблазнам, что и миряне… Сребролюбию в том числе. Деньги у Варечки быть могут – или могла через Качурина какую драгоценность продать. И запросто мог сыскаться какой-нибудь беззастенчивый батюшка, что соблазнится на злато, обвенчает и в церковную книгу запишет честь честью. Не каждый ведь вор и разбойник попадается. Вот точно так же и не всякий бесчестный поп попадается. Любой ведь, кто законы нарушает, думает, что он самый хитрый и уж его-то не словят. Неужели не слышали о таких случаях?

– А ведь слышал… – сказал Ахиллес. – Только не подумал как-то… В самом деле, священники – тоже люди…

– Дело, может статься, провернуть было и не так уж сложно, – продолжал Митрофан Лукич. – Я тут много чего успел обдумать… Три бумаги из четырех они могут выправить самые настоящие, ни у кого подозрений не вызывая. Ну какой доктор что заподозрит, если они к нему придут порознь и попросят свидетельство о душевном здоровье? Мало ли людей так приходят, для самой разной надобности. И две другие бумаги, касаемо родства и свойства, точнее, их отсутствия легальным образом выправить нетрудно – особенно если сунуть крапивному семени красненькую[74]. Словом, дело нетрудное. Главная загвоздка – бумага от родителей о согласии. Вот тут две дорожки… Может, поп за хорошие деньги на ее отсутствие глаза закрыл… а может, Качурин – или кто из его знакомых – эту бумагу самым наглым образом подделал. Мне отец дьякон все подробно растолковал; разрешение родительское пишется не на гербовой бумаге, а на простом листе, печатью не припечатано, нотариусом не заверено. Долго ли подделать? Откуда попику из какого-нибудь окраинного прихода почерк Истомина знать? Да и остальным нашим священникам? И никогда они, отец дьякон сам говорил, почерка не проверяют. Есть бумажка – и ладушки…

– Ага! – сказал Ахиллес. – Значит, можно все же доказать, что брак заключен незаконно, а потому подлежит расторжению?

– Можно-то можно… – сказал Митрофан Лукич, заметно погрустнев. – Только тут-то трудности нешуточные и начинаются… Я тут много чего успел выяснить. Бумагу в консисторию[75] подавать мы с вами законного права не имеем – это один Истомин может как отец, а он когда еще из Парижа вернется. Никакого документа о венчании обвенчанным не выдают, делают только запись в церковной книге, а уж на ее основании, если возникнет какая нужда, разные справки пишут. Остается одна возможность – найти ту церковь и ту книгу. Вот только дело это адски трудное. Я у отца дьякона и про церкви все вызнал. Если подумать… Ни в католический костел, ни в лютеранскую кирку они не пошли, уж точно – кто бы там православных венчал? Не пошли бы и в Крестовоздвиженский собор – самый большой наш храм, опасно при таком мошенстве там на свет божий показываться. Приходов – а соответственно, и церквей – у нас в Самбарске одиннадцать. Есть еще пять бесприходных церквей – четыре на кладбищах, пятая в тюремном замке. Да еще восемь церквей в пригородных слободах. И довольно близко вокруг Самбарска – девять сел… Это сколько у нас получается? – Почти не раздумывая, со сноровистостью привыкшего вычислять в уме купца он протянул: – Тридцать три… Это ж все надо объехать, во всех книги посмотреть… Сколько времени отнимет? Да и не покажут книги человеку с улицы, тут полиция нужна, а в полицию нам с вами не с руки, тут опять-таки Истомин нужен… Что вы ухмыляетесь?

– Митрофан Лукич, – сказал Ахиллес с долей укоризны. – Уж вам-то некоторые вещи знать надлежит, как «Отче наш»… Уж вы-то за свою жизнь столько «благодарностей» оставили в самых разных местах… Неужели с полицией не управитесь? Ни за что не поверю. Дело, в принципе, несложное и никаких неприятностей полиции не сулящее – ну вот возникла у них надобность проверить церковные книги, и докажи ты обратное… Околоточного Сидорчука ведь знаете? Толковый малый, можно и его привлечь. Можно и в консистории соответствующую бумагу взять – дескать, есть такая надобность… Уж там-то, все знают, взяточник на взяточнике.

– А ведь точно! – сказал воспрянувший купец. – Что-то я и не подумал… В самом деле, так оно проще всего… – Он с сожалением покосился на недопитую бутылку и встал. – Сейчас же пойду и к приставу, и в консисторию. – Он погрозил могучим кулаком куда-то в пространство. – Еще зальем сала за шкуру прохвосту этому! И если найдется что неправильное – потрачусь, но и пристав и консисторские у меня забегают как ошпаренные! Душу выну из мерзавца!

– Подождите, – сказал Ахиллес. – А сами эти бумаги в церкви остаются, вы не узнавали?

– Узнавал. Не остаются, их венчанные с собой забирают. В книгу их записывают, и все. Это вы к чему?

Ахиллес задумчиво сказал:

– Какие бы бумаги ни были, Качурин их наверняка тут же спалил. Хитрости у него на это хватит. Нет бумаг – меньше улик…

– Ничего, не отвертится и так. В Сибирь загоню, пусть там с медведихами венчается, ежели у них такое желание возникнет…

После его ухода Ахиллес позвал Артамошку, велел отдать Никодиму двугривенный и сказать, что занятия на сегодня кончены, – а потом снести назад в чуланчик все принадлежности. Сам же после некоторого раздумья наполнил лафитник и выпил, обстоятельно закусив. Настроение, сквернейшее после утреннего разноса и возникших в связи с этим неизвестных, но безусловно неприятных перспектив заметно поднялось. Крайне походило на то, что в деле Качурина еще не поставлена последняя точка, и нет пока что оснований считать себя проигравшим, как он решил было. А посему…

В дверь деликатно поскребся Артамошка, бесплотным духом проник в комнату и сообщил:

– Там к вашему благородию гость. Студент, Челобанов…

– Зови, – сказал Ахиллес с энтузиазмом.

Вот кстати… С Петей Челобановым они давненько уж, смело можно сказать, приятельствовали. Иногда играли в шахматы, иногда сидели за бутылочкой, оба посещали салон княгини Тураевой, разговаривали о всяких интересных вещах, интересовавших обоих, в том числе и об уголовных романах, которые Петя любил не меньше Ахиллеса. Петя старательно грыз гранит науки в Казанском университете, ему оставался лишь один курс естественно-научного[76] факультета. И еще одна черта в приятеле Ахиллесу крайне импонировала: в противоположность многим своим коллегам Петя совершенно не интересовался нелегальными брошюрками, радикальными студенческими сходками и прочей, с точки зрения Ахиллеса, вредной ерундистикой. Твердо нацелен был делать ученую карьеру, оставаясь совершенно вне политики.

Ахиллес встал навстречу, протянул руку:

– Вот кстати, Петя! А я тут со скуки умираю… Шустовского хотите? Первосортный, право.

– Не откажусь, – сказал Петя, высокий симпатичный малый в безукоризненно сидящем студенческом мундире, подстриженный аккуратно, без малейшего следа модной ныне нигилистической лохматости.

Ахиллес наполнил лафитники – и, прежде чем успел поднять свой к губам, Петя разделался со своим одним махом (что ему, в общем, было не свойственно), затем попросил словно бы с жалкими нотками в голосе:

– Можно еще?

– Ну конечно, – сказал Ахиллес и вновь наполнил его лафитник. Сказал: – А я думал, вы уехали, у вас ведь вот-вот начнутся занятия…

– Должен был послезавтра, – ответил Петя, разделавшись со вторым лафитником в точности как с первым и снова не закусив (что тоже было у него не в обычае).

Ахиллес не сразу, но понял, в чем тут странность: Петя сказал: «Должен был», а не «Уезжаю послезавтра», как следовало бы ожидать.

Присмотрелся к студенту внимательнее: положительно, что-то не то… Всегда аккуратно причесанные на прямой пробор волосы подрастрепаны, верхняя пуговица студенческого мундира не застегнута, вообще вид у Пети какой-то странноватый, таким Ахиллес его никогда прежде не видел – сидит, понурясь, правую щеку явственно подергивает время от времени нервным тиком, определенно подавлен, расстроен, форменным образом угнетен…

Одним словом, выглядит как человек, с которым случилось что-то крайне неприятное. Но что могло случиться со студентом из благополучной, отнюдь не бедной семьи потомственных дворян (отец – инженер Министерства путей сообщения, имеет два ордена, на хорошем счету у начальства, занимает немаленькую должность начальника депо, штатский полковник – ну а жалованье у инженеров-путейцев вообще в министерстве самое высокое в Российской империи)? В карты крупно проиграться не мог – не играет совершенно, да и прочими, так сказать, мирскими соблазнами пренебрегает. Прежестокая размолвка с Ириной? Или появился более удачливый соперник? (Ахиллес знал: у Пети с младшей дочерью княгини Тураевой не завязался, в общем, серьезный роман – но всё шло к тому, что он вот-вот завяжется.) Или что-то еще?

– Что-нибудь случилось, Петя?

– Да нет, с чего вы взяли, Ахиллес?

И бодрость тона, и мнимая веселость были наигранными, никаких сомнений. Любой бы не ошибся. Что-то все же случилось, это ясно. Но Ахиллес не стал задавать новых вопросов – коньяку в бутылке оставалось не менее двух третей. Очень часто человек, с которым случилось нечто неприятное, подвыпив, стремится раскрыть душу перед собеседником. Так что предоставим события их естественному ходу…

Поэтому он сидел спокойно, курил и молчал. Петя вдруг поднял на него какие-то странные глаза, то ли тревожные, то ли отражавшие сильное душевное волнение:

– Ахиллес, вы можете выполнить небольшую просьбу?

– Конечно, Петя.

– Можно я посмотрю ваш револьвер? – Он заторопился, словно видел надобность в подробных объяснениях. – Понимаете, я… Мы заключили пари на приличную сумму… касательно надписей на оружии… Обидно было бы проиграть, а вы – единственный из моих хороших знакомых, у кого есть револьвер… Я только посмотрю надписи, чтобы окончательно увериться, кто же прав…

И это тоже звучало невероятно фальшиво. К тому же за Петей никогда не водилось такого обыкновения – заключать пари, особенно на «приличную сумму». «Что-то здесь крепенько не так», – подумал Ахиллес и, сохраняя на лице полнейшую невозмутимость, ответил:

– Ну конечно, Петя, это такой пустяк…

Он прошел в угол, где в столе лежала кобура, достал браунинг и, старательно держась так, чтобы его спина заслоняла от Пети оружие, нажал кнопку. Хорошо смазанная обойма выскочила совершенно бесшумно. Привычно поймав ее, Ахиллес быстренько выщелкнул все патроны в ладонь, сложил их в ящик стола – судя по их количеству, патрона в стволе не было. Тихонечко вставил обойму на место, поставил пистолет на предохранитель и вернулся к столу. Протянул Пете браунинг рукояткой вперед:

– Вот, извольте. А что там насчет надписей?

– Да ерунда, совершеннейшие пустяки… – сказал Петя с жалкой, вымученной улыбочкой. – Сплошные пустяки…

Эта улыбочка и нервный, прерывающийся голос окончательно убедили Ахиллеса: дело неладно, дело нечисто… Однако он не двинулся с места и не сказал ни слова: в руках у студента был безобидный кусок железа, так что лучше всего и дальше ожидать развития событий…

– Темновато тут у вас, – с вымученной улыбкой сказал Петя.

Резко отодвинув жалобно скрипнувший старый стул, встал и направился к окну. Ахиллес, сощурившись, смотрел ему в спину: в комнате было достаточно светло, чтобы без труда прочитать и надписи, сделанные гораздо более маленькими буквами, чем те, что имелись на браунинге. А зрение у Пети было преотличное…

Он стал уже догадываться, что должно произойти. И окончательно уверился в своих подозрениях, когда правая рука студента исчезла из виду так, словно была прижата к груди. Или прижимала к груди кое-что…

Достигнув окна в два прыжка, Ахиллес схватил Петю за плечо и развернул лицом к себе. Студент, крепко зажмурясь, все еще прижимал к груди дуло браунинга, прямо напротив сердца, его указательный палец, побелевший от усилия, давил на спусковой крючок – который, конечно же, ни на миллиметр не сдвинулся.

Без труда вырвав из руки Пети браунинг, Ахиллес опустил его себе в карман. Все обошлось, но он все же волновался по некоторым причинам и потому не удержался от едкого замечания:

– Студиозус… Естественник… Если уж собрались стреляться, нужно было предварительно узнать всё об оружии. Ведь никогда в руках не держали? Вы что, не могли в Волгу прыгнуть или там петельку на шею накинуть, яду раздобыть?

– Т-так быстрее, – пробормотал белый как полотно студент, постукивая зубами. – М-моментально…

– Логично… – покрутил головой Ахиллес.

Выражение лица студента описанию обычными человеческими словами не поддавалось: дергалось, гримасничало, глаза закатывались, зубы стучали. Лицо человека, знавшего, что через мгновение он умрет, и вдруг оставшегося в живых. Наверное, так выглядят те, кто при повешении срывается с виселицы.

Дело явно шло к истерическому припадку, не нужно быть врачом, чтобы это понять. Ну что ж, имелось хорошее средство… Ахиллес, не церемонясь, залепил студенту две крепкие, оглушительные пощечины – с правой, с левой! Критически присмотрелся и вкатил еще одну с правой. Крепко ухватив за ворот мундира, поволок к столу, с силой опустил на стул (ветеран мебельной промышленности жалобно заскрипел и зашатался, но, вот чудо, не развалился). Налил до краев лафитник, пролив немного на скатерть, сунул Пете в руку и рявкнул:

– Залпом!

Дергаными движениями механической куклы Петя поднес лафитник ко рту и осушил до донышка. Ахиллес сунул ему в зубы папиросу, поднес спичку. Петя машинально затянулся, вторую затяжку делал, уже держа папиросу рукой. Усевшись напротив, Ахиллес налил себе до половины, выпил, закурил и какое-то время сидел, внимательно разглядывая студента. Наконец сделал вывод, что вполне понятное шоковое состояние прошло, истерики ожидать явно не следует, Петя по-прежнему пребывает в серьезном расстройстве чувств, но уже вернулся в окружающую реальность. Вот и слезы уже больше не текут, и зубы не стучат, и рученьки не трясутся…

Выпустив дым, Ахиллес спокойно сказал:

– А вы, Петя, оказывается, большая свинья и большой эгоист. Не знаю, что стряслось, охотно готов поверить, что у вас были крайне серьезные причины для такого поступка, но никуда не деться от того печального факта, что вы превеликая свинья и страшный эгоист…

– Почему? – прямо-таки пролепетал студент.

Ахиллес жестко усмехнулся:

– Потому что думали о себе и совершенно не думали обо мне. В каком положении я оказался бы, будь настолько неосмотрительным, что дал бы вам заряженный пистолет? В моей квартире обнаруживают человека с пулей в сердце, выпущенной из моего пистолета… Полиция наверняка разобралась бы и не стала бы обвинять меня в убийстве, но все равно эта история меня изрядно скомпрометировала бы. Непременно поползли бы самые дурацкие слухи и сплетни, такое частенько бывает и в менее серьезных случаях… Так что, уж простите на худом слове, свинья вы и эгоист. А я вас добрым приятелем считал…

– Ахилл, простите! – прямо-таки возопил Петя, глядя на него глазами побитой собаки. – Тысячу раз простите, если только можете! Да, я свинья, эгоист, черт знает еще кто угодно… Но я не мог больше жить, отрешился от мира, от людей, ничто и никто… не имели значения, мне оставалось одно…

– Уже простил, – сказал Ахиллес мягче. – На человека в таком состоянии как-то не могу сердиться… Что случилось, Петя? У вас что, было крайне неприятное для вас объяснение с Ириной? Она сказала, что вы не должны питать никаких надежд? Других причин я что-то не вижу…

– Если бы! Случись так, я нешуточно горевал бы, тосковал, терзался, но ни за что не стал бы… Напился бы вдрызг, и не более того. Все гораздо хуже. Мне отказали от дома. Потому что считают вором, укравшим одну из лучших драгоценностей княгини. Клянусь вам, я не брал! Мне бы и в голову не пришло… В конце концов, у меня не было ни малейшей необходимости, ни карточного долга, ни шантажиста, требовавшего больших денег, да и поводов для шантажа я никогда…

– Успокойтесь, Петя, – сказал Ахиллес в несказанном удивлении, еще мягче. – Не клянитесь, я вам и так верю. Смею думать, неплохо вас изучил за время нашего знакомства. Вы, безусловно, не тот человек, что способен украсть что бы то ни было… особенно в доме девицы, к которой вы испытываете неподдельные чувства. И вам действительно нет нужды срочно раздобывать деньги для покрытия какого-то греха. Я не представляю за вами такой грех… Не волнуйтесь так, мы попробуем поискать выход… Расскажите с самого начала, только, я вас прошу, без лишней экзальтации, она совершенно ни к чему, потому что не способна ничему помочь… Как все было?

– Вчера я был у Тураевых, минут десять провел в большой приемной, потом поднялся в гостиную, и мы с четверть часа говорили с Ириной. Никаких объяснений, ничего такого, самый обычный визит… А сегодня утром князь Тураев прислал за мной коляску с камердинером – хотел срочно меня видеть. Я приехал. Он держался со мной очень сухо. Он сказал: вчера княгиня – она чуточку рассеянна, вы же знаете – оставила на столе в большой приемной ту брошь, что называет «Голубой». Вы ведь знаете…

– Конечно, – сказал Ахиллес. – Видывал. И ее историю слышал от княгини. В центре – бриллиант чуть ли не в тридцать каратов[77], вокруг – дюжина сапфиров чуть поменьше. Фамильная драгоценность, сработана каким-то знаменитым петербургским ювелиром александровских времен – я имею в виду, времен Александра Первого. Стоит баснословных денег. Но при чем здесь вы?

– Княгиня оставила брошь незадолго до моего появления. И не нашла ее после моего ухода. Она тут же побежала к мужу… У них и раньше, случалось, пропадали драгоценности, правда, не такие дорогие, и ее золотые часики, и золотая табакерка князя… Грешили на прислугу, но никого так и не удалось никогда уличить… Князь с камердинером провели расследование на скорую руку. Никого из прислуги в большой приемной в это время не было – и у каждого или каждой был свидетель, а то и не один, это подтверждавший. В это время там был только я… – Он поднял на Ахиллеса полные слез глаза. – Но я не видел броши! Вы же прекрасно знаете этот стол в большой приемной – красного дерева, скатертью не покрыт, на нем никогда ничего не стоит и не лежит, я не мог бы не заметить брошь…

– Да, – задумчиво сказал Ахиллес. – На этом столе она была бы заметна, как след от грязного солдатского сапога на белоснежной простыне… Далее.

– Князь сказал: княгиня уверена, что оставила брошь именно там. Вся прислуга обыскивала дом чуть ли не до полуночи, заглядывали под мебель, даже ковры поднимали, искали в комнатах прислуги… Бесполезно. И тогда вспомнили обо мне… Знаете, что самое удручающее, Ахилл? Он не кричал, не ругался, не стращал полицией. Разговаривал ровно, спокойно, даже словно бы дружелюбно, этак покровительственно. Сказал: он прекрасно понимает, что порой и у самых приличных молодых людей случаются невзгоды разного рода, срочно требующие немалых денег… Если я верну брошь… или скажу, у кого она сейчас, он не станет ничего предпринимать, но о посещении их дома придется забыть. Я разубеждал его как мог, клялся и божился, давал честное слово дворянина… Он только скептически усмехался. Потом сказал с невероятной брезгливостью: «Позвольте вам выйти вон». Я ушел, как побитая собака, как оплеванный, долго ждал дома, что нагрянет полиция, но она так и не появилась…

– Ничего удивительного, – сказал Ахиллес. – В полицию он обращаться не стал. Во-первых, против вас не было ни прямых улик, ни свидетелей. Во-вторых, он прекрасно понимал, что у вас было достаточно времени, чтобы спрятать брошь так, что ее не найдет никакая полиция, хоть со всей империи ее сгоняй…

– Но я не брал!

– Я и не говорю, что вы взяли. Я имею в виду, он именно так и рассуждал, потому и не обратился в полицию. Понимаете?

– Понимаю… Я сидел, сидел… Потом подумал, что они с княгиней наверняка расскажут все Ирине… И понял, что не могу больше жить. Обдумал разные способы… Единственный мой знакомый, у кого, мне точно известно, есть револьвер – это вы. Ну и решился… Я ничего никому не мог доказать. Единственный способ оправдаться – это если бы меня, пока я сидел в приемной, снимали скрытым кинематографическим аппаратом. Но это невозможно, кто бы стал это делать…

Ахиллес разлил по лафитникам остатки коньяка, кликнул Артамошку, велел принести еще бутылку и, отвлекая Петю пустой утешительной болтовней, принялся методично его накачивать – притворяясь, что пьет наравне, – благо с некоторых пор Петя уже совершенно не замечал, что Ахиллес не пьет. Зато сам пил, как воду.

Потребовалось минут двадцать. Потом Петя стал все чаще закрывать глаза, клонить голову к столу – и наконец, утвердив щеку меж бутылкой и тарелочкой с закуской, стал легонько похрапывать. Ахиллес встал, крепко потряс его за плечо и убедился, что студент, в одиночку прикончивший вторую бутылку (а перед тем одолев добрую половину первой), заснул мертвым сном и проснется не скоро. Взяв студента под мышки, волоком транспортировал его на свою постель, не без труда уложил на бок, как совсем недавно Тимошин укладывал его – чтобы, не дай Бог, не захлебнулся рвотой, случалось такое с перепившими. Сел за стол, закурил трубочку и задумался.

Хорошо, допустим, у всей прислуги, мужской и женской, есть свидетели, подтверждающие, что той или иной персоны в означенное время в приемной не было… Но это еще ни о чем не говорит. Какая-то из этих пар – или троек – как раз и может оказаться ворами. Один – или одна – взял брошь перед самым появлением Пети, а сообщник – или сообщница – обеспечили alibi. В доме Тураевых немало местечек, где можно надежно спрятать не столь уж большой предмет. Обыскивали дом, безусловно, не настолько скрупулезно, чтобы проверить все подобные местечки, – для этого потребовалось бы гораздо больше людей и времени. А через несколько дней, когда все чуточку уляжется, вор унесет брошь из дома – ради такого бриллианта и таких сапфиров стоит набраться терпения и выждать…

Есть и другая версия…

Несомненно, князь с камердинером, опрашивая слуг, не стали допрашивать самих себя. Несомненно, они не допрашивали и княгиню Наталью с Ириной. Вывод: существуют ровным счетом пять человек, о которых решительно неизвестно, не заходили ли они в большую приемную перед приходом Пети. Теоретически рассуждая, и у князя с княгиней, и у их дочерей, и у камердинера может найтись ситуация, когда им срочно понадобились большие деньги. В самых родовитых и благородных семействах подобное случалось. И муж воровал драгоценности супруги, и супруга воровала сама у себя, и их взрослые детки обоего пола… Совершенно исключать эту версию нельзя. Единственный, кто в доме вне подозрений, – Викентий, по домашнему прозвищу – Додо. Уж его-то безусловно следует исключить из списка подозреваемых практически моментально…

И что прикажете делать? Решительно невозможно, просто нереально заявиться в дом Тураевых и сообщить: «Я пришел провести следствие». Туда его, в отличие от дома Сабашникова, никто не приглашал. Кто он для них такой? И по какому праву возложил на себя обязанности сыщика из сыскной полиции или судебного следователя?

Единственная возможность установить истину – методично перебрать всех до одного обитателей дома (исключая, разумеется, Додо). Изучить их жизнь вне дома, чтобы отыскать мотив, повод для кражи. Но такой возможности Ахиллес лишен начисто – потому что в одиночку осуществить такое предприятие, будем смотреть правде в глаза, никак не способен. Необходимы помощники в немалом числе. Митька с Артамошкой тут не годятся. Частных сыщиков, которых можно было бы нанять (на какие деньги, кстати?), нет не только в Самбарске, но и во всей Российской империи – тут вам не Англия, господа мои… Тупик.

И все же, все же… Существует крайне зыбкий шанс. В сжатые сроки пообщаться с главными городскими сплетниками, максимально тонкими намеками препроводить их на нужную тропу, попытаться отыскать ниточку, способную при удаче привести к князю, или к княгине, или к одной из их дочерей. Всегда есть если не точные сведения, то смутные намеки, которым не придает значения и сам рассказчик.

Вот только этот метод неприменим к камердинеру и прислуге – о таких людях в обществе не сплетничают. И если это все же кто-то из них – вот тут уж несомненный тупик…

Он задумчиво посмотрел на безмятежно спящего Петю – тот уже даже чуточку улыбался, должно быть, ему снилось нечто приятное: ну, скажем, что сном были именно утренние события, разговор с князем. Или отыскался истинный виновник.

А вот с ним что прикажете делать? Перебирание главных городских сплетников, как ни прикидывай с оптимистической точки зрения, займет два-три дня, если не больше. Невозможно все это время держать Петю в состоянии крепкого алкогольного сна. Рано или поздно он вернется в сознание, и на него вновь навалится весь ужас происшедшего, и он может попытаться еще раз… Уже не посредством пистолета… Разве что рассказать все Тимошину, на которого во многом можно полагаться, взять его в сообщники? У Тимошина с Бергером Петя и неделю не протрезвеет. Хотя с этими нововведениями – чертовыми уроками словесности и Тимошин и Бергер крайне ограничены в возможностях и никак не смогут держать Петю под постоянным присмотром. К тому же ниточек может и не оказаться. Все явственнее вырисовывается тупик…

Когда мысли окончательно уперлись в глухую стену, в тупик, он встал, сбросил солдатскую одежку и надел летний белый китель со всем прочим. Посмотрел на спящего Петю и спрятал браунинг в карман – исключительно для того, чтобы не оставлять его дома. Прицепил дедовское оружие, вышел в свою крохотную прихожую и сказал моментально выскочившему из своей каморки Артамошке:

– С барина глаз не спускай. Если, паче чаяния, проснется до моего возвращения, что хочешь делай, что угодно придумай, но напои его опять до беспамятства. А если все же не захочет упиваться, кликни Никодима и держите его здесь силком до моего возвращения. Понял?

– Так точно, ваше благородие!

– А что ты понял?

Чуть помявшись, Артамошка признался:

– Что ничего не понял, ваше благородие. Но исполню все в точности, как велели.

– Ну, чтобы тебе было понятнее… – сказал Ахиллес. – Барин твердо решил покончить жизнь самоубийством. Я что-нибудь постараюсь придумать, но время потребуется… Теперь понял?

– Вот теперь понял, – просиял Артамошка. – И точно, в таком разе нужно его в беспамятстве подержать. Авось, денек пьяным пролежавши, передумает. Был у нас подобный случай с одним приказчиком. Решил он…

– В другой раз расскажешь, – отрезал Ахиллес и вышел.

Неторопливо направился в сторону Большой Овражной, где стоял дом Тураевых (правда, никаких оврагов там не имелось, и почему улицу назвали именно так, не помнили и старожилы). Путь не такой уж близкий, можно еще о всяком подумать…

Итак, князья Тураевы. Обладающие титулом на законных основаниях. Вот только иные природные князья, из Рюриковичей и Гедиминовичей, потомки удельных и великих князей, ровней себе князей вроде Тураевых решительно не признавали. Потому что и титул, и обширные земельные пожалования захудалый дворянин Тураев получил то ли от первого Лжедмитрия, то ли от второго. Оба самозванца немалому числу захудалых пожаловали и титулы, и даже боярские чины. И земель раздали немало. «Облагодетельствованных» оказалось столько, что с окончанием Смуты чья-то безусловно умная голова рассудила трезво, не без цинизма, но, в общем, правильно: если начать у них у всех отбирать земли и лишать титулов и боярства, чего доброго, полыхнет вторая Смута – кому понравится из князей да в грязь? И было решено оставить все как есть. Кто чем владеет, пусть владеет и дальше. Кто получил титул или боярство, пусть и далее пребывает в том же состоянии. Черт с ними, пусть подавятся – нужно державу поднимать из пепла и угольев, второй Смуты она не перенесет…

В гимназических учебниках отечественной истории об этом не было ни строчки, но в Чугуевском однокашник-попович рассказал Ахиллесу под большим секретом: и сам Филарет, отец царя Михаила Федоровича, на одну из ступенек церковной карьеры поднялся благодаря Лжедмитрию-первому сделавшему его из архимандритов ростовским митрополитом.

Земель Тураевы вместе с княжеским титулом получили немало, но вот в дальнейшем род стало преследовать то ли роковое невезение, то ли наложенное кем-то проклятие. Болтали так и этак, но никто не знал точно. У себя в Поволжье они долго оставались некоронованными владыками, богатейшими помещиками, а вот выше, ко двору, попасть никак не удавалось. В ближний круг Петра Великого как-то не вписались, позже стали приятельствовать с Долгорукими – и кое-кто из Тураевых, потеряв многие земли, отправился в Сибирь, когда матушка Анна Иоанновна выметала Долгоруких из столиц, словно метлой. Елизавета того Тураева вернула, вот только земли прочно прилипли к чьим-то рукам, и вернуть удалось малую толику. При Елизавете тоже как-то не сладилось угодить в число царедворцев. Двое Тураевых, гвардейские офицеры, вошли было в милость к государю Петру Третьему, но тут грянуло его свержение, во время коего два брата пытались удержать своих солдат от выступления – и надолго оказались в Поволжье, в родных имениях и с запретом оные покидать. Вот с екатерининских времен и пошло: усугубившееся невезение. Тураевы потом, когда Павел Петрович жирной чертой перечеркнул матушкины дела и начинания, в Петербург их все же вернул, но невезение, как бы по инерции, продолжалось. Тураевы служили и в гражданской, и в военной службе, но никогда не поднимались слишком высоко, ни до статских генералов, ни до военных. Разочаровавшись, в конце концов подавали в отставку и оседали в имениях, где жили широко – отчего обширнейшие некогда имения постепенно таяли, как кусок сахара в крутом кипятке. А тут еще освобождение крестьян – притом что хозяйствовать Тураевы не умели, полагая это не барским делом. Так все и катилось по наклонной. Остался только особняк в Самбарске, построенный в пору благоденствия еще при Екатерине, имение в десяти верстах от Самбарска, да тысячи полторы десятин земли (у кого-то из Тураевых еще при Александре Третьем хватило ума не пускаться в хозяйственные авантюры самому, а сдавать землю в аренду под пахоту и добычу серного колчедана. Что позволяло поддерживать не такой уж низкий уровень жизни, по сути, не светский, регулярно бывать в Петербурге и во Франции, поддерживать в должном состоянии ветшающий дом и давать приемы для дворян губернии). Губернским предводителем дворянства князя Тураева избрали как-то по привычке – но должность эта, известно, чисто почетная, доходов не приносит. Пока что они держались на определенном уровне, но это, по выражению кого-то из самбарских остряков, напоминало езду на велосипеде: перестал крутить колеса – упадешь…

Княжеская чета держалась так, словно ничего не происходило, и продержаться так, пожалуй, могла еще долго. Однако давненько уж поступала как многие: принимала у себя десятка два подающих надежды молодых людей, дворян конечно (две дочери и ни единого сына, если не считать бедняжку Додо, а его считать никак не следовало). Попали в это число и Ахиллес с Петей, исправно посещавшие салон княгини. В последние дни князь с княгиней были особенно любезны с Ахиллесом – а дело, конечно, в том, что один из их родственников жил в Красноярске: был знаком с Сабуровыми – и, было у Ахиллеса такое подозрение, отписал им о дядюшкином наследстве. Тимошин, по причине плебейского происхождения в салоне княгини не принятый, но ничуть этим не огорченный, как-то сказал Ахиллесу – не столь уж успешны дела у их сиятельств, Ахилл, коли и ты со своим не особенно и великим наследством смотришься завидным женихом. Ахиллес пожал плечами и промолчал. Обе девицы ему нравились, и не более того – симпатичные, прочитавшие немало книг, остроумные собеседницы. И только, сердце не колыхнулось ни разу, а уж теперь…

Вот он и надеялся теперь, что хорошие отношения с Тураевыми помогут замолвить за Петю пару слов, убедить их, что они погорячились, что похитителя нужно искать в другом направлении. И ничуть не кривил бы душой: по его глубокому убеждению, Петя был не из тех, кто способен украсть драгоценность, не тот человек.

Дверь ему открыл лакей в ливрее и напудренном парике – остатки былой роскоши екатерининских времен, когда таких вот молодцов по особняку бродило с полсотни. Принял у Ахиллеса фуражку и перчатки, проводил в большую приемную, выразил уверенность, что господину подпоручику скучать придется недолго – княгиня уехала к кому-то с визитом, мадемуазели отправились на лодочное катание, дома только его сиятельство, но он занят с управляющим. Ахиллеса это вполне устраивало – ему, собственно, и нужен был только князь; казалось, мужчина с мужчиной договорится быстрее и легче. Ведь еще Шерлок Холмс сказал: «Опасно отнимать у тигрицы тигренка, а у женщины – ее заблуждение». Княгиня, увы, как нынче модно, женщина экзальтированная – что в переводе на нормальный язык означает чуточку нервная.

– Желаете что-нибудь прохладительное? Вина, быть может? – Лакей и не думал уходить – из вежливости, конечно, знал, стервец, что Ахиллеса в доме всегда принимают радушно.

– Ничего не нужно, голубчик, – небрежно сказал Ахиллес. – Лучше иди побыстрее доложи.

Лакей поклонился и скрылся за дверью, ведущей в малую приемную. Достав портсигар – он знал, что здесь курили, вот и ониксовая пепельница на столе, – Ахиллес попытался обдумать, с чего начать обращение к князю, смотрел вокруг без особого любопытства, был здесь не впервые. Приемная была обставлена со спокойной, старой роскошью – две лестницы, полудугами уходящие на второй этаж, портьеры спокойных, некрикливых тонов, мебель, помнившая еще, пожалуй что, и матушку Екатерину, картины на стенах, расписной плафон потолка.

Огромное чучело медведя в углу – зверь, ощерясь, держал в передних лапах поднос для визитных карточек – ну конечно, стараниями прислуги начищенный до блеска.

И все равно, все здесь всякий раз казалось Ахиллесу чуточку ненастоящим, принадлежащим не двадцатому веку, а далекому прошлому. Так и казалось, что сейчас распахнется одна из темно-вишневых портьер (идеально гармонировавших с мебелью из красного дерева), выйдет щеголь в расшитом золотом камзоле с бриллиантовыми пряжками на туфлях и, небрежно касаясь шпаги с золоченым эфесом на боку, поправляя локоны алонжевого[78] парика, осведомится:

– Значит, вы, милостивый государь, сомневаетесь в словах ее сиятельства?

Он невольно встрепенулся, когда портьера колыхнулась именно в том месте, на которое он смотрел, но тут же смущенно улыбнулся: ну конечно, подобные кавалеры давным-давно покоились в фамильных склепах. Бесшумно, не сводя с Ахиллеса чистых голубых глаз, вышел мальчишка лет восьми, белокурый кудряш, в коротких штанишках, каких в его возрасте уже не носили, и бархатной курточке с большим бантом. Улыбнулся и сказал:

– Длайствуй.

– Здравствуй, – сказал Ахиллес, как всегда, подобно любому здоровому человеку испытавший смесь жалости и некоторой робости.

Мальчишка взобрался с коленками на кресло, напротив Ахиллеса, присмотрелся ясным, незамутненным взором и спросил:

– Куись?

– Курю, – сказал Ахиллес.

– Папа куит, мама куит. Я не кую.

– Вот и молодец, – сказал Ахиллес, чувствуя все ту же неловкость.

Это и был Викентий, по домашнему прозвищу – Додо, несчастье семьи. Лучшие врачи Москвы и Петербурга (и даже один заезжий француз) разводили руками и пожимали плечами, не в состоянии ни поставить диагноз, ни объяснить, почему так получилось. На вид – симпатичный мальчик восьми с лишним лет, вот только в умственном развитии остановился годах на трех, и не было надежды, что это положение когда-нибудь изменится… Безобидный ребенок лет трех, не знающий ни одной буквы…

Додо вдруг спрыгнул с кресла, пробежал к медведю (высотой головы на две повыше высокого человека, с обезьяньим проворством взобрался по его боку, цепляясь за длинную шерсть, и уселся прямо на серебряный поднос, как на лавочку, болтая ногами и обнимая медведя за шею и перебирая пожелтевшие клыки. Чуть обеспокоившись, Ахиллес встал и сделал пару шагов к зверю, готовый подхватить, если мальчишка сверзится вместе с подносом. Нет, не понадобилось – возможно, домашние знали о привычке Додо дружить с мишкой и укрепили того соответственно.

Безмятежно глядя на него сверху вниз, Додо сказал:

– Мися кусить хотит.

– Чем же я его покормлю? – развел руками Ахиллес. – А что он у тебя кушает?

– Миша кусит класиво…

И тут Ахиллеса осенило. Он отстегнул часовую цепочку, вынул свои часы, на совесть начищенные Артамошкой, показал мальчишке и спросил:

– Это класиво?

– Класиво! – с энтузиазмом воскликнул Додо.

Ахиллес уже не колебался. Отошел к столу, положил на него часы и, стараясь двигаться плавно, укрылся за портьерой, откуда мог прекрасно видеть чучело. Додо какое-то время восседал на подносе, как обезьянка на ветке, потом слез, подхватил часы Ахиллеса, так же проворно забрался к медведю на плечо и опустил часы в разинутую пасть. Что-то там, внутри, глухо стукнуло. Засмеявшись и похлопав в ладоши, Додо спустился на паркет и вприпрыжку взбежал на второй этаж, что-то бормоча про себя.

Вот теперь все стало ясно. Единственный, кого не следовало подозревать, – и есть единственный виновник. Не окажись Ахиллес в нужное время в нужном месте, никто бы мальчика и не заподозрил – всем ведь известно, что драгоценности крадут из корысти, а откуда корысть у Додо, не понимающего, что это такое?

Не колеблясь, Ахиллес подошел к чучелу и принялся его старательно ощупывать, начиная с живота. Нет, и живот и грудь плотно набиты чем-то слежавшимся, плотным – опилки, скорее всего. А вот шея поддается под пальцами, и это уже не опилки, это что-то другое…

Не особенно и раздумывая, он вынул перочинный ножик, открыл самое длинное и острое лезвие. Не без усилия воткнул кончик слева в шею – впрочем, давным-давно высохшая шкура (князь говорил, что медведя уложил его дед) поддавалась с хрустом, довольно легко.

– Ахиллес Петрович! – раздался у него за спиной недоуменный возглас князя. – Что это на вас нашло?

– Ищу клад, ваше сиятельство, – кратко ответил Ахиллес, продолжая разрез на всю длину шеи.

– Но позвольте… Как же это вы… – Князь подошел вплотную и явно пытался догадаться, не в чрезмерном ли количестве употребленного вина тут дело. – Это, некоторым образом, память о дедушке…

– Ага! – воскликнул Ахиллес, нащупал что-то твердое, угловатое, потянул из массы слежавшихся опилок. – Вам это знакомо, князь?

Он держал в руках небольшую золотую табакерку с финифтью на крышке и какой-то гравированной надписью на боку.

– Ну, конечно же! Моя табакерка! Полгода как пропала, грешили на Прошку, пришлось прогнать…

Аккуратно положив табакерку на блюдо, Ахиллес пристроил рядом две массивные серебряные ложки с княжеским гербом, фруктовый ножик, тоже серебряный, круглую золотую коробочку, – кажется, пудреницу, изящный золотой флакончик, видимо для духов или нюхательной соли, – легонько отстранил руку князя.

– Позвольте, это мои часы, только что сюда попавшие.

– Но как…

– Додо, – кратко пояснил Ахиллес. – Он, добрая душа, кормил мишку – разными блестящими предметами. Видимо, ему казалось, что медведю они особенно по вкусу… – Он осторожно вытащил очередной предмет. – А это, по-моему, и есть та самая фамильная брошь, в краже которой сгоряча, не разобравшись, обвинили Петю Челобанова?

Он положил на поднос и брошь, отступил, отряхивая рукав кителя от невесомых пылинок, крошек древних опилок. Сказал небрежно:

– Позовите кого-нибудь из слуг, пусть пошарят как следует. Мне, право же, лень копаться во всем этом хламе…

Князь, все еще ошеломленно озиравший содержимое подноса, повторил:

– Но как же это…

– Дети выдумывают себе самые разные игры. Я в детстве кормил настоящим сеном деревянную лошадку и очень горевал, что она не хочет есть. Просто она была не пустая внутри, а здесь достаточно места…

– Бог ты мой! – уже обрадованно воскликнул князь. – Нужно немедленно послать кого-нибудь к Бетси, она обрадуется…

Подойдя к нему почти вплотную и глядя в глаза, Ахиллес сказал твердо:

– А мне думается, вам следует заложить лошадей и немедленно поехать со мной ко мне домой. Потому что там в самых расстроенных чувствах пребывает Петя Челобанов, на которого обвинение в краже так подействовало, что он едва не застрелился из моего пистолета. Я думаю, ваше сиятельство, вам следует перед ним извиниться, как дворянин перед дворянином. Вот только будет ли он по-прежнему посещать ваш дом после всего случившегося, не знаю. Лично я не стал бы и далее утруждать вас своими визитами.

В глазах князя мелькнуло нечто жалкое, тень раскаяния.

– Да, конечно… – пробормотал он. – Как дворянин перед дворянином… Васька! (Опрометью вбежал давешний лакей.) Вели Ерошке заложить моих серых, и быстро! Ну, Ахиллес Петрович, правду, говорят, что вы сыщик от Бога!

– Ну что вы, ваше сиятельство, – сказал Ахиллес без улыбки. – Мне просто повезло оказаться в нужное время в нужном месте, только и всего…

…И на дороге ужасы

– Ваше благородие! – Физиономия у Артамошки была какая-то странная, словно он старательно сдерживал смех. – Там к вам павлин настоящий, с гербом на пуговицах…

– Лакей, что ли? – лениво спросил Ахиллес. – Кто еще у нас на пуговицах герб носит и на павлина похож?

– Он самый, – сказал Артамошка. – Наверху паричок, пониже – кружевная жабаˆ, а меж ними, вот смех, совершенно рязанская физиономия…

– Ну, кто ж у нас тут французских лакеев выписывает, – все так же лениво сказал Ахиллес, отдыхавший от очередного урока «словесности», где он, как многие, успехами не блистал. – Давай его сюда, что ли…

Артамошка распахнул дверь и согнулся в преувеличенно низком поклоне:

– Его благородие вашу милость просить изволят!

Ну, что поделать, отношение офицеров к «шпакам», «рябчикам» и «штафиркам» давным-давно передалось и рядовым. Однако «шпак» прошел в комнатку Ахиллеса, старательно притворившись, что не заметил насмешки. Прав был Артамошка: сверху пудреный паричок на старинный манер, снизу кружевное жабо красной ливреи, а меж ними – совершенно рязанская или тамбовская курносая физиономия. Черные панталоны до колен, башмаки с пряжками и бантами – Ахиллес на миг ощутил себя персонажем пьесы из великосветской жизни, как порой с ним бывало у князей Тураевых.

Пришелец из прошлого поклонился и вежливо произнес:

– Господин Сигизмунд Янович Лесневский просит его принять.

«А ведь действительно, – сообразил Ахиллес, – герб у него на пуговицах тот же самый, что над парадной дверью в доме Лесневских». Что ему вдруг понадобилось? Друг друга они знали по дворянскому собранию, но практически не общались. Деловых интересов меж ними тоже быть не могло. Оставалось одно… Что ж, опасность следует встречать грудью…

И Ахиллес в первый раз в жизни произнес:

– Просите.

Лакей вновь поклонился и вышел, Ахиллес застегнул китель, присел к столу, и вовремя: вошел Лесневский, тщательно притворив за собой дверь. Годившийся Ахиллесу в отцы, но совсем еще не старый мужчина, с аккуратно подстриженными черными усами, в безукоризненной серой визитке и лощеном цилиндре, с палевыми перчатками в руках, тростью с золотым набалдашником. По его лицу решительно невозможно было что-либо прочитать.

Ахиллес встал и поклонился. Отец Ванды столь же церемонно раскланялся:

– Я имею честь видеть перед собой Ахиллеса Петровича Сабурова?

Ахиллес молча наклонил голову, показал незваному гостю на старенький стул. Гость несколько мгновений озирал его так, словно прикидывал, не обмахнуть ли предварительно носовым платком от пыли, но все же опустился на него, поставив трость меж колен, выпрямившись так, словно аршин проглотил. В Дворянском собрании, Ахиллес помнил, он держался гораздо свободнее и не разыгрывал из себя такого уж гонорового пана[79]. Пожалуй, сюда его могло привести только одно…

Подходя критически, не было у пана Лесневского поводов разыгрывать гонорового пана. Титула он не носил никакого, именьице всего-то в двести десятин (полторы сотни сдает мужикам под пахоту, остальное опять-таки в аренду, но уже предприятию, добывающему серный колчедан), дом самую чуточку побольше того, что достался Ахиллесу в наследство от дядюшки. Ну, еще получает неплохое жалованье у Зеленова – но не магнат, никак не магнат…

Лицо совершенно невозмутимое, но это еще ни о чем не говорит. Как бы то ни было, это не штафирка, нужно вести себя с ним как дворянин с дворянином…

– Чем обязан радостью видеть вас у себя? – неимоверно светски спросил Ахиллес.

– Я бы не назвал этот визит радостным, – бесстрастно отозвался Лесневский.

– Разрешите предложить вам коньяку?

– Не утруждайтесь, – столь же холодно ответил Лесневский. – Я приехал сам, потому что хочу сохранить нашу встречу в тайне.

Ахиллес слегка усмехнулся:

– Вы думаете, кучер в ливрее на козлах не привлечет внимания?

– Что же, будут думать, что я приехал к вашему квартирному хозяину, – невозмутимо отпарировал Лесневский. – Я веду с ним дела, никто ничего не заподозрит… Итак… милостивый государь, позавчера вы провели ночь с моей дочерью. Сведения у меня слишком точные… Или будете отрицать?

– Не имею такого намерения, – сказал Ахиллес. – Позвольте спросить, такой уверенности вы не обязаны ли зоркому глазу вашего дворника?

Лесневский улыбнулся, точнее, просто скривил губы:

– Совершенно верно, молодой человек. Моя дочь уже в том возрасте, когда следует ожидать… сюрпризов. Нравы нынешней молодежи, этот всеобщий декаданс… Меня нельзя назвать сыщиком, как… но некоторые ревнивые мужья и заботливые отцы порой не уступают в этом ремесле героям ваших любимых романов. К первым я не отношусь, зато ко вторым безусловно принадлежу. Дворник у меня – человек, как вы изволили выразиться, зоркий, в особенности если получает отдельную плату за зоркость. Он не торопился пить водку, которую вручила ему Ванда. Он просто-напросто сидел у себя, не зажигая лампу. Особенно его насторожило, когда из дома начался массовый исход женской прислуги, а вслед за тем был отпущен со двора и Мишель… А там появились и вы, из врожденной скромности, должно быть, прошли в дом черным ходом, каковым его и покинули до рассвета… Есть еще всякие мелочи – исчезновение постельного белья, пропажа из моей спальни… некоторых предметов. Итак, вы признаетесь?

– Признаюсь, – сказал Ахиллес.

– Интересно, что же мне теперь с вами делать? Будь на вашем месте кто-нибудь другой, я пустил бы в ход… – Он многозначительно сжал массивный набалдашник палки. – Но вы офицер и дворянин. У меня сильное желание вызвать вас на дуэль.

– Я не приму вызова в любом случае, – сказал Ахиллес.

Лесневский впервые усмехнулся:

– Даже прекрасно зная, что офицер, отказавшийся принять вызов, должен уйти в отставку?

– Да, – кивнул Ахиллес. – И уж безусловно не из трусости… Вы уже говорили с вашей дочерью?

– Еще нет, – признался Лесневский. – Хотелось сначала поговорить с вами, по-моему, в таких случаях всегда надо начинать с мужчины…

– Я люблю вашу дочь, – сказал Ахиллес. – И это взаимное чувство. Мы с ней уже в том возрасте, когда способны отличить настоящие чувства от мимолетной влюбленности. И я твердо намерен просить у вас ее руки, как только достигну возраста, когда офицеру разрешается жениться. Всего лишь год и пара месяцев ожидания. Она согласна. Я не спорю, мы, быть может, поступили не лучшим образом, и вы вправе говорить мне разные нелицеприятные слова. Но дуэль… В какое положение мы с вами поставим Ванду? Дуэль всегда непредсказуема. Если вы убьете меня, она возненавидит вас. Если вас убью я, она возненавидит меня. Мы этой дуэлью сломаем ей жизнь… Скажите мне, что я не прав… Повторяю, чувства у нас настоящие и серьезные, и мы твердо решили обвенчаться…

Лесневский улыбался уже чуточку доброжелательнее:

– Ну что же, должен признать, отношение у меня к вам несколько переменилось в лучшую сторону. Если уж речь идет не об обычной интрижке, а о высоких чувствах, к ним всегда следует относиться с некоторым уважением. И когда же вам разрешается жениться?

– В двадцать три года.

– Что ж, в этом есть резон, – задумчиво сказал Лесневский. – Вряд ли человек моложе этого возраста способен быть настоящим мужем… и отцом. Я женился в двадцать пять, по-моему, в самую пору… Признаться, вы меня несколько сбили с толку. Я явился объясниться с офицериком-ловеласом, а столкнулся с кандидатом в зятья… Но не уверен, что это облегчает ваше положение. Видите ли, Ахиллес Петрович… Молодежь, по себе знаю, склонна уделять главное внимание исключительно романтической стороне дела. А ведь существует еще и суровый быт, от которого очень многое зависит. Ванда привыкла, как вы прекрасно знаете, к определенному уровню жизни и комфорта. – Он украдкой, но определенно свысока окинул взглядом убогое жилище Ахиллеса. – Способны вы ей это обеспечить? Или, – он вновь покривил губы, – рассчитываете на приданое?

– Так уж сложилось, что нет, – сказал Ахиллес. – Буквально несколько дней назад умер мой дядя и оставил мне наследство: двухэтажный кирпичный дом в центре города, хотя немного и уступающий величиной вашему. Более одиннадцати тысяч рублей в банке. Сто пятьдесят десятин земли… Мне показалось, я увидел у вас на лице тень иронической улыбки? Дослушайте сначала. Это не пахотная земля. Это земля под строительство дач в красивейшей местности под городом. Природный ландшафт там таков – горы, по-нашему сопки, лес, – что количество пригодной под дачи земли ограничено. А строятся там оживленно. Земля будет дорожать и дорожать, потому что больше ее не становится – только меньше…

– А! – с большим пониманием произнес Лесневский.

– Я рад, что вы понимаете, вы же деловой человек, – сказал Ахиллес. – Дачные участки у нас принято покупать не особенно большие – два-три на десятину, а то и четыре. Вот и подсчитайте, на сколько участков можно поделить мою землю. И наконец, дядя оставил шестнадцать паев в золотопромышленном товариществе «Благодатский». Месторождение там богатое, его только начали разрабатывать, так что мне пишут родные: я могу рассчитывать самое малое на две-три тысячи дохода в год. Возможно, и больше. Вам непременно нужно увидеть завещание?

– Я был бы вам очень признателен, – сказал Лесневский все так же без выражения, потом чуть улыбнулся. – Я и сам иногда не знаю, чего во мне больше – от шляхтича или от дельца…

Он рассматривал духовную[80] очень внимательно, даже посмотрел на свет, присмотрелся к печатям. Наконец вернул лист Ахиллесу.

– Это меняет дело… Думаю, с моей стороны препятствий не будет.

Да, ты не магнат, весело подумал Ахиллес, и как человек деловой прекрасно знаешь, что порой синица в руках лучше журавля в небе. В Москве или Петербурге вы, пан Лесневский, могли бы со временем найти и лучшую партию… но позволит ли вам ваше состояние ждать у моря погоды? Особенно в Петербурге с его дороговизной?

Его переполняла радость от того, что все так легко и просто устроилось. Он поколебался, но все же спросил:

– Я могу рассказать все Ванде?

Лесневский сухо сказал:

– При условии, что при дальнейшем с ней общении вы будете соблюдать все необходимые в таких случаях приличия, чтобы не скомпрометировать ее ни в малейшей степени.

– Слово офицера и дворянина. Я надеюсь, прогулка с ней по главным улицам или городскому саду ее, с вашей точки зрения, не скомпрометирует?

– Пожалуй, нет, – после короткого раздумья ответил Лесневский. – Ну что же, теперь мы можем пожать друг другу руки, господин будущий зять? Я рад, что все так хорошо кончилось.

«А уж я-то…» – подумал Ахиллес, пожимая сильную широкую ладонь. Сказать, что он был на седьмом небе – значит ничего не сказать.

– Мне думается, теперь мы можем выпить коньяку? – спросил он. – У меня здесь отличный коньяк. Или послать денщика за шампанским?

– Ну что вы, к чему это гусарство? – усмехнулся Лесневский. – У нас еще будет время выстрелить пробками в потолок. А вот от коньяка не отказался бы.

Артамошка превзошел себя, накрывая стол с особенным проворством. Ахиллес не мог отделаться от впечатления, что прохвост все же ухитрился что-то подслушать у двери.

Когда они покончили с первой, Ахиллес подметил, что будущий тесть поглядывает словно бы смущенно. Определенно, он не мог ошибиться. И побыстрее налил по второй, чтобы растопить лед, поскольку давно подмечено – спиртное и на русского человека, и на поляка действует одинаково. И чтобы облегчить задачу, Ахиллес спросил:

– Быть может, Сигизмунд Янович, у вас есть еще какие-то условия?

– Пожалуй, нет. Если и найдутся – третьестепенные, которые можно будет обговорить потом, когда дело подойдет к финалу. А вот просьба… я не знаю, уместно ли… Но, в конце концов, мы с вами – будущие родственники, да и речь пойдет еще об одном будущем вашем родственнике… Я хотел бы обратиться к вам с просьбой…

– Все, что в моих силах, – сказал Ахиллес.

– Речь идет о ваших… талантах сыщика, которые вы проявили недавно, но с блеском. Вы сами знаете, с какой скоростью распространяются слухи по нашему городку. Все только и говорят о том, как мастерски вы изобличили убийцу купца Сабашникова. А в Дворянском собрании княгиня Тураева рассказывает всем и каждому, как вы отыскали ее драгоценную брошь, да вдобавок отвели подозрения от невинного чело- века.

– Вот с брошью вышла чистая случайность, – сказал Ахиллес. – Просто повезло оказаться там в одно время с мальчишкой…

– Все равно. Я читал, что сыщику необходимо еще и везение. У вас оно, безусловно, есть. И потом, в случае с Сабашниковым никакого везения не было. Была блестящая работа настоящего сыщика, и не нужно из ложной скромности это отрицать, иначе это будет напоминать женское кокетство… Скажите сначала, у вас есть братья? Сестры?

– Младший брат и младшая сестра.

– Вы их любите?

– Да, очень.

– Тогда вы меня поймете. Ахиллес Петрович, мой младший брат, которого я очень люблю, попал в беду… в какую-то непонятную беду. И я совершенно не представляю, как ему помочь. Чтобы распутать это дело, нужен хороший сыщик, а обращаться в сыскную полицию я не могу по ряду причин… да и репутация у нее незавидная. – Он улыбнулся прямо-таки вымученно. – Сюжет для классического английского приключенческого романа: странные происшествия в загородном имении, весьма странные вещи, и обращаться к полиции никак нельзя. В первую очередь по недостатку улик. Но то, что Казимир в большой беде – чистейшая правда, уж я-то знаю своего брата, он моложе меня на три года, мы с ним всю жизнь прожили в этом городе…

– Что случилось? – тихо спросил Ахиллес, наполняя лафитники. – Рассказывайте подробно.

– С чего бы начать… Понимаете ли, мы с Казимиром сугубо разные люди. Я человек городской, мне нужна городская толчея, банки, биржа, пароходы на Волге, ежедневная суета с документами, шумные, веселые рестораны и прочие городские приметы бурной жизни. Нельзя сказать, что в нашем городке течет такая уж бурная жизнь, но я часто бываю в Казани, в Нижнем, в Москве, Петербурге – и чувствую себя там как рыба в воде. Порой даже возвращаться не хочется. Казимир – совсем другой. Из затворников. Он почти безвылазно сидит у себя в имении, самбарского дома не держит, останавливается всегда у меня. Кстати, ко мне в гости он приезжает педантично – примерно раз в два месяца. Он на три года меня моложе, ему сорок, но вы не поверите, Ахиллес Петрович, – за последние пятнадцать лет он только раз был в другом городе – в Казани, и то только потому, что умирала наша троюродная сестра, три месяца назад, съехались члены фамилии, неприлично было бы не приехать… Ванда его любит, но она давно уже прозвала его в шутку дядя Анахорет Янович. Он не обижается, он вообще человек добродушнейший…

– И что, он таким был всегда? – спросил Ахиллес. – Быть может, была какая-то веская причина?

– Безусловно, да, – сказал Лесневский. – Была одна девушка, здесь, в Самбарске. Казимир ее всерьез любил, уже готовился сделать предложение. Она погибла, когда «Ласточка» села на камни. Сейчас только старожилы помнят, но когда-то это была большая катастрофа, все, к несчастью, происходило ночью, погибли около пятидесяти человек – и из пассажиров, и команды, – а всего на «Ласточке» было семьдесят с лишним человек. Вот до этого он поездок и путешествий отнюдь не чурался – от Казани и Нижнего до обеих столиц, как-то даже ездил в Польшу. Но после смерти Барбары стал анахоретом. Пожалуй, я неточно выразился. Если человек анахорет – это как бы подразумевает, что он чурается людского общества, живет затворником. В данном случае – ничего похожего, Казимир любит гостей, хлебосольно их принимает, в лучших традициях старопольского гостеприимства. Но сам имения практически не покидает, разве что ходит охотиться на куропаток, но это недалеко, пара верст от имения. У него триста десятин, он почти все сдает в аренду местным мужикам – там поблизости два очень зажиточных села. Выговорил себе только две десятины что ближе всего к имению, там и стреляет куропаток по осени.

Ахиллес уже слышал это от Ванды, но вряд ли стоило говорить это ее отцу – вроде и отношения наладились, и, можно считать, сговор произошел, но все равно, деликатности ради не стоит…

– Месяца два назад я с Вандой, узнав, что он вернулся из Казани, решил к нему съездить, узнать, как прошли похороны…

– Простите, – мягко, но настойчиво прервал его Ахиллес. – А почему вы сами не поехали на похороны? Извините, если вопрос неделикатный… Но все же троюродная сестра – довольно близкая родня…

– Это имеет какое-то значение?

– Когда начинаешь расследование, никогда не знаешь, что именно может иметь значение, – сказал Ахиллес, в общем, чистую правду.

– Понятно… – Лесневский немного помолчал, склонив голову, потом решительно поднял на Ахиллеса глаза. – Признаться, мы с ней очень давно были в самых скверных отношениях. Это чисто семейное дело, вряд ли оно имеет значение…

– Да, разумеется, – сказал Ахиллес. – Я просто хотел узнать, отчего вы не были на похоронах, только и всего… Что было дальше? Вы поехали?

(Он и это знал от Ванды – что Лесневские-старшие туда ездили, но и здесь следовало соблюдать деликатность.)

– Поехали, – сказал Лесневский, и лицо у него словно бы застыло. – Я уже говорил, что несколько педантичен? Как и Казимир – пожалуй, это наша фамильная черта. Он никогда не приезжал ко мне в какой-то определенный день, разброс дат составлял два-три дня, но теперь его не было уже три месяца, и я немного забеспокоился. Сам не знаю почему. Если бы он заболел, или, не дай Господь… Экономка мне обязательно написала бы, она особа прилежная и добросовестная. Управляющего у него нет… как, впрочем, и у меня. К чему? Переговоры с крестьянами об аренде несложные, мы и сами в состоянии их провести. А сера на моих землях… Видите ли, я как раз занимаюсь у Зеленова серой и всем сопутствующим, так что дело привычное. Так вот, писем от экономки не было, но меня все равно грызла какая-то смутная тревога…

(Ну, разумеется, он жив, подумал Ахиллес. Ванда сказала, что куропаток отец и мать привезли с собой. Покойники на куропаток, как известно, не охотятся. Значит, он жив… и был достаточно здоров, чтобы сходить на привычные места пострелять куропаток.)

– И тревога, знаете ли, оправдалась, – продолжал Лесневский с напряженным лицом. – Я его в первый миг просто не узнал! Это был он и не он. Ничего от прежнего жовиального[81] толстячка: похудел невероятно, глаза ввалились, одежда висит как на пугале…

– Может быть, он болен? – предположил Ахиллес.

– Я спросил то же самое, едва мы остались наедине. Готов был чем-то срочно помочь. Эскулапы наши самбарские не на высоте, что уж там, но под боком Казань и Нижний… Да я не остановился бы перед тем, чтобы выписать какого-нибудь дельного профессора из столицы, это же мой любимый младший брат! Но он посмотрел на меня… – Лесневский явно подыскивал слова. – Какой-то странный у него был взгляд, то ли затравленный, то ли равнодушный до такой степени… до степени, когда человеку уже все равно на этом свете. Никогда у него не было таких глаз, поверьте! Он сказал примерно так: «Моя болезнь, Сигизмунд, не из тех, что поддаются эскулапам, и вообще земным существам…» Ахиллес Петрович, это была тень моего брата! А уж потом, когда я увидел эту компанию…

– Что за компания?

– Они приехали с ним вместе из Казани, с похорон, и с тех пор у него гостят. Мачей… Это единственный сын моей двоюродной сестры, других детей у нее не было. Молодая женщина по имени Иоланта, господин Дульхатин, этакий маленький брюнет, похожий на грека, хотя фамилия совершенно не греческая…

(Но такая, что способна сразу выскочить из головы, отметил Ахиллес. Интересно…)

– И, наконец, субъект, который мне сразу отчего-то не понравился. Сам не знаю почему, ничто в нем не давало повода… Вам случалось, встретив незнакомого человека, как-то с ходу его невзлюбить, хотя он не давал к тому никаких оснований?

– Бывало, – подумав, сказал Ахиллес. – Но должен заметить: далеко не всегда потом такой человек оказывался плохим.

– Да, и у меня были случаи… Но все равно он мне не понравился сразу. Лицо словно вырублено кухонным секачом из тупого полена, глазки пронзительные, любит смотреть на тебя, когда уверен, что ты на него не смотришь. Доктор Кравченко, так он представился.

– А что еще можно сказать об этом Дульхатине?

– Что еще? – Лесневский задумался. – В общем, обаятельный, приятный человек. Чем он занимается, так и не сказал… сначала. Он…

– Минуточку, – сказал Ахиллес. – Я вас буду время от времени перебивать, хорошо? Это необходимо. Что собой представляла Иоланта?

– Довольно красивая женщина лет тридцати… Хотя насчет возраста женщины никогда нельзя быть уверенным точно. Безусловно, женщина из общества, это было видно с первого взгляда.

– А Мачей?

– Мачей? – Лесневский, хотя и был напряжен, легонько улыбнулся. – Мачей – это Мачей… Можно характеризовать двумя словами: беспечный шалопай. Вы только поймите меня правильно. Он не игрок, не мот, не ввязывается в сомнительные аферы. Просто вы, наверное, встречали такой тип людей. Ничем не занимается серьезно, где-то учился живописи, бросил, ведет жизнь светского повесы, благо матушкин капиталец позволяет. К тому же сестра по духовной оставила ему десятин двести там же, в Казанской губернии, некоторую сумму денег, дом…

– Картежник? – напрямую спросил Ахиллес.

– Нет, я же сказал, он не игрок. Но что до остального… Не кутила, но весело прожигает жизнь, совершенно не задумываясь, что маменькины деньги когда-нибудь закончатся. Вы ведь наверняка встречали таких?

– Доводилось, – кивнул Ахиллес. – Обаятельные молодые люди, душа компании. Обычно бывают страшно удивлены, когда вдруг узнают, что они промотались. И вот дальнейшая судьба их может быть разной… Кто-то берет себя в руки и находит хорошее место, кто-то катится все ниже и ниже. И никогда нельзя предсказать точно, чем кончится…

– Вы как будто с ним знакомы…

– Ну, это не такой уж редкий человеческий тип, – сказал Ахиллес. – У нас в Сибири они тоже встречаются, да, пожалуй, везде… Ну, что же, встречаются и более странные компании. Вы что-то начали говорить о господине Дульхатине?

– Дульхатин – еще не самое странное, – сердито фыркнул Лесневский. – Оказалось вдруг, что Казимир с Иолантой в самом скором времени должны обвенчаться. Здесь, в Самбарске.

– Простите, но что же здесь странного? – спросил Ахиллес. – Мало ли случаев, когда человек много лет хранит верность умершей или погибшей любимой, но потом встречает женщину, вытесняющую былую любовь из его памяти. В конце концов, вашему брату всего сорок лет…

Лесневский пожевал губами, на лбу собрались складками ранние морщины.

– Я и сам не могу объяснить толком, что здесь странного, – признался он наконец. – Быть может… Быть может, то, что вся эта компания категорически не сочетается друг с другом. Очень уж они разные… Не знаю, понимаете ли вы, что я имею в виду…

– Кажется, понимаю, – сказал Ахиллес. – В дружеские компании обычно собираются люди схожих привычек, темперамента… Какое впечатление, кстати, у вас сложилось о Дульхатине?

Лесневский пожал плечами:

– Встреть я его где-нибудь в другом месте, впечатления были бы самые благоприятные: воспитанный человек, умеет себя держать, интересный собеседник, но все они, взятые вместе, категорически не сочетаются. Хотя Мачей, Иоланта и Дульхатин… да, пожалуй, и Кравченко принадлежат к одному общественному слою. И все равно… – Он безнадежно махнул рукой. – Нет, я не могу объяснить… Только пани Катарина, экономка, сказала примерно то же самое: «Они словно бы вышли из четырех разных мастерских». А она – почтенная пожилая дама, повидала жизнь, знавала лучшие времена… А Дульхатин… – и Лесневский произнес это слово прямо-таки по буквам: – Он, изволите ли знать, м-е-д-и-у-м. Из этой самой публики. В тот же вечер они устроили натуральный спиритический сеанс, «замыкали цепь», как это у них называется, вызвали духов…

– И кого же? – с любопытством спросил Ахиллес.

– Простите, не интересовался, – отрезал Лесневский. – Я от этой публики бесконечно далек. Верующий я, конечно, нерадивый, но… Вам известна точка зрения католической церкви на спиритизм?

– Не довелось познакомиться, – покачал головой Ахиллес.

– Церковь не сомневается, что это есть, – сказал Лесневский. – Пусть даже иные из медиумов – подозреваю, большая часть – шарлатаны и обманщики, однако это есть. Другое дело, что церковь знает совершенно точно, кто приходит на вызов. Не духи усопших, а резвящиеся бесы.

– Вообще-то и в православии такая точка зрения порой высказывается, – задумчиво сказал Ахиллес.

– Вот видите, несмотря на разногласия и даже вражду между нашими церквами, кое в чем они сходятся… Так вот, я никогда не соглашусь участвовать в этом их столоверчении. Есть силы, от которых следует держаться подальше…

– Вот тут я с вами совершенно согласен, – сказал Ахиллес. – Не буди лиха, пока оно тихо… Они вам предлагали участвовать?

– Сразу же после ужина. Я, конечно, отказался и одернул Ванду – ей по юному любопытству это показалось интересным. Ну, моя супруга к этому отнеслась с самого начала очень неодобрительно, хотя Ванда и призналась, что однажды они с подругами вертели блюдечко. – Он покривил губы. – Изволите ли видеть, вызывали Наполеона. Но ничего у них не получилось. И слава Богу.

– Наполеон в большой моде, – кивнул Ахиллес. – Хотя, учитывая романтических девиц, следовало бы ожидать скорее Байрона… Значит, вы отказались… А они уселись смыкать цепь?

– Да. И занимались часа два. – Он поморщился. – Казимир и здесь меня поразил. Он никогда не проявлял особого интереса к спиритизму, а теперь кинулся в комнату первым. Мне больно приводить такое сравнение, но он напоминал щенка, которого поманили вкусной косточкой… У меня хватило времени беспрепятственно побеседовать с пани Катариной. Она этого категорически не одобряет, но что она может поделать? Рассказывала, они собираются каждый вечер. И вообще, в имении что-то стало нечисто. Она сама не может объяснить, что имеет в виду, ничего такого не видела и не слышала, но твердит одно: нечисто стало в доме… И я ей верю, когда вижу, во что превратился мой младший брат… Ахиллес Петрович! – Он вскинул на Ахиллеса умоляющие глаза. – Я вас прошу, помогите! Мой брат явно угодил в лапы какой-то непонятной шайки. Представления не имею об их целях, но судя по тому, как он выглядит…

– В карты они, случайно, не играют? – спросил Ахиллес.

– Я сам об этом подумал в первую очередь. Расспросил пани Катарину. Никакой карточной игры. Даже Алешка со слугами брата никогда не садится в дурака на копеечку – а они играют частенько…

– Кто это? О нем вы не говорили.

– Камердинер Мачея. Ничего особенного… вот только мне порой кажется, что он носит маску. Что это совсем не тот человек, за кого себя выдает. Временами – лакей как лакей, а временами из него что-то такое… блеснет, словно огонь вспыхнет в дырявом горшке. На миг – совсем другой человек…

Ахиллес чуточку смущенно улыбнулся:

– Сигизмунд Янович, коли уж мы стали строить шальные гипотезы, ничего общего не имеющие с материализмом… Как вся эта публика относится к крестам, иконам и прочему?

– Понимаю, – так же смущенно улыбнулся в ответ Лесневский. – Знаете, я от безнадежности тоже об этом подумал, расспросил пани Катарину… Ей эта мысль пришла в голову очень давно, когда с Казимиром стало твориться что-то непонятное. Нет, ничего такого… Они спокойно проходят мимо икон и распятий, Иоланта носит декольтированные платья, и у нее всегда на шее крестик. Казимир тоже креста не снимает. Насчет остальных она не знает. Разве что однажды подкладывала Дульхатину икону под кровать, но без видимых результатов…

– Значит, это люди, – сказал Ахиллес. – Всё за то.

– Но вы допускаете, что Казимир попал в сети каких-то аферистов?

– Допускаю, – сказал Ахиллес. – Был у меня на родине похожий случай, да мало ли таких…

– И что же? Я тоже кое-что слышал и читал. И уж что накрепко уяснил: эта публика норовит вытянуть из простофили побольше денег…

– Да, есть у них такая милая привычка… – сказал Ахиллес. – Иначе зачем и огород городить?

– Да, в этом смысле везде одинаково – что у нас, что за границей… Ахиллес Петрович, я верю, что вам, с вашими-то способностями, удастся это предотвратить…

– Насколько я понимаю, вы хотите, чтобы я отправился… Кстати, как называется имение?

– Красавино. Да, именно это я и имел в виду. Вам вряд ли потребуется более двух-трех дней: у Сабашникова вы справились за несколько часов, а ведь там все было гораздо сложнее: не шайка аферистов, а убийство. Я навел справки: на время карантина все оставшиеся в городе офицеры находятся, пользуясь уставными терминами, вне строя, и вы можете отлучиться без особого разрешения начальства.

– Да, пожалуй… Вот только… Как мне объяснить свое внезапное появление в имении совершенно незнакомого человека?

– Я все продумал, – сказал Лесневский. – Конечно, я могу написать вам самое убедительное рекомендательное письмо к Казимиру, он поверил бы, он, между нами, простая душа. Но вот остальные… Я нашел совершенно беспроигрышный вариант. Вы поедете с Вандой. В качестве ее хорошего знакомого… и, как она прозрачно намекнет, жениха. Вот это ни у кого ни малейших подозрений не вызовет, все прекрасно знают, сколько девиц нынче спешат выскочить замуж, едва окончив гимназию…

Должно быть, Ахиллес не смог скрыть радости на лице – Лесневский, цепко глянув на него, поторопился добавить:

– Ахиллес Петрович, я верю, что вас связывают настоящие чувства, и мысленно готов к предстоящей свадьбе. Однако… Будущее будущим, оно зыбко и неопределенно, а настоящее настоящим. В первую очередь я – отец. Не подумайте, что я хочу вас обидеть, но… Я буду вынужден взять с вас слово офицера и дворянина, что во время пребывания вас с Вандой в Красавино не повторится… то, что уже произошло однажды в моем доме.

– Даю слово, – твердо сказал Ахиллес.

– Вот теперь я совершенно спокоен… – Он глянул на часы. – Пожалуй, чтобы не терять времени даром, вам лучше выехать уже сегодня, часа через два. – Он усмехнулся. – Я предпочел бы сократить этот срок, но Ванда… Вы же знаете женщин, она сейчас собирается в дорогу за сорок верст так, словно намеревается отправиться на Северный полюс: самое малое еще два платья, вдобавок костюм для верховой езды – у Казимира есть парочка верховых лошадей, чуть постаревших, правда, но вполне резвых, а Ванда, когда бывает у него в гостях, любит ездить верхом. Окрестности там действительно живописные, не зря имение в незапамятные времена назвали Красавиным, а ближайшее село – Красавкой. Вам, конечно, понадобится гораздо меньше времени на сборы?

– Ну конечно, – сказал Ахиллес. – Бритвенные принадлежности, табак, браунинг…

– Я думаю, вы возьмете с собой своего денщика? Вам понадобится помощник, способный делать то, чем вы по вашему положению не можете заниматься сами…

– Конечно возьму, – сказал Ахиллес.

– Прекрасно. – Лесневский полез в карман и выложил на стол глухо стукнувший сверточек. – Здесь двадцать целковых серебром, немного рублевых ассигнаций и, как резерв, пять золотых пятирублевиков. Как вы, может быть, догадываетесь, это для вашего денщика. Красавка – большое село, там две церкви и восемь кабаков. Солдат, болтающий в кабаке с местными жителями обо всем на свете, в том числе о местных новостях, подозрений ведь не вызовет?

– Ни малейших, – усмехнулся Ахиллес. – В особенности если платит он.

– Значит, я правильно рассчитал… – Уже из другого кармана он достал и положил на стол два конверта. – Вполне возможно, вам понадобится помощь полиции. Эти аферисты – народ своеобразный и порой опасный… Я в хороших отношениях с нашим полицеймейстером[82]. Он легко согласился написать вам рекомендательное письмо, с которым с вами при необходимости будут с превеликим рвением сотрудничать и уездный исправник, и становой пристав. Мало ли как могут обернуться события… Второе письмо – пани Катарине. В ней вы найдете самую верную союзницу: она служит у Казимира десять лет и к этой компании относится крайне неодобрительно. Именно она мне рассказала, что в Красавке давно уже ходят слухи о некоей творящейся в Красавине «чертовщине». Народная фантазия – вещь необузданная, но, как знать, вдруг да что-то просочилось в деревню…

– Если так, я обязательно узнаю, – сказал Ахиллес. – Денщик у меня – толковый малый, особенно когда выпить ему предстоит за чужой счет…

– Ну что же, пожалуй, обговорили все? – Лесневский встал, взглянул на часы. – Мой экипаж заедет за вами через два часа… впрочем, вполне возможно, и чуть попозже: сборы Ванды могут и затянуться. Но я постараюсь ее поторопить…

Оставшись в одиночестве, Ахиллес от переполнявших его чувств осушил лафитничек шустовского нектара. Дело даже не в том, что расследование предстоит крайне интересное, – самое малое два дня пробыть рядом с Вандой вдали от любых сплетников – пусть и связанным честным словом…

К сожалению, в данном случае опыт Шерлока Холмса никак не мог ему пригодиться – по той простой причине, что у великого сыщика попросту не было опыта разоблачения медиумов-мошенников. Причина самая прозаическая: его создатель, сэр Артур Конан Дойль, был убежденным сторонником спиритизма и ни за что не стал бы его компрометировать посредством своего героя. Впрочем, кто только не был горячим сторонником спиритизма, эпидемией захлестнувшего весь мир… Люди во всех прочих отношениях вполне вменяемые, знаменитые, иногда с учеными званиями. В армии среди офицеров давно уже кружили слухи, что дань столоверчению отдают и некоторые генералы, причем отнюдь не недалекие военные бездарности (чаще всего молва поминала генерала Брусилова). Более того, люди, знакомые с великосветскими сплетнями Петербурга, клятвенно уверяли, что вызыванием духов увлекается некий великий князь и две великие княгини…

Он закурил трубочку, задумчиво уставился в окно. Было одно-единственное препятствие, которое следовало преодолеть. Лесневскому о нем он не сказал, чтобы не выносить сор из избы…

Все они действительно пребывают вне строя, так что имеют право на отлучку, но вот чертова ежедневная словесность… Вполне возможно, удалось бы отпроситься у командира полка под каким-нибудь убедительным предлогом, но беда еще и в том, что он уехал в штаб корпуса и неизвестно сколько там пробудет. А словесность ведет подполковник Лаш – и хуже этого ничего не придумаешь…

Дело даже не в том, что Лаш – педант, зануда и службист до мозга костей. Молодых офицеров Лаш с некоторых пор ненавидит прямо-таки патологически, как выразились бы доктора. Есть у него свои причины. Пять лет назад, еще до появления здесь Ахиллеса, поручик Гуранов, судя по рассказам, переходившим порой в легенды, забубенна головушка под стать Тимошину с Бергером, неожиданно получил наследство от тетушки, и немаленькое, куда там Ахиллесу. После чего вышел в отставку и отправился вести приятную жизнь богатого помещика в Новороссии. Когда он уехал, оказалось, что исчезла, забрав вещи, молодая красавица жена подполковника Лаша (о ней и Гуранове и до того поговаривали).

Подполковник оказался в самом что ни на есть идиотском положении. Конечно, он мог, согласно законам Российской империи, вернуть сбежавшую супругу с полицией, но в этом случае, он прекрасно понимал, стал бы посмешищем всего полка, и хорошо, если только полка, но есть еще корпус и дивизия… В конце концов Лаш после короткой взаимной переписки с супругой смирился с неизбежным и выдал жене вид на отдельное проживание, а примерно через годик последовал и развод. Наследство было немаленькое, и Гуранов, надо полагать, не пожалел денег для консисторских чиновников…

С тех пор подполковник потаенно и люто ненавидел молодых офицеров, особенно холостых – и при любой возможности старался осложнить им жизнь, как только мог. Хорошо еще, возможности у него были невеликие (всего-навсего командир второго батальона), но уж тем, кто служил под его началом, приходилось несладко. Да и наушничеством в отношении офицеров других батальонов не брезговал. По достоверным сведениям, именно он еще раньше, чем поступила бумага из полиции, довел до полкового командира верблюжью историю Тимошина с Бергером. Молодые офицеры, в свою очередь, его тихо презирали, но что они могли поделать?

Нет, Лаш его не отпустит, и пытаться нечего. Уехать, никого не уведомляя? Чревато серьезными неприятностями – уж Лаш-то в первую очередь постарается их организовать, расцветив плодами собственной фантазии, как он это уже проделал с «верблюжьей кавалерией». Но и не ехать нельзя – как-никак речь идет о дяде его будущей жены, а по сибирским меркам такое родство много значит…

Раздумывал он недолго. Взял для быстроты извозчика и поехал за советом к поручику Тимошину. При всей своей бесшабашности и любви к пьяным проказам Тимошин был надежным другом, на которого во многом можно положиться, да и тайны хранить умел.

Представшая взору Ахиллеса картина могла несказанно удивить в полку любого. Стол Тимошина был завален воинскими уставами – иные лежали открытые переплетом вверх, иные красовались многочисленными закладками. Где-то в сторонке, на краю стола, сиротливо помещалась одинокая бутылка кизлярки, отпитая всего-то на треть. Сам Тимошин, уперев локти на стол и ероша руками волосы, склонился над очередной воинской премудростью, от которой с превеликой радостью оторвался, когда Ахиллес вошел. И выслушал его с превеликим вниманием. Ахиллес был краток, но рассказывал, ничего не скрывая: что дядюшка Ванды, очень похоже, стал жертвой шайки медиумов-аферистов, что на него возлагают большие надежды встревоженные родственники, что ему следует срочно ехать в Красавино, но он представления не имеет, как обойти препятствие в лице Лаша…

– Надо же, какая интересная у людей жизнь, – вздохнул Тимошин, дослушав до конца. – А тут сидишь и понемногу сходишь с ума от лезущих в мозги параграфов… Конечно, надо ехать и показать всей этой публике где раки зимуют. Моя бы воля, я бы всех медиумов перепорол на тех самых столах, которые они якобы вертят. Надо ехать.

– Легко тебе говорить, Жорж, – вздохнул Ахиллес. – А Лаш?

– Это, конечно, препятствие, – согласился Тимошин. – Но нет таких препятствий, которые не одолел бы доблестный русский солдат. Дебушировать[83] тебе нужно позарез… Что в таких условиях можно сделать? Выискать слабое место в обороне противника и навалиться на него всеми силами… Что у нас лучше всего способствует усиленной умственной работе? Да кизлярка, конечно же…

Он живо схватил бутылку и наполнил стаканы наполовину (что опять-таки было явлением неизвестным, памятуя известную поговорку Тимошина «Наполовину полный стакан – что скопец в роли жениха». Ахиллес послушно выпил – в такой ситуации отказываться не приходилось.

Прожевав ломтик ветчины, Тимошин вновь взъерошил волосы, вцепился в них растопыренными пальцами и старательно закачался на стуле, словно мусульманин на молитве.

– Слабое место… – бормотал он отрешенно. – Слабое место подполковника Лаша, чтоб ему ни дна ни покрышки, чтоб его на том свете черти двадцать четыре часа в сутки мучили словесностью… Если только там есть сутки… Ну, все время… Не бывает людей без слабых мест, я вон тоже ведро единым духом выпить не могу и считаю это своим слабым местом… – Он вдруг просиял, выпрямился на стуле. – Ахиллушка, есть!

– Что? – спросил Ахиллес с нешуточной надеждой.

– Да ты его сам знаешь. После бегства супруги подполковник Лаш, и до того к православной вере крайне неравнодушный, ударился в форменное религиозное рвение, которое иные циники именуют ханжеством. Посты соблюдает истово, по средам и пятницам офицерское собрание не посещает, потому что там мясо подают… Ну, и разное прочее, доходящее до фанатизма. Удивляюсь, как это еще он власяницу[84] не носит…

– Но мне-то это чем поможет? – пожал плечами Ахиллес.

– А вот чем, – загадочно блестя глазами, сказал поручик Тимошин. – Ты езжай прямо домой, собери, что требуется, и жди коляску Лесневского. А я отправлюсь прямиком к Лашу и объявлю ему, что ты вынужден покинуть город на несколько дней по уважительнейшим причинам. Есть у тебя, если ты не знал, знакомая помещица, имение ее расположено верстах в пятидесяти от Самбарска. И вдруг внезапно примчался за тобой тарантас. Лежит старушка на смертном одре и, как подобает честной христианке и рачительной хозяйке, хочет составить духовную. А поскольку два ее племянника – шалопаи ненадежные, вспомнила божья старушка о тебе. Уж о тебе-то она самого лучшего мнения. Вот и призывает тебя срочно, чтобы ты не просто заверил духовную, но и стал ее душеприказчиком[85]. Душеприказчик – святое дело, Ахилл! Может ли в таком деле чинить препятствия столь ревностный христианин, как подполковник Лаш? Да никогда в жизни! Согласен?

– Жорж, ты гений! – воскликнул Ахиллес и тут же помрачнел. – Послушай… А это не будет против офицерской чести?

– Ничуть, – почти не раздумывая, заверил Тимошин. – Вот если бы ты или я дали ему слово чести, а потом обнаружилось, что мы соврали, – и никакой умирающей старушки на сто верст вокруг не имеется… Вот это, безусловно, было бы против чести. Но я-то, разумеется, не собираюсь ему давать честного слова, а тебя он вообще не увидит. Есть ведь такая штука – ложь во спасение, слышал? Ты же не водку пить едешь и не с веселыми мамзельками развлекаться – ты хорошего человека, родственника своего будущего собрался от нешуточной напасти избавить… Убедил я тебя?

Ахиллес усмехнулся:

– Ах, обмануть меня нетрудно, я сам обманываться рад… Ну а что потом?

– Потом… – протянул Тимошин. – А потом все как-нибудь и обойдется. Там не Самбарск, а провинциальная глушь, скандальные репортеры не рыщут. Вряд ли будет широкая огласка, такие молодчики предпочитают без всякой огласки смыться. И никто ничего не узнает. Ну что, за успех предприятия?

– Только если полстакана, – сказал обрадованно Ахиллес.

…Примерно три четверти пути Ахиллес недоумевал: за что здешние места считаются красивыми настолько, что от них получили название и имение Лесневского, и село поблизости? Пейзаж по обе стороны дороги тянулся скучный, даже унылый – насколько хватало взгляда, от горизонта до горизонта простиралась однообразная равнина, покрытая желтоватой щеткой стерни. Бесконечные поля, уже голые – жатва давно кончилась, нигде не видно ни единого стога, снопы увезли в села и деревни, в овины[86] и на молотьбу.

И вдруг все изменилось волшебным образом.

Перевалив через холм, экипаж оказался в другом мире – неширокая дорога вела через густой живописный лес со взгорками и недлинными оврагами, отцветающими лужайками, упавшими лесными великанами, уже успевшими обрасти зеленым ажурным мхом, быстрыми ручейками, пением птиц. В одном месте дорогу, не особенно и торопясь, перебежала лиса, мелькнула языком рыжего пламени и исчезла в чащобе. Самые разные деревья здесь росли, но больше всего Ахиллес обрадовался соснам, совершенно таким, как в его родных местах. Сам Самбарск никак не мог похвастать обилием деревьев, а уж сосны там не было ни одной.

В таком лесу просто обязаны были обитать лешие и разбойники.

– Посмотри налево, – сказала Ванда, очаровательная в сером с алой искоркой дорожном платье. – Видишь вон ту поляну? Рассказывают, будто именно там Пугачев отсиживался с атаманами после неудачного штурма Самбарска. – Она вздохнула. – Народная фантазия, конечно… Обо многих местах такое рассказывают без всяких на то оснований. Хотя иногда основания есть… Лет десять назад не так уж далеко отсюда обвалился берег, и открылись две старинные пушки, набитые монетами, – в основном серебряными, но и золото имелось. Спрятать их там могли только пугачевцы – они бежали со всех ног, за ними уже гналась конница генерала Деколонга, вот и зарыли до лучших времен, да так никто и не вернулся… Это уже не народная фантазия. Жаль, у нас не будет времени заехать в гости к полковнику Фарятину. Он в отставке, увлекается стариной, небольшой музей у себя устроил. Там и обе эти пушки, и часть денег[87]…

– А разбойники здесь водятся? – спросил Ахиллес полушутя.

– Нет, – словно бы даже с некоторым сожалением ответила Ванда. – Давным-давно последних повывели. А жаль. Представляешь, какая была бы романтическая картина? Из чащобы вдруг выскакивают страшные разбойники, бородатые, в красных рубахах, со сверкающими топорами и длиннющими ножами. Но ты выхватываешь пистолет и героически меня спасаешь, обратив их всех в бегство… А впрочем, я бы тоже не растерялась… – сказала она с многозначительным видом.

– Ты о чем?

Распустив тесемки дорожного ридикюля (побольше того, что она носила в городе), Ванда запустила туда руку и с торжествующим видом показала ему ладонь. У Ахиллеса, как у крыловской вороны, в зобу дыханье сперло. На ее узкой изящной ладони лежал маленький вороненый пистолетик с идущей косо по рукоятке надписью «BAYARD».

– Господи, Ванда, он ведь настоящий?!

– Ну конечно, – сказала она безмятежно. – И быстро добавила: – Только говори по-французски, чтобы нас не поняли… Не стала бы я брать игрушечный. А вдруг разбойники?

Ахиллес осмотрел оружие. Оно выглядело игрушкой, но это был самый настоящий «Байярд», слава Богу, стоявший на предохранителе. Модель калибром в девять миллиметров – побольше, чем и у нагана, и у трехлинейной винтовки. На близком расстоянии – оружие самое что ни на есть убийственное…

Выщелкнув обойму, Ахиллес увидел, что она полна маленькими аккуратными патронами с тупыми головками. В стволе патрона не оказалось – спасибо и на том. Страшно думать, до каких пределов дошла у нас женская эмансипация…

Он вставил обойму, поставил пистолет на предохранитель и без колебаний опустил себе в карман.

– Ну, знаешь! – негодующе воскликнула Ванда.

– У меня будет целее, – безапелляционно сказал Ахиллес.

– Но мы ведь едем как два сыщика…

– Как один сыщик, – сказал он тем же тоном. – Еще не хватало, чтобы ты там бегала с пистолетом в руке… И вообще, что-то я не помню романов о женщинах-сыщиках…

– Еще появятся, я думаю, – сказала Ванда таким тоном, словно показала ему язык. – Женщины, я сама читала в петербургских газетах, уже начали править моторами и мотоциклетами. А во Франции одна баронесса уже летала на аэроплане. И не пассажиркой, а сама пилотировала. Отсюда один шаг до женщин-сыщиков… Между прочим, ты зря сделал столь испуганную и озабоченную физиономию. Я прекрасно умею с ним обращаться – как-никак была на охоте, даже двух куропаток подстрелила, правда из ружья. Умею и зарядить, и разрядить, и поставить на предохранитель, и снять, и ни за что не оставлю патрона в стволе. Правда. Я уже из него стреляла. Раз двадцать.

– Где ж ты его раздобыла?

Ванда очаровательно улыбнулась:

– Ну, ты же не считаешь, что до твоего появления я спала в хрустальном гробу, как та царевна из сказки? Были воздыхатели, конечно. Только не вздумай ревновать; уж тебе-то прекрасно известно, что я никогда не заходила слишком далеко, даже на один-единственный шажок… – Она опустила глаза, чуть покраснев.

Ему и в голову не пришло ревновать. Невероятно глупо было бы ревновать к прошлому девицу, доставшуюся тебе не просто невинной, а даже нецелованной.

– Ну вот… – сказала Ванда, подняв глаза. – Мои капризы все выполняли с величайшим рвением. Однажды я захотела такой вот револьвер, и один воздыхатель мне подарил и научил стрелять.

– И давно он у тебя?

– Больше чем полгода. Я и чистить научилась, и смазывать. Ты обратил внимание, какой он ухоженный?

Возразить было нечего – «Байярд» и в самом деле выглядел ухоженным, вычищенным и смазанным на совесть, обойма вынималась легко, затвор, когда Ахиллес его взвел, нисколечко не заедал. Неизвестно, как она там научилась стрелять, но оружие содержала в таком порядке, что ее, пожалуй, похвалил бы и фельдфебель Рымша.

– Ты только представь, – продолжала Ванда. – Когда ты разоблачишь злодеев – а они ведь злодеи, никаких сомнений, особенно, я думаю, доктор – один из них опережает тебя и целится в тебя из огромного зловещего пистолета. Случается ведь в романах, что злодеи опережают сыщиков и держат под дулом револьвера. Положение, казалось бы, безвыходное, злодей торжествует победу… И тут сбоку появляюсь я с наведенным на него пистолетом…

– …И попадаешь мне в бок, – усмехнулся Ахиллес. – А уж злодей довершает остальное…

– Глупости! – фыркнула Ванда. – Говорю тебе, я более-менее научилась стрелять. Если хочешь, в имении зайдем подальше в парк – он как-то незаметно переходит в дикий лес – и там я тебе покажу, как умею стрелять.

– Охотно, – сказал Ахиллес.

Идея была неплохая, но…

– А еще патроны у тебя есть? – как можно небрежнее спросил он.

– Нет, только эта обойма. – Она вздохнула. – Воздыхатель тот давно уехал… Но я, конечно, грущу не о нем, а о том, что теперь негде достать еще патронов. Кто их продаст гимназистке в охотничьем магазине[88]…

Вот и прекрасно, подумал Ахиллес. Подначить ее расстрелять все патроны – и она останется с безобидным куском железа, которым только орехи колоть. На душе будет спокойнее…

– Отдай пистолет. А то я обижусь. Смертельно. А смертельно обиженная польская шляхтенка – это такой ужас.

– Ну хорошо, – сказал Ахиллес, не без некоторых внутренних колебаний отдавая ей поставленное на предохранитель оружие без патрона в стволе. – Только с условием: при первой же возможности ты мне покажешь в лесу, как умеешь стрелять.

– Обязательно. – И она обрадованно спрятала смертоносное оружие в ридикюль.

– Ванда…

– Да?

– Я тебя просто-таки умоляю: там, в имении, веди себя как можно более естественно. Чтобы ничуть не походить на сыщика из романа. Никаких обменов со мной таинственными взглядами или чего-то подобного. Это не роман, это жизнь. А эти люди – несомненно, преступники. Самые настоящие. И, вполне возможно, вооруженные. А опытный преступник без малейших моральных терзаний выстрелит и в армейского подпоручика, и в очаровательную гимназистку. Я тебя очень прошу…

– Ахилл, милый, – сказала Ванда серьезно. – Я взбалмошная, быть может, чуточку легкомысленная, порой вздорная… но никак не глупая, поверь. Я буду держаться непринужденно, как ни в чем не бывало. Ты веришь в женскую интуицию?

– Пожалуй, да…

– Они мне еще в тот раз не понравились, – сказала Ванда все так же серьезно. – Очень уж странная компания, словно с бору по сосенке собранная. Но я ничем себя не выдала, щебетала как ни в чем не бывало, разыгрывала легкомысленную простушку. Вот кстати… Отец тебе наверняка не сказал, он вряд ли заметил, но я-то точно уверена – Мачея с Иолантой явно связывают некие… отношения.

– Как ты узнала?

– Простым женским способом, – рассмеялась Ванда. – Когда мне так показалось, я принялась вовсю с ним кокетничать… Ну, конечно, оставаясь в рамках приличий, но все же за эти рамки самую чуточку выходя… Интересные были результаты. Он-то как раз не имел ничего против, он из несомненных повес, а вот Иоланта… Она пару раз бросала на меня та-акие взгляды… Словно жалела, что она не горгона Медуза и не умеет превращать взглядом в камень. Это были не просто взгляды ревнивицы – взгляды, исполненные злости к человеку, покусившемуся на чужую собственность… Я никак не могла ошибиться. Она под любым предлогом, порой явно надуманным, старалась не оставлять нас наедине, иногда буквально навязывалась третьей на прогулки или в поход за грибами… Вот поверь моей интуиции – их кое-что связывает…

– И при этом он нисколечко не протестует, что Иоланта собирается обвенчаться с твоим дядюшкой… – медленно произнес Ахиллес. – Если интуиция тебя не подводит, мы имеем дело с крайне беззастенчивой в средствах парочкой… А такие особенно опасны… На этот раз не устраивай ничего подобного, ладно?

– Ну конечно, – сказала Ванда. – На этот раз у меня отработаны совершенно другие взгляды. В твое отсутствие неизбежны расспросы о тебе, так всегда бывает. Я бросаю взгляд номер один, вот так… – И она показала. – И говорю, что ты мой знакомый. Потом следует второй взгляд, гораздо более лукавый. – Она показала какой, с добавлением: «Это мой очень хороший знакомый». – И наконец, взгляд третий… – Этот был исполнен не просто лукавства, а откровенной фривольности. – И говорю: «Вообще-то это мой жених». Ну как?

– Производит впечатление, – покрутил головой Ахиллес.

– Гожусь я в помощницы сыщика?

– Годишься, пожалуй, – подумав, сказал Ахиллес. – При условии, что самостоятельно ничего предпринимать не будешь.

– Клянусь, господин подпоручик! – Она подняла руку, по-католически сложив для крестного знамения два пальца. Потом улыбнулась той самой улыбкой, после которой сердце Ахиллеса всегда ухало в сладкий ужас. – Знаешь, что мне пришло в голову? Дядюшкин дом способен предоставить возможности, каких нам не всегда предоставит Самбарск… Вы меня поняли, господин подпоручик? Я снова предприняла разбойный визит в спальню отца…

– К твоему сведению, он догадался о первом твоем визите, – сказал Ахиллес. И добавил не без грусти: – Ванда, милая, как бы я этого ни хотел всем сердцем и всей душой, ничего не получится. Твой отец – человек неглупый и предусмотрительный. Он взял с меня слово офицера и дворянина, что в имении я не допущу никаких вольностей…

Очаровательное личико Ванды заметно омрачилось:

– Жаль… Но слово офицера и дворянина нарушать нельзя… Я бы первая перестала тебя уважать… – И вдруг ее лицо просветлело. – Однако женская хитрость всегда превосходит мужскую… Повтори-ка слово в слово обещание, которое ты дал!

Ахиллес покосился на спину кучера и Артамошки – и, хотя прекрасно знал, что по-французски они ни бельмеса, понизил голос:

– «Во время пребывания нас в имении не повторится то, что уже произошло в вашем доме».

– И все? Ничего больше?

– Ничего.

– Ах, эти мужчины, полагающие себя самыми большими на свете хитрецами… – тихонько засмеялась Ванда. И добавила вкрадчиво: – Конечно, и слово дворянина, и слово офицера – святое слово… Но и в нем способны отыскаться лазейки. Как, например, в твоем… – Она обаятельно улыбнулась, вновь отправив сердце Ахиллеса в некую пропасть. – Ты не забыл, что мы с тобой начали целоваться до того, что произошло в доме? Вот тебе и лазейка. Ты ведь не давал слова не целовать меня? Так что некоторые вольности мы все же сможем себе позволить… – и быстро добавила шепотом: – Нет-нет, только не сейчас, кто-нибудь из них может обернуться…

И ведь накликала! Бородатый осанистый кучер обернулся – за пару мгновений до того, как Ахиллес успел выпустить руку Ванды из своей – и пробасил:

– Приехали, барин. Сейчас свернем направо, за те вон деревья – и вид на усадьбу откроется.

Ванда взглянула на свои часики, висевшие на груди на золотой цепочке:

– Как раз успеваем к вечернему чаю. У тебя будет возможность их наблюдать в самой что ни на есть естественной обстановке…

– К вечернему? – поднял брови Ахиллес, глянув на свой серебряный «Павел Буре», ничуть не пострадавший после кратковременного пребывания в медвежьем чреве.

Оставалось еще двадцать минут до пяти часов пополудни. Ванда улыбнулась:

– Ахилл, провинциальное имение – та же деревня. Вечереет не по часам, а по солнцу. Но ты, если проголодался, не беспокойся: ужин тоже будет. – Она фыркнула. – После спиритического сеанса.

– Вот кстати, – сказал он. – Уговор хорошо помнишь? Не показывай удивления, что бы я там ни нес.

– Ну конечно помню. Во-первых, у меня хорошая память, а во-вторых, я как-никак помощница сыщика… – Она засмеялась. – И не кого-нибудь, а самого самбарского Шерлока Холмса.

– Ванда, хоть ты это не повторяй, – сказал он чуть уныло. – И так из-за этого сомнительного титула столько неприятностей нажил, и они еще не кончились…

– Хорошо, не буду, – покладисто согласилась она и перешла с французского на русский: – Сидор, останови лошадей у начала спуска. – Повернулась к Ахиллесу: – Как тебе пейзаж?

– Великолепный, – ответил он искренне.

Действительно, вид открывался великолепный. Вниз, примерно на полверсты, тянулась наезженная колесами дорога меж двух высоких зеленых стен пышных кустов – в Сибири такие не росли, и в Чугуеве тоже, так что Ахиллес понятия не имел, как они называются. Справа, далеко отсюда, сливаясь с синей кромкой горизонта, протянулся живописный лес, и почти посередине его отблески лучей заходящего солнца играли на спокойной воде большого, круглого почти озера. И слева протянулся столь же живописный кудрявый лес, разве что с горизонтом он не смыкался – вдали виднелись сжатые поля.

Отлогая дорога упиралась в… нет, конечно, это был не лес, а самый натуральный господский парк, только довольно давно оставленный без надлежащего ухода. Посреди парка белел двухэтажный дом, не сказать чтобы особенно большой, с двумя полуколоннами по сторонам входа. Слева, совсем близко, текла неширокая серебристая речка. Все вокруг дышало покоем, уютом, красотой. Понятно теперь, почему имение назвали именно так – должно быть, и село расположено в столь же живописном месте.

– Трогай, – распорядилась Ванда, и коляска двинулась по отлогому спуску. Ахиллес обратил внимание на строеньице, как-то не гармонировавшее с домом и конюшнями: совсем маленький кирпичный домик с зеленой железной кровлей, стоявший у какого-то странного мостика, перегородившего речушку.

Ванда, должно быть, перехватила его взгляд:

– Заметил? Это – символ технического прогресса, добравшегося и до этой глуши. Называется… Я с третьего раза запомнила: гидравлическая электрическая станция. Предмет особой гордости дяди Казимира. Вода вертит какие-то колеса, наподобие мельничных, и получается электричество. Прогресс, правда? Самбарск, хотя он и губернский город, электричеством освещается примерно наполовину. Там нужна большая станция, дорогая, а эта, маленькая, довольно дешевая.

– Ого! – сказал Ахиллес. – Можно подумать, ты не в гимназии, а в Технологическом институте учишься…

– Когда я в прошлом году гостила у дяди, объявился очередной воздыхатель, – безмятежно сказала Ванда. – Студент-технолог, совсем молоденький. Метод ухаживания у него был очень оригинальный: он каждый вечер водил меня к станции и подробно растолковывал, как там все устроено. Даже поцеловать ни разу не пытался. Я бы, конечно, не позволила… Ага! Нас уже встречают. Отец говорил, что даст телеграмму. Красавка всего в трех верстах, там не только почта, но и телеграф… Сейчас стрелять будут.

– Неужели в нас? – усмехнулся Ахиллес.

– Ну что ты! – серьезно сказала Ванда. – Салютовать будут в честь приезда гостей. Это еще от прежнего хозяина осталось, дядя подумал и тоже стал гостей так приветствовать… Ай!

Она с комическим ужасом на лице зажала уши. Слева от крыльца бабахнула маленькая пушечка – они подъехали так близко, что Ахиллес уже мог ее рассмотреть. Выметнулся столб пушистого белесоватого дыма, тут же поплывшего вверх облачком. Лошади остались совершенно спокойны, словно строевые, – ну да, они здесь бывали частенько и успели свыкнуться с безобидным грохотом.

Внизу, перед крыльцом, стояли пятеро – четверо мужчин и женщина в белом платье. Кучер сноровисто остановил лошадей прямо напротив них. Ахиллес спрыгнул первым, подал руку Ванде, и они пошли к встречающим. По пути Ахиллес, движимый чисто военным рефлексом, бросил взгляд на пушечку, оказавшуюся медным фальконетом длиной в пол-аршина – судя по некоторым деталям исполнения, не менее чем столетней давности, если не старше. Как бы не перемудрили с зарядом провинциальные артиллеристы, а то и до беды недалеко. Был схожий случай на одном из золотых приисков: по прихоти его владельца каждый намытый пуд золота отмечался выстрелом из столь же древней пушки – правда, та была гораздо больше, стандартное полковое орудие на лафете, помнившее еще Бородино. Во все дни пьяный сторож Федотыч, исполнявший еще и обязанности пушкаря, однажды переложил пороху – и получилась вечная память новопреставленному рабу Божьему. Ну, и стекла в конторе вылетели все до одного…

– Ванда, милая, как я рад, что навестила, – воскликнул один из мужчин, заключая ее в объятия.

Дядя Казимир, тут и гадать нечего. Господи Боже ты мой, подумал Ахиллес тоскливо, Лесневский был прав – это не человек, это сущая тень человека. Добротный темный костюм висел на нем мешком, лицо походило на обтянутый кожей череп, глаза запали… Что за хворь может довести человека до такого состояния?

– Позволь тебе представить, дядя, – сказала Ванда непринужденно. – Подпоручик Ахиллес Петрович Сабуров, мой очень хороший знакомый (и сопроводила это тем самым взглядом номер один, обращенным ко всем пятерым).

– Душевно рад, душевно! – Дядя Казимир потряс руку Ахиллеса, и у того осталось неприятное впечатление, что он пожимает кость скелета, обтянутую холодной резиновой перчаткой. Холодная, вялая ладонь тяжелобольного человека…

– Душевно рад! – повторил дядя Казимир. – Позвольте и вам представить… Мадемуазель Иоланта Тышевская… – Он замялся словно бы в смущении. – Моя невеста, да-с, венчание через неделю в Самбарске. Душевно приглашаю, Ахиллес Петрович. Быть может, согласитесь быть шафером?

– Почту за честь, – поклонился Ахиллес и поцеловал руку мадемуазель Иоланты.

Бог ты мой, подумал он в некотором смятении, форменная знаменитая картина Пукирева «Неравный брак». Только все наоборот. Довольно красивая, пышущая здоровьем брюнетка не старше тридцати – и эта тень человека… Какие причины потребовались, чтобы эта красивая, молодая, уверенная в себе женщина, явно способная сделать и лучшую партию, согласилась венчаться с этой развалиной? Что за необходимость заставила? Положительно, Лесневский прав – за этим что-то стоит…

– Господин Мачей Ипполитович Старовский, мой дальний родственник. Очень многообещающий молодой человек, очень. Как живописцу ему пророчат большое будущее…

Означенный Мачей в точности отвечал описаниям Лесневского: рыжеватый блондин с круглым добродушным лицом и тонкими усиками, одетый с чуточку нарочитой щеголеватостью. Что ж, именно такие добродушные весельчаки и проматывают состояние, не успев понять, как это получилось…

– Господин Сергей Викторович Дульхатин, мастер высоких наук.

Черноволосый господин средних лет с аккуратно подстриженной бородкой, в пенсне в золотой оправе, облаченный в строгий темный костюм, и в самом деле чем-то походил на грека – Ахиллес их навидался в Чугуеве. Вот только имя нисколько не греческое. Как там у Лермонтова? Я знал доктора Иванова, который был немцем, и я знал доктора Вернера, чистокровного русского. Примерно так. Впрочем… Имя может оказаться и ненастоящим, учитывая некоторую странность этой компании… Ахиллес заметил на лацкане мастера неведомых пока «высоких наук» странный жетон – серебряный, с замысловатым вензелем красно-синей эмали.

– Господин Кравченко Семен Филиппович, доктор.

И здесь данное Лесневским описание оказалось очень точным. Лицо словно вырублено тупым кухонным секачом из твердого полена, взгляд колючий, смотрит не то чтобы с явной неприязнью, но как бы отстраняет себя от неожиданного визитера. Поневоле вызывает легкую неприязнь… но не будем спешить с суждениями. Вспомним еще одно высказывание Шерлока Холмса: самую отталкивающую внешность из виденных им людей имел филантроп, истративший четверть миллиона на лондонских бедняков… Чересчур опрометчиво для сыщика – судить человека только по внешности, не узнав его поближе.

– Наша домоправительница пани Катарина…

Высокую седоволосую женщину можно было принять за строгую классную даму (Ванда по дороге обмолвилась, что именно такое впечатление она на нее всегда производит). Судя по величавой осанке и гордой посадке головы, верилось, что она и в самом деле знавала лучшие дни, прежде чем стать экономкой в провинциальном именьице, респектабельности ради именуемой домоправительницей. О том же говорил и золотой браслет на запястье, не такой уж массивный, но определенно не дутый, чувствовалась старая работа.

С ее появлением все пришло в движение, совершаясь как бы само собой. Из дома выскочили двое слуг и принялись проворно отвязывать от задка коляски небольшой дорожный сундучок Ванды. Третий прямо-таки выхватил у Артамошки маленький несессер Ахиллеса и понес его за ним с пани Катариной, решившей самолично показать гостю отведенную ему комнату, оказавшуюся на втором этаже, с высоким окном, расположенным по фасаду здания. Ванда в сопровождении несших сундучок слуг уверенно направилась куда-то по коридору первого этажа – видимо, всегда ей отводили одну и ту же комнату.

Поставив несессер у ночного столика, слуга удалился. Пани Катарина сказала таким тоном, словно это она была владелицей имения:

– У господина подпоручика есть около получаса, чтобы отдохнуть с дороги. Сейчас я пришлю человека почистить ваш мундир от дорожной пыли. Вечерний чай будет накрыт на веранде. У нас принято, чтобы гости собирались по сигналу гонга…

Произнеся все это, она величественно направилась к полуоткрытой двери, но Ахиллес, не думая о правилах хорошего тона, оказался у двери раньше и плотно ее прикрыл, убедившись попутно, что в коридоре никого нет. Пани Катарина изумленно подняла брови, но Ахиллес, приложив палец к губам, подал ей письмо, сказав тихо:

– От Сигизмунда Яновича…

Не изменившись в лице, экономка распечатала конверт, пробежала письмо глазами – похоже, оно было довольно коротким. Вложила его назад в конверт, сложила его вчетверо, спрятала за высокий воротник темного платья и по-прежнему бесстрастно сказала:

– Из письма следует, что я могу вам полностью доверять… Вы сыщик?

– Не совсем, – сказал Ахиллес. – Просто… просто я по роду службы приобрел некоторый навык в… деликатных делах. И Сигизмунд Янович попросил меня разобраться, что тут происходит. Он убежден, что тут творятся, скажем так, странные вещи…

– Он абсолютно прав, – сказала пани Катарина. – Вот только, к сожалению, я не смогу поговорить с вами сейчас – обязанности по дому… Не возражаете, если мы поговорим позже, когда дом отойдет ко сну? – На ее лице появился намек на улыбку. – Я уже в том возрасте, когда моей репутации нисколько не повредит поздний визит в комнату молодого офицера…

– Разумеется, – сказал Ахиллес. – Как вам будет удобнее.

Она вышла, а вскоре появился один из знакомых уже слуг и с самым торжественным видом унес китель, сапоги и шаровары Ахиллеса (он успел вовремя переложить браунинг под подушку), заверив, что самое позднее через четверть часа вещи господина офицера будут ему возвращены совершенно преображенными.

Оставшись в исподнем, Ахиллес приоткрыл высокую створку окна с полукруглым верхом, сел возле него в кресло и старательно набил табаком трубку. Рано было, не собрав достаточно сведений, делать какие-то выводы и строить умозаключения. Ну, разве что…

Пан Казимир и в самом деле болен – тяжело, быть может, смертельно. Не нужно быть врачом, чтобы это определить. А это позволяет строить кое-какие предположения касаемо красавицы Иоланты. Подобное случалось неисчислимое число раз с тех пор, как стоит мир, и, безусловно, еще не раз произойдет. Расчетливая молодая красотка, бедная как церковная мышь и оттого не отягощенная особенно уж высокой моралью, – и человек, пусть не старый, но стоящий одной ногой в могиле. Если она не дворянка, после замужества становится таковой. А в случае смерти мужа становится единственной наследницей – детей у дяди Казимира нет, делить наследство не с кем, согласно законам Российской империи, в таких случаях все получает вдова… Совершенно как в случае с купцом Сабашниковым, с одним существенным отличием: дядю Казимира вовсе не обязательно убивать, он и так долго не протянет. Наследство, конечно, не грандиозное, но способно обеспечить вдове более-менее благополучную жизнь…

Однако первая версия порой либо ошибочна, либо все обстоит гораздо сложнее, чем кажется на первый взгляд. Если предположить, что Мачей – любовник Иоланты, его присутствие здесь вполне объяснимо: приехал погостить к дальнему родственнику, относящемуся к нему с явной симпатией. Но какая роль в событиях отведена мастеру таинственных «высоких наук» и доктору, больше похожему не на доктора, а на какого-нибудь дубоватого инспектора Скотленд-Ярда из тех, что вечно путаются под ногами у Шерлока Холмса со своими «абсолютно верными» догадками, чем только мешают работать? И при чем тут спиритические сеансы, которыми, как уверял Сигизмунд Янович, дядя Казимир никогда прежде не увлекался? Было бы по-житейски проще и понятнее, окажись Дульхатин очередным «целителем»-шарлатаном, торгующим неким волшебным снадобьем от всех на свете болезней. Таких хватает возле тяжелобольных, готовых ухватиться за любую соломинку. Но при чем тут медиумы, спиритические сеансы? Ахиллес никак не мог сказать, что знает о спиритизме и спиритах все, но что-то не слышно было, чтобы посланцы из мира духов передавали рецепты чудодейственных лекарств в наш мир…

Вывод один: пока что – никаких выводов…

Примерно через четверть часа оборотистый слуга и в самом деле появился с безукоризненно очищенной от дорожной пыли военной формой и начищенными сапогами. Ахиллес впервые в жизни гостил в самом настоящем имении, а потому понятия не имел, необходим ли в таких случаях, как выражаются французы, пурбуар[89]. Чуть подумав, все же дал разбитному малому двугривенный. Судя по тому, как охотно тот монету взял и горячо поблагодарил, Ахиллес угадал правильно: пурбуар – он и в Африке пурбуар…

А там по всему дому разнесся мелодичный звон гонга.

Чай был сервирован на широкой веранде, откуда открывался отличный вид на лес – ту его сторону, где располагалось озеро. Начищенный до жаркого блеска самовар, еще теплые калачи, явно домашней выпечки, вазочки с медом и вареньем, сливки, молочные пенки, на любителя – две бутылки, с ромом и мадерой. Вот здесь Ахиллес чувствовал себя ничуть не скованно – самое обычное чаепитие, в Сибири устраивали и роскошнее.

Всякий пил сообразно характеру и привычкам. Дядя Казимир, как налил себе первую чашку, так с ней и сидел, отпивая прямо-таки воробьиными глотками да порой долго пережевывая крохотные кусочки калача с маслом. Бесшабашный Мачей пил не чай с ромом, а скорее ром с чаем. Иоланта налила в свою чашку немного мадеры, Ахиллес чуть побольше рому, оказавшегося превосходным. Ванда (как уже знал Ахиллес, сладкоежка) уделяла особенное внимание варенью, но во вторую чашку, лукаво покосившись на дядюшку, плеснула самую чуточку мадеры. Дядюшка отреагировал на это философски, то есть – никак.

Поначалу пили молча, но после второй чашки, как это бывает и за самоваром, и за столом с более крепкими напитками, почтенной публике захотелось поговорить. Начал хозяин. Сначала он сообщил Ахиллесу с Вандой, что им непременно следует посмотреть свадебное платье Иоланты, сшитое лучшей портнихой Нижнего – они здесь единственные, кто его еще не видел. Ахиллесу такая перспектива как-то не особенно и улыбалась, и он моментально нашел отговорку, точнее, сказал чистую правду; что у православных видеть свадебное платье до свадьбы не положено. Плохая примета. Обязательно приключится какое-нибудь несчастье с невестой. Тогда Иоланта с комическим ужасом заявила, что платье уже видели две служанки, а они православные, так что бедной девушке грозит беда. Ахиллес ее галантно успокоил, заявив, что этот запрет касается только мужчин. За что был вознагражден взглядом, заставившим уже малость подвыпившего Мачея насупиться и заерзать на стуле. Очень похоже, Ванда в своих догадках касательно отношений этой парочки была совершенно права… А вот дядя Казимир ничего не заметил, взирая на Иоланту невероятно влюбленно. Ахиллесу было его искренне жаль: как рассказывал Сигизмунд Янович, Казимир до приключившегося с ним несчастья был весельчаком и шутником, душой любой компании. И вот во что нежданно-негаданно превратился…

Что до доктора Кравченко, то он, такое у Ахиллеса сложилось впечатление, словно бы не чаек попивал беззаботно, а играл роль под названием вроде «Гость за чаепитием». Как-то механически наливал чай, клал туда мед, лил немножко рому – и при этом ни на кого не смотрел.

– Ахиллес Петрович, – слабым голосом сказал дядя Казимир, и Ахиллес предупредительно повернулся к нему. – Вы знаете, мне редко доводится общаться с офицерами, поэтому вы мне особенно интересны… Я не верю сплетням интеллигенции, что наше офицерство проводит досуг исключительно за спиртным и… – он покосился на Ванду, замялся подыскивая нужные слова, – другими пустыми развлечениями… Возможно, есть более интеллектуальные способы времяпровождения? Вот вы, например… Быть может, вы любите старинные книги? Я заметил, с каким интересом вы заглянули в раскрытую дверь моей библиотеки…

Ахиллес что-то не помнил за собой такого, но, чтобы не огорчать любезного хозяина, сказал:

– Как вы угадали, Казимир Янович? Действительно, старинные книги – моя давняя страсть.

Ванда добавила:

– У Ахиллеса Петровича самая большая библиотека среди всех офицеров полка.

Ахиллес посмотрел на нее, но плутовка сидела с самым невинным видом. Что ж, формально она была права – книг у него и в самом деле имелось больше, чем у любого другого офицера в полку, вот только ни одну из них нельзя было отнести к старинным…

– В самом деле? – оживился, насколько это было возможно в его состоянии, дядя Казимир. – И какой же век вы предпочитаете? Восемнадцатый? Или инкунабулы более ранних столетий?

Мысленно измыслив для Ванды самые страшные кары (вроде отказа от поцелуев все время пребывания здесь), Ахиллес сокрушенно сказал:

– Увы, Казимир Янович… Жалованье офицера российского не позволяет предаваться такому, как выражаются англичане, hobby, забираться в глубь веков…

– Как это печально, – с искренним сожалением сказал дядя Казимир. – Хотите, я вам покажу свою библиотеку? Особенными редкостями похвастать не могу, но вы там найдете немало интересного…

– С удовольствием, – сказал Ахиллес. – Не найдутся ли у вас старинные книги о связях нашего мира с другим? Меня это всегда интересовало.

– Есть несколько интересных изданий на эту именно тему, – охотно ответил дядя Казимир. – Правда, почти все они на латыни…

– Я закончил классическую гимназию, – улыбнулся Ахиллес. – Так что смею думать, справлюсь и с латынью и с древнегреческим, – с грехом пополам, добавил он про себя. И мысленно содрогнулся, вспомнив, каким мучением для гимназистов были эти мертвые языки, которые подавляющему большинству учащихся были абсолютно непригодны во взрослой жизни, но времени им отводилось чертовски много. Хорошо еще, меньше, чем в прошлом веке, когда из-за перекормления этими языками среди гимназистов, по достоверным воспоминаниям учившихся в те времена, нередки были нервные, а то и психические расстройства, и даже самоубийства случались…

«Мастер высоких наук» все это время молчал, но слушал, сразу видно, с живым интересом (кстати, по тому, как он вел себя за столом, Ахиллес определил в нем человека из общества). Сейчас он оживился, допил чай, аккуратно положил на блюдце кусочек калача и спросил:

– Значит, вы, Ахиллес Петрович, интересуетесь тонким миром? Если только вам знакомо это определение?

Кажется, икряная рыбка сама шла в расставленные сети… И грех было этим не воспользоваться.

– Разумеется знаком, – сказал Ахиллес и постарался, чтобы его улыбка выглядела чуточку смущенной. – Конечно, офицеру вроде бы и не вполне уместно интересоваться медиумизмом, но, признаюсь, грешен. Даже участвовал несколько раз в спиритических сеансах. И наблюдал и слышал очень интересные вещи… После которых просто-напросто нельзя сомневаться в существовании иного, тонкого мира и приходящих оттуда посланцев…

– Безусловно, – сказал Дульхатин и продолжал вовсе уж бархатнейшим голосом: – Вы зря стесняетесь, Ахиллес Петрович, считая полезнейшее занятие, спиритизм, неуместным для офицера. Возможно, здесь, в провинции, еще придерживаются отсталых взглядов… я, разумеется, не имею в виду лично вас, вы-то, как мне уже понятно, крайне прогрессивны в этом отношении. Но могу вас заверить честным словом, что в столицах, и не только в них, высокую науку спиритизма практикуют не только офицеры, но и генералы, и даже, – он значительно понизил голос, – иные члены императорской фамилии. Поверьте, так и обстоит…

– Вам повезло, Ахиллес Петрович, – сказала Иоланта, глядя на него не без кокетства. – Сегодня вечером Сергей Викторович проводит очередной сеанс беседы с духами. Присоединитесь?

– С превеликим удовольствием! – с энтузиазмом воскликнул Ахиллес. И постарался принять несколько ошеломленный вид. – Позвольте… Значит, то, что Сергей Викторович именуется мастером высоких наук, как раз и означает…

– Если точнее – магистр, – с наигранной скромностью поправил его Дульхатин. – И с видимым удовольствием покосился на лацкан со странным значком. – Магистр Шотландского ордена Мироздания.

По своей старой привычке Ахиллес припомнил как нельзя более подходящие к случаю строчки известного поэта: «Хорошо поет, собака, убедительно поет…» Но продолжал таращиться на «магистра» восхищенно и почтительно, стараясь, впрочем, не переиграть, он как-никак не был опытным актером.

– Вообще-то в существовании тонкого мира я не сомневался и до того, как впервые попал на спиритический сеанс, – сказал он, уже уверенно направляя разговор в нужное русло. – Я ведь, изволите знать, из Сибири. И там кое-где инородческие шаманы творят поразительные вещи. Я несколько раз был свидетелем…

– Не расскажете ли? – с живейшим, неподдельным интересом попросил Дульхатин. – Я в Сибири никогда не бывал, к превеликому сожалению, но не раз слышал от заслуживающих доверия людей об этих шаманах. Уму непостижимо! Грязные, неграмотные дикари, но способности проявляют поразительные! Расскажите, милейший Ахиллес Петрович!

– Что ж, для хорошего человека не жалко…

Ахиллес преподнес парочку придуманных на ходу историй о страшных шаманах-каˆмах, бивших в барабаны, об их диких плясках вокруг костра, о том, что сам воздух в чуме в это время словно бы наполнялся чем-то вроде электрических искр, а очертания предметов и замерших в почтительном страхе зрителей менялись, чуть расплывались, колыхались, словно видимые через висящий над костром раскаленный воздух. О странных, нелюдских, скоргочущих голосах, раздававшихся непонятно откуда, о таинственных тенях, маячивших в темных углах. Он боялся одного – переиграть. Однако Дульхатин слушал восторженно, едва ли не раскрыв рот, как дети слушают сказку, – и дядя Казимир тоже. Остальные слушатели, он порой подмечал краем глаза, вели себя гораздо более индифферентно. Доктор Кравченко сидел с таким выражением лица, словно не верил не только рассказам о могучих шаманах, но и тому, что солнце поднимается на востоке, а садится на западе. В глазах Иоланты определенно таилась хорошо укрытая скука. Не похоже, чтобы этих двоих всерьез занимал спиритизм – в таком случае, какова же их роль в событиях? Ванда, надо отдать ей должное, внимала с заинтересованным видом – но Ахиллес прекрасно понимал, что мысленно она просто покатывается от хохота. Мачей довольно неискусно притворялся, будто тоже слушает, – но под шумок набуровил себе полную чашку рома, чуть закрасив его чаем, и откровенно блаженствовал, потягивая благоухающий далекой экзотической Ямайкой нектар.

Сделав эффектную паузу, Ахиллес закончил:

– И я собственными глазами видел исчезнувшую в самом темном углу чума тень громадного волка… Вы, конечно, можете не верить, дамы и господа…

– Ну отчего же, отчего же! – энергично возразил Дульхатин. – Тонкий мир щедр на сюрпризы, и многих его тайн мы еще не постигли… – Он печально покачал головой. – Только подумать – грязные неграмотные инородцы… Дух захватывает при мысли, каких высот можно было бы достичь, соединив их чисто интуитивные достижения с цивилизованным мастерством Европы…

Ахиллес чуточку иронически подумал о себе в третьем лице: «Импровизированное гастрольное выступление сыщика-любителя имело большой успех у благородной публики».

– Ахиллес Петрович, голубчик, расскажите что-нибудь еще! – почти умоляюще воскликнул Дульхатин. – Вы, я вижу, большой знаток предмета, слушать вас интересно и познавательно!

Похоже, этот «магистр» загадочного Шотландского ордена (очень может быть, расположенного вовсе и не в Шотландии) всерьез верил в ту галиматью, что преподносил доверчивым людям на спиритических сеансах. Впрочем, такие попадаются и среди аферистов…

– Расскажите, Ахиллес Петрович! – попросил и дядя Казимир.

Для хорошего человека не жалко… На сей раз Ахиллес, чтобы не тратить время на сложную импровизацию, решил преподнести жуткую историю об очередном каме и подчинявшихся ему духах – он слышал ее в последнем классе гимназии, но, как и прочие слушатели, считал откровенной байкой. Правда, для этой публики сойдет, проглотили же они, не поперхнувшись, две предшествующих страшных сказочки…

– Дело было… – только и успел он сказать.

Он сидел спиной к воротам, а его визави Иоланта как раз лицом. Она и прервала:

– Казимир, к нам гости…

Все, кто сидел спиной к воротам, обернулись. Действительно, двуколка, запряженная сытой лошадкой, могла направляться только в имение – дорога никуда не сворачивала, вела прямехонько к воротам. Она уже подъехала так близко, что ее не только видно, но и слышно: такие двуколки не зря прозвали таратайками – рессор у них нет, и их немилосердно швыряет на малейших выбоинах (из которых большей частью и состоят русские проселочные дороги), так что тарахтят они на всю округу.

– Эге! – сказал Мачей. – А ведь это ваши арендаторы, дядюшка, Пров Семеныч и Гордей Степаныч! Точно они.

– Действительно, – кивнул дядя Казимир, когда таратайка подъехала совсем близко. – Странно, вроде не должно быть с ними никаких дел – урожай убран, оговоренный процент они выплатили, теперь до весны никаких дел…

– А прибедняются-то! – фыркнул Мачей и пояснил Ахиллесу: – Эти пейзане, подпоручик, могли бы себе позволить экипаж не хуже, чем у дяди Казимира. Однако поскромнее стараются жить, понезаметнее, хитрованы пасторальные… Сейчас сами увидите, как начнут темными дурачками притворяться: «чаво», «чичас»… А ведь оба, как и третий, газеты с журналами выписывают, грамотной речью владеют…

Таратайка уже стояла у ворот, посреди которых на манер часового прочно обосновался дворник – как положено, здоровенный, бородатый, с метлой, толстенной ручкой которой можно было смертно ушибить волка.

Щелкнув худыми узловатыми пальцами, дядя Казимир сказал моментально возникшему за его плечом слуге:

– Скажи Пантелею, чтобы пропустил. Пешком, как всегда, пешком…

Слуга проворно, чуть ли не бегом направился к воротам, что-то коротко сказал дворнику, и тот дисциплинированно отступил в сторону. Прибывшие привязали лошадь к забору с той стороны ворот – как понял Ахиллес, «мужичью», даже зажиточному (арендаторы помещичьих земель не лаптем щи хлебают) дозволялось входить в усадьбу исключительно на своих двоих. То ли шляхетный гонор взыгрывал у дяди Казимира, то ли русская помещичья спесь (он все же, как ни крути, не столько польский шляхтич, сколько русский помещик), то ли все вместе. Двое, поднявшись на террасу, сняли картузы с лакированными козырьками и низко поклонились. Дядя Казимир барственно склонил голову в ответ, после чего пригласил к столу. Последовали отнекивания, новое приглашение и новые отнекивания – по мнению Ахиллеса, это был отработанный ритуал, как-то очень уж плавно, без малейших эмоций звучали слова.

Лишь после третьего приглашения гости уселись на принесенные слугой плетеные стулья – на самый краешек, поданный им чай пили крохотными глоточками, не тянулись за вареньем или медом – видимо, и это был ритуал.

Ахиллес разглядывал их с большим любопытством – в Сибири этой неприглядной разновидности человеческой породы почти что и не было, да и здесь попадались на глаза лишь пару раз – исключительно в Самбарске, он впервые оказался в здешней сельской провинции, если не считать прошлогодних маневров, но тогда ему, разумеется, было не до того, чтобы разглядывать аборигенов с этнографическим интересом.

Крепкие бородатые мужики лет за сорок, одеты прямо-таки классически для сельских жителей простого звания: поддевки, рубахи-косоворотки, как положено, навыпуск, шаровары и сапоги. Вот только поддевки из недешевого тонкого сукна, с отделанными бархатом карманами, да и шаровары не из домотканины, рубахи шелковые, подпоясанные не веревками, а шелковыми же витыми шнурками, лакированные сапоги «бутылками», часовые цепочки, правда, не золотые, а серебряные, но массивные (для крестьянина-бедняка часы – непозволительная роскошь).

Именовались эти персоны в деревне кулаками и мироедами (поскольку, как крыса в головке сыра, выедали изнутри крестьянский «мир», общину). Как бы ни прибеднялись, а руки выдавали – белые, пухлые, без единой мозолинки, не знавшие обычного крестьянского труда (у многих вообще не было своей земли, обходились арендованной).

Денежку они промышляли средствами, закону не противоречащими, но несколько дурно пахнущими: задешево скупали зерно у бедняков, или вовсе безлошадных, или собравших столь скудный урожай, что невыгодно было бы везти его на ярмарку – и сами на этих ярмарках продавали, понятно, дороже. Не гнушались и ростовщичества, давали безлошадным в аренду лошадей, отчего тоже имели немалую выгоду, они же держали лавки и кабаки. Полные хозяева здешней жизни, одним словом. Кто-то рассказывал Ахиллесу любопытную вещь: любой из кулаков без труда мог отгрохать где-нибудь на окраине села настоящие хоромы, но мироеды поступали совершенно по-другому: старались втиснуться посреди самых бедных домишек, пусть даже на пятачке, где построишь лишь тесную избушку. Причины были самые житейские: стоящие в отдалении хоромы очень даже свободно могли однажды ночью вспыхнуть ясным пламенем. А поджигать устроившегося «на пятачке» – неминуемо погорят и односельчане, для которых это будет полным жизненным крахом…

Гнусненький, в общем, народец, но выглядят благообразно…

Когда оба допили чай и поставили чашки на блюдце перевернутыми (в знак того, что больше чаевничать не хотят), дядя Казимир глянул на них с немым вопросом. Он словно бы изменился на глазах – несмотря на болезненное состояние, выпрямился, принял горделивую осанку, взор приобрел властность. Классическая картина – помещик изволит беседовать с мужиками, неважно, бедными или зажиточными. В Сибири этакую картинку из прошлого ни за что не удалось бы лицезреть – по причине полного отсутствия там помещиков. Так что Ахиллес смотрел во все глаза.

– Тут такое дело, барин, Казимир Янович… – приопустив глаза, начал тот, что сидел справа, неизвестно, то ли Пров, то ли Гордей. – Такое дело, что ничего не поделаешь… Короче говоря, землицу мы вашу более арендовать не намерены, вот и весь сказ. Решение наше твердое, обдуманное со всех сторон, и отступать от него не намерены, уж простите сто раз…

– Но почему? – с неприкрытым удивлением спросил Казимир. – Девять лет арендовали, условия вас всегда устраивали.

– Да вот так уж вышло…

– Я здесь живу пятнадцать лет, – сказал Казимир, явно с некоторым усилием стараясь скрыть удивление и сохранить барственность тона. – И округу знаю хорошо. Другой земли, сдававшейся бы в аренду, нет и неизвестно когда будет. Вы же остаетесь без земли…

– Ну, такая уж Божья воля, что поделаешь…

– Ну что же, – сказал Казимир. – В конце концов, вы двое арендовали только половину моих земель, а другую – Матвей Капитанов. Помню, он хотел бы всю взять, да вы не соглашались. Теперь, полагаю, он все и возьмет.

– Не возьмет, барин, – кратко сообщил его собеседник. – Покойники, оне землицу в аренду брать неспособны. Помер вчера Капитанов, а сыновья его, точно известно, от аренды отцовской откажутся, вот как мы сейчас. Сразу после похорон и откажутся, потому как до похорон заниматься такими делами как-то и невместно… Я вам больше скажу: не найдется в Красавке мужика, который бы согласился вашу землицу арендовать, верно вам говорю, вот, перекрещусь… – Он и в самом деле размашисто перекрестился. – Такая уж обрисовалась линия жизни.

– Это что, заговор какой-то?

– Господь с вами, барин, Казимир Янович, какой такой заговор?[90] Отроду не колдовали, не волхвовали, ни с чем таким не связывались. Просто вот так вот мир порешил, а раз мир порешил, так тому и быть.

Ну, Ахиллес уже знал, как сплошь и рядом обеспечивается «единодушный мирской приговор» – такие вот субъекты, выставив не одно ведро водки (а вдобавок мягонько надавив на своих многочисленных должников), без особого труда добиваются угодного или выгодного им решения…

Оба сделали движение, собираясь встать.

– Сидите оба! – Голос больного прозвучал неожиданно громко, сильно. – Извольте объясниться, господа хорошие! Силой я вам навязывать аренду, конечно, не могу, а вот объяснений, отчего именно так «обрисовалась линия жизни», потребую. – Он продолжал мягче, но с нехорошей вкрадчивостью: – Хорошие мои отношения с уездными властями вам известны, а мой старший брат в хороших отношениях и с губернскими. Частенько в нашей жизни случается, что из разных уголков торчат хвосты, которые очень чувствительно сапогом притоптать можно. Больно притоптать… Стоит ли рисковать, судьбу испытывая?

Неплохо он их поддел, с уважением подумал Ахиллес. Казалось бы, в чем душа держится, а вот поди ж ты… За такими вот субъектами сплошь и рядом числится немало грешков. Практически все из них можно замазать взяткой мелкому начальству, но если найдется кто-то повыше, решивший по просьбе доброго приятеля Казимира Яновича кулаков прижать, к нему уже со взяткой не подступишься – еще и потому, цинично рассуждая в соответствии с российской действительностью, что у мироедов никаких денег не хватит, чтобы отбить атаку сверху…

Тот, что прежде молчал, поднял голову и глянул в глаза Казимиру словно бы даже с некоторой дерзостью. Походило, что характером он потверже спутника.

– Ну, если уж так настаиваете, барин… – сказал он почтительно, но с ноткой той же дерзости. – Коли уж такая ваша барская воля, придется вам выложить горькую правдочку… Проˆклятая ваша землица, барин, Казимир Янович, о чем миру достоверно известно. Ох, проˆклятая… Не то что в Красавке, а во всем уезде не найдете такого, кто б с ней связываться рискнул. С нечистой силой шутки плохи. Хорошо хоть, успели мы вовремя пшеничку продать, на ваших землях рощенную, а то бы, глядишь, и получился от нее какой вред… Матвей Капитанов вон продать успел только половину, может, оттого с ним такое и стряслось… – Он широко перекрестился. – Вот вам чистая правдочка с крестным знамением, и другой нету… Позвольте уж откланяться…

Он встал первым, следом торопливо вскочил второй, оба низко раскланялись и решительными шагами направились прочь с террасы.

Интересно, трезво и холодно подумал Ахиллес. Крайне интересно. Вновь всплывает тема нечистой силы – и такого накала, что не на шутку перепугала красавкинских хозяев жизни… И третий арендатор не просто умер – с ним что-то такое «стряслось». Очень интересно.

Дядя Казимир, словно враз потеряв остатки былой энергии, осел в кресле, лицо его стало тоскливым, безнадежным. Протянув трясущуюся руку, он налил в чашку, где на донышке оставалось еще немного чая, чуть ли не до краев рома и выпил едва ли не залпом.

– Казимир Янович! – укоризненно вскрикнув, доктор Кравченко вскочил, кинулся к хозяину, взял его запястье, вынул часы и, с отрешенным видом склонив голову набок, стал слушать пульс. Его лицо утратило прежнее выражение угрюмой отрешенности. – Казимир Янович, вам следует немедленно лечь в постель. Я вам в конце концов приказываю как врач. С таким давлением следует всерьез опасаться удара, а его можно и не пережить… Ложитесь в постель, я вам сделаю впрыскивание, у меня в саквояже есть лекарства…

У Ахиллеса в мозгу, как не раз случалось прежде, засела некая заноза, и он вновь не понимал пока, в чем дело.

– Если никто в уезде… – слабым голосом произнес дядя Казимир. – Я разорен…

– Не думайте о неприятном, – сказал доктор повелительным тоном. – Немедленно ложитесь в постель.

– Хорошо… Хорошо… Я лягу прямо сейчас… – Он посмотрел на Дульхатина едва ли не моляще: – Это ведь нам не помешает провести сегодня сеанс?

– Конечно, Казимир Янович, – ответил тот предупредительно.

– Я бы рекомендовал остаться в постели по крайней мере до завтрашнего утра, – сказал доктор.

– Ничего… Это не требует особенных усилий… Я отлежусь до вечера, все пройдет… Просто удар был слишком неожиданным… Я буду участвовать в сеансе, силой вы меня не удержите – попросту крикну слуг, и они вам воспрепятствуют…

– Ну хорошо, хорошо, – досадливо морщась, сказал доктор. – Но вы немедленно ляжете в постель… и ужинать будете в постели… и примете все лекарства, что я вам дам.

– Согласен… Помогите встать…

Подскочил слуга, они с доктором помогли Казимиру Яновичу встать и, бережно поддерживая, повели в дом. Иоланта, шумно отодвинув кресло, поспешила следом – любящая невеста, ага…

Оставшиеся сидели в неловком молчании. Мачей уже в открытую налил себе полную чашку рому, осушил до донышка, пожал плечами:

– Черт знает что…

И Ахиллес понял, в чем заключалась суть очередной занозы. Дядя Казимир не задал кулакам ни одного вопроса, не вспылил, вообще реагировал так, словно и сам что-то знал… Несомненно, так и обстояло.

Он посмотрел на часы, постаравшись сделать это небрежно. Ну что же… Уже больше двух часов Артамошка (снабженный достаточными деньгами, чтобы щедро угощать собутыльников) сидит в каком-то из сельских кабаков. Согласно тщательно разработанному Ахиллесом плану, денщик должен очень быстро перейти с обычной застольной болтовни к подробным расспросам о сельских делах, о местном житье-бытье, об отношении аборигенов к Казимиру Яновичу – и осторожненько зацепить тему нечисти. Мотивировка сочинена Ахиллесом убедительная: якобы у Артамошки недавно умер отец, оставив ему в наследство процветающую водяную мельницу. Возвращаться после службы в родные места он не намерен – не сложились отношения с односельчанами, такое бывает. От продажи мельницы выйдет приличная по деревенским меркам сумма, да у покойника и без того было кое-что запасено в чулке, процветающая мельница – дело прибыльное. А вот Красавка ему нравится, и он намерен обосноваться здесь, хозяйством обзавестись, подыскать невесту. И потому вполне естественно, что он подробнейшим образом расспрашивает о селе, в котором ему предстоит обосноваться, обо всех сторонах его жизни, о людях, нравах и всем таком прочем. Железный вымысел, непробиваемый. Никто ничего не заподозрит и не удивится – именно так и должен себя вести человек серьезный, намеренный выйти в справные хозяева.

Жаль, конечно, что Ахиллес слишком поздно узнал о смерти этого самого Матвея Капитанова – но, во-первых, это будет не единственный визит Артамошки в красавкинские кабаки, а во-вторых, смерть эта вполне может обсуждаться по кабакам как свежая новость – в особенности если учитывать, что с ней связаны какие-то таинственные обстоятельства, явно имеющие отношение к нечистой силе. О таких вещах с превеликой охотой сплетничают и в городе и в деревне. Ну а вернувшись вечером, Артамошка еще и со здешними слугами поболтает, уводя разговор в том же направлении. И пани Катарина, без сомнения, что-то да расскажет вечером. Употребляя военные термины, разведка налажена…

…Пожалуй, они отдалились от дома версты на полторы, давно уже шли по лесу, в который как-то незаметно перешел основательно запущенный парк. Ванда все чаще нетерпеливо поглядывала на него.

– Ну ладно, мы пришли, – усмехнулся он, останавливаясь на небольшой полянке. – Отсюда не то что браунинг – ружейный выстрел могут не услышать… Вот только что вместо мишени приспособить…

– Вот и мишень, – сказала Ванда, доставая из ридикюля игральную карту. Подошла к ближайшей сосне и надежно прикрепила карту булавкой к толстой и серой ноздреватой коре. – Годится?

– Вполне, – одобрительно кивнул Ахиллес.

– Отсчитай, пожалуйста, десять шагов, только обычных, не размашистых. Я обычно с такого расстояния стреляла…

Ахиллес добросовестно отсчитал. Ванда подошла, остановилась рядом с ним, достала из ридикюля «Байярд» и довольно умело, как отметил Ахиллес, загнала патрон в ствол, держа пистолет дулом вниз – опять-таки грамотная ухватка.

– Ну что же, – улыбнулась она. – Представим, что это не карта, а наш неизвестный враг…

Ее очаровательное личико стало собранным, даже жестким. Плотно сжав губы, Ванда подняла вытянутую руку с пистолетом на уровень глаз, какое-то время целилась. Сухо, негромко треснули три выстрела. Карта слегка дергалась под ударами девятимиллиметровых пуль, но удержалась на дереве.

– Пойдем посмотрим?

– Только сначала поставь пистолет на предохранитель.

– Слушаюсь, господин подпоручик!

Когда они подошли и посмотрели, Ахиллес покачал головой.

– И как сей жест понимать? – осведомилась Ванда.

– Как одобрительный, – сказал Ахиллес. – Это, конечно, не призовая стрельба, но все же неплохой результат для девицы, стрелявшей в жизни всего-то раз двадцать…

Он нисколечко не льстил, говорил чистую правду. Одна пуля едва не прошла мимо, угодив в самый низ карты, буквально на ширину спички от коры, но две другие, пусть и не кучно, легли в середину.

– Ну вот, а ты сомневался, – не без гордости сказала Ванда.

– Знаешь, это пресловутое мужское превосходство… – сказал Ахиллес. – Приношу искренние извинения. – Он вспомнил о своем плане. – А теперь дай-ка мне…

Забрав у нее «Байярд», вернулся на то место, с которого она стреляла, вскинул пистолет и выстрелил два раза почти не целясь.

Затвор отошел назад, встал на задержку. План удался прекрасно: очаровательная амазонка была обезоружена. Ни к чему ей в деле, если таковое случится, заряженное оружие: он слышал, немало было случаев, когда и военные люди терялись в своем первом бою, а уж когда речь идет о семнадцатилетней гимназистке… Действительно, был риск, что пулю получит не неведомый пока супостат, а он сам…

Подбежав к карте, Ванда совершенно по-детски выдохнула:

– Ух ты!

Ахиллес подошел неторопливо. Что ж, куда целил, туда и попал. Обе пули угодили прямиком в глупые усатенькие физиономии обоих валетов.

– Замечательно… – с уважением сказала Ванда. – Ты прямо как Кожаный Чулок из Купера…

– Ну, я как-никак долго учился, – сказал Ахиллес. – Никогда не обращала внимания, что у меня выгравировано на часах?

– Нет. Покажи. «За призовую стрельбу на полковых соревнованиях». А почему тут изображены винтовки, а не пистолеты?

– Армия, – пожал плечами Ахиллес. – Со своими обычаями. Есть один-единственный вариант рисунка, и его дают за стрельбу что из винтовки, что из пистолета. Подозреваю, когда будут устраивать соревнования пулеметчиков – а ведь непременно начнут когда-нибудь, – будут давать в точности такие же часы…

– Я видела пулеметы в каком-то иллюстрированном журнале… Ой!

– Что такое? – встревожился Ахиллес.

– Я только сейчас сообразила… У меня ведь совершенно не осталось патронов. Что я буду делать как помощница сыщика, если случится стрельба?

Лучше бы тебя, милая, вообще не оказалось там, где, очень возможно, случится стрельба, подумал Ахиллес. Потому что в таких случаях стреляешь не только ты – стреляют и в тебя. И потом… Сможешь ли ты выстрелить метко, сможешь ли ты выстрелить вообще? Он не раз слышал от воевавших, как трудно впервые в жизни выстрелить в живого человека, даже если прекрасно знаешь, что это твой враг…

– Ну можешь просто-напросто припугнуть пистолетом, – сказал Ахиллес. – Это с револьвером обстоит совершено иначе, опытный глаз сразу подметит, заряжен он или нет, а вот что касаемо пистолета – тут уж никаким зорким глазом не определишь…

– А ты дашь мне пострелять из твоего пистолета? Что ты смеешься? Если жадничаешь, так и скажи.

– Да нет, при чем тут жадность, – сказал Ахиллес, отсмеявшись. – Я подумал: хорошенькие же мы ведем разговоры, выбравшись на свидание в лесную глушь… Пистолеты, патроны…

– Ой, правда… – Ванда чуточку смутилась. – Какая же я дурочка…

Закинула ему руки на шею, прижалась всем телом и прильнула к губам. Снова нахлынуло ласковое, нежное, долгое безумие, но теперь все обстояло иначе: в его объятиях была уже не нецелованная барышня, а юная женщина, успевшая многому научиться, и оттого голова кружилась сильнее, чем в прошлый раз в городском саду…

Жаль только, что и самое лучшее на свете когда-нибудь кончается… Когда нежное наваждение растаяло, оказалось, что они не стоят, а лежат в объятиях друг друга на толстом ковре сухих сосновых иголок. Как это получилось, оба решительно не помнили. Смущенно переглядываясь, поднялись. И оказалось, что у самого пылкого любовного свидания есть и оборотные стороны – им пришлось очень долго очищать спины друг друга от сосновых игл, следя, чтобы не пропустить ни одной. Но они, конечно, ни о чем не жалели.

Ванда старательно привела в порядок волосы (хорошо еще, сказала она с улыбкой, что может пока что носить гимназическую косу), спросила:

– Что ты уставился так озабоченно? Неужели платье где-то порвалось?

– У тебя губы распухшие, – сказал Ахиллес.

– Ну, неудивительно, ты так долго меня мучил, изверг… – Она достала из ридикюля круглое зеркальце в оправе из гильотинированного[91] серебра, полюбовалась на себя, сказала беспечно: – Ерунда, о чем тут беспокоиться?

– Кто-то может догадаться…

– Ты настолько пуританин или боишься меня скомпрометировать? – прищурилась Ванда.

– Конечно боюсь.

– Какой ты у меня рыцарь без страха и упрека… – Ванда мимолетно чмокнула его в щеку. – Заметят? Ну и пусть. Нет ничего неприличного в том, что барышня целуется со своим женихом. Открыто об этом не говорится, но все молчаливо допускают.

– Ну а если кто-то подумает…

– А пускай себе думает что хочет, – решительно сказала Ванда. – Я тебя люблю, ты меня любишь, и мы обязательно обвенчаемся. А все остальное не имеет значения, вот! – Ванда положила ему руки на плечи, прижалась всем телом и заговорила тише, почти шепотом: – Милый, я хочу, чтобы ты знал: мне очень понравилось быть женщиной. Оказалось, это очень приятно. Ты только не подумай, что я развратная. Я даже самым близким подругам ни словечком не обмолвилась – хотя некоторые у нас рассказывают, и даже с подробностями… Я не развратная, но теперь чувствую, что мне мало одних поцелуев… Нет, не подумай, что я тебя подбиваю нарушить клятву, я бы никогда на такое не пошла. Я просто хочу, чтобы ты знал, что я чувствую… – Она спросила с некоторой тревогой: – Ты ведь не давал отцу честного слова насчет Самбарска тоже?

– Он его и не требовал.

Ванда фыркнула ему в плечо:

– Мужское коварство всегда заключено в неких границах. Будь на его месте мама, уж она непременно с тебя такую клятву взяла бы, уж я-то ее знаю… – Подняла голову и с лукавой улыбкой заглянула ему в глаза. – Что ж, ничего не потеряно, у нас впереди столько времени… – и спросила вкрадчиво: – А если он все же окажется предусмотрительнее и потребует у тебя честного слова насчет всего Самбарска?

Ахиллес сказал честно:

– Я ему отвечу, что дать такое слово никак не могу.

– И все испортишь, – серьезно сказала Ванда. – Мужчины… всегда нам, женщинам, приходится проявлять изобретательность и за себя и за вас… Если ты так ответишь, ты все испортишь. Он, конечно, не посадит меня под замок, не те времена, но непременно придумает что-нибудь такое, отчего мы никогда не сможем остаться наедине. Ну, скажем, сыщика наймет, чтобы таскался за мной неотступно, а то и не одного. Очень уж он умный, педантичный и целеустремленный… Если до этого дойдет, ты дашь ему честное слово дворянина и офицера и насчет Самбарска.

– Но как же тогда… – растерянно сказал Ахиллес. – Ты же сама…

– Мужчины… – все с той же непередаваемой интонацией сказала Ванда. – При всем его уме он наверняка не сообразит взять честное слово касаемо всего света. Пожалуй, и мама не додумалась бы. – Она вновь лукаво прищурилась. – Между прочим, город Самбарск имеет четко обозначенные на карте административные границы. Вот, скажем, противоположный берег Волги – уже не Самбарск. Есть множество других мест… Ну, ты понял, тугодум мой любимый?

– Понял, – сказал Ахиллес.

«Ну вот откуда это у них – невероятная изобретательность и хитроумие, умение добиваться своих целей?» – подумал он. Всего семнадцать лет… А о некоторых вещах рассуждает словно офицер Генерального штаба о военных делах. Сам он, если смотреть правде в глаза, в семнадцать лет был глупым сопляком. И ведь Ванда не уникум, не редчайшее исключение. Что же, правы те, кто утверждает, что женщины становятся женщинами уже в колыбели?

Ванда легонько отстранилась:

– Пойдем, милый? Скоро позовут к ужину, да и мне нужно чуточку успокоиться – ты меня взбудоражил, коварный соблазнитель. Ну что ты так смотришь? Именно так все и обстояло. Жила-была наивная гимназистка, в жизни ни с кем не целовавшаяся, но тут появился коварный соблазнитель с лихими усищами, в золотых погонах…

– Я тебя сейчас отшлепаю, – сказал Ахиллес. – Хотя с барышнями так поступать и не полагается, но уж возьму грех на душу…

– Все-все-все, – быстро сказала Ванда, не перестав, впрочем, лукаво улыбаться. – Обещаю исправиться, признаю, что была неправа, а лежачего не бьют… Пойдем? Знаешь, что еще осталось привлекательного? Мы больше версты можем идти обнявшись, никто же не увидит.

Так они и поступили.

– Жаль, что я не умею плести веночки из цветов, – сказала Ванда. – Иначе непременно надела бы на голову. Я видела, так ходят с парнями деревенские девки, и это красиво… Ахилл!

– Что?

– У меня такое впечатление, что ты задумался о чем-то серьезном. Вообще-то правильно, когда вернемся в имение, нам обоим предстоит надеть совершенно другие личины – благонравными мы станем дальше некуда… Это ты так настраиваешься на серьезный лад?

– Угадала, – сказал Ахиллес. – После ужина будет спиритический сеанс…

– Я не пойду, – сказала Ванда. – Дело совсем не в том, что отец в прошлый раз запретил – он же не взял честного слова, что я вообще не буду на такие сеансы ходить. Просто у меня стойкое убеждение, что этот шотландский магистр – очередной аферист и устроит дяде какое-нибудь мошенничество. Ну да, дядя мне рассказывал, что духи с ним говорили… Ну и что? Я видела в цирке чревовещателей, и в Казани, и в Петербурге, и в Варшаве. Может, магистр тоже так умеет.

– И все равно, – сказал Ахиллес, – нужно, чтобы ты пошла.

– Но зачем?

– Из всего, что я читал о спиритизме, следует: явившиеся духи всегда говорят на родном языке того, кто задает им вопросы. Дядя тебе говорил, на каком языке с ним разговаривали духи?

– Нет… Но, скорее всего, он с ними общался все же по-польски.

– Вот видишь, – сказал Ахиллес. – А я по-польски знаю всего десяток слов – у нас в городе немало поляков, у меня были соученики… Ты мне нужна для того, чтобы потом перевести разговор – если дух, в кавычках там или нет, все же придет.

– Но если это афера, какой смысл? Я в самом деле не понимаю.

«Приятно видеть, что мужской и женский ум все же во многом отличаются», – подумал Ахиллес, но вслух этого на всякий случай говорить не стал.

– Смысл? Смысл проистекает из ремесла сыщика, – сказал он. – Предположим, это и в самом деле чистейшей воды афера. Даже если так, она устроена не для того, чтобы просто позабавиться. Розыгрыш устраивают бескорыстно, аферу – всегда ради какой-то выгоды. В этом случае «дух» будет говорить именно то, что нужно для успеха аферы. И я должен знать, что это поможет продвинуться вперед. Теперь поняла?

– Поняла, – сказала Ванда. – Я тебя обожаю, ты такой умный сыщик… Все будет исполнено в точности, господин подпоручик! Я пойду и буду старательно запоминать каждое словечко… Интересно, а что этот мнимый дух скажет?

– Представления не имею, – сказал Ахиллес. – Не настолько уж я дьявольски проницателен. Я еще не понимаю, в чем цель и смысл аферы – хотя уверен, что она безусловно наличествует. Если подумать… Ну, скажем, это будет дух матушки твоего дяди, и она станет укреплять его в намерении обвенчаться с Иолантой, ни в коем случае не передумать…

– Ты не будешь шокирован, если я выругаюсь нежными девичьими… впрочем, уже нежными женскими устами?

– Не особенно.

– Эта Иоланта – законченная стерва, – сердито сказала Ванда и добавила еще несколько слов по-польски (Ахиллес не понял ни одного, но не сомневался, что ни одно из них не имеет отношения к изящной словесности). – Только законченная стерва может стремиться под венец с тяжелобольным, – ее голос дрогнул, – может быть, умирающим человеком. Ну какие тут могут быть чувства? Охота за наследством, только и всего!

– Совершенно с тобой согласен, – сказал Ахиллес. – Вот только нет у нас в России законов, которые такому браку воспрепятствовали бы. В одном-единственном случае больного венчать запрещено – если болезнь у него душевная. – Он подумал и спросил с надеждой: – Может, у вас, у католиков, по-другому?

– Да нет, – грустно сказала Ванда. – Все то же самое, иначе они, сам понимаешь, не готовились бы так открыто к венчанию. Иоланта еще неделю назад в Самбарск ездила, отец рассказывал, была в костеле, договаривалась о сроке и времени с отцом Тадеушем…

– Значит, остается надеяться только на наши с тобой таланты сыщиков…

– Ну, какой из меня сыщик? Сыщик – это ты.

– Ты все же помощница сыщика, – сказал Ахиллес. – Успела уже себя неплохо в этой роли проявить, будем надеяться, что и дальше у тебя будет хорошо получаться…

– Я постараюсь, – серьезно заверила Ванда.

…Круглый стол посреди гостиной был массивным и тяжеленным даже на вид. Так что Ахиллесу пришли в голову вольнодумные мысли, лишенные всякого почтения к высокой науке спиритизма: пожалуй, такой стол ни на вершок не сможет сдвинуть с места, постучать об пол его бегемотьими ногами ни жулик-«медиум», ни даже парочка вызванных духов.

Подождав, когда все рассядутся за столом, «магистр», стоявший у стены, где располагался выключатель электрической люстры, сказал:

– Все здесь присутствующие уже не раз посещали спиритические сеансы… кроме мадемуазель Ванды. Поэтому я, с вашего позволения, мадемуазель Ванда, повторю те наставления, что уже давал. Бывает, что некоторые пугаются. Заверяю вас, сегодняшний сеанс будет заключаться исключительно в беседе… Если только вызванный пожелает на нее явиться, а так бывает не всегда. Вы услышите голос, и ничего более не произойдет. Убедительно вас прошу: не размыкайте цепь! Это порой влечет самые печальные последствия: обидевшийся гость… или гостья могут никогда более не прийти.

– Да, Ванда, и я тебя очень прошу, – поддержал дядя Казимир. – Ничего страшного не произойдет, не размыкай цепь!

Ахиллес присмотрелся к нему с интересом. Полное впечатление, что дядя Казимир чувствовал себя значительно лучше: бледные прежде щеки чуть порозовели, движения стали не столь вялыми, а голос – не таким тусклым. То ли некоторое улучшение здоровья, заставившее неведомую болезнь отступить на пару шажков, то ли предвкушение общения с пришельцами из пресловутого тонкого мира…

– Я выполню все в точности, – заверила Ванда. На ее личике читалось не наигранное, а самое настоящее любопытство. Ахиллес, по чести признаться, испытывал то же самое: вопреки всему, что он наплел, на спиритическом сеансе он тоже оказался впервые в жизни.

Он сказал:

– Магистр, а портьеры вы, похоже, задергивать не собираетесь? На всех трех сеансах, на коих мне довелось присутствовать, всегда царил совершеннейший мрак. А здесь… Ночь безлунная, но небо ясное, будет хоть самую чуточку, но светло…

Дульхатин ответил без малейшего превосходства или раздражения, тоном опытного гимназического преподавателя:

– Все зависит от цели сеанса, Ахиллес Петрович. Могу ручаться: все три сеанса были связаны с явлениями, не так ли?

– Да, все три, – наугад соврал Ахиллес.

– Вот видите… Явление как раз и требует совершеннейшего мрака. Но если все ограничивается беседой, можно не только не создавать полный мрак, но даже оставить зажженной настольную лампу.

– Благодарю вас, – сказал Ахиллес. – Теперь я понял…

И вспомнил иные газетные статьи: очень интересные казусы случались с этими самыми «явлениями в совершеннейшем мраке», когда проникшие на сеанс скептики внезапно включали свет…

– Дамы и господа, прошу вас замкнуть цепь, – сказал Дульхатин.

И внимательно наблюдал, как сидящие кладут ладони на стол, соединяя пальцы с пальцами соседа, – кто указательные, кто мизинцы. С одной стороны мизинец Ахиллеса уперся в твердый палец доктора Кравченко, с другой – в гораздо более нежный мизинец Ванды с острым ухоженным ноготком.

– Итак, я гашу свет… – с некоторой театральностью произнес Дульхатин и нажал выключатель.

Сначала, показалось, обрушился совершеннейший мрак, но вскоре глаза Ахиллеса привыкли к темноте, и он смутно различал силуэты людей в падавших из высоких окон слабых отсветах звездного неба. Он видел, как Дульхатин занял свое место. «Магистр» торжественно, прямо-таки патетически возвестил:

– Цепь замкнута, дамы и господа! Мостик меж нашим и тонким миром перекинут!

Ахиллес ухмыльнулся про себя – очень уж это походило на его дежурство при полковом телеграфе в прошлом месяце. «Дежурный по телеграфу подпоручик Сабуров у аппарата!»

– Приступим же! – столь же патетически возгласил повелитель духов. – Казимир Янович, вы, конечно же, желали бы беседовать с той же самой особой?

– Да, конечно, – послышался взволнованный голос дяди Казимира.

– Полная отрешенность от всего постороннего, дамы и господа! Поддерживаем цепь! Ретауэл жеденте, каним суфрагас…

Он продолжал вдохновенно и громко декламировать что-то на совершенно незнакомом языке – которого, вполне может оказаться, и в природе-то не существовало, пока духовидец его не выдумал. В потоке загадочных фраз вдруг промелькнуло хоть что-то знакомое: «Барбара Гембинская», повторенное трижды. Крайне походило на польские имя и фамилию – женские.

И медиум внезапно умолк. Какое-то время стояла напряженная тишина, потом послышались звуки, больше всего напоминавшие далекое курлыканье пролетающего высоко лебединого клина. Утихли и они – причем Ахиллес так и не смог определить, с какой стороны они доносятся, откуда вообще исходят.

Он невольно вздрогнул, потом ощутил, как на миг мизинец Ванды сильнее прижался к его пальцу, царапнув ноготком. Послышался женский голос – очень похоже, молодой, слегка надрывный, мелодичный. В нем не было ничего от тех завывающих интонаций, с какими изъясняются театральные призраки, духи и прочая потусторонняя публика. Самый обычный голос, словно молодая женщина, говорившая на непонятном – но это точно польский! – языке, стояла неподалеку от стола и разговаривала как самый обычный человек. Вот только Ахиллес и сейчас, как ни старался, не мог определить, с какой стороны доносится голос. Он был словно бы везде и нигде.

Дядя Казимир откликнулся длинной фразой, из которой Ахиллес разобрал лишь два известных ему слова. Гостья ответила с такими интонациями, словно мягко в чем-то убеждала собеседника. Разговор продолжался, в голосе пана Казимира звучала радость, странно перемешанная с болью, в голосе его невидимой собеседницы – забота и тоска.

Ахиллес не мог бы определить точно, сколько времени продолжалась эта беседа, но вряд ли долее двух-трех минут. Потом женщина еще более тоскливым голосом произнесла длинную фразу – и настала полная тишина. Снова послышалось далекое журавлиное курлыканье – и снова тишина.

Дульхатин произнес полным голосом:

– Дамы и господа, можете разомкнуть цепь, наша гостья нас покинула и более сегодня не вернется…

Он встал, прошел по комнате, щелкнул выключатель, и гостиную вновь залил электрический свет. Дядя Казимир с нешуточным волнением на лице прямо-таки умоляюще воззвал:

– Сергей Викторович!

Разведя руками, Дульхатин сказал мягко:

– Я же столько раз вам объяснял, Казимир Янович… Это в арабских сказках колдун может в любой момент призвать джинна и удерживать его сколько душе угодно, – как обстоит и у европейских колдунов с подвластными им демонами. Здесь совершенно другие обычаи, я не имею ни малейшей власти над гостями и не могу их задержать ни на одну лишнюю секунду. Они приходят, остаются и уходят, когда захотят и на сколько времени захотят… или на сколько им позволено. На той стороне есть некие силы, от которых зависит, позволить гостям прийти или нет и сколько времени им здесь пробыть. Очень надеюсь, в следующий раз ей будет позволено задержаться подольше… – и совершенно уже будничным голосом добавил: – Двенадцатый час ночи, дамы и господа. Не отправиться ли нам прозаически спать?

Все стали покидать гостиную, последним, потушив свет, вышел Дульхатин, и люди стали расходиться в разные стороны, направляясь в свои спальни. Никто не обратил внимания, что Ахиллес с Вандой задержались в коридоре, освещенном тусклее, чем гостиная, где присели на мягкий диванчик в нише, оказавшись в полумраке.

– А ведь я так и не поняла, откуда исходят звуки, – с досадой сказала Ванда.

– Тонкий мир, что тут поделаешь, – усмехнулся Ахиллес.

– Он призывал…

– Это-то я понял, – сказал Ахиллес. – Хватило моего скуднейшего знания польского. Барбара Гембинская – это, конечно же, женское имя. И я понял, когда он сказал «Бася, кохана». У нас в первой женской гимназии как раз училась Барбара – Конопницкая. Подруги ее звали Бася; и что означает «кохана»[92], я тоже знаю.

Ванда по-кошачьи прищурилась:

– Интересно бы знать, при каких обстоятельствах ты заучил слово «кохана»…

Ахиллес промолчал, с легкой ноткой сентиментальности вспомнив короткий флирт с Басей Конопницкой (оба тогда учились в шестом классе). Тогда-то он заучил и «кохана», и «поцалунек»[93], и «слична»[94] и несколько других слов той же, если можно так выразиться, тематики.

Он сказал решительно:

– Время позднее, не будем отвлекаться, давай о деле… Наверняка эта Бася – та самая его любимая девушка, погибшая в кораблекрушении?

– Да.

– О чем они говорили?

– Она говорила довольно интересные вещи, – сказала Ванда. – Уговаривала его чересчур не… как бы это поточнее перевести на русский? Не беспокоиться, не озабочиваться чересчур лежащим на его землях проклятием. И укрепляла в намерении жениться – поскольку, как она ему уже говорила, женитьба снимет проклятия, пусть не с земель, а только с него. Ну а после женитьбы от земель можно и отделаться. Она, конечно, понимает, насколько ему этого не хочется, но когда сам он от родового проклятия избавится, не стоит удерживать за собой проклятые земли. А он упрашивал ее остаться подольше, начал вспоминать что-то из прошлых времен. Только она ответила, что вынуждена уйти, это от нее не зависит, ей так сегодня определено… И ушла. Решительно не понимаю, что все это должно значить. Одно ясно: Бася, или кто она там, настойчиво его поддерживает в намерении жениться. И уговаривает отделаться от земель.

– Да, чертовски похоже, – сказал Ахиллес. – В конце концов, всякое может случиться. В комедии Гоголя жених сиганул в окно буквально перед тем, как ехать венчаться. И в жизни подобное случалось. И уж тем более непредсказуем старый холостяк вроде твоего дядюшки. Может выкинуть фортель в последний момент. Испугается рушить привычный уклад жизни. А то и проявит душевное благородство, не захочет, чтобы молодая красавица связывала свою жизнь с тяжелобольным.

– Может быть… Хорошо, предположим, это афера. Цель которой – выдать беззастенчивую нищую авантюристку за небедного помещика. Но вот при чем тут лежащее на его землях проклятие? О котором, как выяснилось, вся Красавка знает? Откуда, кстати? Неужели наш «магистр» и в деревне духов для крестьян призывал? Не верится что-то.

– Совершенно не верится, – сказал Ахиллес. – Спиритизм – это барская, городская забава. А у деревенских мужиков свой взгляд на такие вещи, полностью противоположный городскому. Явись к ним такой вот субъект и предложи духов вызвать – не то что в тычки прогонят, как богомерзкого колдуна, но и на вилы поднять могут.

– Но как-то же эти разговоры о лежащем на землях проклятии не просто попали, а широко распространились?

– Вот это наверняка и есть главная загадка, – сказал Ахиллес. – Ничего, попробуем решить и этот ребус. Я завтра…

Он замолчал. Из-за поворота появилась женская фигура в темном платье, в которой они быстро узнали пани Катарину. Остановившись прямо напротив диванчика, домоправительница сказала нарочито безразличным голосом:

– Простите мою дерзость, мадемуазель Ванда, но, по моему глубокому убеждению, для юной барышни не вполне прилично в столь позднее время беседовать наедине с мужчиной, пусть и в коридоре…

Ванда отпарировала едва ли не мгновенно:

– Простите мою дерзость, пани Катарина, но широко распространено мнение, что барышня поступает вполне прилично, беседуя, пусть даже в позднее время, при вполне невинных обстоятельствах… со своим женихом.

Удар был меткий и мастерский. Даже в полумраке Ахиллес прекрасно видел, что выражение лица старой пани заметно изменилось. Нельзя сказать, чтобы особенно уж заметно, но, учитывая ее всегдашнюю невозмутимость, это означало примерно то же самое, как если бы человек, гораздо менее хладнокровный, выпучил глаза и разинул рот от удивления. Ахиллес на миг ощутил мальчишеское желание показать старой даме язык – чего офицер российской императорской армии сделать никак не мог. К сожалению.

– Ну что же, мадемуазель Ванда, господин подпоручик… – Старая дама овладела собой. – Примите мои поздравления. И все же, во времена моей молодости…

– Нравы меняются со временем, пани Катарина, – столь же быстро ответила Ванда. – Нынешний этикет отличается от того, что был в ходу при Наполеоне Бонапарте…

Все же язычок у нее был как бритва. Вот только на сей раз пани Катарина уже не позволила себе проявить эмоции даже перед лицом столь явной насмешки. Сказала бесстрастно:

– Мне не случилось жить во времена Наполеона Бонапарта, мадемуазель Ванда, я появилась на свет гораздо позже. – Посмотрела на Ахиллеса: – Господин подпоручик, я все помню. Когда вы намерены…

– Буквально через минуту-другую, – ответил Ахиллес.

Она величественно кивнула и удалилась по коридору. Ванда не без некоторого довольства собой сказала:

– Правда, я ее неплохо срезала с Наполеоном Бонапартом? И не прицепиться ни к единому словечку, и смысл прекрасно понятен: я ее считаю старухой, из которой песок сыплется, и ангелы на небесах заждались… – И с любопытством спросила: – Ахилл, а что означает ваш обмен загадочными репликами?

– Ты только не ревнуй, пожалуйста, – сказал Ахиллес, – но у меня буквально через пару минут свидание с этой дамой.

– Я оценила шутку, – благосклонно кивнула Ванда. – Ревновать к этой высохшей селедке можно только сойдя с ума… Какие-то дела, это ясно… Мне можно знать как помощнице сыщика?

– Конечно, – сказал Ахиллес. – Она говорила твоему отцу, что «в доме нечисто». Значит, хоть что-то, да знает…

– Понятно. Расскажешь завтра?

– Конечно… мадемуазель помощница. – Он поднялся. – Спокойной ночи и приятных снов, например, о том, как мне дают генерала, ты становишься генеральшей, и мы едем на бал у императора…

Ванда сделала гримаску:

– Мне лицезрение императора никакого удовольствия не доставило бы. И даже почтения не вызвало бы.

– Польская кровь бунтует, вспоминая все прошлое? – понятливо спросил Ахиллес.

– Да нет, тут другое… Ты не пойдешь доносить на меня в жандармерию?

– Ни в коем случае, кохана.

Они были одни в длинном полутемном коридоре, но Ванда все равно зашептала ему на ухо:

– Может, тебя это и возмутит, Ахилл, но для меня Романовы худородны. Предок Лесневских, «рыцарь Анджей герба топор»[95], впервые упоминается в летописях в тысяча четыреста сорок третьем году. Причем, – она многозначительно подняла пальчик, – как свидетель при подписании договора короля Владислава Третьего с крестоносцами. Значит, он уже тогда был персоной – заверять свидетельской подписью такие документы кого попало с улицы не позовут. А где были и что делали тогда предки Романовых, покрыто туманом неизвестности… – Она отстранилась, взглянула с любопытством. – Я тебя не шокирую такими откровениями?

Ахиллес в свою очередь шепнул ей на ушко:

– Ты знаешь, ничуть. Потому что первое упоминание о предке Сабуровых относится ко временам Иоанна Грозного, он поминается в числе опричников. Вообще-то предки Романовых тогда уже где-то маячили, но уж, безусловно, не стояли выше Богдана Сабурова…

– Ну вот, теперь мы сообщники, – заговорщицким шепотом сообщила Ванда. – Нарушили закон об оскорблении императорской фамилии, ничего, доносить некому, а показания духов, если они тут все же бродят, никто не примет в расчет… – Она поцеловала Ахиллеса в губы и проворно выскользнула, когда он попытался ее обнять. – Нет уж, господин великий сыщик, у вас серьезные дела…

Дверь его комнаты оказалась чуточку приоткрытой, и видно было, что внутри горит электрическая настольная лампа. Ахиллес машинально подумал о браунинге в кармане, и тут же не без смущения отогнал эти мысли: вздумай кто устроить на него засаду, не зажег бы свет и не оставил дверь приоткрытой.

Он вошел, плотно прикрыв за собой дверь. Как он и предполагал, у столика сидела пани Катарина, величаво выпрямив спину, – поза, сделавшая бы честь любому гвардейскому офицеру.

– Я позволила себе… – сказала она бесстрастно.

– Ну, в нашем положении не до строжайшего соблюдения этикета…

Он достал было портсигар, но опомнился и с сожалением собрался упрятать его в карман.

– О, что вы, курите. – Она слегка улыбнулась. – Мой покойный супруг трубку изо рта выпускал только во сне, так что я привыкла к табачному дыму и он мне нисколечко не мешает. Значит, вы и есть знаменитый самбарский Шерлок Холмс? Я читала про вас в «Самбарском следопыте»… Правда, не знала тогда, что речь идет именно о вас, но о том, что это именно вы, написал в письме, которое вы привезли, Сигизмунд Янович. Он писал, что вы и в самом деле проявили себя хорошим сыщиком и есть надежда, что разберетесь в наших… делах.

Ахиллес поневоле усмехнулся:

– Пани Катарина, вы читаете столь вульгарную газетку?

– И вульгарное порой может быть интересным, – спокойно сказала она. – Тем более что они написали чистую правду… Вот только не знаю, удастся ли вам добиться успеха здесь. Боюсь, вам придется иметь дело с силами, перед которыми сыщики нашего мира бессильны.

– Ну, если вы имеете в виду спиритические сеансы, то не можете не знать, сколько среди этих господ медиумов жуликов и аферистов.

– Спиритические сеансы меня интересуют в последнюю очередь, господин подпоручик…

– Вы говорили Сигизмунду Яновичу, что в доме «нечисто», – сказал Ахиллес. – Следовательно, вы имели в виду не спиритические сеансы?

– Конечно нет. Вполне возможно, вы, как многие молодые люди вашего поколения, материалист до мозга костей…

– Пожалуй, я бы не стал себя именовать полным и законченным материалистом, – сказал Ахиллес. – Я вполне готов допустить существование… чего-то не вполне укладывающегося в рамки материализма. Хотя прежде с таковым не сталкивался. Но если увижу своими глазами и буду иметь твердую уверенность, что это не мошенничество…

– Боюсь, это не мошенничество, – сухо сказала пани Катарина. – В доме с некоторых пор творится сущая чертовщина…

– И в чем это выражается?

– Людям является разнообразнейшая нечисть. Всегда вечером, пусть и не в полночь. И это не сон, не кошмар, все происходит наяву. Возможно, я отнесла бы все на счет суеверий простонародья, но я видела сама – а в своем здравом рассудке я не сомневаюсь…

– И как это было? – тихо спросил Ахиллес.

– Ко мне приходили утопленники, – сказала она так просто и обыденно, словно речь шла о визите каких-то знакомых. – Две недели назад. Сначала они встретились мне в коридоре, потом, когда я в панике заперлась в комнате, объявились и там… – Она перекрестилась на католический манер, похоже, чисто машинально. – Обступали, тянули ко мне руки, от них омерзительно пахло… Вам доводилось видеть утопленников?

– Однажды, – сказал Ахиллес. – Едва ли не при мне утонул пьяный, и его достали уже через четверть часа. Я тогда был совсем мальчишкой и, признаюсь, глазел вместе с другими с любопытством, но никак не со страхом.

– Всего четверть часа… А мне в юности случилось видеть покойника, который зацепился на дне за корягу, и достали его только через месяц. Вы не представляете, сколь ужасное он являл зрелище… С тех пор я боюсь утопленников больше всего на свете. А эти были именно такими, пролежавшими в воде не одну неделю… – Ее, всегда невозмутимую, явственно передернуло. – Только не заставляйте меня описывать, как они выглядели. Скажу одно: ужасно…

– Они к вам прикасались? Говорили что-то?

– Нет, не было ни того ни другого. Но они обступали, тянули руки, ухмылялись тем, что осталось от лиц. Я упала на кровать, накрыла голову подушкой, но все равно чуяла их омерзительный запах, они стояли рядом, расхаживали по комнате, противно так шлепали ногами… И длилось это, я потом прикинула, более часа. Потом… Потом они исчезли и до утра больше не появлялись – я не могла уснуть всю ночь, пролежала без сна до рассвета… И больше этого не было… но это было в реальности, клянусь Богоматерью… Я могу поверить, что это был припадок временного умопомешательства – я где-то читала о таких. Но вот в чем беда… Через несколько дней я обратила внимание, что одна из наших служанок выглядит как-то странно – словно бы невыспавшаяся, испуганная, мне понемногу удалось ее разговорить, у меня хорошие отношения с прислугой, особенно с девушками, они мне доверяют… Оказалось, в ту ночь она не смогла спать из-за того, что у нее в комнате было множество пауков и не простых – размером с кулак, со злыми глазками, мохнатых. Пауков она боится больше всего на свете… Они в конце концов пропали, и ничего ей не сделали, но она не смогла уснуть всю ночь, как и я… – Она бледно улыбнулась. – И я тогда, как заправский сыщик, предприняла нечто вроде расследования – неторопливо, методично, стараясь не задавать вопросы в лоб… И выяснилась поразительная вещь… Нас, католиков, среди прислуги трое: я, камердинер пана Казимира и одна из служанок. Остальные десять православные: слуги, повар и наш кухонный мужик, оба кучера, конюх… Но со всеми без исключения обстояло одинаково: вечером к ним являлась разнообразная нечисть. Вреда не причиняла, но страху нагоняла немало. Кое-кто пытался защититься крестом и молитвой, но – не действовало…

– И у всех были разные гости? – спросил Ахиллес.

– Я поняла, что вы имеете в виду… Да. Ни к одному человеку не приходили одни и те же твари. Русалки, мертвецы, бешеные собаки, черти… всевозможная нечисть, словом. Я не осмелилась расспрашивать пана Казимира, как-никак он много лет мой хозяин, а свое положение я прекрасно понимаю: такая же прислуга, разве что стоящая над остальными. И его гостей тоже не посмела расспрашивать… к тому же они мне очень не нравятся…

– Особенно Иоланта?

– Особенно Иоланта, – кивнула пани Катарина. – Стремиться под венец с человеком в таком состоянии… Это позволяет скверно о ней думать.

– Вот кстати… А когда с паном Казимиром все это началось?

– Недели через две после того, как он вернулся из Казани, с похорон, с этой… компанией. Ему понемногу, но становилось все хуже и хуже, он худел, слабел… У нас был земский врач из Красавки, говорят, хороший, но он остался в недоумении, хотя предписал множество лекарств. Не похоже, чтобы они помогли. Сигизмунд Янович присылал врача из Самбарска – очень хорошего, как он писал, едва ли не лучшего в губернии. С тем же результатом… Что до нечисти. У нас почти вся прислуга из Красавки, у всех там множество родных, друзей, знакомых. Мне говорили, что и в Красавке не раз случалось нечто похожее – я имею в виду явление нечисти.

– А откуда пошли разговоры, что на землях Красавина – некое проклятие?

– Не знаю. Но разговоры такие ходят давно… Это все, что я знаю, господин подпоручик. Я перестала собирать сведения и уж тем более не пытаюсь ничего делать – потому что не представляю, что тут можно сделать и можно ли вообще… – Она решительно встала. – Знаете, я, пожалуй, пойду. Я рассказала все, что знала, и сама для себя решила: остается ждать, чем все кончится. На все Божья воля… Объявилось нечто такое, с чем человек бороться не способен…

Уже в дверях она обернулась:

– Я вас умоляю, будьте осторожнее, господин подпоручик. Вы имеете дело не с людьми. Подумайте о себе… и вашей очаровательной невесте – кто знает, как на ней могут отразиться какие-то ваши действия, если вы их предпримете? Храни вас Бог…

Когда за ней закрылась дверь, Ахиллес долго сидел в задумчивости. Как не раз случалось прежде, рядом крутилось нечто очень важное, быть может, имеющее решающее значение для разгадки, но он пока что не мог это ухватить, понять, облечь в слова. То, что рассказала пани Катарина, было поразительно – и убедительно, – но он, опять-таки не впервые, злился оттого, что не может ухватить, облечь в слова нечто важное – но уверен, что оно есть…

Ранним утречком, задолго до завтрака Ахиллес, добывший заспанного Артамошку из одного из флигелей для прислуги, не без радости отметил, что хлопот не предвидится: денщик, конечно, выглядел помятым и малость угнетенным, но все же явных похмельных терзаний не наблюдалось. Они неторопливо пошли по неухоженной липовой аллее, подальше от дома, где заведомо никто не мог подслушать. Со стороны все должно было выглядеть вполне обыденно: мало ли какие разговоры офицер может вести со своим денщиком.

– Есть успехи? – спросил Ахиллес.

Несмотря на помятость физиономии денщика, она все же являла некоторую гордость и довольство собой:

– А как же, ваше благородие. Начинаю привыкать к сыскному делу. Сначала я…

– Погоди-ка, – сказал Ахиллес. – Об этом потом расскажешь, а сейчас скажи-ка ты мне: пока мы здесь, тебе, случаем, никакие кошмары ночные не снились?

– А то как же, – словно бы даже буднично ответил Артамошка. – Только не сонные кошмары, а натуральные видения наяву. Этой вот ночью.

– Расскажи-ка подробно, – навострил уши Ахиллес.

– Я, ваше благородие, издалека начну, с детства, а то без этого непонятно будет… Когда мне было годочков семь, играл я на улице с соседскими мальчишками – и тут к нам бешеная собака забежала. Лето жаркое выдалось, а они большей частью в жару и бесятся. Да не какая-нибудь шавка: здоровущая, как волкодав, а может, волкодав и был – скрюченная, идет поганой такой трусцой, слюна струею из пасти, глаза горят… Ну, тут все, и стар и мал, спасаться кинулись, куда только можно. Хорошо мы, трое мальцов, под деревом играли – старый вяз, высоченный, выше крыш. Как мы на самую верхушку взлетели – любая кошка обзавидуется! А она, стервь, свернула аккурат к нашему вязу, башку задрала – хоть бешеные ее обычно низко держат, – уставилась на нас гнусными своими буркалами, горящими, как уголья, скалится… Хоть и понятно нам, что до нас ей не добраться, собака ж не кошка, чтоб по деревьям лазить, а все равно жутко. Петька даже штаны намочил, и никто над ним не смеялся – тут и взрослый в штаны надуть может… Тут набежали городовые, аж четверо, начали по ней палить наперебой и быстренько прикончили. Только нас потом еще долго уговаривали с дерева слезть всем миром – видим, что кончилось все, а руки так вцепились в сучья, что разжать их нет никакой возможности. Ну, все ж слезли… С неделю мне потом эта тварюга снилась – то она меня кусает, то просто ко мне идет, по-человечески похохатывая, а у меня будто ноги отнялись, с места двинуться не могу… Орал благим матом, просыпался, долго потом заснуть не мог, иногда всю ночь она за мной гонялась. Мать нашла бабку, та шептала что-то, отваром каким-то поила… отпустило, но не насовсем. Не раз еще снилось – и даже потом, когда я вошел в совершеннолетие. Даже за время службы раз снилось…

Ахиллес уже сделал для себя некоторые выводы, но кое-что еще требовалось прояснить. Он распорядился:

– Валяй дальше.

– А дальше – пришел я вчера поздним вечером в имение, когда все, и господа и прислуга, давно отужинали, и кишка на кишке у меня военный марш играет: пил-то водочку, а закуска в кабаке небогатая… Вот я проявил солдатскую смекалку, пошел на кухню в рассуждении, чего бы раздобыть. Стряпуха, что для прислуги готовит, уже спать ушла, а повар на месте, что-то там к сегодняшнему завтраку приготовляет. Повара – оне большей частью толстые и добродушные, должность такая. Вот и здешний оказался такой, не погнушался солдатом, хоть и реальное училище, мне слуги говорили, закончил, и на поварской диплом учился. Налил он мне полную миску с ужина оставшегося от господ супа, хлеба белого откромсал приличный ломоть. У меня, говорит, солдатик, сын тоже служит в артиллерии. Ну я и навернул господского супчика. Вкуснотища! Я даже название запомнил: пристаньер[96]. Кусок мясца бы туда еще, цены б не было. Но с голодухи и без мяса чуть ли не вылизал миску, и хлеб до крошечки доел – редко нашему брату такой господский ужин выпадает. Поблагодарил я повара честь по чести и пошел спать. Только успел сапоги снять – тут оно и началось…

– Давай-ка попробую угадать, – сказал Ахиллес. – И полезли к тебе бешеные собаки…

Артамошка уставился на него с восхищенным удивлением.

– В точку, ваше благородие! Они, стервы! Одни из-под кровати вереницей, другие – неизвестно откуда взявшись, лезут из углов, подступают всем стадом, здоровущие, на ту похожие… Я аж на кровать заскочил, хоть это и не помогло бы. Ни в окно, ни в дверь не выскочить – отрезали, обложили… И тут меня такая злость взяла, думаю: я ж вам не тот мальчуган орловский, расейский солдат, как теленок, помирать не будет. Схватил табурет и ближнюю по башке ка-ак шарахну! А табурет прошел, как сквозь дым, об пол стукнулся, едва не разлетелся. Запустил я им в других – и то же самое, как сквозь дым пролетел. Тут я и сообразил, что все оне – сплошное наваждение, морок, виденьица. Только кажутся, а сделать ничего не могут – скалятся, иные даже по-человечьи стращают: сожрем, мол… Только мне они стали уже не жутки – может, и от водки отваги прибавилось. Каюсь, ваше благородие: уходя из кабака, прихватил я навынос косушку. Достал я ее, сургуч ободрал, да и прикончил из горлышка. И, снявши только ремень, бухнулся в постель. Я и так-то засыпаю враз, а когда еще водки выпивши… Слышал еще, как они пугали, грозились, еще чего-то болтали – но недолго, каменным сном заснул. Проснулся, только когда меня Демьян-конюх будил: иди, говорит, там твой барин тебя ищет. Тут уж утро и никаких собак. Как хотите, ваше благородие, а никак это не может быть видениями от водки – чтобы такие объявились, надо не один день пить и не из мелкой посуды. Да и в деревне говорили схожее. Чертовщина, точно… В жизни не сталкивался, а вот поди ж ты, никогда не знаешь, где прижмет…

– Вот теперь рассказывай подробно, как было в деревне, – сказал Ахиллес.

– Пошел я, согласно вашим наставлениям, в кабак, тот, что оказался ближе всех. Только быстро понял, что там много не уловишь: самый из трех сельских, ясно, убогий, для тех, кто победнее. Так-то село у них зажиточное, да где ж это бывало, чтоб зажиточными были все? Везде бедноты хватает. Смотрю, народец там скучный и бесполезный: никаких тебе степенных бесед, больше песни орут, друг дружку за грудки хватают, обиды неизвестно кому в голос излагают. С такими, смотрю, каши не сваришь, да и водка там – чистый брандахлыст[97]. Расспросил я, где другой кабак, и прямиком туда, вот там и публика оказалась степенней, денежней, и водка хлебная, и разговоры чинные. Нашел я местечко, заказал того-сего, присматриваюсь… И очень быстро сами они разговор начали: откуда, солдатик, да какой оказией к нам, и все такое. Мужик солдата уважает – у многих у самих сыновья службу несут. Я им выложил про отца-мельника, про наследство, что решил тут обосноваться. Приняли безо всяких-яких – дело ж вполне житейское, обычное. Ну, тут самое время порасспросить, как и что в деревне, чем живут-дышат, спокойно ли. Вот тут они и закручинились: не будем, говорят, служба[98], от тебя ничего таить, мы люди честные, христиане праведные. Все было хорошо до недавнего времени, а потом навалилась на село чертовщина, уж непонятно и за какие грехи, вроде нет особенных, так, мелочи, как у всех помаленьку накопляются, но таких уж жутких грехов, чтобы вызвали нашествие нечисти, божатся, ни за кем не знают…

– И в чем это нашествие выражается?

– Они поначалу чуток таились, а потом и водочка языки развязала, и я им намекнул, что от отца перенял кое-что. Мельники ведь, как и кузнецы, испокон веку, считается, с нечистой силой особо дружны. Я и намекаю: мол, обоснуюсь у вас, может, и смогу эту напасть прогнать, только мне ж надо знать, что и как… Тут они и порассказали. Хватает таких, к кому заявлялись такие же видения, как ко мне, – только не собаки, а разная нечисть вроде водяных и овинников[99]… Пара-тройка человек ночью у себя во дворе зловещую фигуру видели – в балахоне, капюшон на рожу опущен, коса в руке высокая, и это, ясно, сама смерть. – Артамошка добавил с исконным превосходством солдата над простым мужичьем: – Это я табуретом видения бил, а эти космачи и не пытались. «Отче наш» прочитают или «Да воскреснет Бог и расточатся врази его», перекрестят видения или смерть с косой – а когда видят, что не действует, забьются в уголок или подушкой голову накроют и трясутся от страха до утра. Хоть бы вилами кто пырнул, да где им там… Вот так оно и идет уж не менее месяца. И почти в то же самое время поползли разговоры, что земли «красавинского барина» – проклятые. Вот отроду они не были проклятыми, а тут вдруг стали неведомо с какого перепугу. И ведь не самые дурные этот слух поддерживают. Очень даже справные кулаки-арендаторы…

– Знаю, – прервал Ахиллес. – Вдруг расторгли аренду.

– Ага. А самый из них крупный и вовсе помер, не похоронен еще, три дня не прошло. И говорят, что «задушили его черти», когда он ночью с мельницы домой ехал. Откуда эти слухи поползли, насчет проклятых земель, никто в точности сказать не может, а насчет того, когда именно пошли, путаются, разнобой дней на десять. Вот такие вещи я узнал. Ваше благородие, подробности вам нужны? Какая кому нечисть являлась, какие разговоры вела, если вела? И все такое прочее?

– Да нет, пожалуй, – чуть подумав, сказал Ахиллес. – Детали такие совершенно ни к чему. Какие-нибудь еще разыскания подворачивались?

– Да нет, – сказал Артамошка. – Разысканий не было, потому что мне оставалось одно: сидеть и их разговоры на ус мотать. Какие тут могут быть разыскания? А вот одна интересная персона сама на меня набежала. Ну, не на меня, но объявилась в кабаке…

– Ну-ка!

– Сидим это мы, уже чуть ли не побратавшись, слушаю я их да вовремя угощаю – и тут заходит в кабак Алешка, камердинер того барина, про которого уж всей прислуге доподлинно известно, что он барину Казимиру Яновичу дух его покойной симпатии вызывает, а может, и еще чьи. Дело-то давно тянется, от прислуги не укроешь, они уж промеж себя обсудить успели на десять раз и мне как свежему слушателю все это вывалили. Беспокоятся они за барина, говорят, оттого и чахнет, что с духами связался. Он хоть и не православной веры, да все равно, по его католической, Афоня-лакей точно знает, он самбарский и с поляками знался, получается точно так же: богомерзкое это занятие – с духами возжаться. Марфутка, горничная, – она местная, из Красавки – дальше всех зашла: говорит, что под видом духа покойной симпатии приходит упырица и кровь из Казимира Яновича пьет, оттого он так и недужит. И помаленьку иные ей верить начинают. Только тут все насквозь непонятно. Тот же Афона украдкой, со спины, крестил и барина по части духов, и всех их прочих, что с Казимиром Яновичем из Казани приехали, включая Алешку, – но без толку, не действует на них крестное знамение. И иконы тоже. У барышни Иоланты и молодого барина Мачея в комнатах иконы висят – католические, правда, ну так они ж и сами католики. Не действуют ни их же собственные иконы, ни православное крестное знамение. Значит, на том все сошлись, они не черти, а уж если нечисть, то другая какая-то. Уж на черта-то крестное знамение всегда без осечки действует, испокон веков известно…

– А про проклятые земли говорят что-нибудь?

– Сами удивляются, откуда такие слухи и такая напасть. Говорят, сколько себя помнят – я про местных, – никогда таких разговоров не было. Земли как земли, даже поскуднее иных, ну так ведь это к проклятию отношения не имеет…

– А с этим Алешкой что?

– Да ничего такого, чтоб было интересно. Сел за стол, где его встретили как старого знакомого, и посиживал с ними до закрытия. Если меня заметил, вида не подал – ну, да он и в имении-то с прислугой не общается, в упор не видит, белой костью себя отчего-то полагает. Хотя если разобрать, какая белая кость из камердинера? Такой же услужающий, разве что не коней скребницей чистит или блюда к столу носит, а ходит при пинжаке и «бабочке». Вот только неправильный какой-то камердинер получается, рубите мне буйну голову, ваше благородие, а неправильный.

– Почему?

– Я и о нем чуток порасспросил собутыльничков. О, говорю, надо же, вон еще один из имения… Начал потихонечку из них выуживать о нем то-се, они и порассказали… Камердинер, сами знаете, ваше благородие, обязан неотлучно находиться при барине, как денщик при офицере. А этот чуть не каждый вечер в кабаке сидит, а то и днем в деревне частенько бывает. Давно уже, они точно знают, с солдаткой Мариной крутит. Есть тут такая. Красивая баба, да гуляет направо и налево. Может, ее и винить особо не следует – муженек себя тоже странновато ведет. Он уж давно на сверхсрочной, в Тамбове восемь лет служит, явно нацелился в фельдфебели выйти, десять лет самое малое оттрубить. А после десяти лет, сами знаете – и знак отличия ордена Святой Анны, и при отставке пособие в двести пятьдесят рублей. Только ведь сверхсрочный давно мог бы к себе жену выписать и получить жилое помещение при казармах – а он и не думает. Значит, не все у них гладко, и, я так полагаю, есть у него в Тамбове симпатия. Вот она и гуляет, благо детей им Бог не дал…

– Хватит про эту Марину, – сказал Ахиллес. – Ни при чем она тут. А вот касательно Алешки – гораздо интереснее. В самом деле, что это за камердинер, если он не находится безотлучно при барине? Причем барин, что интересно, такое поведение терпит… Так что о нем мужики говорили?

– Да можно сказать, ничего особенного. Парень веселый, погулять любит, пьяный не скандален и не драчлив, угощает без требований… Прижился, можно сказать. И за Марину ему никто зубы считать не лезет. Была бы девка порядочная, а так… Гулящая солдатка – что колодец, всем хватит… Мужикам он сразу представился не камердинером, а как это, секретарем при барине. Не подозрительно?

– А почему это должно быть подозрительно? – подумав, пожал плечами Ахиллес. – Может, он попросту хочет в глазах мужиков свое положение повысить – секретарь повыше камердинера будет…

– Ваше благородие…

– Да?

– А может, мне с этой Мариной для пользы дела познакомиться? Выведать того-сего об Алешке? Может, и знает что интересное? Подозрителен ведь, как Бог свят…

Ахиллес посмотрел на его плутовскую физиономию, хмыкнул:

– Что, так хороша?

– Хороша, зараза, – с чувством сказал Артамошка. – Показали мне ее на улице… Так ведь для пользы дела…

Ахиллес чуточку подумал. Такой, с позволения сказать, камердинер и в самом деле был несколько подозрителен. Почему Дульхатин его терпит? Либо чрезмерно мягок душою (что на него не похоже), либо пребывание Алешки в деревне имеет некую цель, возможно, выполняет некие поручения, хозяином и данные… вот только какие? Ничего пока непонятно, и где тут Алешке место в общей картине – тоже.

– Ладно, – усмехнулся Ахиллес. – Если для пользы дела… Только я тебя особо предупреждаю, смотри, чтобы твои подходцы к этой Маринке не пошли во вред нашей главной задаче…

– Не сомневайтесь, ваше благородие! – обрадованно воскликнул Артамошка. – Службу я понимаю тонко! Хоть раз вас подводил раньше в каком-то поручении? Вот видите. Все равно времени вольного у меня остается много, настоящая работа только вечером начнется, когда я опять с новыми знакомыми посижу… Дозволите после завтрака в Красавку отлучиться?

– Да хоть сутки напролет там сиди, – сказал Ахиллес. – Лишь бы дела не забывал… – Он усмехнулся. – А как же нареченная в Орле?

– Ну, как… – Артамошка виртуозил физиономией. – Чего она не знает, то ей не повредит. Мужчина – это одно, а девица – совершенно другое, им испокон веков разное поведение предписано.

Вот тут прав был прохвост, не поспоришь…

– Ладно, ступай, философ, – сказал Ахиллес ничуть не сердито. – А болтаясь по селу днем, постарайся не только за этой Маринкой приударять, но и выведать еще что-нибудь. Мало ли что подвернется. Вслепую ведь ищем, да и не совсем понятно, что ищем…

– Будьте уверены, ваше благородие, не подведу!

Оставшись в одиночестве, Ахиллес не спеша пошел к дому. Очень похоже, его догадка была правильной: явившиеся к человеку «видения» олицетворяют собой главный в его жизни страх. И это может иметь и вполне материалистическое объяснение, без привлечения потустороннего мира, вот только некий механизм пока непонятен, хотя и тут есть кое-какие наметки, смутные догадки, требующие подробного логического осмысления…

Он вышел из-за угла дома, прямо напротив веранды, на которой обычно пили чай. До завтрака оставалось еще около часа, а чай здесь пили вообще в пять часов пополудни. Но за столом в полном одиночестве сидела Ванда в голубом капоте, и перед ней стоял сверкающий самовар-малютка, из тех, где кипятку хватает чашек на шесть. Она улыбнулась Ахиллу – радостно, но как-то тускловато, позвала его взглядом (они уже неплохо читали взгляды друг друга, как книгу на знакомом с детства языке).

Ахиллес поднялся на веранду и уселся напротив Ванды. Тут же неведомо откуда возникший слуга поставил перед ним чайную чашку на блюдечке.

Он присмотрелся. Лицо у Ванды казалось чуточку осунувшимся, под глазами лежали явственные тени, и губы были чуточку бледнее обычного. Хватило одного взгляда на уставленный вазочками и блюдечками поднос, чтобы убедиться: сладкоежка Ванда ни к чему не притронулась. А вот заварки в чай налила изрядно, так что он стал форменного дегтярного цвета. Обычно она такой крепкий не пила.

– Доброе утро, – сказал Ахиллес.

– Доброе утро, – отозвалась она с бледной улыбкой.

Что-то в ней Ахиллесу крайне не понравилось – она сейчас ничуть не походила на беспечную барышню, преспокойно отдыхавшую в уютном имении дядюшки. Возможно…

– С паном Казимиром все в порядке? – спросил он встревоженно.

– Совершенно, – ответила она с той же бледной улыбкой. – Я его видела совсем недавно, когда шла спросить чаю…

– Что случилось? – спросил Ахиллес напрямую. – Ванда, я не слепой, успел тебя узнать… Что случилось?

– Ничего.

– Врешь, – сказал он убежденно и совсем уж настойчиво повторил: – Что случилось?

Ее взгляд метнулся, как вспугнутая птица:

– Ты не поверишь…

Нельзя сказать, что осенившая Ахиллеса мысль была гениальным озарением. Просто-напросто здесь если что-то и случалось, то со всеми одно и то же…

– У тебя ночью были кошмары, – сказал он ничуть не вопросительно – убедительно. – Не сны, а видения наяву. К тебе приходил кто-то, кого ты боишься – или когда-то боялась – больше всего на свете. Так?

Ее серые глаза округлились от изумления.

– Как ты догадался? Чересчур даже для хорошего сыщика…

– Господи, Ванда… – сказал он, ощутив несказанное облегчение. – Я уж думал, и в самом деле что-то случилось… Я и не думал «догадываться», я точно знал. Ты наверняка представления об этом не имеешь, но подобные ночные кошмары, видения наяву уже навещали множество обитателей имения, включая пани Катарину, моего денщика и сдается мне, всю без исключения прислугу. Да и в Красавке такое уже не раз случалось. Ко мне пока что никакие кошмары ночной порой в гости не являлись, но я не теряю надежды… Теперь понимаешь, что ничего страшного не произошло? Тебе ведь никто не причинил ни малейшего вреда, верно? Они страшные, но бесплотные, как пар или туман, и ничего не способны сделать человеку…

Ванда словно медленно просыпалась после кошмарного сна. Щеки больше не были бледными, а глаза выглядели уже не такими тусклыми.

– Правда? – тихо спросила она. – Я не первая?

– Я не вел точных подсчетов, но, по-моему, ты даже не десятая, а то и не двадцатая… Ну вот такие вещи отчего-то здесь происходят… и в Красавке тоже. Я не понимаю, что это такое и откуда оно взялось, но доищусь непременно. Тем более что есть кое-какие смутные догадки касательно того, что дело не в чертовщине, а в человеческой подлости…

И он уже совершенно спокойно подставил чашку под краник самовара, налил себе заварки чуть более обычного.

– Ну, успокоилась? – спросил он с ободряющей улыбкой. – Так кто к тебе приходил?

– Красный Человечек, – сказала она, к радости Ахиллеса, тоже совершенно спокойно (ну, почти, тень пережитого страха еще оставалась в уголках глаз и губ). – Ты не представляешь, что я пережила. Не в испуге дело, я только сначала испугалась… Я подумала, что начинаю сходить с ума, вот что было страшно… Всегда Красный Человечек был один… то есть считалось, что он один, а ночью нагрянула целая орава…

– И что это за персонаж? – с любопытством спросил Ахиллес. – Я только про одного Красного Человечка читал – он появлялся в Лувре всякий раз, когда с очередным королем должно было случиться какое-то несчастье. Говорили вроде бы, что он и после революции не оставил прежних привычек – и его видели незадолго до падения и казни Робеспьера. Но где Лувр, а где Самбарск… У тебя, наверное, какой-нибудь другой?

– Вот именно, – сказала Ванда, улыбаясь уже не так бледно, обычной своей улыбкой. – У меня в детстве была бонна[100] мадам Шарпантье, она, можно так сказать, его и породила…

– Француженки, конечно, женщины эксцентричные, – сказал Ахиллес, – но и для них производить на свет неких Красных Человечков, по-моему, чересчур. Тут что-то иносказательное?

– Конечно, – сказала Ванда. – Она его придумала, точнее, не сама, но об этом чуть погодя… Что о ней сказать? Благодаря ей я французский освоила неплохо, так что в гимназии было очень легко. Но что до другого… Ленива она была настолько, что дала бы сто очков вперед любому русскому лентяю. Как в малороссийском анекдоте про самого большого лентяя. Знаешь такой?

– Нет, – сказал Ахиллес. – Расскажи.

Спешить было некуда – до завтрака еще много времени, и в деревню не обязательно спешить.

– Мне рассказывал знакомый отца из Полтавской губернии… В старые времена один малороссийский гетман захотел узнать, кто у него самый ленивый лентяй. Застелили площадь соломой, положили на нее всех известных лентяев – и подожгли. Лень ленью, а жить-то хочется. Подберется огонь очередному лентяю под бочок, тот вскочит – и бежать сломя голову. И вот уже полыхает вся площадь. – Ванда сделала театральную паузу. – Остались только два лентяя, лежат себе упрямо, хотя огонь уже подступает. Один вопит: «Рятуйте, люди православные! Горю!» Второй толкает его под бочок и флегматично так просит: «Куме, а куме! Покричи и за мене. Я вже ж тоже горю!»

Ахиллес поневоле рассмеялся.

– Вот примерно такой, как эти два лентяя, была мадам Шарпантье, – продолжала Ванда. – Мне тогда было лет шесть, и очень я любила ходить на чердак. Там у нас на стропилах голуби гнездились… они и сейчас гнездятся. Очень интересно было, они гугукают, меня не боятся, а потом птенцы появляются, кричат, летать учатся… Родители не беспокоились ничуть: ничего со мной там не могло случиться. Стояло немного старой мебели, а слуховые окна расположены так высоко, что шестилетний ребенок, даже мальчишка, ни за что бы до них не добрался. А вот мадам эти мои походы были категорически поперек души – очень ей не хотелось за мной туда подниматься, лестница была покруче обычных в доме. Да будь и обычная, ей все равно было лениво лишний раз куда-то подняться… Вот она и стала мне рассказывать, что на чердаке обитает Красный Человечек: одежда красная, колпак красный, лицо красное, злое, глаза горят, как свечки, зубы длинные, белые, острые… Потом, уже в гимназии, мне попалась книжка стихотворений Беранже, и я поняла, что оттуда мадам Красного Человечка и позаимствовала – ей, лентяйке, не хотелось что-то свое придумывать… Ты не читал Беранже?

– Не приходилось как-то.

– Я тебе потом покажу книгу в Самбарске, если хочешь… Ну вот. У Беранже Красный Человечек просто предвещал несчастья королям, а в изложении мадам он любил есть маленьких детей. Даже днем мог появиться на чердаке, схватить и съесть. Поначалу я как-то не прониклась. – Ванда засмеялась. – Я в детстве была изрядным сорванцом. Но только как-то раз, когда я была на чердаке, в старом шкафу громко так, неожиданно затрещало. Теперь-то я прекрасно знаю, какие таинственные скрипы порой издает старая мебель и старые половицы, а тогда… Кубарем с чердака скатилась. Рассказала мадам, а она говорит торжествующе: вот видишь, я тебя предупреждала. Больше туда не ходи, раз Красный Человечек подал о себе знать. Я и перестала. А потом мадам захотела еще больше облегчить себе жизнь. Настаивала, чтобы я вечерами сидела у себя в детской как пришитая, не бегала по дому, потому что Красный Человечек может и в доме появиться, а кроме детской, нет безопасных мест… И по двору следует меньше гулять по той же причине. Чуть ли не каждый день рассказывала, какой Красный Человечек злой и кровожадный, как он у ее знакомых съел такую же маленькую девочку, неосторожно бродившую по дому. Ты и не представляешь, как мне было страшно…

– Употребил бы я словцо в отношении твоей мадам, – сказал Ахиллес, – будь я в чисто мужской компании…

– Она всяких словечек заслуживает… – фыркнула Ванда. – Месяца за два таких вот милых постоянных сказочек она мне нервы истрепала вконец. Дети, врачи говорят, существа особо впечатлительные… Красный Человечек мне начал не только в кошмарах сниться, но и в темных углах мерещиться, просыпалась ночью с криком, долго уснуть потом не могла, плакала… В конце концов мать заметила, что со мной что-то неладное происходит, что по дому я стала ходить как-то странно, отказывалась в иные комнаты входить, пока там не зажгут лампы, хотя было еще не так уж и темно… Она меня быстро разговорила и, когда узнала, в чем дело, рассердилась не на шутку, побежала к отцу… Мадам Шарпантье в тот же день из дома вылетела, как снаряд из пушки. Мама с отцом и новая бонна мне долго объясняли, что все неправда, что никакого Красного Человечка нет. Только это настолько въелось, что прошло далеко не сразу. Я еще долго боялась темных комнат и углов, видела этого злодея во сне, а на чердак опять осмелилась пойти только года через два… В общем, смело можно сказать: самое страшное впечатление в жизни. Другим, собственно говоря, и взяться неоткуда, ну что такого страшного было в жизни? Разве что извозчичья лошадь понесла, когда в третьем классе мы с подругами возвращались из гимназии, мы перепугались, в подворотне прятались…

– Понятно, – задумчиво сказал Ахиллес. – Значит, он и приходил…

– Я же сказала: даже целая орава, одинаковых, как горошины из одного стручка. Вскоре после ужина, когда я сидела с книгой, полезли из-под кровати, из углов, вообще неведомо откуда. Как я не завизжала на весь дом – уму непостижимо… Видимо, язык отнялся от испуга. Забралась с ногами в кресло, а они передо мной столпились и начали говорить всякие гадости. Говорили, раз уж я теперь большая и даже женщина, меня следует не съесть, а… – Она чуточку покраснела. – Говорили про нас с тобой всякие гадости, я ни одной в жизни вслух не повторю. После очень уж явной гнусности я как бы ожила, смогла владеть руками-ногами. И запустила в ближайшего книгой. А она пролетела сквозь него и шлепнулась на пол. Тогда я в них принялась бросать все, что было под рукой, – бонбоньерку[101], гребень, кольцо… С тем же результатом. И когда я убедилась, что они как бы из тумана сотканы и вреда мне причинить не смогут, успокоилась чуточку. Прошла сквозь них, легла на постель как была, одетая, подушку на голову положила. Только еще долго слышала, как они гнусят и издеваются. Потом, не знаю уж, сколько прошло времени, голоса как-то незаметно смолкли. Я разделась и попыталась уснуть, но получалось плохо, спала урывками, снилась всякая жуть… а утром, все обдумав, решила, что начала сходить с ума. Как еще можно объяснить бесплотные говорящие видения? В жизни ведь такого Красного Человечка нет, если даже и есть, то он наверняка совершенно по-другому выглядит – а эти выглядели в точности так, как их мадам описывала: у Беранже ведь ничего нет ни про красное лицо, ни про длинные острые зубы… Значит, это продукт моего больного ума, и вскорости, быть может, стало бы еще хуже. Мне было так страшно и жалко себя…

Ахиллесу хотелось обнять ее, утешить – но велик был риск, что их увидят из дома или из окна которой-то из служб. Никак не следовало ее компрометировать: пусть даже некоторые знают про жениха, жениху с невестой никак не пристало обниматься средь бела дня на открытой всем взорам веранде.

Ванда сказала с ненаигранной бодростью:

– Но если ты говоришь, что со многими такое случалось, значит, я совершенно здорова… Ахилл, что это? Какой-нибудь гипноз?

– Представления пока не имею, – сказал Ахиллес. – Смутные догадки есть, но их еще нужно в систему привести и доказательствами обзавестись. Одно тебе скажу: уже нет никаких сомнений, что это никакая не нечистая сила. Это люди. Подлые, коварные, неразборчивые в средствах. Но я их…

Он замолчал – рядом с чайным столом появился слуга. В имении дяди Казимира они не носили таких дурацких ливрей, как у Тураевых, – но щеголяли в отглаженных пиджачных парах, белоснежных сорочках и черных галстуках бабочкой. Вот только физиономии были насквозь расейские, простонародные.

– Ваше благородие, – сказал слуга, чуть склонившись деликатно. – Барин очень хотел бы, если вы ничем не заняты, увидеться с вами в библиотеке до завтрака…

– Скажи барину, что я сейчас буду, – не раздумывая, кивнул Ахиллес.

Библиотека выглядела внушительно: высокие полки с книгами более-менее современными и старинными, в потрескавшихся кожаных переплетах, два вольтеровских [102]кресла у столика темного дерева, два беломраморных бюста на деревянных подставках (к некоторому стыду своему, Ахиллес никого из двоих не опознал – хотя, коли уж они заслужили бюсты, были личностями недюжинными).

Сидевший у стола дядя Казимир, как и вчера, выглядел гораздо лучше, можно даже сказать, что у него был вид человека, идущего на поправку, – что Ахиллеса только радовало (как-никак будущий близкий родственник, будем надеяться. Да и человек вроде бы неплохой).

– Рад, что вы нашли для меня время, Ахиллес Петрович, – сказал дядя Казимир не таким уж и больным голосом. – Присаживайтесь. Не угодно ли? Мне что-то не хочется завтракать… – Он улыбнулся. – А судя по тому, что я знаю об офицерах, русских ли, польских ли, для них такое начало дня не выглядит чем-то необычным…

На столике стояла бутылка хорошей мадеры с корабликом на этикетке (по слухам, любимый сорт Гришки Распутина) и тарелка с бисквитами. Что ж, в конце концов это не кизлярка поручика Тимошина, с каковой они с Бергером частенько начинали день.

– Благодарю, не откажусь, – сказал Ахиллес.

Кто его знает, кем там на самом деле был Гришка Распутин, но вкус на вина у него (и откуда такое у сибирского мужика?) оказался отменный: великолепная была мадера. Никак не в казачьих областях сработанная[103].

Дождавшись, когда он разделается со своим стаканом и съест бисквит, дядя Казимир радушным жестом придвинул хрустальную пепельницу, закурил сам (как многие даже тяжелобольные, он дымил беспощадно) и сказал этаким дипломатическим тоном:

– Мне бы хотелось с вами посоветоваться, Ахиллес Петрович. За чаем вы недвусмысленно намекнули, что обладаете познаниями в определенной области, и не только теоретическими…

Ахиллес почувствовал себя довольно неловко. В самом деле, за чаем, во время разговора о сибирских шаманских чудесах он довольно прозрачно намекнул, что не только был свидетелем кое-каких необычайных явлений, но и сам кое-чему научился у дружески расположенного к нему старого шамана. Сделано это было не из пустой похвальбы, а в интересах дела, чтобы войти в доверие к «магистру». Если он и впрямь обладает кое-какими необычными способностями, должен проникнуться доверием к «собрату по ремеслу». А если он аферист и считает Ахиллеса таким же – тоже на пользу, и в этом случае будет видеть родственную душу. Кто же знал, что так обернется…

Отчаянно подыскивая нужные слова, он сказал осторожно:

– Я очень хотел бы быть вам полезен, но знания мои, откровенно признаюсь, скудные и поверхностные…

– Но тем не менее они имеются? – сказал дядя Казимир. – Как бы получше сформулировать… Люблю точность формулировок. Я бы хотел, если можно так выразиться, получить дополнительную консультацию. – Он тонко улыбнулся. – Надеюсь, вы не откажете в ней будущему родственнику. До меня дошли известия, что вы с Вандой по достижении определенного срока твердо намерены обвенчаться…

– Твердо, – решительно сказал Ахиллес.

– Рад за вас. Я очень люблю Ванду. Лишь бы вы сделали ее счастливой. – Он вновь улыбнулся. – Те взгляды, которыми вы порой обмениваетесь, позволяют на это надеяться…

– Взгляды? – с самым невинным выражением лица спросил Ахиллес.

– Именно. Вы, молодые люди, не всегда заботитесь об осторожности. И порой окружающие перехватывают довольно многозначительные взгляды, которыми вы обмениваетесь…

«Надо будет учесть, – подумал Ахиллес. – И предупредить Ванду. Чтобы поменьше было сплетен – они ничему не вредят, но досаждают…»

– Вы ведь не знаете польского? – спросил дядя Казимир.

– Увы… – сказал Ахиллес.

– Но на спиритическом сеансе вы присутствовали… И я не сомневаюсь, что Ванда вам перевела то, что слышала. И наверняка рассказала, какую роль в моей жизни играла девушка по имени Барбара и что с ней некогда случилось…

– Признаться, да… Надеюсь, вы не усматриваете в этом ничего… неприглядного?

– Ну что вы! – сказал дядя Казимир печально. – Это ведь не разглашение семейных тайн, а всего-навсего знакомство со всем известным прошлым… Так вот, Ахиллес Петрович… Боюсь, что я все же не смогу сформулировать точно, что же конкретно мне нужно. Буду вести поиски наугад, по ходу разговора. С чего бы начать… Вероятнее всего, я так полагаю, мне хотелось бы получить некие подтверждения неких известий… Я буду с вами откровенен. Бася еще в Казани одобрила мое намерение вступить в брак с мадемуазель Иолантой. Но главное не в том… Несколько раз она меня убеждала, что от этих земель, вообще от Красавина следует избавиться – не сразу, но после женитьбы безусловно. И я в изрядном затруднении. Я за пятнадцать лет настолько привык к жизни здесь, что представить не могу, каково мне будет жить в Самбарске. Возможно, это и служит подсознательной причиной того, что я ищу какие-то лазейки в том, что слышал. Поневоле приходится верить, что некое проклятие существует – то, что со мной происходит, естественными причинами не объяснить. Кроме того… Вы же были за столом, когда эти деревенские богатеи заговорили о проклятии, лежащем на моих землях, о том, что это убеждение распространилось в окрестностях. И они не врали, я выяснял… Вдобавок есть один интереснейший исторический документ, точнее, письмо, написанное одним из моих далеких предков еще до элекции…[104] Вы знаете, что это такое? Отлично. Понимаете ли, в силу известных событий мой отец не смог вывезти из Польши семейные архивы – лишь незначительную долю. Как-то так сложилось, что я, в противоположность многим, не проявлял интереса к копании в пыльных пергаментах. И Сигизмунд тоже. Бумаги так и лежат долгие годы вон на тех двух полках. – Он показал за спину Ахиллеса. Тот глянул в ту сторону. – Мы с Сигизмундом к ним обращались только раз, когда возникла необходимость подтвердить наши дворянские права. И более не заглядывали. А вот Мачей, даром что шалопай, проявил к ним неожиданный интерес – в конце концов, он шляхтич того же герба, хоть и не Лесневский, а Старовский. Быть может, вы знаете польские традиции на сей счет или нужно объяснить?

– Знаю, – сказал Ахиллес. – В моем родном городе у меня были знакомые поляки.

– Прекрасно, лишних объяснений не потребуется… Словом, Мачей и разыскал эту бумагу… ну, если точно, пергамент, он тогда еще был в большом распространении, особенно у благородного сословия, считавшего бумагу чересчур плебейской выдумкой. Он, разумеется, показал письмо мне, я с ним ознакомился… Я вам сейчас покажу…

Он встал и, двигаясь не столь уж и разбито для тяжелобольного, подошел к тем полкам, где ворохами лежали бумаги, – точнее, те самые пергаменты. Уверенно взял с верха крайнего правого два листа. Вернувшись за стол, протянул один Ахиллесу.

Тот рассматривал документ с искренним любопытством. Вдобавок ко всему, он впервые держал в руках пергамент, даже на ощупь какой-то другой – плотнее бумаги, вызывавший какие-то совершенно иные ощущения при прикосновении. Размером примерно в половину газетного листа, пожелтевший, с разлохмаченными краями и оторванными кое-где кусочками полей. Наверху – герб: топор (Ахиллес уже немало наслушался о нем от Ванды, крайне им гордившейся)[105]. Текст предваряла изображенная синей краской затейливая буквица, которую Ахиллес не смог опознать – крайне походило на готический шрифт, каковой, он слышал от изучавших немецкий, – вещь сложная и крайне трудная для изучения, невидная закорючка, добавленная к одной букве, превращает ее в совершенно другую…

Примерно три четверти листа исписано четким, разборчивым почерком, а внизу – размашистая, опять-таки крайне затейливая подпись. Единственное, в чем он разобрался без труда, – стоявшая над вычурной заглавной буквицей дата: 1563 А.D.[106]. Буквы изрядно выцвели, порыжели, но читаются легко – если бы только еще уметь их прочесть…

– Не буду врать, что понимаю хоть слово, – признался он, возвращая пергамент хозяину. – Это немецкая готика?

– Нет, старопольский. Так тогда писали. Я не буду переводить вам дословно, подробно перескажу содержание, так будет быстрее. Вы не против?

– Ну что вы, – вежливо сказал Ахиллес.

– Прекрасно… Письмо это написал своему младшему брату Михал Лесневский. Лесневские в те времена были не в пример зажиточнее и богаче, чем наш отец перед… известными событиями. Пан Михал держал при себе немаленький отряд сорвиголов и, согласно нравам того времени, не видел ничего плохого или неприглядного в наездах на соседей. Вы знаете, что такое «наезд»?

– Да, – сказал Ахиллес.

«Наездом» во времена разгула шляхетских вольностей именовалось приятное для одних и печальное для других предприятие. Какой-нибудь сильный пан-шляхтич вроде этого Михала во главе вооруженной ватаги своих гайдуков[107] в буквальном смысле слова наезжал к более слабому соседу с самыми что ни на есть практическими целями. Иногда незваные гости ограничивались тем, что старательно грабили все достойное внимания, а иногда заходили дальше, захватывая у соседа земли и деревеньки с крестьянами. Исторической объективности ради нужно уточнить, что «частные» войны меж собой точно так же вели русские помещики еще во времена матушки Екатерины – с форменными атаками по всем правилам военного искусства, с убитыми, ранеными, сгоревшими имениями, а то и повешенными на воротах побежденными (не слугами, а владельцами имений). Однако в России такое происходило лишь в глухой провинции и, в общем, не приветствовалось властями, хотя и спускалось на тормозах, а в Польше эта забава имела широчайший размах вплоть до ее раздела…

– Так вот, однажды пан Михал устроил наезд на очередного соседа, – ну, повторяю, таковы уж были нравы эпохи, выигрывал тот, у кого находилось под рукой больше сабель. Все прошло успешно, Михал вернулся с богатой добычей, но потом, как он сам пишет, дела приняли неожиданный оборот. Сосед, не в силах победить в бою, поступил иначе: нанял какую-то особу, прекрасно известную всей округе как ведьма, и та наложила на род Лесневских весьма своеобразное, я бы сказал, проклятие – «отныне и во веки веков» младший сын очередного Лесневского не будет знать покоя, проводя жизнь в постоянных странствиях, скажем, на военной службе. Если же он попытается осесть на земле, в имении, его и его родных, близких и дальних, ждут разнообразнейшие невзгоды, беды, напасти, несчастья. Но самая печальная участь ждет тринадцатого Лесневского-младшего – в том случае, если он попытается поступить вопреки предсказанию. А поскольку особа эта давно была всей округе известна как ведьма могучая и зловредная, причинившая людям немало несчастий, причем сама, как гласит молва, заговорена была от любых напастей, так что всякий, кто поднимет на нее руку, горько потом пожалеет, – пан Михал отнесся к наложенному ею проклятию крайне серьезно. Своего младшего сына он твердо намерен определить в военную службу, то есть обречь на постоянные странствия. Конечно, военному всегда грозит смерть, но неизвестно еще, что хуже – смерть в бою, которой может ведь и не наступить, или предсказанные ведьмой напасти… И брату пан Михал советует поступить со своим младшим сыном точно так же, сделать если не военным, то морским капитаном, чья жизнь тоже – постоянное странствие. Вот вам полное изложение сути. Я опустил многословные рассуждения о нечистой силе, свойственные той эпохе, думаю, нет нужды их цитировать…

– Думаю, ни малейших, – кивнул Ахиллес.

Пан Казимир смотрел на него печально и как-то потерянно:

– Среди тех документов, что лежат на полке, есть подробные родословные – уж их-то отец захватил с собой в первую очередь. Мачей день копался в бумагах и составил вот этот… не знаю, как и сказать: список? Расчет? Вот, извольте.

Он подал Ахиллесу лист вполне современной веленевой бумаги, на котором синими чернилами аккуратно был выведен столбик чисел – Ахиллес сразу догадался, что это даты.

1593

1618

1645

1670

1697

1720

1744

1769

1773

1796

1821

1841

1868

– Еще пан Михал писал, что следует учитывать не одного сына, – сказал пан Казимир. – Под младшим ведь можно принимать и второго и третьего. Ведьма уточнений не дала – и кто бы осмелился ее спрашивать… В соответствии с этим Мачей и выписывал даты. Мы происходим по прямой линии от пана Михала. Вот и получается, что тринадцатый младший сын – это я…

Какое-то время Ахиллес пребывал в совершеннейшем недоумении – он попросту не знал, что в этой ситуации можно сказать.

– Но этот… расчет может быть неточным, – промолвил он наконец. – Мачей мог кого-то и пропустить, в чем-то ошибиться… Могло недоставать документов, наконец, речь могла идти о другой ветви, потомках брата пана Михала – он же сам писал брату, что опасается этого… И потом… Мы ведь не знаем, что случилось со всеми значащимися в списке, верно?

– Да, Мачей нашел только годы рождения. Кстати, тысяча восемьсот сорок первый – год рождения нашего с Сигизмундом отца. Он как раз был младшим сыном дедушки. Но с ним не случилось таких уж особенных невзгод. Да, он попал в ссылку в Самбарск после… известных событий[108], но все же не в Сибирь, да и жил в здешней губернии до самой смерти, отнюдь не бедствуя…

В его глазах Ахиллес увидел яростную, отчаянную надежду на лучшее.

– Вот видите, – сказал он мягко. – По крайней мере об одном человеке из списка точно известно, что с ним не случилось ничего особенно скверного. Как обстояло с остальными – абсолютно неизвестно.

– Вы полагаете, Мачей мог меня обмануть? Сыграть жестокую шутку?

– Ну что вы, – сказал Ахиллес. – К чему сразу обвинять человека в чем-то плохом? Он мог искренне заблуждаться. Он главным образом занимался живописью, насколько я знаю. Художники – творческие натуры, то есть люди увлекающиеся, с пылкой фантазией. Основываясь на письме пана Михала, он построил список дат рождения… а потом могла заработать фантазия. Могло случиться, что тринадцатый младший сын уже был, а вы, скажем, пятнадцатый. О ком-то, как я уже говорил, могло не остаться сведений – вы сами сказали, что у вас лишь малая часть фамильного архива. И наконец… Откуда мы знаем, что ведьма действительно наложила проклятие? Это могли быть просто слухи, вполне возможно, умышленно пущенные кем-то, кто хотел пану Михалу отомстить – кем-то из подвергшихся наезду. Наезд ведь наверняка был не единственным. Пан Михал принял все всерьез и запаниковал – люди тех времен гораздо сильнее боялись ведьм и колдовства, чем нынешние. Вот он и поторопился сообщить обо всем… брату… Искренне поверив слухам.

– Можно допустить и такое, – с некоторым облегчением вздохнул пан Казимир.

– Конечно. Следует перебрать все возможности. Ваша болезнь вовсе необязательно – следствие старинного проклятия. Мало ли бывает самых причудливых совпадений?

– И вот что еще… Это уже касается… Барбары. Вполне вероятно, что практики ваших сибирских шаманов отличаются от тех, что пользуют европейские медиумы, но кто знает… Как вы считаете: может оказаться так, что человек… вернее, пришелец из другого мира говорит не то, что он сам думает, а то, что его принудили говорить некие силы? Нечто ложное?

Ахиллес сделал вид, что задумался. Хорошо, что пан Казимир не подмят спиритическими штучками полностью. Насколько можно понять, он нисколько не сомневается, что дух давным-давно погибшей девушки и в самом деле являлся, но толику скептицизма и логики сохранил, рассматривает и другие варианты, не следуя слепо за откровениями духа… Жаль, что нельзя быть с ним более откровенным и поделиться кое-какими уже родившимися догадками. Рано. Еще предстоит шассе[109], только вперед, но неизвестно, сколько шагов придется сделать…

– Нельзя исключать, что порой гости не вполне самостоятельны в суждениях, – сказал он, стараясь, чтобы это прозвучало веско. – Иногда они наделены полной свободой воли, а иногда, как вы правильно подметили, пляшут под чью-то дудку. И не всегда можно определить, как обстоит дело в том или ином случае. У меня, во всяком случае, нет такого мастерства… Но вы можете оказаться на верном пути.

– Я это не сам придумал, – сказал пан Казимир. – Пастор Иоганн Крозиус о чем-то подобном писал чуть ли не двести лет назад. Хотите, я дам вам почитать его книгу? Вы ведь говорили, что владеете латынью.

– С удовольствием почитаю, – сказал Ахиллес, прекрасно зная, что читать все равно не будет – к чему? Но у него уже родилась некая идея. Если хозяин на достаточное время повернется к нему спиной…

Так и есть! Пан Казимир направился к самой дальней от них полке. Вскочив, Ахиллес на цыпочках пробежал три шага, отделявшие его от полки с документами, моментально схватил письмо пана Михала и, сложив вчетверо, спрятал в карман. Конечно, кража, пусть даже сущей мелочи – поступок позорный, пятнающий офицерскую честь. Однако совесть было легко успокоить: он ничего не крал, всего лишь без ведома хозяина позаимствовал на время один из документов – и потом найдет способ вернуть на место, благо библиотека, как и прочие комнаты в доме, не запирается на ключ. Вряд ли пан Казимир заметит отсутствие письма, он сам говорил, что не любит рыться в фамильных бумагах…

Когда хозяин вернулся, Ахиллес уже с самым невозмутимым видом сидел за столом, словно и не вскакивал. Он принял у пана Казимира толстый том в растрескавшемся от времени коричневом кожаном переплете и положил на колени – увесиста пасторская премудрость…

– Еще по стаканчику? – предложил пан Казимир, явно чуточку обрадованный тем, что услышал от Ахиллеса и вполне допускавший иные варианты.

– С удовольствием, – сказал Ахиллес. – Вот кстати… Мне после завтрака нужно съездить по делам в Красавку. Не мог бы я воспользоваться одной из ваших верховых лошадей?

– Ну конечно же! – Пан Казимир усмехнулся не без лукавства. – Вообще, я бы вам посоветовал, когда будете свободны от дел, совершить верховую прогулку по окрестностям вместе с Вандой. Здесь красивые места. Она-то наверняка поедет, она мне говорила. Всегда, когда бывает у меня, так поступает, вот и сейчас привезла костюм для верховой езды. Вот только… – Он озабоченно наморщил лоб. – Верховые лошади у меня, конечно, не дряхлые клячи, но все же уже в годах, предпочитают медленный аллюр, рысцу…

– Вот и прекрасно, – улыбнулся Ахиллес. – Я ведь пехотный офицер, не кавалерист. Ездить верхом умею, но в седло не садился года полтора. На горячем коне, способном сорваться в галоп, я, признаюсь, чувствовал бы себя неуверенно…

…Становой пристав Иван Иннокентьевич Кривошеев, представительный брюнет лет на десять постарше Ахиллеса, с лихо закрученными усами, принял его радушно. И дело тут было не только в бумаге от полицеймейстера, к которой, впрочем, пристав отнесся с большим вниманием. Пристав – всякое на свете случается – оказался бывшим однополчанином Ахиллеса. История была, в общем, банальная. Кривошеев, сын второгильдейского самбарского купца, закончил реальное училище, а потом, не столько по воле отца, сколько по собственному побуждению, поступил в Казанское военное училище. Оно главным образом готовило офицеров именно для Казанского военного округа – вот новоиспеченный подпоручик и был выпущен на свободную вакансию в 205-й стрелковый полк, где служил Ахиллес. А далее – опять-таки банально. Материализовавшаяся мечта о золотых погонах столкнулась с прозой жизни, сплошь и рядом окрашенной в унылый серый цвет. Подобно Тимошину, самому Ахиллесу и многим до них, Кривошеев проникся нехитрой истиной: если не предвидится в будущем войны или хотя бы мало-мальски серьезной военной кампании наподобие туркестанских походов или долго тянувшейся, но все же завершившейся кавказской войны, молодой офицер без связей и протекции обречен на долгое прозябание в провинциальных гарнизонах. В мирное время от этого есть два вида избавления: поступить в Академию Генерального штаба (задача труднейшая) либо выйти в отставку и поискать себе другое жизненное поприще (что все же не в пример легче).

Кривошеев выбрал второе. К торговому делу душа у него отчего-то не лежала совершенно, а потому он не имел ничего против, когда делами двух отцовских магазинов занялся окончивший коммерческое училище младший брат. Тут-то и подвернулась вакансия в Красавке… Если Тимошин мечтал о месте частного пристава непременно в большом городе, то Кривошеев не распространял амбиции столь высоко. Возможно, был всецело согласен с известным изречением Юлия Цезаря: «Лучше быть первым в деревне, чем последним в Риме». Вот на то, чтобы ему занять свое нынешнее место, связей у отца как раз хватило…

Становой пристав – персона не столь уж маловажная. Немаленький дом ему, если такового не досталось от предшественника, строится за казенный счет (льгота, надежнее привязывающая к месту службы), власть на немаленькой сельской территории большая, а главное, открываются все возможности получать, деликатно выражаясь, благодарности в виде разноцветных бумажек с водяными знаками и звонкой монеты – особенно если пристав имеет резиденцию в столь большом и богатом селе, как Красавка.

Так что обосновавшийся на своей нынешней должности седьмой год пристав явно не жалел о сделанном когда-то жизненном выборе. Ни у Ахиллеса, ни у Кривошеева не было спешных дел, свободного времени имелось немало – так что ради установления более тесной связи Ахиллес долго разговаривал не о деле, которое его сюда привело, а совсем о других вещах. Тем более что пристав, хлебосольный и по-провинциальному и по-деревенски, не слушая отнекиваний только что позавтракавшего Ахиллеса, позвал его к столу. Самовар вздул и собирал на стол стражник – супруга пристава с сынишкой гостили у самбарской родни. Пристав самолично выставил разве что бутылку наливки из вишен жениного приготовления, заверив, что она великолепна и не особенно крепка (как и оказалось). Так что какое-то время они говорили о полковых делах – очень многие из тех офицеров, кого пристав хорошо знал, а с некоторыми и тесно приятельствовал, и сейчас оставались в полку, разве что полковой командир сменился. Разговор оказался интересным: так, Ахиллес неожиданно узнал, что штабс-капитан Веденеев, ныне человек семейный, степенный и малопьющий, в бытность свою молодым поручиком, холостым и бесшабашным, немногим уступал в потреблении зелена вина и всевозможным шалостям Тимошину с Бергером и еще кое-кому из субалтернов…

Деловой разговор завязался гораздо позже, после второй чашки чая и наполовину опустевшей бутылки наливки.

– Обстановкой интересуетесь, значит… – сказал пристав, сидевший в расстегнутом кителе, распоясанный, как и Ахиллес. – Обстановка, если брать в общем и целом, спокойная. Конокрады порой пошаливают – так они везде пошаливают. Случаются и другие мелкие преступления – но опять-таки как везде. А в общем и целом – спокойное село, в значительной степени благодаря тому, что зажиточное. А еще у нас – можете себе представить? – есть настоящий ссыльный политик. Да, и мы этой человеческой разновидностью приросли с некоторых пор… Земский[110] доктор Оляпкин к нам сослан на два года из Костромы, и отбывать ему еще год. Из социалистов-революционеров будет, но умеренных, а не тех, что бомбы бросают и браунингами балуются. Однако ж и умеренные частенько идут поперек российских законов. Нелегальная литературка, потаенный сбор денег на партийные нужды и прочие предосудительные мелочи, безусловно подлежащие… Ничего столь уж особенного за ним не числилось, потому и сослали всего-то на два годочка, и не в Сибирь, а в нашу глушь. Под негласный надзор полиции, как водится. Ну, полиции у нас кот наплакал, однако надзор обеспечен в должной степени. Не сочтите за хвастовство, но осведомление у меня давно поставлено должным образом – конечно, не ради одного-единственного «политика», а касательно прегрешений чисто уголовного характера. Чем больше народишка – тем больше готовых кандидатов в осведомители. Все в точности как в городе: поймаешь какого-нибудь экземпляра на легоньком нарушении Уголовного уложения – и заагентуришь его без всякой платы, в обмен на закрыванье глаз на его прегрешеньица. К тому же на селе, сами, наверное, знаете, всякий-каждый на виду, чуть что – пересуды пойдут в дополнение к осведомителям. Так что надзор есть… Только ничего он не дает. «Политики» – интересный народец… и разнообразный. Иного и каторга не исправит, с каковой он порой успешно бежит и принимается за старое. А иному и пары лет ссылки в глушь довольно, чтобы утихомириться. Эскулап наш как раз из вторых. Никакой пропаганды он среди населения пускать не пробует, нарушая исконные традиции социалистов-революционеров, – они же гораздо больше на селе работают, чем в городе. Связей с товарищами по партии не поддерживает. Исправился, одним словом. Живет как сущий сельский интеллигент: водочку пьет неумеренно, блудит с доступным женским полом…

– Уж не с солдаткой Маринкой ли? – усмехнулся Ахиллес.

– Ух ты! Что, неужто ее слава и до Самбарска докатилась?

– Нет, я уже здесь узнал, – сказал Ахиллес.

– Понятно… Что ж, местная знаменитость, местная этуаль[111], можно сказать, на определенной ниве. Мессалина и Агриппина[112] в одной упаковке. Да, с ней главным образом доктор наш и путается. Бабенка, надобно вам знать, исключительно красивая, но легкости нравов… Ее где-то и понять можно – мужем явно брошена, а ухажеры не только для телесного удовлетворения служат, но и помогут с хозяйством управиться. – Он хитро глянул на Ахиллеса. – Сплетники уже разнесли, что и ваш денщик возле Маринки замечен. Ну что… Парень из себя видный, кровь с молоком, свезет, как и прочим… Только вы уж ему скажите, что от хозяйственных дел ему не увильнуть, любишь кататься, люби и саночки возить. Ну да Маринка того стоит, ежели между нами да по-мужски…

При этом он плотоядно ухмыльнулся так, что у Ахиллеса возникли определенные подозрения… Он спросил, усмехнувшись:

– А ребра моему денщику, часом, не пересчитают?

– Никоим образом, – серьезно заверил пристав. – Ребра на селе считают главным образом парни из-за девок. А из-за Маринки так же глупо драться, как высказывать претензии хозяину постоялого двора за то, что он проезжающих на ночлег пускает. Жизненная функция у него такая – и у Маринки тоже. На то она и Маринка… Хотите, познакомлю с сей местной достопримечательностью?

– Нет уж, благодарствуйте, – сказал Ахиллес. – У меня невеста, и я ее люблю по-настоящему…

– Это, конечно, мотив, – согласился пристав (хотя, судя по его не лишенному игривости взгляду, он подумал что-то вроде: одно другому не мешает). – Обстановка… Политик, как я говорил, только один. Правда, есть еще одна личность, головную боль мне доставляющая своей полной непонятностью…

– Как это?

– Да есть тут у нас такой Кувшинников, – досадливо поморщился пристав. – Состоит провизором, сиречь фармацевтом при земской аптеке. А ведь закончил химический факультет Казанского университета, недоразумений с властями и полицией не имел никогда, поскольку, в противоположность многим студиозусам, в политику никогда не лез. Вот тут бы и подаваться в науку или там в университетские профессора… Нет-с! Приехал к нам, на свободную вакансию провизора устроился. За два года успел я изучить его образ мыслей. Он, изволите ли видеть, из идеалистов. Пошел в простой народ, дабы служить ему всеми своими скромными силенками. В пропаганде и агитации не замечен, но все равно доставляет мне некоторую головную боль. Лет сорок назад такие вот идеалисты пошли в народ в массовом порядке, просвещать, образовывать и служить народным нуждам, а кончилось-то первомартовскими бомбами[113]… Чужая душа – потемки, особенно сие касается идеалистов. Сегодня он тих и ничего противуправительственного не совершает, а завтра, кто его знает… В конце-то концов, никто не сделает бомбу лучше обучавшегося в университете химика. Ну, приглядываю. Пока от него нет вреда, к Маринке похаживает, водочки не чурается, хотя в питье умерен… Что еще насчет обстановки… Ну да, как же! – Он заметно помрачнел. – Через два дня в церкви Крестовоздвиженской престольный праздник[114]. А всякий престольный праздник для сельской полиции – восьмая казнь египетская, честное благородное слово! После торжественного шествия гулеванить начнет не один Крестовоздвиженский приход, а все село до последнего человека. Поблизости от нас – два села и три деревни, а там у красавинских полным-полно и родни, и всякого рода свойственников. Все они в Красавку съедутся и беспокойства добавят. Тут и старые счеты под воздействием водочки оживут, и новые ссоры возникнут, и попросту кулачные бои без малейшей неприязни – исконное развлечение русского человека не только на селе, но и в городе… Случая не было, чтобы потом мертвого тела не поднимали – и ведь оно обычно бывает не одно. Кому колом голову проломят, кто спьяну на собственную борону упадет, лежащую, как всегда, зубьями кверху, кто, придя от выпитого в изумление, в одежде в речку полезет и захлебнется, да мало ли что бывает… Осложняется все тем, что время больно уж благодатное для разгула: урожай убран и в закрома свезен, к зиме готовиться рановато. Гуляй – не хочу. Уже сейчас, как всегда бывает, иные по кабакам праздник славить начали и после еще пару дней не угомонятся, а у меня конно-полицейской стражи – раз и обчелся, на сотских и десятских[115] надежды мало, они и сами праздновать начнут со всем усердием. Из соседних станов, конечно, помогут людьми, зная, что и я им при схожей нужде помогу, но все равно полиции будет – капля в море. – Он стал печален не на шутку. – Да, знали б вы, какое это божье наказание для сельской полиции – престольный праздник… Крайне желательно было бы на это время в село казачью полусотенку присылать, только нет у нас этого в заводе, а жаль… Вот такая у нас обстановка. Но вас ведь не она интересует, Ахиллес Петрович? Никто бы не стал ради наших рутинных дел присылать человека с бумагой от полицеймейстера, к тому ж армейского офицера…

– Ваша правда, – сказал Ахиллес. – Интересуют меня не ваши рутинные дела, а, как бы половчее сформулировать… С некоторых пор происходящая у вас чертовщина…

– Господи ты Боже мой… И до губернии уже дошло. А впрочем, как не дойти… – Пристав вздохнул тяжко, с непритворной грустью, еще более сильной, чем та, с которой говорил о предстоящей «восьмой казни египетской». – Ну да, конечно… Вот уж, Ахиллес Петрович, где головная боль, тем более сильная, что дела происходят насквозь непонятные… Есть чертовщина, есть, никаких сомнений не осталось. Причем получившая довольно широкое распространение. Оно-то и сбивает с толку совершенно… Знаете, Ахиллес Петрович, я человек не суеверный, но верующий. В существовании нечистой силы не сомневаюсь, особенно теперь. Есть она, что уж там. Но никто никогда прежде не слышал, чтобы она обрушивалась этак массированно, на манер сущего наполеоновского нашествия. В реальном нам читал учитель истории старую летопись, псковскую, кажется, – как ночью невидимые бесы по городу сущей ордой ездили, и видны были только копыта их бесовских лошадей… Не знакома ли вам сия летопись?

– Да, и нам в гимназии ее читали, – кивнул Ахиллес.

– Кто его знает – было, не было… Но даже если и было, то которую сотню лет назад. А в более поздние времена не случалось, насколько мне известно, нашествий. Если где и показывалась нечистая сила, то поодиночке, говоря военным языком – рассыпным строем, егерской тактикой. А у нас… Голова кругом идет от непонятности, не стыжусь признаться, руки опускаются…

– Не сочтите за комплимент, вы не барышня… – сказал Ахиллес. – Но вы мне кажетесь человеком весьма дельным, на своем месте.

– Благодарю, конечно. Но чтобы понять, что творится, не хватает у меня мозгов… – Он глянул на Ахиллеса с нескрываемой надеждой. – Может, в губернии знают побольше? Потому сюда вас и отрядили?

– Как вам сказать… – ответил Ахиллес. – Попробую сформулировать. Кое-какие соображения есть, и довольно, мне думается, веские. Но разъяснять подробно пока не стоит – еще и оттого, что далеко не все ясно, многое в тумане. Можно сказать, след взяли, но зверя пока что не догнали, даже не знаем, какой породы. Слово офицера, я ничего от вас не скрываю, именно так и обстоит.

– Как не верить офицерскому слову. Верю. – Он заметно повеселел. – А вы знаете, это ведь лучше, чем ничего! Взятый след – это уже кое-что. Вы только скажите, какое содействие вам необходимо, а уж я, как говорится, в лепешку, чем только могу!

– Вы дельный человек, несомненно, Иван Иннокентьевич, – повторил Ахиллес. – И уж, конечно, составили кое-какую картину происходящих событий? Коли осведомление у вас налажено?

– Составил, – кивнул пристав. – Именно что – кое-какую… На сей раз народец помалкивает, жмется, клещами каждое слово вытаскивать приходится, и на увещевания тратить гораздо более времени, чем обычно… Такова уж обстановка. Картина представляется следующей… Не менее чем полусотне человек – главным образом мужикам, причем в подавляющем большинстве справным, пьющим умеренно, ночью являлась то разнообразная нечисть, то всякие прочие страхи – зверье там, всякие чудища, покойники. И всякий раз одно и то же: вреда никому не причинялось ни малейшего, но страху натерпелись немерено. – Он горько усмехнулся. – Единожды даже пошло на пользу. Года четыре назад пропал у нас один мужик, как в воду канул. Только лошадь его с тарантасом сама в село пришла. А поскольку ехал он с ярмарки, где зерна продал приличное количество – из кулаков был, не из простых справных хозяев, – то денежек с собой должен был везти немало по сельским меркам. Вот и подозревали, что кто-то, прознавши, его вечерней порой на дороге и перенял. Но улик не было ни малейших. И вот представьте: неделю назад прибегает ко мне утром в полном расстройстве чувств один экземпляр… Мужик не особенно пьющий, в общем, справный, но есть в нем этакая червоточинка. В молодости из-за девки соперника ножом пырнул, его счастье, что тот жив остался, так что отсидел наш герой всего годик. И потом с ним было… всякое. Так и остался на крепком подозрении в связях и с конокрадами и с фальшивомонетчиками: у нас в Богоразовском – это в соседнем стане, верст полсотни отсюда – некоторое время назад накрыли шайку. Серебряную якобы денежку довольно мастерски лили. Подозрения остались, а крепких улик и свидетелей не нашлось. Темная, скажу вам, личность… И вот прибегает он ко мне, падает на колени, вы себе только представьте, и начинает каяться. Я, говорит, четыре года назад на большой дороге Луку Литвинова и перенял, уработал кистеньком насмерть, забрал чуть ли не двести рублей денег, часы золотые снял, портсигар серебряный с золотыми финтифлюшками, а тело в лесу закопал. Проделал все так, что комар носу не подточит. А вчера, говорит, трясясь, всю ночь меня Лука Литвинов донимал, вопрошал: ты зачем меня убил, варнак, и без христианского погребения зарыл, как собаку? Вреда не делал, не душил, ничего такого – но донимал чуть ли не до рассвета и посулился каждую ночь в гости ходить. Тут мужичок и сломался… Ну, решил я проверить – больно уж убедителен был. И что вы думаете? В избе у него, в тайнике в запечье отыскались и часы, и портсигар, и несколько рублевиков богоразовской работы. А в лесу, в том месте, куда он нас привел, скелет выкопали, и был это, никаких сомнений, Лука Литвинов. Вот так, один-единственный раз получилась польза, а в остальных случаях – никому ни пользы, ни вреда, кроме одного типа, о котором я чуть погодя, – только тягостного недоумения прибавляется. Искал я связь меж личностями всех, кто пережил нашествие нечисти или прочего – ничего не нашел, чуть мозги не вывихнул. Одно понял: все, с кем сие происходило, обитают в Терешинском конце – у нас так называют восточный кусок Красавки, где приход церкви Святого угодника Николая Мирликийского. Конец немаленький, не менее сотни дворов. С жителями других концов села тоже такое происходило, но примерно с десятком, не более. Главным образом на терешкинских навалилась напасть. И другое тоже, уже без всяких исключений, с ними же происходило. Под окнами человек у десяти ночами некий нечеловечий голос завывал, хохотал нелюдски, стращал разными несчастьями, беды пророчил, открывал разные секреты… впрочем, я так полагаю, врал все. А несколько человек саму смерть видели – стояла неподвижно ночью с косой наперевес у забора, малое время постоявши, пропадала. Имейте в виду, Ахиллес Петрович: случаев таких, подозреваю, могло быть больше, чем мне стало известно… – Он помолчал и конфузливо признался: – Расскажу, что уж… И у меня дней десять тому назад на подворье нелюдской голос объявлялся, издевался всячески, сказал даже, тварь, что супруга моя с Никишкой-мельником крутит… только вранье все это, точно знаю. Недолго он окаянствовал, минут несколько. Я набрался храбрости, думаю, не мне, становому приставу и отставному штабс-капитану, нелюдских голосов бояться. Выскочил на двор с наганом – только никого там не было, и голос еще раньше унялся. Именно здесь все и было, – он кивнул за окно. – Подворье мое, где мы с вами сейчас сидим, в Терешкинском конце и расположено… Вот такие дела, Ахиллес Петрович. Честью вам клянусь, так и было со мною. И не пил я запоями, и сумасшествию не подвержен, специально к доктору ходил, он сказал, что у меня все в порядке. А теперь, поскольку я вам все изложил, самое время помянуть о том единственном случае, когда вред б ы л… Обитал у нас такой Матвей Лукич Капитанов…

– Знаю, – сказал Ахиллес. – Кулачок высокого полета, арендовал десятин сотню у Лесневского.

– Он самый. Приехал он вечером к себе на двор в жутком виде, трясся, зубами стучал, кричал, что за ним черти гонятся. Побегал недолгое время по дому, брякнулся на пол и отдал Богу душу. Доктор сказал потом – паралич сердца. Дома еще лежит, завтра похороны, как положено.

– Вскрытия не было?

– Как-то это на селе не в обычае, разве что уж явная уголовщина произошла. А здесь на нее никак не похоже. Удар[116], как доктор сказал. Вот родня на дыбки и встала: не дадим мертвого кромсать, не по-христиански это. Нет такого закона, чтобы их принудить, плюнули и отступились…

– Он тоже в Терешкинском конце жил?

– Нет, в Елисеевском.

– Вот что вы мне скажите, Иван Иннокентьевич… – промолвил Ахиллес задумчиво. – В случае чего, найдется у вас достаточно власти и возможности, чтобы вскрытие все же провести?

Ненадолго задумавшись, пристав сказал уверенно:

– Если кое-чем прижать родню, то, пожалуй, найдется и власть и возможность. Общего бунта это никак не вызовет, не в Средневековье живем, двадцатый век на дворе, это даже на селе ощущается порой… Даже если узнают…

– Категорически мне не хотелось бы, чтобы узнали, – сказал Ахиллес. – Можно ли сделать так, чтобы вскрытие проведено было ночью, в глубочайшей тайне? Это не моя прихоть, это необходимость.

– Ну если так – постараюсь обеспечить, – решительно сказал пристав.

– Где он был в тот вечер, известно?

– Совершенно неизвестно, – сказал пристав. – Никто ведь следствия не вел…

– Вы говорили, что провизор ваш – химик с университетским дипломом… – сказал Ахиллес задумчиво. – Сможете привлечь его к делу? И уговорить не болтать потом?

– Думаю, без особенного труда. Это что же, началось самое настоящее следствие? – спросил пристав с нескрываемой радостью.

– Оно самое, – усмехнулся Ахиллес.

– Значит, подозреваете…

Они посмотрели друг другу в глаза.

– Подозреваю, – кивнул Ахиллес.

– Была тут у меня схожая мысль… – сказал пристав. – Даже с агрономом с агрономической станции советовался – есть у нас агрономическая станция, единственная в уезде. Грешил на спорынью[117] – знаете, как с ней порой обстоит? Ну вот… Только агроном мои умозаключения опроверг – из зерна нынешнего урожая еще никто хлеба не молол, я справлялся…

– Теперь далее… – сказал Ахиллес. – Меня крайне интересуют два человека. Зовут их Пров Семеныч и Гордей Степаныч, тоже из кулаков, арендовали у Лесневского землю наравне с Капитановым, только меньшие части…

– Оба мне прекрасно известны.

– Я их видел, обоих, – сказал Ахиллес. – Но решительно не запомнил, кто из них кто. А оказалось, мне необходимо это знать…

Он постарался как можно тщательнее описать приставу того из визитеров, что выглядел более нерешительным, лишенным той напористости, что была свойственна второму.

– Это не ребус, – усмехнулся пристав. – Гордей Степаныч Калитурин, вылитый.

– У вас найдется чем его прижать?

– Ну, на такую-то публику у меня всегда что-то да найдется… Что, допросить его? А на предмет чего?

– С вашего позволения, допросил бы его я, – сказал Ахиллес. – Потому что знаю то, чего вы пока не знаете… Это возможно?

– Как вам потребуется! – энергично воскликнул пристав. – Коли уж пошло настоящее следствие… Если угодно, я прямо сейчас пошлю стражника и велю доставить.

– Неплохо было бы.

Пристав вышел стремительным шагом и очень быстро вернулся:

– Отправил я Панкстьянова, моментом доставит, у него не побрыкаешься, будь ты хоть Калитурин, хоть Варламов… Быть может, перейдем в самое удобное для следствия место? У нас на селе съезжей избы[118] нет, не город, но становая комната имеется, выполняющая совершенно те же функции, и даже более того. Гордей Степаныч – не великой храбрости экземпляр, атмосфера на него особенно подействует…

Вскоре Ахиллес понял, что это за странноватый домик на подворье пристава, который он увидел, едва подъехав: флигель не флигель, да в селах и нет такой городской придумки, как флигеля, – но и на амбар или летнюю кухню как-то решительно не похож. Не на всех, но на некоторых окнах прочные решетки совершенно на манер тюремных. Действительно, сельская съезжая… И именно что «более того» – в углу расположилась длинная и широкая, основательно сработанная деревянная скамья, а в другом стояли шеренгой заботливо приготовленные заранее пучки розог. Имелся еще грубо сколоченный стол и несколько табуреток. Пристав выбрал две попрочнее, предложил усаживаться Ахиллесу и уселся сам.

– Вот здесь и допрашиваем при нужде, – сказал он тоном чичероне[119]. Это в городах давненько уж перестали в полицейских частях драть розгами народишко простого звания – и зря, по-моему. А на селе телесные наказания – не полицейский произвол, а дозволенная законом мера. А поскольку наш Гордей Степаныч – местный богатей, но остается в крестьянском сословии, то и на него эти законы распространяются. Если что, кликну Мокея с Федотом, а уж они ему ума вгонят в задние ворота… – С тех пор, как узнал, что идет настоящее расследование, пристав стал энергичен, оживлен и даже весел. – Правда, может и без розог обойтись, если надавите как следует – невеликой отваги Гордей Степаныч, трусоват. Вот Пров Семеныч Чикин – тот посмелее и даже дерзок…

– Такое впечатление и у меня сложилось, – кивнул Ахиллес. – Потому я Гордея и выбрал…

Широко улыбнувшись, он достал свою великолепную германскую лупу, повертел в руках. Пристав с любопытством спросил:

– А лупа зачем?

Все так же улыбаясь, Ахиллес посмотрел на него в лупу и ответил охотно:

– Оказывает, я уже убедился, сильное психологическое воздействие на не особенно развитые умы. Если сказать, что это новейший сыскной прибор, позволяющий безошибочно установить истину. Применял я не так давно эту ухватку, прекрасно помогло…

– Интересно, – сказал пристав. – Надо будет перенять. Буду в уезде, обязательно куплю себе такую же, а не найдется там, в Самбарске расстараюсь. Действительно, неразвитый ум надо ошеломить чем-то этаким… Да что далеко ходить, в соседнем стане пристав Чебутыкин, тоже из отставных офицеров, замечательную штуку придумал. Купил на свои деньги в Самбарске в магазине учебных принадлежностей электрическую машину. Помните ведь такую по гимназии?

– Конечно.

– Вот… Допрашивает он какого-нибудь упрямца, а машина тут же, на столе. Пристав ручку завертит, диск завертится, меж шарами проскочит длинная искра, да с треском… и обещает разные ужасы от последней новинки сыскного дела. На мужиков, в жизни об электричестве не слышавших, сильно воздействует. Я уж и сам собирался завести…

– Вот что еще у нас осталось… – сказал Ахиллес. – Вы знаете, что пошли слухи, будто земли Лесневского – проˆклятые?

– Как не знать! Вся Красавка болтает. Даже, я слышал, все трое арендаторов решили от этих земель отказаться.

– А кто эти слухи распускает, часом, не знаете?

– Представления не имею, – словно бы даже с некоторой виноватостью сказал пристав. – Честно признаться, не придавал я этим слухам особенного значения – тем более на фоне всей этой чертовщины. – Он торопливо добавил: – Если это нужно для следствия, я, конечно, произведу расследование, как надлежит… Следует?

– Пока даже и не знаю, – подумав, ответил Ахиллес. – Быть может, и понадобится, быть может, и нет. Там будет видно. Может случиться так, что я и без этих сведений докопаюсь до сути. По крайней мере, мне бы очень хотелось, чтобы все прошло быстро. Если только дело именно так обернется. Что ж, приложу все силы. Но если все затянется, то придется…

– К вашим услугам! – бодро ответил пристав, явно обрадованный тем, что и в его скучной глуши вдруг началось самое настоящее следствие с участием посланца из губернии. – Ага, вон и Панкстьянов едет, ведет болезного…

– И вот что еще, – сказал Ахиллес, – эта троица тоже обитала в Терешинском конце?

– Да нет, ничего подобного. Капитанов покойный – вообще на противоположном конце села, другие двое там же – в Евлампиевском.

Распахнулась дверь, и Панкстьянов – в самом деле усатый верзила, у которого не забалуешь и не вырвешься, – ввел Гордея Степаныча, держа его за шиворот. Видимо, придерживался той точки зрения, по которой всякий доставленный сюда именно таким образом и должен быть доставлен.

– Молодец Панкстьянов, быстро справился, – сказал пристав. – Иди да покличь Мокея с Федором, может, в них нужда будет, там посмотрим…

Взгляд Гордея Степаныча так и метался по комнате – от широкой скамьи к приставу и Ахиллесу, которого он, судя по глазам, прекрасно узнал, – и упорно возвращался к скамье.

Он сдернул картуз, поклонился, глядя прямо-таки униженно.

– Что, хороша «кобыла»? – невозмутимо спросил пристав. – Давненько ты на ней не катался, а глядишь, придется…

– Господи, да за что же такие страхи мирному жителю? – жалобно возопил Гордей Степаныч. – Перед Богом чист, перед людьми, а уж особенно перед Уголовным уложением… Сколько лет мы с вами, господин пристав, жили буквально душа в душу…

Взгляд пристава откровенно вильнул в сторону Ахиллеса. Тот ответил широкой дружелюбной улыбкой, говорившей что-то вроде: «Какие пустяки, стоит ли об этом?» Вот уж что его не интересовало совершенно, так это «благодарности», несомненно полученные приставом от одного из здешних «столпов общества».

– Жили душа в душу, это верно, – задумчиво сказал пристав. – Только как дальше жить, если по твою душу является офицер из губернии с секретным предписанием. Тут уж, извиняй, своя рубашка ближе к телу… Смекаешь?

– Господи! – уже взвыл Гордей Степаныч. – Да что в моей скромной персоне такого, чтобы офицер из губернии, с секретным предписанием… Отродясь мирно жили, ничего такого не нарушали…

– Садись, – сказал Ахиллес. – Можешь на табурет, а можешь и на скамью, коль охота.

– Нет уж, нет уж… – как можно дальше обойдя скамью, Гордей Степаныч опустился на ту табуретку, что была от скамьи подальше. – Господин офицер, будьте так любезны, объясните, за что этакая напасть?

Подойдя к нему и поставив ногу на перекладину табуретки, Ахиллес спросил непререкаемым тоном:

– Как вышло, что вы все трое вдруг решили отказаться от аренды? Очень похоже, по предварительному сговору…

К его легкому удивлению, на лице кулака появилось словно бы облегчение.

– Ну что – предварительный сговор? – сказал он, чуть успокоившись. – Не в видах преступления же. Подумаешь, решили по сговору от аренды отказаться. Это ж не преступление какое…

– Все трое вот так взяли и решили?

– Ну, не совсем чтобы трое… Капитанов уперся. Мне, говорит, земля нравится, и не собираюсь я от нее отказываться, будь там хоть черт… Ндравный был мужик…

– Стой-ка, стой-ка, – сказал Ахиллес, зацепившись за крайне важную для него обмолвку. – Что ты там про черта?

– Да глупости, болтают все…

– Мокея с Федором позвать? – зловеще пообещал пристав. – Или попросту сдать господину подпоручику, чтобы забил в железа и отправил прямым ходом в губернию? А там с тобой не так поговорят…

– Господин подпоручик, господин пристав! – жалобно воззвал Гордей Степаныч. – Да поймите вы меня правильно! Нешто я смолчал бы, зайди речь о людях? А это ж нечистая сила, с коей всей полиции Российской империи не совладать? И пытаться нечего! Я вон батюшку приводил, молебен он читал, так что вы думаете? На другую ночь нечисть пуще буйствовать стала, так и ревет под окном, хоть архимандрита зови, говорит, все одно власть моя, и будет по-моему, и помереть тебе смертью лютою… Матвей вон уже помер…

– Погоди, не части, – сказал Ахиллес, – рассказывай все по порядку, понял? Тогда, смотришь, и обойдется все, и уйдешь ты отсюда на своих ногах.

– Давай, Гордей, выкладывай все как есть, – сказал пристав. – Уж коли офицер из губернии слово дает, слово его верное. И я, со своей стороны, честью клянусь, неприятностей тебе более не доставлю, хотя могу выше крыши навалить… Ну! – рявкнул он так, что и Ахиллес от неожиданности вздрогнул, не говоря уж о допрашиваемом, этот и вовсе затрясся как банный лист.

Трясясь на табуретке, Гордей стал рассказывать, то и дело запинаясь, мелко крестясь и бросая пугливые взгляды на окно. Постепенно вырисовалось следующее: с неделю у него за окном буйствовала нечистая сила, себя не назвавшая и Гордеем неопознанная. Нечеловечьим каким-то голосом уверяла, что земли пана Казимира прокляты, а арендаторам, всем троим, следует срочно расторгнуть договоры на следующий год и бежать от этих земель, как от чумы. Иначе грозила предать самой лютой смерти. И домочадцы слышали, и кое-кто из соседей – и давно по селу слухи ползут, что стала эта нечисть являться то там, то сям в самом устрашающем облике…

– Значит, решили отказаться? – спросил Ахиллес.

– Мы с Провом Семенычем – в одногласье: откажемся, и точка. А вот Матвей Лукич уперся, хотя и у него какая-то нечисть регулярно под окном реготала. Ндраву покойный был тяжелого, любил, чтобы все было по нему. Что мне, говорит, эта нечисть, коли я на Афон паломником ходил и оттуда привез кипарисовых крестиков да пузырек с освященным маслом? Я этой нечисти хвост, говорит, самолично к воротам прибью, если найдется у нее хвост. Только нечисть-то сильнее оказалась, достала вечерней порой… Слышал ведь уже, поди, как с ним получилось? Доктор говорит – удар, да что он понимает в нечисти, политик очкастый… Им же, городским, ни в Бога верить не положено, ни в нечисту силу… Ну, тут мы с Провом к пану Казимиру и помчали, договор расторгли, честь по чести. Уж на что Пров Семеныч дерзок, а против такого рожна и ему переть не с руки… Вот и все, ваши благородия, а больше ничего не знаю, хоть секите, хоть что…

– И вот что еще, – сказал Ахиллес, подумав. – Было так, чтобы эта нечисть ко всем троим сразу являлась? Или к каждому по очереди?

Гордей Степаныч старательно подумал, обрадованно выдохнул:

– А ведь правда ваша, ваше благородие! По очереди, можно сказать, сначала к Матвею, потом ко мне, а там и к Прову… Не раз приходила, и словно бы в очередь, ровно как пастух, что на селе в хатах по очереди обедает!

– Ну а от кого в тот вечер Капитанов ехал, не знаешь? Не из трактира которого-нибудь?

Гордей Степаныч усмехнулся:

– А ехал он, если честно признаться, от Маринки. Знаете, кто такова?

– Знаю, – сказал Ахиллес.

– Вот от нее он и ехал. Там старые круть-верть, неизвестно с каких пор. Приятельствовали, можно сказать, давно и душевно… Если угодно знать…

– Хватит, – сказал Ахиллес. – Иван Иннокентьич, у вас тут холодная найдется?

– Как же без нее, – усмехнулся пристав. – Необходимое помещение в нашем ремесле-с.

– Вот и заприте туда пока что этого деятеля.

– Панкстьянов! – взревел пристав и, когда появился усатый верзила, указав на Гордея Степаныча, распорядился: – В холодную.

– Ваше благородие! – закричал Гордей, когда стражник волок его в коридор. – И я к Маринке захаживал, коли уж как на духу!

– Счастлив твой Бог… – пробормотал Ахиллес. – По коням, пристав.

– К Маринке? – догадался пристав уже во дворе.

– К кому ж еще? – усмехнулся Ахиллес.

…Хата у нее оказалась добротная, с надворными постройками и обширным огородом, где все, что следовало убрать, было уже убрано. На хату обычной солдатки, перебивавшейся с хлеба на квас, никак не походила – ну, это понятно…

Они спешились, привязали конец к добротному, как все здесь, забору. Хозяйка встретила их на крыльце, сложив руки под грудью по обычаю крестьянок. Она ничуть не походила на воплощение порока, местную то ли Мессалину, то ли Агриппину: лет двадцати пяти, темные волосы, как подобает замужней женщине, заплетены в две косы и покрыты повойником[120], а поверх него платок – явно происхождением из губернской лавки, не из здешней. Темные глаза смотрят даже строго, без тени игривости.

– Гости дорогие! – воскликнула она радушно. – А кто это с вами, господин пристав? Никак решили офицера разместить на постой? Вот только почему без вещей? Сзади везут? А он симпатичный…

– Марина! – ворчливо бросил пристав. – Вечно ты языком вольничаешь!

– А что? – ответила она как ни в чем не бывало. – Мне можно. Я, как и господин офицер, к тому же ведомству приписана, к военному[121]. Мне тоже некоторая вольность в обращении положена, согласно законам Российской империи, коим вы служить поставлены…

Ахиллес склонился к уху пристава и прошептал:

– Мне нужно поговорить с ней наедине. Только вверните уж про секретное предписание и офицера из губернии.

– Как прикажете, – сказал пристав, явно чуток обиженный на то, что нечто интересное будет происходить без его участия. Но дисциплина, очевидно, взяла верх, и он сказал служебным голосом: – Угадала ты, Марина, только наполовину. Господин подпоручик и точно к тебе приехал. Только не на постой, а из губернии по твою душу с секретным предписанием.

На сей раз в ее лице что-то изменилось, в глазах появилась тревога.

– Да за что же? – сказала она растерянно, отступив на полшага.

– В губернии найдут за что, на то они и губерния, – зловеще пообещал пристав. – Там тебе и сыскная полиция, и губернский замок, и прочие удовольствия…

Обижен он был или нет, а подыгрывал исправно.

– И что за напасть на бедную женщину?

– Это присказка, а сказка будет впереди, – сказал пристав. – Или ты сейчас ответишь на все вопросы господина офицера, или ехать тебе не в мою становую комнату, а в тюремный замок. Смекнула?

– Ой, а хозяйство как же? Корова, птица, подсвинок? Нет уж, господин офицер, спрашивайте что хотите, коли мы из одного ведомства.

– Пройдем-ка в дом, – сказал Ахиллес, не так уж и деликатно оттеснив ее в сени, а оттуда в чистую горницу с застланным половиками полом и олеографическими картинками на стенах – главным образом батальные сцены и русские лубки.

Она отступала, пока не наткнулась на широкую лавку, – и села на нее, боязливо таращась снизу вверх.

– Есть кто в доме? – спросил Ахиллес.

– Да откуда у меня, не вдовы и не мужней жены…

– Тем лучше, – сказал он. – Капитанов в тот вечер, перед смертью, от тебя уехал?

Она строптиво сверкнула глазами:

– А если и так, что тогда? Я женщина свободная…

– А только что говорила, что солдатка…

– Вот только от муженька – ни слуху, ни духу, ни даже паршивого письмеца. И гадай теперь, кто я. А одной с хозяйством управляться… Хорошо хоть, мир не может землю отобрать, хоть и ворчат некоторые, да есть кому заступиться…

– Капитанов от тебя поехал прямо домой?

– А он мне никогда не докладывался. Может, домой, может, еще завернул куда…

– Без всяких «может», – сказал Ахиллес. – Я примерно прикинул расстояние от твоего дома до него. Дело нехитрое. Вот и получается, что от тебя он поехал прямиком к себе, где и помер скоропостижно.

Ее красивое лицо исказилось нешуточным страхом.

– Его же черти извели, – почти прошептала она.

– Да?

– Черти, вся деревня говорит… Доктор говорит – удар, так это те же черти, они на всякую пакость способны…

– А по-моему, не черти, а один-единственный черт, тот, что у тебя тоже в полюбовниках…

– Скажете такое! – Она торопливо перекрестилась. – Вольно живу, но чтобы черт в полюбовниках… Я же не ведьма какая, хотя и болтают, мол, привораживаю. А что их привораживать, когда они и так как мухи на мед… И в роду ведьм с колдунами не было, кого хотите спросите!

– Не прикидывайся, – сказал Ахиллес. – Оба знаем, какого черта я имею в виду. Без рогов и хвоста…

– С чего вы взяли?

– Не придуривайся, – сказал Ахиллес. – Это человек, только хитрый и умный, как черт. – В приливе внезапного наития он продолжал: – Он тебе велел, когда Капитанов будет от тебя уезжать, поднеси ему рюмочку на дорожку. На посошок, так сказать. И заранее подлить или подсыпать туда что-то (она смотрела на него круглыми от ужаса глазами). Так ведь все и было? Только это была отрава, особенным образом действующая, вплоть до удара. Тут есть варианты. Либо ты знала, что это на самом деле, и согласилась это проделать за деньги, либо он тебе сказал, что это приворотное зелье. Тебе ведь хотелось присушить Капитанова, правда? Полюбовники из богатых – дело хорошее, подбрасывают кое-что, вот и дом этот помогли купить. Купец Каштанов, который его построил, по наивности своей вздумал конкурировать с местными кулаками, только они его быстренько разорили и выжили. Так вот, тебе хотелось чего-то более определенного, богатого мужа, ясно. Только сделать это было трудненько, учитывая твою в селе репутацию. Вот тут и появился черт… Уж не знаю, как он забил тебе мозги, но ты ему поверила…

– Да вы Сатана… – прошептала Марина. – Откуда вы все узнали?

Ахиллес усмехнулся:

– До чего один человек дошел умственным усилием, другой всегда разгадать может. Капитанов поехал домой прямо от тебя, никуда не заворачивая…

– Но я же не знала!

– Что это яд? – подхватил Ахиллес. – Вполне верю, могла и не знать. Только положения твоего печального это отнюдь не меняет. Остаешься соучастницей убийства, а это Сибирь, и не поселение, а каторга…

– Не докажете… Как тут доказать…

– Очень просто, – сказал Ахиллес. – Капитанова еще не схоронили, ты не забыла? Ночью, в строгой тайне, тело вскроют. Ты не знала, что хороший врач легко определит в организме наличие яда? И подозрения лягут в первую очередь на тебя, потому что твоего «черта» никто вообще не видел. Ну, скажем, отравила из ревности, мало ли случаев? Обещал переехать к тебе или взять на полное содержание, а потом передумал. И пойдешь ты под суд одна…

Марина вдруг сорвалась с лавки и бросилась ему в ноги, обхватила колени, подняла к нему залитое слезами лицо:

– Помилосердствуйте, господин офицер, я и в самом деле не знала! Он сказал, что это приворотное зелье! Я и подумать не могла! Думать не думала!

Ну да, грустно подумал Ахиллес, иные женщины просто шалеют от перспективы выгодного замужества, особенно не крепкие умом… Интересно, какие аргументы он использовал? Наверняка уверял, что с деньгами Капитанова он легко подыщет свидетелей, способных обвинить в прелюбодеянии как раз его жену – да и консисторию может подмазать, бывали такие случаи…

– Ну, хватит! – прикрикнул он. – Я не Господь Бог и даже не святой, чтобы у меня в ногах валяться! Хочешь спастись от каторги – выкладывай все, что знаешь. Нет у тебя другого пути. Честное офицерское слово: если расскажешь, от каторги избавим.

– Я расскажу… Я покажу… – Она вскочила на ноги. – У меня осталось еще в склянице… Он велел выкинуть, а я не выкинула, подумала: если с Капитановым сорвется, можно на ком-нибудь другом испробовать… А ему сказала, что выкинула на помойку… Я сейчас принесу…

И она кинулась в другую комнату – дом был построен не на крестьянский, а именно что на купеческий манер, с несколькими комнатами и ведущими в них дверями. Ахиллес молча ждал. До тех пор, пока ожидание не затянулось сверх возможного. Где-то в противоположной части дома хлопнула дверь…

Выхватив браунинг, он ворвался в комнату. Пусто. Рванул еще одну дверь…

Она лежала на пышной постели, уставясь невидящими глазами в потолок, и против сердца торчала рукоять ножа-пчака. С первого взгляда было ясно, что с ней кончено, и Ахиллес кинулся в соседнюю комнату. Где увидел распахнутую заднюю дверь (какую в обычных крестьянских домах не встретишь), и за ней подступивший почти вплотную лес. Ветки ближайшего кустарника были сломаны, словно кто-то продирался сквозь них в величайшей спешке.

На крик Ахиллеса из-за угла выбежал пристав с наганом наголо. Выдохнул:

– Сбежала?

– Сбежал тот, кто ее убил, – сказал Ахиллес. – И гоняться по лесу теперь за ним бесполезно… Он нас перехитрил, мерзавец, он все это время сидел в доме, наверняка подслушивал. Она пообещала принести склянку с остатками яда, который в тот вечер подлила Капитанову. Он ее, конечно, унес с собой…

– Кто?

– Подозрения у меня есть, а улик – ни малейших, – сказал Ахиллес. – Одно ясно, Иван Иннокентьевич: никакая это не нечистая сила, это люди, ловкие и совершенно беззастенчивые в средствах. Я еще далеко не весь клубок распутал, но кое-какие ниточки потянул…

– Что же делать? Сообщить в уезд?

– Пожалуй, рановато…

– Но ведь положено…

– Вы не забыли, кто подписал мое рекомендательное письмо? – спросил Ахиллес резко. И добавил помягче: – Иван Иннокентьевич, дело двумя убийствами не ограничивается, вы, наверное, сами понимаете… Ключ ко всем странностям – в усадьбе, и там я его буду искать. Потерпите денек, ладно? Марину, конечно, в мертвецкую, тем более что мотивировка отличная – прохожий варнак залез в дом, полагая, что хозяйки нет, а она, на свое несчастье, дома оказалась… И я вас очень прошу: сделайте так, чтобы вам все же выдали для вскрытия тело Капитанова, проведите вскрытие ночью, в глубокой тайне, привлеките вашего провизора-химика, путь ищет следы яда…

– Сделаю, – серьезно пообещал пристав. – Из кожи вывернусь, а сделаю. Такого в моем стане еще не бывало…

– Ну а теперь обговорим еще кое-что…

…Такого ужина Ахиллес еще не отведывал. Не в том смысле, что на столе были какие-то невиданные яства. Попросту он отдавал себе отчет, что каждый проглоченный им кусок, каждая ложка соуса могут содержать смертельный яд – тот, которым был отравлен Капитанов. Он старательно отгонял эти мысли: а зачем, собственно, его убивать, зная, что никакими уликами он не располагает? Смерть его лишь привлечет внимание полиции, причем отнюдь не становой и даже не уездной – уж Сигизмунд-то Янович всерьез обеспокоится тем, что человек, которого он посылал провести расследование, убит. И все злодейские замыслы рухнут.

И категорически не хотелось думать о том, что бывают, он слышал, яды, не оставляющие следов в организме. Правда, читал он это не в научном журнале, а в уголовном романе, так что шансы выжить имелись.

И ведь надо, чтобы все тарелки остались пустыми – здесь уже привыкли, что отсутствием аппетита он не страдает… Одним словом, тяжелым был для него ужин, да еще следовало поддерживать обычный застольный разговор, как всегда…

Ну вот, десерт и кофе с коньяком… Все, кажется, обошлось – на Капитанова отрава подействовала почти мгновенно. Он перешел вместе со всеми в ломберную[122], которой служила одна из гостиных, играл на удивление рассеянно – хорошо еще, игра на сей раз была из разряда «веселых семейных», не требовавших ни хладнокровия, ни расчета, ни тонкого умения вести сложную игру, да и ставки здесь копеечные. Так что он остался самым проигравшим – правда, проиграл всего-то рубль с мелочью…

После ужина прошло часа два, все расходились спать, но Ахиллес по-прежнему не чувствовал никаких нехороших симптомов и окончательно убедился – пронесло. Закрыл за собой дверь комнаты, снял сапоги, глянул мимоходом в сторону кровати… и обмер.

Из-под кровати, прогнув спину, вылезал огромный волк. Встал аршинах в трех от Ахиллеса, опустил лобастую голову, светя пронзительно-желтыми глазами, коротко рявкнул – и, словно по сигналу, появились новые – из-под кровати, из темных углов комнаты, вообще неведомо откуда, побольше и поменьше, обычные и с напрочь содранной шкурой.

Ахиллес изо всех сил пытался вернуть себе душевное спокойствие, повторял одно: яд на Капитанова подействовал очень быстро, а сейчас прошло больше двух часов, так что это, скорее всего, та же безобидная чертовщина, что являлась Артамошке, Ванде и многим слугам. Но успокаивали эти мысли плохо: а вдруг все же? Что делать? Вульгарно опорожнить в ночную вазу содержимое желудка? А если яд уже впитался в кровь, как это бывает со змеиным? Но ведь на сей раз не было укусов… Бежать к доктору Кравченко? А сможет ли он помочь, в особенности если сам из этих?

Он все же вытащил из-под кровати ночную вазу и, как можно глубже засунув в рот два пальца, опорожнил желудок так, что тот едва не вывернулся наизнанку. Все это время, пока он стоял на четвереньках над урыльником, за спиной слышались рычание и голоса, мало чем схожие с человеческими:

– Страшно, маленький? Ну, теперь не уйдешь…

– Сожрем, растерзаем, и девку твою сожрем…

– Косточки мягкие, нежные, хрустнут легко…

– А то изнасилуем сначала, хы-хы-хы! Не все ж тебе одному!

Он поднялся на ноги почти спокойно, подумав, сел в кресло, закурил – ну, истины ради, пальцы самую чуточку подрагивали, но это, скорее всего, не от страха, а от неожиданности. Сидел и смотрел на волков, а они толпились тесно, едва ли не как стадо баранов, изрыгали всякие гнусности насчет него и Ванды. Как он ни прислушивался к себе, не ощущал никаких признаков близкого удара – сердце стучало самую чуточку чаще, и только. Страх понемногу отступал, стало где-то даже и любопытно.

Вперед протолкался один, огромный, самый страшный – потому что шкура с него была содрана начисто и зрелище было неаппетитное. Разинув пасть, хрипло заворчал:

– Помнишь меня? Твой отец меня убил, а канавинские мужики ободрали. Сейчас я тебя обдеру, паршивец!

Ну да, конечно: это было самое жуткое воспоминание из детства. Они тогда с отцом и его коллегой поехали на прииск «Хвалебный», там задержались, возвращались затемно, и за санями погнались волки. Волков в ту зиму почему-то развелось видимо-невидимо, а с пропитанием в тайге в тот год было наверняка плохо. Доходило до того, что самые осатаневшие пару раз врывались в деревни средь бела дня, а ночью хватали собак, пытались залезть в овчарни и хлевы, так что мужики, собравшись вооруженной ватагой (а в Сибири ружье в каждой избе), по очереди обходили улицы.

Ахиллес, тогда восьмилетний, запомнил этот страх на всю жизнь – освещенная полной луной дорога, храпящая тройка, по сторонам и сзади, совсем близко от саней, мелькают поджарые серые тени, горят глаза, отец и его коллега яростно палят в ближайших из своих «Смит-Вессонов»… Волков было с дюжину, половину инженеры перебили, остальные в какой-то миг, словно по команде, отстали. Канавинское было уже близко, версты полторы, тамошние хозяйственные мужики, собравшись гурьбой и щетинясь стволами, пошли обдирать падаль. Одну из шкур взял приятель отца, тот самый инженер, отцу Ахиллеса тоже предлагали, но маленький Ахиллес форменным образом зашелся в плаче, крича, что не хочет домой «этого». Смешно, но ему тогда всерьез казалось, что шкура ночью оживет и набросится на него…

Совсем успокоившись, он поступил подобно Ванде и Артамошке: поднял с пола сапог и запустил им в кучу волков, подступивших совсем близко с угрозами и оскорблениями. Случилось в точности то же самое: сапог пролетел сквозь них, как сквозь туман или дым костра, глухо стукнув об пол. После этого Ахиллес уже вовсе не обращал на них внимания: ясно было, что его просто пугают, как пугали остальных, и доставшаяся ему доза неизвестного вещества определенно не смертельна. Даже интересно было сидеть, курить, разглядывать заполнившее спальню скопище (от которого ничуть не пахло волчьей шерстью, и ногтями по паркету они не цокали – а вот разболтались не на шутку). В конце концов разделся, лег и прикрыл голову подушкой. Какое-то время ему еще досаждали приглушенные угрозы и оскорбления, но потом он все же заснул и никаких кошмаров во сне не видел.

…Тот самый Кувшинников, решивший «помочь народу», оказался вовсе не фанатиком, каких Ахиллес уже повидал, а вполне приятным в обращении молодым человеком с открытым лицом. Соответствующее заключение у него было уже готово, он протянул его сначала приставу, но тот, едва глянув, отдал бумагу Ахиллесу.

– Не по моим мозгам столь ученая премудрость…

– Пожалуй, и не по моим тоже, – сказал Ахиллес, изучив бумагу. – Все равно что китайская грамота… Олег Кондратьевич, может, вы нам расскажете простыми русскими словами, что за вещество в организме покойного обнаружилось?

Кувшинников растерянно улыбнулся, развел руками:

– Боюсь, я бессилен, господа… Опиаты безусловно присутствуют, как и некоторая доля дигиталиса, и еще парочка компонентов растительного происхождения. Но точного состава я определить не могу, как ни старался. Перерыл все книги, что привез из Казани, – он указал на шеренгу толстых книг на полке, – но ничего подобного… Возможно, какое-то новое химическое соединение – их в наше время открывают и создают несказанное количество, уследить просто невозможно. Я выписываю пару-тройку специализированных журналов, но доходят они в нашу глушь с большим опозданием… Помог, чем мог, уж не посетуйте.

– Мы вам и за то благодарны, что вы уже сделали, – сказал Ахиллес. – Главное известно: это вещество есть, и оно, попав в организм, убивает очень быстро…

– Возможно, будь у меня гораздо лучше оборудованная лаборатория, я добился бы большего, но здесь обычная земская аптека с ее невеликими возможностями. Вот в Казанском университете…

Когда они вышли на улицу, спрятав в карманы каждый свой экземпляр заключения, пристав тоскливо вздохнул:

– Ну вот, придется открывать сразу два новых дела: о злодейском отравлении крестьянина Капитанова, повлекшем смерть, и убийстве крестьянки Горшечниковой. И это – когда вот-вот начнется престольный праздник, какие уж тут допросы-расспросы…

– Думается мне, вам и не стоит ломать голову, – сказал Ахиллес. – Уверен, это не ваши. Это идет из имения Лесневского, теперь уже никаких сомнений. Этот проклятый Алешка, которого я еще в глаза не видел… А он шныряет по селу непонятно зачем… Он, кстати, мог и Маринку убить – только доказательств никаких. Нож вы сохранили, как я просил?

– Да, конечно. Сам извлекал, как вы наставляли, – он чуточку передернулся. – Брался за рукоятку у самого лезвия, аккуратно его в мешочек упаковал, буду ждать оказии переправить в Самбарск…

Ахиллес задумчиво сказал:

– Вообще-то такой оборотистый мерзавец мог и перчатки надеть… Иван Иннокентьевич, пока престольный не разгулялся, вы уж поговорите с мужиками – о чем Алешка с ними толковал, в каких кабаках больше сидел.

– Конечно. Вы уж там поосторожнее, в имении. Как бы и вам чего не подлили. Крови эта шайка не боится, сами убедились.

– Постараюсь, – сказал Ахиллес. – Как-то хочется пожить подольше…

Помолчав, пристав едва ли не мучительно выдохнул:

– Одного я в толк не возьму: зачем?

– Что именно?

– Зачем было разводить всю эту игру с чертовщиной. Ведь сколько времени и труда должны были убухать… Зачем?

– А вот этого я сам пока не пойму, Иван Иннокентьевич, – честно признался Ахиллес. – Должен быть смысл в этих хитросплетениях, во всех загадках, но не могу я его пока ухватить…

Он медленно ехал по широкой улице села, отмечая там и сям уже изрядно подвыпивших мужиков – загодя начали отмечать престольный праздник, как оно всегда водится. И грустно думал, что не продвинулся ни на шаг. Преступления налицо, даже два, а то и три (были сильные подозрения насчет болезни Казимира Яновича, превратившей полного сил человека чуть ли не в живой скелет) – но доказательств-то нет! Маринка, подлившая зелье Капитанову, убита. Ни одного из членов шайки уличить нельзя, нечем. А вот они уже, несомненно, знают, что Ахиллес общался с приставом – и уж конечно, не для того, чтобы поиграть в картишки со старым однополчанином и раздавить бутылочку. В особенности если Маринку и в самом деле убил Алешка, а думать так есть все основания. Не так уж трудно сделать нехитрые умозаключения и догадаться, что Ахиллес ведет расследование. Тогда и в самом деле можно получить с чаем то самое зелье, что досталось Капитанову.

Или нет? И не станут они так рисковать? Во-первых, внезапная смерть офицера в имении – преступление посерьезнее, чем те, что совершены в селе. Они могут предполагать, что за Ахиллесом кто-то стоит, как раз и направивший его в имение, – и, не поверив в естественную смерть молодого, здорового офицера, направит сюда сыщиков уже из губернии. А если учесть, что шайка еще не успела реализовать свои планы, раньше времени им раскрываться нельзя.

Во-вторых… Вот именно, эти загадочные планы… Пристав неглупый служака, он задал чертовски верный вопрос: «Зачем?» К чему вся эта затея с чертовщиной, на которую ушло столько времени и сил?

Далеко не впервые мнимые медиумы выманивают денежки у доверчивых простаков (правда, у пана Казимира денег вроде бы пока не выманивают). Далеко не впервые ловкая авантюристка (часто с компанией сообщников) пытается поймать в брачные сети человека не первой молодости и относительно зажиточного. Но здесь есть что-то еще, должно быть!

Мнимая «Бася» поддержала пана Казимира в намерении жениться на Иоланте – вот это как нельзя лучше укладывается во вторую версию, о брачной аферистке. Но вот далее начинаются логические несообразности.

Предположим, через некоторое время после свадьбы (должно пройти какое-то время, иначе будет подозрительно) пан Казимир окончательно сляжет и, когда станет ясно, что смерть близка, составит духовную – ручаться можно, оставив все Иоланте. Капиталец в банке у него не ахти какой, а она наверняка не захочет вести жизнь сельской помещицы – городская пташечка, никаких сомнений. Самый легкий, простой и не вызывающий никаких подозрений способ сорвать куш – продать Красавино вместе со всеми землями. Но зачем тогда так долго и старательно убеждать всех вокруг, что эти земли – прокляты? Кто их тогда купит? Из местных богатеев-кулаков – теперь никто. Искать покупателя в Самбарске долго и хлопотно. Да и тамошние покупатели могут оказаться суеверными, не станут связываться с землей, вокруг которой наворочено столько чертовщины, даже с двумя смертями. Как ни прикидывай, поведение шайки аферистов должно быть совершенно другим – привечать нынешних арендаторов, первых кандидатов на покупку Красавина. Меж тем все происходит как раз наоборот. Бьющее в глаза категорическое несоответствие, чистой воды логическое противоречие.

Пуститься по следам авторов авантюрных романов? Скажем, где-то здесь зарыт пугачевский клад наподобие того, что нашли на землях полковника Фарятина, – не сказочный, а настоящий. Пугачевцы их зарыли немало…

Но это опять-таки не объясняет возни с чертовщиной. Если где-то в овраге (а то и в подвалах дома) и зарыт клад, вдова пана Казимира может его извлечь хоть на глазах собравшегося со всего уезда народа – она в своем праве, клад этот был бы ее полной и безраздельной собственностью. Снова не складывается.

Земля, земля, все вертится вокруг земли. В другом романе (автора он не помнил) примерно похожим способом простого североамериканского фермера пытались сжить с земли – потому что в ней таилась богатая золотая россыпь, о чем фермер и не подозревал. Но в Самбарской губернии нет золота. Земля, земля…

Он не сразу понял, что прожужжало возле его головы, – но сообразил, когда долетел звук недалекого выстрела, еще один выстрел – и снова пуля прожужжала совсем близко. Его гнедой Янычар ни малейшего беспокойства не проявил – частенько за свою десятилетнюю жизнь бывал на охоте, привык к выстрелам. Зато Ахиллес повел себя совершенно иначе – соскользнул с седла, выхватил браунинг и, держа его дулом вверх, укрылся за конем, заслоняясь им от зеленевшего саженях в ста леса.

Стреляли не из армейской винтовки – из охотничьего ружья, он ни за что не перепутал бы звуки выстрелов. Стреляли пулями – и, судя по тому, как близко они прошли, стрелок явно намеревался не испугать, а убить…

И что теперь прикажете делать? Браунинг на такой дистанции против ружья бесполезен. Хорошо еще, что стрелок, такое впечатление, не из лучших. И не сообразил, что следует взять упреждение, стреляя по идущему быстрой рысью всаднику, – обе пули прожужжали у затылка Ахиллеса. Нет, не охотник. И в человека, быть может, стрелял впервые в жизни.

Кто бы мог подумать, что Ахиллесу наконец-то придется всерьез воевать здесь, в российской провинциальной глуши? Правда, далеко не с мастером своего дела – он много не знает, этот неведомый противник. Не знает, что лошадь очень слаба на рану. Достаточно было первым выстрелом свалить Янычара – и Ахиллес остался бы на своих двоих, в чистом поле, с бесполезным браунингом в руке, открытый для новых выстрелов, уже по нему…

Он примерно определил место, откуда прилетели пули, – ну, с погрешностью в пару саженей вправо-влево. Нельзя было вот так стоять до бесконечности. Он выбрал самый рискованный, но, пожалуй, и самый надежный в его положении выход: вскочил в седло и, пригибаясь к конской шее, погнал коня прямо к тому месту, откуда стреляли. В галоп постаревшего Янычара так и не удалось поднять, но все же он несся достаточно быстро. Сократив расстояние меж лесом и собой на две трети, Ахиллес трижды выстрелил в ту сторону. Наугад, конечно, чисто ради психологического воздействия – быть может, и по его противнику стреляли впервые в жизни…

Достигнув опушки, он соскочил, набросил поводья на ближайший сук и спрятался за стволом, весь обратившись в слух. Никакого шума, произведенного бы человеком, – а краснокожие куперовские индейцы, умевшие передвигаться бесшумно, так и остаются в романах Купера, откуда им здесь взяться… Только беззаботное щебетанье каких-то птичек.

Простояв так несколько минут, он решился, осторожно вышел из-за ствола и двинулся по опушке леса, не такого уж густого здесь, держа пистолет наготове, то и дело замирая, прислушиваясь и оглядываясь.

Человеческих следов он не старался высмотреть – не куперовский следопыт, в конце-то концов. Он искал нечто другое и отыскал: почти в том месте, которое он определил, глядя со сжатого поля, лежали две новенькие латунные гильзы. Осторожно, двумя сухими сучками, точно щипцами, Ахиллес поднял одну. Он хорошо знал эту маркировку – гамбургская фирма «Густав Геншов», чуть ли не сто лет производившая качественные и не самые дешевые боеприпасы. Отец был заядлым охотником, как и многие из его друзей, и Ахиллесу такие патроны были сызмальства знакомы. Хорошие патроны для хороших ружей, слишком дорогих для простого деревенского мужичка-охотника…

Он насколько мог аккуратнее завернул добычу в носовой платок, надеясь, что какая-то часть отпечатков пальцев сохранится. Закурил, унимая дрожь в пальцах. Мысли, как ни удивительно, не прыгали шалыми мартовскими зайцами, а плыли неспешным потоком: лица, разговоры, собственные догадки и догадки других, неразрешимые вроде бы логические противоречия, которые тем не менее должны были иметь объяснение…

Когда он делал последние затяжки, глядя на жесткую щетину стерни, его и осенило. Догадка была столь простой, что странным, даже обидным показалось то, что он не додумался до этого раньше. Больше не осталось никаких логических несообразностей – наоборот, строгая логика намерений, рассуждений и поступков…

Он вышел на сжатое поле. Второго носового платка у него не было, и он не колеблясь вывернул левый карман шаровар, аккуратно подрезал нитки перочинным ножом. В получившийся мешочек собрал горсть земли, наковыряв ее тем же ножиком, вырвал несколько сухих стеблей жнивья и отправил туда же. Сел на Янычара и размашистой рысью двинулся в сторону Красавки.

Когда он примерно через час возвратился в имение, испытал странные чувства: он всё знал, но доказать пока что ничего не мог. И не представлял, как этого добиться, хотя кое-какие наметки в голове имелись.

Поэтому, поставив Янычара в конюшню, он отправился прямиком на кухню. До обеда было еще далековато, но повар (толстяк в белоснежном колпаке, самого добродушного вида) уже озабоченно прохаживался вдоль двух печей, которые растапливал кухонный мужик, расхаживал, важно неся чрево, заложив руки за спину, словно Наполеон перед Аустерлицем. Как и Наполеон, он не знал, что впереди – еще и Ватерлоо…

Увидев Ахиллеса, он не на шутку удивился – видимо, господа на кухню заходили, должно быть, крайне редко. Не давая ему опомниться, Ахиллес крепко взял его под пухлый локоть и повел в ту самую комнатушку, где повар отдыхал, когда выдавалась свободная минутка посреди трудов праведных. Расположение комнат он знал со слов Артамошки. Усадил за тот самый стол, за которым повар по доброте душевной потчевал Артамошку супом, сам встал перед столом. Теперь только повар опомнился, удивленно спросил:

– Это зачем, господин хороший?

– Поговорить захотелось, – сказал Ахиллес. – Есть у меня привычка на новом месте с поварами беседовать…

Повар философски вздохнул, заведя глаза к потолку. Это должно было означать что-то вроде: «Ох уж эти господа с их причудами…» И проговорил с ноткой настойчивости:

– Пора мне обед готовить…

– Ничего, – сказал Ахиллес. – Я вас ненадолго задержу, любезный Матвей Денисович. Разговор у нас с вами пойдет прежде всего о географии. Знаете, чем особенно удобен Самбарск? Нет? Еще и тем, что от него до Сибири гораздо ближе, чем, скажем, от Архангельска. Далеконько было бы вам ехать от Архангельска до Сибири, а вот отсюда – можно сказать, всего ничего.

– Я в Сибирь не собирался…

– Да кто ж вас спросит, – с ласковой угрозой сказал Ахиллес. – В вашем случае вашего желания и не требуется, был бы приговор…

– Да что вы такое говорите? – спросил повар тоном, позволявшим обратить все сказанное в шутку.

– Говорю, что за такие фокусы людей в Сибирь как раз по бесплатному билету и отправляют.

– Какие такие фокусы?

– Ну вот что, – сказал Ахиллес. – Нечего воду в ступе толочь. Тебе скоро обед готовить, а у меня свои дела… А собственно, что я тыкаю? Вы – человек не без образования, реальное училище закончили, потом диплом повара получили. Вот на реальном училище и остановимся. С его углубленным изучением химии. Уж вам-то следует знать, что такое химический анализ, верно?

– Ну, верно…

Опершись обеими руками на столик, склонившись к повару, Ахиллес спросил недобрым голосом:

– Так чем же вы моего денщика опоили, любезный?

Удар получился неожиданным и ошеломительным. Видя это, Ахиллес продолжал голосом записного судейского крючкотвора:

– Только не нужно удивленных физиономий, выпученных глаз, а уж тем более ложных клятв… Дельце-то простое, Матвей Денисович. Вы у нас давно уже были на заметке, вот и… Вы ведь не стояли за спиной у моего денщика, когда он суп хлебал? Конечно не стояли. А он, лукавец, достал из-за пазухи баночку, супа туда немного плеснул, да и спрятал. Конечно, Красавка – не Казань с ее великолепными лабораториями, в том числе и химическими, но и в тамошней земской аптеке и врач имеется, и даже фармацевт. Они мне сегодня утром в два счета химический анализ содержимого баночки и провели, – он достал из кармана сложенную вчетверо бумажку и помахал ею в сторону повара. – Всё честь по чести: штамп и печать означенного медицинского учреждения, подписи доктора и провизора, сиречь фармацевта. Что именно вы туда набухали, они по скудости оборудования определить не смогли, но точно определили, что в супе присутствовало некое химическое соединение, какого в супах обычно не бывает. Ну а дальше будет совсем просто – даже не обязательно в Казань везти, в Самбарске все нужное найдется… А потом моему денщику всю ночь всякая чертовщина мерещилась, после вашего супа-то… Ну что, Матвей Денисович, погорели?

Он безбожно блефовал насчет химического анализа супа, но повару-то откуда об этом знать? Судя по выражению его лица, умственная работа была ему не чужда – и бывший реалист прекрасно понимал, что погорел.

– Вот так, – сказал Ахиллес. – Против науки, в данном случае химии, как-то и не попрешь. Хотите знать, как я вас открыл, когда вдоволь наслушался разговоров о всякой чертовщине, которая людям по ночам чудится? Да попросту подумал, кому удобнее всего что-то подлить или подсыпать в кушанье или питье. Вам, любезный. Что стоит сказать служанке: «Вот эту тарелку ты, милая, непременно поставь господину подпоручику. Я ему в соус кардамону подсыпал, он его особенно любит. Только смотри, не перепутай, а то попадет кому другому, кто кардамон не переносит». Примерно так должно было выглядеть. Служанка ничего и не заподозрит. Легко и просто… Так как же мы поступим? Здесь откровенно говорить будем или отправить вас в Самбарск под конвоем?

Губы у повара тряслись.

– Господин подпоручик! – воскликнул он тоном сломленного человека. – К чему такие ужасы – Самбарск, Сибирь? Кто же за такие шутки в Сибирь ссылает?

– И с чего же ты решил таким образом шутковать? – усмехнулся Ахиллес. – Реальное училище закончил, поварской диплом получил, можно сказать, человек интеллигентный…

– Господин подпоручик! Ведь зелье было самое безобидное, никто не расхворался, не говоря уж о чем похуже… А что до видений… Опять-таки безобидно, если разобраться…

– Кто тебе велел все это проделывать? Ну, живо! – прикрикнул Ахиллес. – Вот тебе мое честное благородное слово: назовешь человека – и ходу дела не дам касательно тебя, и все забуду. Я уже знаю, что такой человек есть. Что не сам ты все это придумал. Кто?

– Пан Мачей, родственник барина. Он весельчак, любит над всеми подшучивать. А однажды за столом был разговор о разных видениях, и многие пану Мачею не поверили, что они есть. Вот он и решил им доказать… Я поначалу не соглашался, так он предложил мне на себе самом попробовать. Дал золотой червонец и велел на ночь стакан воды выпить, какой он принесет.

– И ты не испугался?

– Золотой червонец ведь… И потом, зачем ему меня травить? Он, конечно, озорник и проказник, но чтоб такое… Что я ему сделал? Я взял и выпил. Ну конечно, мерещилось потом… разное, наподобие леших, только часа через два все пропало и больше не являлось. Вот я и подумал: ничего страшного, шутка… как шутка… Он мне за каждый раз золотой червонец обещал…

– И платил?

– Аккуратно платил, господин подпоручик! Соблазнился я, каюсь, у меня доченьке в гимназию поступать было этим годом, а там, сами, может, знаете, шестьдесят пять рублей золотом в год за обучение берут. Заплатил, и еще осталось. Пан Мачей ведь и над слугами ту же шутку удрал, так что денежки шли приличные…

– И как все это выглядело?

Повар его понял:

– Когда как, господин подпоручик. Когда прозрачная жидкость из склянки, чтобы добавлять в питье, когда белый такой порошочек, чтобы добавлять в соусы и приправы… или, скажем, в молоко пани Катарине – она всегда на ночь стакан теплого молока выпивает. Как и барин…

– Так, так… – сказал Ахиллес. – Барину ты, значит, тоже подливал и подсыпал? Часто?

– Считайте, каждый день. Только тут уж госпожа Иоланта меня просила, а не пан Мачей. Платила за каждый раз, правда, только золотой пятирублевик, но каждый день.

– Да ты разбогател, шельмец! – усмехнулся Ахиллес.

– Скажете тоже… Какое это богатство? Когда семейство на шее?

– А госпожа Иоланта тоже решила шутку устроить?

– Нет, тут другое… – Он вильнул взглядом. – Как бы это поделикатнее… Понимаете, у барина некоторый недостаток по части мужского старания… Понимаете?

– Понимаю. Дальше.

– А госпожа Иоланта – женщина молодая, темпераментная, и замуж за барина собирается совсем не для того, чтобы разговоры разговаривать. Они ведь еще с Казани… В конце концов, это как бы и не блуд, если они вот-вот обвенчаются. Молодая, темпераментная… Мне барина даже чуточку жалко стало: вы ж мужчина, меня поймете… Не поверите, искренне угодить хотелось…

– И до сих пор так продолжается?

– Нет. С неделю назад госпожа Иоланта мне велела в молоко барину уже другой порошок сыпать, розовенький такой. Но так же, как и с белым, вот столько примерно. – Он показал на ногте большого пальца.

«Ага!» – сказал себе Ахиллес. Вероятнее всего, заморив пана Казимира своим зельем, эта шайка решила на некоторое время применить другое, на сей раз укрепляющее силы: ему ведь скоро в Самбарск ехать, знакомых навещать, венчаться, на свадебном обеде сидеть. Нельзя, чтобы он выглядел вовсе уж совершеннейшей развалиной, которую придется водить, поддерживая за руки. А потом, когда он с молодой женушкой вернется в Красавино, теплое молоко на ночь будет ему подавать уже она, и что туда будет подлито или подмешано, лучше не думать…

– Ну вот что… – начал он было.

Дверь распахнулась без стука. Вошедший успел сказать:

– Вот что, Денисыч… – но, заметив Ахиллеса, замолчал и вежливо поклонился. – Ваше благородие, я никакому такому тайному разговору не помешал?

По описанию Артамошки Ахиллес без труда узнал загадочного Алешку: «белявый, в кудрях, одет франтовски, а в глазах порой – шилья». Действительно, одет был парень с некоторым шиком: не господский, но приличный костюм, городская рубашка вместо косоворотки, лакированные ботинки, синяя «бабочка», канотье вместо картуза.

Держится вежливо, со всем политесом, но в глубине глаз порой промелькивает что-то такое, отчего хочется от всей души заехать ему в зубы рукояткой браунинга…

– Помилуй, братец, какие тут могут быть тайны? – с деланым удивлением спросил Ахиллес. – Вот объясняю Матвею Денисычу, что бифштекс я люблю средней прожаристости, не с кровью, но близко к тому, а он, на мой вкус, чересчур прожаренные подает…

– Понятно. Разрешите перебить буквально на секундочку, ваше благородие?

– Конечно, – сказал Ахиллес.

Алешка как ни в чем не бывало обратился к повару:

– Денисыч, барин мой просил напомнить, чтобы ты сегодня ему в судака по-польски розмарин не клал. Он тебя уж раз предупреждал, что розмарина терпеть не может, а ты забыл, видимо.

– Запамятовал, – смиренно сказал повар. – Не извольте беспокоиться, в этот раз не забуду.

– Ну смотри, – шутливо погрозил ему Алешка и еще раз поклонился Ахиллесу: – Счастливо оставаться, ваше благородие!

И вышел, тихонько притворив за собой дверь. Ахиллес оказался в сложном положении: этот молодчик мог остаться у двери и подслушивать их дальнейший разговор. С другой стороны, если тихонько подойти и резко распахнуть дверь – себя выдашь, покажешь, что разговор и в самом деле тайный…

Наконец он нашел выход:

– Ладно, Матвей Денисыч, сходи глянь, как там у тебя с печками обстоит, а то сидишь как на иголках… Потом возвращайся.

Повар с превеликим облегчением рванулся к двери и распахнул ее именно так, как Ахиллесу и требовалось. Ни возле двери, ни вообще в кухне Алешки не наблюдалось. Вот и гадай теперь: в самом деле он заходил напомнить насчет розмарина или по каким-то другим причинам, связанным то ли с деятельностью шайки, то ли с деятельностью Ахиллеса? Он вполне мог следить за Ахиллесом в Красавке и узнать, что тот встречался с приставом… ну а если этот субъект и убил хладнокровно Маринку, то прекрасно знает, чем Ахиллес здесь занимается… Положеньице…

Вернувшийся повар уселся на прежнее место, всем своим видом изображая нечто вроде: «Когда ж мои мучения кончатся?» Ахиллес ему нисколечко не сочувствовал. Наоборот, так и подмывало задать вопрос: «Что ж это вы, Матвей Денисыч, человек образованный, не усмотрели никакой связи меж болезнью барина и ежедневно подсыпаемым ему зельем? Или усмотрели, но глаза были золотом завешаны?» Нет, рановато, пожалуй…

– А этому, – он кивнул на дверь, – ты тоже что-нибудь подсыпал-подливал?

– Ни разу. Не было от пана Мачея такого распоряжения.

– А госпоже Иоланте?

– Тоже нет. И над господином Дульхатиным шутить не было приказано.

Ну конечно, зачем им на себе испытывать собственные зелья…

– Ладно, – сказал Ахиллес. – Можешь считать, легко отделался – разве что неприятной беседой. Но вот что заруби себе на носу: как только пан Мачей тебе за обедом или ужином поручит кому-то что-то подлить или подсыпать, тут же сообщишь моему денщику. Понял? И избави тебя Бог промолчать или кому-то хоть словечко передать из нашего разговора. Вот тут уж я тебе гарантирую если не Сибирь, то много неприятного… Хорошо понял?

– Не извольте беспокоиться, ваше благородие! Ни словечком…

– Ну, смотри у меня, – сказал Ахиллес и вышел.

У парадного крыльца он встретил Ванду, веселую, свежую, ни о чем случившемся не подозревавшую.

– Где ты пропадал с утра? – спросила она, улыбчиво щурясь. – Дела?

– Они, клятые, – сказал Ахиллес.

– И как, узнал что-нибудь?

– Рано говорить…

– Не доверяешь? – Она обиженно поджала губы.

– Ну что ты, – сказал Ахиллес с самой обаятельной улыбкой. – Как может сыщик не доверять своей верной помощнице? Просто… Видишь ли, знания сами по себе ничего не стоят, их нужно свести в систему, а это мне пока и не удается.

– Понимаю, – сказала она. – Но скажи хотя бы: заговор есть? Сам знаешь, секреты я хранить умею.

– Есть, – сказал Ахиллес. – Но я тебя умоляю: продолжай оставаться веселой и беззаботной. Расточай улыбки всем, пребывай в самом беззаботном расположении духа…

– Будь уверен, у меня получится… А когда ты их будешь всех разоблачать?

– Не знаю, – сказал Ахиллес чистую правду. – Честное слово, не знаю.

– А я вот решила верхом покататься… Поедешь со мной?

– Нет, – сказал Ахиллес. – И тебе категорически запрещаю.

Ее брови взлетели.

– Хочешь сказать, мне здесь может что-то угрожать?

– Пока ты со мной – вполне возможно. За пределами дома.

Ванда моментально посерьезнела:

– У тебя есть основания думать, что тебе что-то угрожает?

– Возможно, – сказал Ахиллес. – В доме мне ничего не грозит, не беспокойся, а вот за его пределами…

В самом деле, во время их верховой прогулки из леса может прилететь еще парочка пуль, гораздо более метких… и угодить не только в него. Никаких сомнений: его хотели не напугать, а убить. Отравить его в доме – слишком опасно: неизбежное вскрытие, следствие, Сигизмунд Янович вмешается, справедливо заподозрив неладное. А вот пуля из леса, далеко от дома… Сейчас не седьмой год и даже не пятый, когда империю сотрясла волна крестьянских волнений и террористических актов, но все равно, если стрелявшего не поймают (а кто его будет ловить?), очень легко списать всё на теракт против «царского сатрапа-золотопогонника». А уж если пуля достанется и Ванде… Душу затянуло смертным холодом от такой мысли.

– Я тебя очень прошу: оставайся дома, – сказал он твердо. – События на такой стадии, что готовы совершенно неожиданно рвануться вперед. В самом неожиданном направлении. Это серьезно, Ванда. Если я для тебя хоть что-то значу…

– Ну хорошо, хорошо, слушаю и повинуюсь… Только ты постарайся быстрее, ладно? – Она зябко передернула плечами. – Очень уж это напрягает – ждать неизвестно чего, опасаться неизвестно чего, и озабоченностью от тебя веет за версту. Ты ее не показываешь, но я-то чувствую…

– Ничего, – сказал он как мог убедительнее. – Скоро все кончится.

– А сегодня «магистр» опять дает спиритический сеанс с вызыванием духов, – сказала Ванда. – Нам опять идти?

– Конечно, – сказал Ахиллес.

И подумал: есть возможность все-таки сделать первый ход, если не победить, то всполошить противника.

Интересно, как поведет себя «магистр», если Ахиллес попросит у него вызвать дух злодейски зарезанной крестьянки Маринки Горшечниковой, чтобы рассказала, кто ее убил?

…Когда все расходились после ужина, Ахиллес придержал Ванду за локоток, она поняла, остановилась, и они остались одни в столовой, к явному неудовольствию маячивших в коридоре лакеев, спешивших поскорее убрать со стола, – но Ахиллес решил, что их чувствами можно и пренебречь. Тихонько сказал Ванде:

– На сеансе будь готова к любым неожиданностям…

– Ты придумал что-то?! – ответила она радостным шепотом.

– Нельзя сказать, чтобы особенно выгодное. Я попросту попробую их спровоцировать, вспугнуть, ошеломить – вдруг да и выдадут себя как-то, чтобы я мог вцепиться в них всерьез. Но все равно, держись осторожнее.

Ах, как ему не хотелось брать туда Ванду! Ахиллес успокаивал себя тем, что аферисты, подобные этим, обычно оружия при себе не носят. Хотя, с другой стороны, кто-то же стрелял в него под Красавиным. Но что поделать, без переводчицы он был бессилен…

На этот раз, когда все собрались, «магистр» сам принялся тщательно задергивать портьеры, авторитетно объясняя:

– На этот раз, мне сообщили оттуда, мы будем иметь дело с явлением, а потому нужен совершеннейший мрак…

– Я ее увижу? – взволнованно воскликнул пан Казимир.

– Ничего нельзя предсказать заранее. Но некое явление будет… – Он присмотрелся к шторам, щелкнул выключателем, и в комнате воцарилась полная темнота. Тут же зажег свет. – Рассаживайтесь, дамы и господа, время близится…

Все занимали свои места гораздо быстрее, чем в прошлый раз. Расселись в том же порядке: с одной стороны от Ахиллеса устроился доктор Кравченко, с другой – Ванда.

– Надеюсь, цепь скреплена надежно? – послышался во мраке голос «магистра». – Умоляю вас: полное молчание и совершеннейшая неподвижность, чтобы не спугнуть гостью…

Он снова начал нараспев декламировать что-то на неизвестном языке. Потом замолчал. Вновь послышалось печальное журавлиное курлыканье, неизвестно откуда исходившее. (Почему все время эти журавли, промелькнуло в голове у Ахиллеса. Быть может, с журавлями связан какой-то важный эпизод из жизни Казимира и Барбары?)

Когда невидимые журавли замолчали, Дульхатин произнес еще несколько фраз на своей спиритической тарабарщине и вдруг воскликнул ликующе:

– Удалось! Нас ждет визит!

Ахиллес был удивлен не на шутку, как наверняка и остальные: меж сидевших бок о бок пана Казимира и медиума вдруг возник продолговатый слабо светящийся предмет, он увеличивался в размерах, приобретал четкие очертания, в конце концов уже можно было рассмотреть, что это человеческая рука – несомненно, женская, тонкая, изящная. Она грациозно – и, такое впечатление, ласково – потянулась к плечу пана Казимира…

Слева от Ахиллеса с грохотом упало тяжелое кресло, послышался громкий стук подошв, и мгновение спустя вспыхнула люстра под потолком. На миг Ахиллес зажмурился, ослепленный, но тут же открыл глаза. Их резало от столь быстрого перехода от полной темноты к казавшемуся ослепительным электрическому свету, но он, смаргивая слезы, смотрел. Смотрел, как доктор Кравченко борется с медиумом, пытавшимся спрятать что-то за пазуху, как, явно превосходя его силой, вырывает этот предмет, поднимает над головой и торжествующе восклицает:

– Не угодно ли, дамы и господа, взглянуть на «призрачную руку»?

В руке у него было что-то вроде длинной перчатки, уже сдувшейся, так что пальцы стали плоскими и нелепо повисли. На Дульхатине лица не было, он отчаянно пытался вернуть себе уверенность, но получалось плохо.

– Посмотрите, пан Казимир, – сказал Кравченко, кладя на колени хозяину перчатку. – Потрогайте…

– Резина… – сказал пан Казимир, и не понять, чего в голосе было больше – удивления или разочарования.

– Покрытая каким-то светящимся составом, – подхватил Кравченко. – Старый фокус… и не самый искусный. Я видывал и более изобретательно сработанные штуковины. Надеюсь, вы понимаете теперь, кого у себя приютили?

– Кажется, да, – с ледяным спокойствием сказал пан Казимир. – Быть может, вы соизволите объясниться… магистр?

Ахиллес им прямо-таки залюбовался. Пан Казимир был великолепен – он выпрямился в кресле, прямой, как натянутая струна, гордо держа голову, на лице читалось лишь ледяное презрение. Наверное, так и выглядели истые шляхтичи старинных времен, холодно и невозмутимо принимавшие любые изменения в жизни – от свалившегося вдруг миллионного наследства до приказа королевского суда об изгнании за пределы державы.

Все, кроме пана Казимира, вскочили с мест, раздалось несколько бессвязных фраз, воцарился некоторый беспорядок.

– Минуту спокойствия, я вас прошу, – повелительно сказал доктор Кравченко так, что разговоры моментально умолкли. Повернулся к «магистру». – Прошу великодушно простить за вынужденный обман, но с субъектами вроде вас, Аполлоний Саввич, это порой необходимо… Господин Тучин Аполлоний Саввич, большой специалист по вызову духов, а также мастерски наловчившийся пускать в ход разные резиновые штучки…

– Вы… Вы… – только и смог выговорить Дульхатин-Тучин. – И прямо-таки взвизгнул: – Вы самозванец!

– Ровно в той же степени, что и вы, – спокойно ответил доктор. – По крайней мере, я действительно доктор… только фамилия моя не Кравченко, а Стеклов, льщу себя надеждой, что вам это имя доводилось слышать. Меня еще называют «охотником за медиумами» – скажу, без ложной скромности, справедливо. Вы у меня будете десятый скальп на поясе индейского воина. Круглое число… Можно и бокал шампанского выпить.

– Но ваши рекомендации… – выдавил Тучин.

– Искусная подделка, – с обаятельной улыбкой сказал доктор. – Не вполне джентльменский поступок, но с субъектами вроде вас иначе и нельзя. Тем более что вы сами безусловно не джентльмен…

Ахиллес наблюдал за лицами троицы. Тучин и Мачей выглядели совершенно сбитыми с толку, у них попросту не было слов. Иоланта, наоборот, сохраняла на лице почти такое же ледяное спокойствие, как у пана Казимира.

Доктор Стеклов повернулся к хозяину:

– Теперь надеюсь, вы понимаете, что эта троица собой представляет? В том числе и дамочка. Простите за столь вульгарное определение, но удачнее не подобрать… Особа эта – и в самом деле полька, но не дочь обедневшего шляхтича, а дочка бакалейщика из Тарнува. Последние четыре года выступала чревовещательницей в цирке Гассенда – довольно убогое бродячее шапито, где и ее, и отсутствующего здесь Алексея Венгерова, помощника фокусника, подобрал наш магистр неведомых наук… Я за вашей компанией гнался еще из Петербурга, который вам пришлось покинуть после известного скандала с бриллиантами баронессы фон Клигерман. В Казани наконец настиг. Кстати, мадемуазель Иоланта, вам передает большой привет гвардии капитан Червинский… и очень интересуется судьбой перстня с бриллиантовым вензелем, пожалованного ему императором. Будь это просто драгоценная безделушка, капитан не так сокрушался бы, но когда речь идет о столь почетном отличии… Продали камешки или все же храните?

Иоланта, лишь самую чуточку изменившись в лице, сказала убедительнейшим тоном:

– Казимир, я сейчас все объясню. И насчет этого шантажиста тоже…

Пан Казимир решительно ее прервал:

– Объясните лучше вот это, – и швырнул перчатку на стол. Его голос стал и вовсе ледяным. – Вы, трое. Я бы попросил вас немедленно покинуть…

Ахиллес понял, что самая пора вмешаться ему.

– Не торопитесь, пан Казимир, – сказал он уверенно. – Вы, право же, к ним слишком милостивы. Боюсь, им придется здесь задержаться… Потому что, кроме сорвавшейся аферы, которую очень трудно преследовать по суду, на совести этой троицы и несколько уголовных преступлений… которые будет гораздо легче доказать.

Говоря это, он зорко следил за обоими мужчинами, готовый выхватить браунинг, если они схватятся за оружие. Нет, они стояли, уронив руки, с совершенно убитыми физиономиями. Иоланта невозмутимо спросила:

– Подпоручик, вы не перебрали ли шампанского? Какие еще преступления?

Ага! Ахиллес повернул голову к двери, заслышав в коридоре тяжелые шаги людей, привыкших ходить в сапогах. Дверь распахнулась, и Артамошка с дворником Пантелеем втолкнули в комнату растрепанного Алешку. Руки у него были связаны за спиной, ноги тоже – но так, что он мог мелко семенить. Под правым глазом у него наливался синим великолепный синячище.

– Извольте принять, ваше благородие, – сказал Артамошка, тоже встрепанный, без двух пуговиц на гимнастерке, но, в отличие от своего пленника, крайне довольный жизнью. – Ножичком меня пытался пырять, стервец, ну да я ему показал, как у нас в Орле на кулачки ходят, а потом Пантелей добавил. А это, стало быть, его вещички…

Толкнув Алешку в медвежьи объятия Пантелея, он положил на стол пчак с простой белой костяной рукояткой, как две капли воды похожий на тот, которым была убита Маринка, а рядом примостил вороненый наган, пояснив:

– Ножик я у него выбил, а пистолетик под подушкой нашли. Может, у него найдется еще что-нибудь интересное, но некогда было его комнатушку осматривать. Как увидели свет в окнах, согласно диспозиции, данной вашим благородием, быстренько повязали и сюда потащили…

Краем глаза Ахиллес заметил резкое движение Иоланты, стоявшей поодаль от остальных, рядом с неподвижно застывшей Вандой. Сунул руку в карман…

Он не успевал. Никак не успевал. Уже сжал в кармане рукоять браунинга, но выхватить его не успевал: Иоланта резко тряхнула правой рукой и ловко поймала в ладонь выпавший из широкого рукава черный «Бульдог». И уже навела его на Ахиллеса, кривя губы в улыбке.

– Я успею раньше, подпоручик. А стрелять я умею…

– Умеет, – угрюмо подтвердил доктор Стеклов. – У Гассенда, кроме чревовещания, она еще подвизалась как «настоящая женщина-коубой[123] с Дикого Запада». Пулями свечи гасила, другие фокусы откалывала…

– Рада, что вы по достоинству оценили мои скромные заслуги, доктор, – криво усмехнулась Иоланта. – Аполлоний Саввич, Мачей, встаньте мне за спину. А все прочие – к столу… нет, оружия не трогать! Встаньте чуть левее, возле нашего гостеприимного хозяина, вот так. – Покосилась на Ванду, по-прежнему целясь в Ахиллеса. – А ты, детка… – и тут же вновь обернулась к Ахиллесу: – Я же сказала: не пытайтесь вынуть оружие, успею раньше!

– Интересно, на что вы рассчитываете, мадемуазель? – с иронией спросил Ахиллес. – Всех нас перестрелять не удастся, есть еще слуги, лошади не оседланы, экипажи не заложены, в самом лучшем случае вам придется бежать куда-нибудь ночными полями…

– На Фортуну, – резко ответила она. – До сих пор…

Ее оборвал резкий, как удар хлыста, окрик Ванды:

– Брось пистолет, курва!

Иоланта повернула голову – а в следующий миг дуло «Байярда» уперлось ей в лоб. Нехорошо улыбаясь, Ванда сказала холодно:

– Шевельнешься – и я выстрелю. Просто разожми пальцы и урони пистолет на пол. Ну? У тебя ни малейшего шанса, я все равно успею раньше…

Иоланта это поняла – и разжала пальцы, «Бульдог» глухо стукнул по паркету. Ванда, поведя стволом, распорядилась:

– А теперь отойди к окну, живо!

– И вы двое тоже, – поддержал Ахиллес, успевший наконец выхватить браунинг. – Артамон, Пантелей! Оттащите-ка к дальнему окну четыре кресла и помогите господам и даме сесть. Только сначала как следует охлопайте карманы этих двух господ – нет ли и у них чего-то огнестрельного.

На всякий случай он прибрал со стола и наган, сунул его в карман. Повернулся к хозяину, спросил с усмешкой:

– Пан Казимир, надеюсь, вы не в претензии, что мы так вольно ведем себя у вас дома?

На бесстрастном лице хозяина мелькнула бледная тень улыбки.

– Можете продолжать в том же духе, если это идет на пользу. Ванда, милая, ты не отдашь пистолет кому-нибудь из мужчин? Девице из приличного семейства такие игрушки не к лицу…

– И не подумаю, – строптиво отрезала Ванда. – Я умею стрелять, дядя, а за этими нужен глаз да глаз…

– Ох уж эта эмансипация… – проворчал хозяин.

– Приходится признать, пан Казимир, что она себя оправдывает, – сказал Ахиллес. – Если бы не эта эмансипированная девица, еще неизвестно, как повернулись бы события…

Он обернулся к окну. Там все выглядело прекрасно: четверо аферистов сидели на установленных в ряд креслах. Самым неопасным там был надежно связанный Алешка – да и другие двое мужчин, у которых не оказалось никакого оружия, опасности не представляли. А вот Иоланту, даже обезоруженную, Пантелей явно считал самой здесь опасной – бдительно стоял над ней, время от времени сжимая-разжимая пудовые кулаки.

– Давай, Артамошка! – распорядился Ахиллес. – Пулей! (Денщик бомбой вылетел за дверь.) Пан Казимир, простите уж, он сейчас от вашего имени распорядится заложить тарантас и мчать в Красавку…

– Ничего не имею против, – спокойно сказал пан Казимир. – Ахиллес Петрович, мне отчего-то кажется, что вы знаете гораздо больше всех остальных… Не расскажете ли? Каюсь, любопытен. Я полагал сначала, что речь идет об очередной брачной аферистке или попытке выманить у меня денег посредством «духов», но все, сдается мне, гораздо сложнее…

– Гораздо, – кивнул Ахиллес. – Простите, я отвлекусь… Ванда, – сказал он мягко, – если ты все же считаешь нужным в них целиться, сядь за стол и положи на него руку с револьвером. В такой позиции она у тебя быстро устанет… И не своди с них глаз. Так вот, господа… С первого взгляда это и в самом деле выглядело классической брачной аферой: очередная авантюристка без гроша в кармане пытается выскочить за богатого помещика. Для чего использует и свои таланты чревовещания, и помощь сообщника, устами «духа Барбары» поддерживающего жертву в стремлении жениться. Что ж, такое случалось не раз… и, боюсь, еще не раз случится. Вот только в эту классическую картину совершенно не укладывалась вся эта чертовщина, которую вы, господа, и вы, мадемуазель Иоланта, развели вокруг этого дела. Развели, можно сказать, на широкую ногу. В пищу почти всех обитателей дома, включая и слуг, то подсыпали, то подливали некие вещества с явным наркотическим эффектом, вызывающие кратковременные видения. С вами такого не происходило, пан Казимир? Ничего удивительного, вы им нужны были для другого – обвенчаться с мадемуазель Иолантой, а потом, довольно скоро, и умереть, оставив ее единственной наследницей красавинских земель. Уж они бы об этом позаботились… Они ведь вам довольно долго подсыпали что-то другое, как раз и приведшее к нынешнему печальному состоянию… и, подозреваю, подавлявшее волю. Потом стали подмешивать нечто иное, уже для улучшения состояния – нельзя же было доводить до того, чтобы нести вас на венчание на носилках. Ну и одновременно шла прямо-таки массированная атака на жителей Красавки. Их тоже посещали видения, схожие с теми, что испытали и почти все обитатели дома, и я сам. Все за то, что этот господин Венгеров как-то ухитрялся подливать или подсыпать ваше зелье в водку в кабаке – ну, как-никак помощник фокусника, есть определенный опыт…

– Ты это сначала докажи, фараон чертов, – зло сказал Алешка, упершись в него ненавидящим взглядом.

– Думаю, докажут, – спокойно сказал Ахиллес. – Не я, а те, кто разбирается в этом гораздо лучше. Далее. У всех трех арендаторов земель Красавина под окнами выли нелюдские голоса, заставлявшие их отказаться от аренды… учитывая способности мадемуазель Иоланты, не стоит, думаю, уточнять, что это была за «нечисть»?

– Это еще нужно доказать, – столь же спокойно сказала Иоланта, самообладанием и силой воли, похоже, превосходившая всех троих сообщников.

– Там будет видно, – пожал плечами Ахиллес. – Гораздо легче доказать другое: что именно вы, мадемуазель, очень долго подсыпали что-то в вечерний стакан молока для пана Казимира. Повар рассказал об этом интересные вещи… и о вас тоже, пан Мачей.

– Какая вера этому плебею? – бросил Мачей, тщетно пытавшийся сохранить присутствие духа.

– Суды наши склонны прислушиваться к показаниям как аристократов, так и плебеев, – ответил Ахиллес. – Короче говоря, село подвергли самой настоящей психологической атаке. Двое арендаторов оказались и суевернее, и слабее духом – они от аренды отказались. Третий был упрямее. Тогда его просто убили. Угостили такой дозой какого-то из ваших дьявольских эликсиров, что у него после краткого периода галлюцинаций случился паралич сердца. Да, была еще смерть с косой, появлявшаяся в некоторых дворах. Все, кто о ней рассказывал, утверждали, что она стояла неподвижно. Думаю, в данном случае использовался какой-то сильный «волшебный фонарь»[124] – вы неплохо потрудились в Красавке, господин Венгеров и мадемуазель Иоланта…

– Вам бы уголовные романы сочинять, – язвительно бросила она.

– Мне это уже говорили, – сказал Ахиллес. – Может, когда-нибудь и займусь на досуге… Итак… Пана Казимира целеустремленно травили – и, несомненно, собирались прикончить после венчания, выждав для приличия определенный срок. Обитателей дома и жителей села пугали чертовщиной, создавая впечатление, что она распространилась по всей округе. Ну а для вящей надежности пускали в ход и другие ухватки, – он достал из кармана лист пергамента и развернул. – Вроде этого «письма предка», так кстати обнаруженного в архиве паном Мачеем… который, несомненно, сам его и изобразил. Вы сделали всего одну, но роковую ошибку, пан Мачей. Я имею в виду заглавную буквицу. – Ахиллес поскреб ее ногтем. – Нарисовали ее берлинской лазурью – а эта краска была изобретена в Германии в тысяча семьсот четвертом году, столетия через полтора спустя после того, когда якобы было написано письмо… Ошибочка… С каждым может случиться…

Мачей сгорбился, закрыл лицо руками так, что это было красноречивее любых слов.

– Тряпка, – презрительно бросила Иоланта.

– Ну зачем уж вы так, – великодушно сказал Ахиллес. – Человек просто не умеет хладнокровно проигрывать, вот и все…

– Любопытно, а кого из нас вы намерены обвинить в убийстве этого мужика? – спросила Иоланта.

– С формальной точки зрения – никого, – сказал Ахиллес. – Никто из вас не убивал сам. Но один из вас подсунул склянку с ядом деревенской дурехе, наврав, будто это приворотное зелье – она как раз хотела всерьез приворожить этого богатенького хозяина…

– Как любопытно… И она сказала вам, кто?

– Не успела, мадемуазель Иоланта, – сказал Ахиллес. – Ее убили. Между прочим, ножом, как две капли похожим на тот, что лежит передо мной на столе.

– Мало ли таких ножей! – вырвалось у Алешки.

– Немало, я думаю, – сказал Ахиллес (он решил на сей раз не читать лекций о дактилоскопии, оставив это полиции). – А вот если поговорить о другом… Я уверен: когда обыщут ваши комнаты, господа и мадемуазель, там наверняка найдется немало интересного – и всевозможные зелья, и «волшебный фонарь», возможно, что-то еще, не менее интересное. Это вы сейчас усиленно храбритесь. Но когда в преступлении замешаны несколько человек, рано или поздно они всегда начинают топить друг друга, перекладывать друг на друга большую часть вины. И это время для вас наступит очень скоро, слово чести. Врачебное заключение о том, что Капитанов был отравлен неизвестным веществом, как раз и способным вызвать паралич сердца, у меня уже есть. А позже, когда за дело возьмутся еще более квалифицированные врачи и химики, когда исследуют вашу «коллекцию Борджиа»[125]… Вы слишком долго вводили пану Казимиру свои зелья, в организме должны остаться следы… Я прав, доктор?

– Вообще-то я хирург по профессии, – сказал Стеклов. – Но некоторое представление о фармацевтике имею. Вы совершенно правы. При долгом введении неминуемо останутся следы… Вы много интересного рассказали, господин подпоручик. Кое о чем я слышал, но не предполагал такого размаха…

– Ставки были очень уж велики, – сказал Ахиллес. – Вот теперь можно и перейти к самому главному: к красавинским землям. Здешний становой пристав – человек неглупый. Именно у него первого и родился вопрос: зачем вся эта чертовщина? А там задумался и я. И пришел к выводу: всё, абсолютно всё, от навязанной «невесты» до того, что за неимением лучшего термина будем по-прежнему именовать чертовщиной, затеяно для достижения двух целей. Первая: отвадить окрестных крестьян от красавинских земель. Вторая: угробить, простите за вульгарность, пана Казимира и сделать так, чтобы земли перешли к его вдове – самым законнейшим образом. Все делалось ради земли…

– Там что – золотые россыпи? – тихо, серьезно спросил доктор Стеклов.

– Не совсем, – с улыбкой сказал Ахиллес. – Там залежи серного колчедана, он же железный колчедан, он же пирит. А это для Самбарской губернии едва ли не то же самое, что для Калифорнии – золото. Я, когда окончательно понял, что все делается ради земли, заинтересовался простым вопросом: что в ней может быть такого? Что ради нее совершено столько злодеяний? Пролистал в земской библиотеке несколько книг и понял: там может быть только пирит. Там была и статейка о новых научных открытиях. Видите ли, и земля и растения над богатыми месторождениями содержат повышенное количество того химического элемента, который там «залегает». Я взял немного земли с поля, несколько пшеничных стеблей и отвез все это в Красавку. Там у них простым фармацевтом трудится дипломированный химик, окончивший Казанский университет. Все происходило на моих глазах, анализы оказались не такими уж сложными и затейливых лабораторных приборов не требовали. И в земле, и в растениях – повышенное содержание серы. – Он говорил с нешуточным воодушевлением. – Я и представить не мог, пока не заинтересовался этим вопросом, насколько пирит важен для промышленности, главным образом химической. Из него извлекают медь и цинк, получают серную кислоту… и еще много чего добывают. Если месторождение достаточно богатое… а оно наверняка такое и есть, вы только посмотрите, как, не в силах сдержаться, скрипит зубами господин Тучин, – ему наверняка был обещан жирный процент со сделки…

– Золотое дно… – вырвалось сквозь стиснутые зубы у помянутого господина.

– Верю, – сказал Ахиллес. – Вон как вас корежит… Да и мадемуазель Иоланта чуточку подрастеряла прежнюю невозмутимость. И пан Мачей уже не скорбит о своей промашке, он скорбит о больших деньгах, которые никогда не увидит… Золотое дно. Вы и не представляете, какой вы богач, пан Казимир. При случае поговорите со старшим братом, он как раз занимается серой и серным колчеданом. Тем более что расходы на вывоз будут минимальными – железная дорога пролегает менее чем в пяти верстах отсюда. Вы, кажется, недовольны? Странно…

– Золотое дно – это заманчиво, – сказал пан Казимир со всем шляхетным гонором. – Но рудники… Шахты, или как их там… Они же испортят наши красивейшие места…

– Старый идиот! – зло рассмеялась Иоланта.

– Ну, я думаю, не все так страшно, – сказал Ахиллес. – Ведь ваш брат как раз и сдает в аренду часть своих земель для добычи серного колчедана и серы. Наверняка можно найти какой-то компромисс, сдать в аренду только те земли, что не испортят здешних очаровательных пейзажей… Погодите-ка…

Он встал, подошел к высокому окну, отдернул тяжелую портьеру и не без усилий распахнул створку. В лицо ему хлынул влажный ночной воздух, и он отчетливо расслышал не так уж и далеко топот нескольких лошадей, идущих полным карьером. Удовлетворенно улыбнулся: пристав не подвел, выполнил все, как обещал.

Вернулся к столу, сел и по примеру пана Казимира вытащил портсигар. Сейчас папироса казалась особенно вкусной.

– Я не знал ни о каких убийствах! – чуть ли не истерически выкрикнул Мачей. – И не подозревал, что тут такое… Мне заплатили сто рублей золотом, я и нарисовал…

– Поздравляю, господа преступники, – усмехнулся Ахиллес. – Вот и обнаружилось слабое звено, даже быстрее, чем я думал. То ли еще будет… Ну вот, все кончено, сюда скачет полиция, остается разве что пофилософствовать чуточку. Я не большой знаток Библии, но Екклесиаста читать люблю. Чудесно писал человек. «И высоты будут им страшны, и на дорогах ужасы» – это из него. И это о вас, неуважаемые господа, вы нагромоздили столько страхов и ужасов, что они могли оказаться только делом человеческих рук, а не чего-то потустороннего… Я все сказал, что хотел. Остальное – уже не мое дело.

Копыта гремели уже на подъездной аллее. Потом по лестницам загрохотали сапоги. Потом дверь распахнулась, и быстрым шагом вошел пристав Кривошеев, а за ним с полдюжины конно-полицейских стражников, среди которых ростом и усищами выделялся Панкстьянов.

– Ну вот и всё, Иван Иннокентьевич, – сказал Ахиллес устало. – Вот вам четверка изобретательных людей, которые всё это и устроили. Дальше – ваше дело. Пожалуй, понадобится вызвать полицию не только из уезда, но и из губернии – очень уж непростое дело… Как говорится, передаю бразды. А я, с вашего позволения, пойду посижу пару минут на свежем воздухе – очень уж противно было сидеть здесь в обществе этой четверки… – Он вынул из тонких пальцев Ванды наган и протянул приставу. – Револьвер вы тоже приобщите, как вещественное доказательство, принадлежащее этой вот… даме.

– Ахиллес Петрович…

Ахиллес обернулся от двери:

– Иван Иннокентьевич, я скоро обязательно вернусь, и мы о многом поговорим. А сейчас, простите великодушно, душа просит свежего воздуха…

Он вышел в коридор, прошел немного, свернул налево и оказался на балконе, идущем вдоль всего второго этажа. Присел на скамейку под яркой электрической лампочкой, откинул голову на спинку и постарался ни о чем не думать. Опустошенность в душе и теле была страшная, и никак не верилось, что всё кончилось.

Потом он вскочил – перед ним стояла Ванда, глядя так восторженно, преданно, любяще, что он, пожалуй, променял бы на этот взгляд генеральские погоны (которые, правда, не рассчитывал когда-нибудь получить).

– Ты был великолепен, коханый, – сказала она. – Так все распутать…

– Ну, ты тоже не подкачала, помощница сыщика, – сказал он, улыбаясь. – Не будь твоего «Байярда», еще неизвестно, как бы обернулось дело…

– Ты же сам сказал, что следует быть готовым к любым неожиданностям. А еще раньше рассказал, что незаряженным пистолетом можно напугать не хуже, чем заряженным, вот я его и взяла.

– Ты хорошая ученица…

– Я быстро обучаюсь всему хорошему, – сказала Ванда, с лукавой улыбкой подходя вплотную.

Они целовались долго и самозабвенно, пока поблизости не раздалось деликатное и смущенное покашливание пристава.

Серые арестантские будни

Неисповедимы и загадочны порой пути человеческого мышления…

Когда Ахиллес был вольной птицей и мог идти в любую сторону, куда заблагорассудится, его как-то даже и не тянуло без особой надобности выходить за ворота. Теперь, когда он оказался под домашним арестом, ограниченным пределами подворья Митрофана Лукича, наоборот, с неодолимой силой тянуло пойти куда угодно, лишь бы оказаться за пределами импровизированной тюрьмы, в которую он угодил, самое обидное, даже не по распоряжению полкового командира…

Как часто случается, беда нагрянула внезапно. Вернувшись в Самбарск, на вопрос Лаша, как все обошлось, ответил, что обошлось в лучшем виде. И три дня усердно посещал уроки офицерской словесности, где даже оказался не самым нерадивым знатоком уставов.

А на четвертый день – грянуло. Мальчишки с утра носились по улицам, размахивая экстренным выпуском «Самбарского следопыта», на этот раз вышедшего не на двух страницах, а на четырех. Полное (слишком полное!) изложение событий в Красавине и Красавке – со многими подробностями, которых Ахиллес тогда и не знал. Выяснилось, что Тучин (названный полным именем, как и трое его сообщников) был личностью гнусной, но довольно интересной. Закончил медицинский факультет Дерптского университета, где когда-то учился великий русский хирург Пирогов, но ни в медицину, ни в науку не пошел, хотя профессора ему и прочили большое будущее. Как выражались пышным слогом романисты прошлого столетия, да и нынешние порой, встал на тернистую стезю порока. Познакомившись с каким-то «архимагистром тайных наук», некоторое время ему ассистировал, а потом, набравшись опыта в облапошивании простаков, пустился, так сказать, в самостоятельное плавание, где и развернулся. Драгоценностей лишились не только помянутые доктором Стекловым баронесса и капитан, но и еще несколько человек из высшего общества – причем при обстоятельствах, при которых им было попросту стыдно обращаться в полицию, чтобы не выставить себя на всеобщее посмешище. Очень изящно все было проделано, в стиле Калиостро и Казановы, самых знаменитых аферистов позапрошлого столетия. Но из Петербурга все равно пришлось уехать – стало припекать пятки. После «гастролей» в Москве и Нижнем Тучин, уже в сопровождении троих подручных, объявился в Казани. Где и получил, если можно так выразиться, подряд на работу – то есть сделать все, чтобы земли Казимира Лесневского перешли в другие руки. И закрутилось…

Сам Тучин особенной откровенностью не страдал, но остальные трое пели как соловьи. Алешка сознался даже, что передал Маринке Горшечниковой пузырек со смертельным зельем, что потом убил ее ножом, – правда, упрямо твердил, что делал все это под гипнотическим внушением Тучина. Как оказалось именно он, подкупив двух кабатчиков, подливал в их водку (разумеется, не в ту, что пил сам) зелье, заставлявшее отравленных видеть всякие ужасы. Но и это, конечно, было следствием зловещего тучинского гипноза.

Иоланта не отставала. Она призналась и в том, что ежедневно то подливала зелье, то подсыпала в стакан вечернего молока пана Казимира, деликатно поименованного как «помещик Л.». Но и она объясняла все гипнотизмом Тучина, управлявшего ею, как куклой. Ее ночные завывания под окнами крестьянских изб, как легко догадаться, были вызваны тем же гипнотизмом.

(Правда, она уверяла, что искренне верила, что речь идет не о лекарстве, ухудшающем здоровье «помещика Л.», а наоборот, о некой панацее тучинского изобретения, как раз и призванной излечить неведомую хворь.)

Даже Мачей, поддавшись общей тенденции, изобразил подделку якобы старинного письма следствием тучинского гипнотизма. Правда, в отличие от первых двух, он защищался очень уж неуклюже и неумело. Короче говоря, все шишки по замыслу некоего неведомого режиссера (а таковой, полагал Ахиллес, за кулисами присутствовал), должны были посыпаться на Тучина – и на его заказчика, скромно поименованного пока что «купцом первой гильдии Д.». Означенный сейчас как раз отбивался от следствия с помощью сразу трех самых дорогих адвокатов Казани, заверявших с честными глазами, что их подзащитный, упаси Господи, никакого такого убийства не замышлял, всего-навсего хотел, чтобы нанятые им люди уговорили «помещика Л.» продать Красавино со всеми землями, на которых и собирался самым честным образом добывать серный колчедан, что законам Российской империи нисколечко не противоречит. И теперь он, образец честного ведения дел казанским купечеством, предельно возмущен и даже разъярен тем, что его посланцы, оказывается, использовали такие методы.

Добрым словом поминался становой пристав Кривошеев (фамилия приведена целиком), чьи ум и хватка во многом помогли раскрытию дела. Но самое для Ахиллеса печальное – это то, что «Следопыт» подробно и красочно расписал «очередную удачу всем нам известного самбарского Шерлока Холмса подпоручика С., и на сей раз сыгравшего главную роль в изобличении преступников». Писалось даже, что «самбарский Шерлок Холмс» безусловно заслуживает награды – пусть и не по военной линии, без мечей. Чем больше Ахиллес читал хвалы себе, тем страшнее представал в его воображении разъяренный подполковник Лаш (полковой командир еще не вернулся из корпуса).

Так оно и оказалось. Денщик подполковника явился за Ахиллесом часа примерно через четыре после того, как по городу широко распространился экстренный выпуск. Лаш был лют, как лев, терзающий на древнеримской арене христианского мученика. Хорошо еще, державшемуся довольно твердо Ахиллесу удалось отбить обвинение в нарушении офицерской чести – сам он честного слова офицера Лашу не давал, и, насколько ему известно, этого не делал и Тимошин, должно быть, по пьяному делу что-то перепутавший касательно причин отъезда Ахиллеса. Этим он Тимошина вовсе не предавал, тот сам сказал, провожая Ахиллеса в дорогу:

– В случае чего вали все на меня, как на мертвого. Скажи, ошибся Тимошин, будучи пьян до изумления, перепутал, примерещилась ему какая-то знакомая помещица с духовной. Что он мне сделает, рогоносец старый? Не станет возню затевать по первым трем формам домашнего ареста, своей властью согласно четвертой влепит домашний арест и гауптвахту, а мне это – как слону дробина…

Ахиллес так и поступил. К некоторому его изумлению, Тимошин был отпущен подполковником подобру-поздорову, получив лишь словесную выволочку, что для поручика было и вовсе сущим пустяком. Зато на Ахиллесе Лаш отыгрался по полной. Великий знаток параграфов, он пустил в ход четвертую форму наложения домашнего ареста, что имел право проделать единолично, без участия военного следователя, суда или вышестоящего начальства, необходимых при первых трех. Именовалась эта форма 51-й статьей Дисциплинарного устава и звучала следующим образом: «Мера поддержания общего порядка службы и благочиния». Любой штаб-офицер или генерал мог собственной волей отправить под домашний арест любого обер-офицера (а любой генерал – любого штаб-офицера, не говоря уже об «обере») – и ни один вышестоящий начальник не мог это распоряжение отменить, ну а опротестовать его было попросту негде – тут вам армия, а не штатская служба…

Вот Лаш от щедрот души своей и влепил Ахиллесу две недели домашнего ареста, довольно прозрачно намекнув, что после окончания карантина и возвращения полка в прежнее место расквартирования будет поднят вопрос и о гауптвахте. И, не особенно скрывая торжество, добавил: «Дело о нарушении благочиния подпоручиком А. П. Сабуровым» (уже и дело имеется! – воскликнул про себя Ахиллес, выругавшись небожественно) направлено даже не в дивизию, а в Казанский военный округ. (Судя по змеиной прямо-таки усмешечке Лаша, он явно имел к этому отношение, имелись у него связи и в корпусе, и в дивизии, и в округе с такими же, как сам, персонами, подкрепленные, твердили злые языки, и общими финансовыми операциями по части «безгрешных доходов»[126]…)

Лаш был так доволен своей «победой», что даже не особенно и ругал Сабурова, ограничившись парой-тройкой фраз. И сказал напоследок, все так же по-гадючьи улыбаясь:

– Боюсь, неприятности ваши, подпоручик, только начинаются…

В самую черную меланхолию Ахиллеса, конечно же, погружали не эти неприкрытые угрозы: в первую очередь оттого, что теперь он мог подать в отставку, не беспокоясь о будущем, и даже более того: мог перебраться в Самбарск на постоянное жительство. Купить скромненький домик, жить на проценты с капитала и доходы от паев – и видеться с Вандой при любом удобном случае. Тем более что штатскому человеку разрешено венчаться в восемнадцать, и оставалось лишь ждать, пока Ванда закончит гимназию.

Да и друзья старались почаще его навещать, что Дисциплинарным уставом не возбранялось. Между прочим, всезнающий Беловинский как-то раскрыл ему причину такой вот информированности, смелости в выражениях и напору «Самбарского следопыта». Шла большая закулисная игра крупных воротил. Купец, намеревавшийся купить Красавино, был казанским, а «серные бароны» Самбарской губернии, порой жестко конкурировавшие, отбрасывали все распри и объединялись в одном-единственном случае: когда в их вотчину пытался вторгнуться кто-то нездешний. Так что главной мишенью как раз и был тот купец, ну а Тучину предназначалась незавидная роль главного подручного купца-лиходея, позорившего такими приемчиками честное имя поволжского купечества. Беловинский добавил еще: лично он убежден, что троица подручных Тучина так откровенна оттого, что им втихомолку пообещали значительное снижение наказаний, если помогут утопить Тучина с головой.

Все эти интриги в стиле французских авантюрных романов Ахиллеса не интересовали ничуть. Да и посещения друзей не особенно радовали, главная беда – он потерял связь с Вандой. На другой день отбывания домашнего ареста очередной босоногий мальчишка принес от нее записочку – она назначала свидание на том же месте, у входа в городской парк. Пойти Ахиллес, естественно, не мог. Он отправил туда Артамошку с наказом объяснить, как обстоят дела, но денщик вернулся уже через минуту. Едва он успел пройти пару кварталов, как его остановил штабс-капитан Лихеев, всем известный прихвостень подполковника Лаша и без объяснения причин вкатил две недели домашнего ареста – по той же самой четвертой форме. Офицер и денщик оба оказались на положении заключенных, лишенных права выходить за ворота. Что наталкивало на определенные размышления. Безусловно, Лаш не мог знать об отношениях, связывавших Ахиллеса и Ванду, – но о том, что они знакомы, знал прекрасно (сам их видел тогда на аллее городского парка, да вдобавок уже, конечно, разнюхал, с кем Ахиллес ездил и куда). И явно готовил очередную злобную сплетню (не подозревая, что она полностью отвечает реалиям жизни), а пока что решил лишить их единственного, как он полагал, связующего звена. Еще более унылые размышления вызывало столь неожиданное появление Лихеева в нужное время и в нужном месте. Сам он, безусловно, не унизился бы до слежки за домом, но тут же расспрошенный Никодим подтвердил, что в последние дни неподалеку от дома Пожарова (но не прямо напротив) стали тереться какие-то подозрительные галахи, сменявшие друг друга. А квартира Лихеева располагалась буквально в двух шагах от того места, где он остановил Артамошку. Положительно, Лаш задумал против Ахиллеса в довершение ко всему какую-то гнусную интригу.

Ахиллес не собирался сдаваться так просто. С той же запиской, которую вернул Артамошка, Ахиллес отправил Никодима отыскать ближайшего уличного мальчишку, поручить ему передать записку в такой-то дом – и за дополнительное вознаграждение вернуться и доложить о результатах.

Результаты оказались печальными. Вернувшись, босоногий гонец прилежно доложил: услышав, что он принес «записку мадемуазель от ее подруги», дворник без лишних разговоров погнал его метлой, заорав в спину, что мадемуазель хворает и хворать будет еще долго. Судя по всему, Сигизмунд Янович, хоть и дал согласие на брак, но излишнего либерализма проявлять явно не собирался и на всякий случай постарался свести контакты дочери с Ахиллесом до минимума – ум у него острый, как у всякого преуспевающего дельца, наверняка уже сообразил, что в иных клятвах достаточно лазеек. Вполне возможно, он дошел до того, что отправил за Вандой к городскому парку нанятого шпиона, снова какого-нибудь галаха – поступок ничуть не бесчестный для любящего отца, озабоченного нравственностью дочери…

Последней надеждой оставался поручик Тимошин, единственный, кто знал все о них с Вандой и кому можно было всецело доверять. Уж ему-то не составило бы никакого труда, тщательно подгадав время, встретить Ванду по дороге из гимназии и в непринужденной беседе объяснить положение дел.

Увы, увы… Разговор с Тимошиным состоялся днем, а вечером поручик вывихнул ногу во время очередной алкогольной эскапады, пытаясь на спор с Бергером перепрыгнуть через положенные на земле в рядок четыре пустые пивные бочки. Так что Ванда оставалась в совершеннейшем неведении касаемо внезапного исчезновения Ахиллеса – он сам готов был головой биться об стену от такого невезения (будь он хоть капельку уверен, что это чему-то поможет и что-то исправит)…

Только и оставалось, что принести из кухни бутылку шустовского и самому, не беспокоя Артамошку, нарезать на пару блюдечек хорошие закуски (Митрофан Лукич исправно снабжал его яствами и питиями, а то и блюдами с кухни, не слушая никаких возражений. Ахиллес, впрочем, и не особенно протестовал: блюда домашней русской кухни были по-всякому предпочтительнее обедов и ужинов из офицерской столовой – трудившиеся там солдаты-повара, безусловно, уступали в мастерстве кухарке Митрофана Лукича, да и готовили не в пример проще).

Услышав знакомое царапанье в дверь, он позвал:

– Входи!

И, когда Артамошка вошел, сказал почти весело:

– Ну что, брат-арестант, оба мы с тобой оказались в одинаковом положении… Вот только как же мы с тобой обедать и ужинать будем? Если тебе на кухню теперь нельзя? Голодом они нас решили уморить, что ли?

– Никак нет, – сказал Артамошка. – До такого их зверство не простирается. Их благородие штабс-капитан сказали: обеды и ужины вам будет носить ефрейтор Полынин, что состоит при кухне… ну и мне мой скромный рацион заодно.

Вот тут уж Ахиллес поневоле улыбнулся:

– Артамон, ты в историю российской армии попадешь. Первый денщик, которому рацион носят с кухни, как офицеру…

– Не люблю я, ваше благородие, в истории попадать, – серьезно сказал Артамошка. – О каких бы речь ни шла…

– Ну, дело твое, – сказал Ахиллес. – Там, на кухне, бараний бок с гречневой кашей – от щедрот нашего хозяина. Откромсай себе половину, мне одному все равно не справиться, а время нынче жаркое, стухнуть может…

– Премного благодарен, ваше благородие. Там к вам Митрофан Лукич…

– Что ж ты сразу не сказал? Зови!

Митрофан Лукич ворвался бомбою. Он ликовал, сиял, лучился радостью. Едва за Артамошкой закрылась дверь, воздел руку и, сжав громадный кулак, торжествующе возгласил:

– Сладилось, Ахиллий Петрович! Вот он у меня где!

– Неужели Качурин? (В последнее время у Лукича попросту не было другой заботы, даже дела чуточку забросил.)

– Он, собачий сын! – Митрофан Лукич жадно уставился на бутылку, и Ахиллес тут же налил ему лафитник. – Попался, который кусался! – Он осушил лафитник до дна. – Фуух! Коли уж я на прынцып пойду – страшные дела творятся!

Он с намеком покосился на бутылку, Ахиллес налил ему вторую, не забыв и себя, спросил с любопытством:

– Нашли, значит, церковь?

– Нашел, – уже спокойнее кивнул купец. – Не я сам, правда, но отыскали. Коли прынцып, никаких денег не жалко. Двести рублей я распихал полиции, сотню занес в консисторию, да вдобавок пообещал полсотни тем, кто найдет. А нашел знаете кто? Яков Степанович Сидорчук, наш с вами добрый знакомый. Как-то он там рассчитал умственно, вот как вы, следы поискал там, где другие не догадались… И нашел. В Березаньке. Это сельцо такое, от города верстах в десяти. Село бедное, и причт[127] бедный, из тех, что сами и землепашествуют и огородничают, да чем только трудовую копеечку ни зарабатывают. С хлеба на квас существуют. Так что для них наша парочка оказалась подарком судьбы в красивой оберточной бумаге и перевязанным атласной лентой с кандибобером. Денег они не жалели – видимо, Варенька через хахаля кое-какие цацки продала, – отец ее баловал, не медью увешивал и не серебром… Обвенчали их по всем правилам. Только правила получились с гнильцой…

– Расскажите, – попросил Ахиллес. – Я в церковных обрядах не силен, хотя и говею[128] иногда, и к исповеди хожу… иногда. Но что касается венчания – темный лес. Кое-что, правда, слышал уже от вас, да ведь наверняка не все.

– Значит, так… Денег не жалели, попу дали «катеньку», отцу дьякону – полсотни. Остальным поменьше, по десятке, а меньше всех пономарю – трешницу. Подозреваю, оттого, что пьян был, как во все дни, обрядность портил… Яков Степаныч про него мно-о-ого у односельчан разузнал. Да вот пономарь этот сам к нему пришел и, должно быть, от обиды, что денежкой обошли, все подробно изложил. Оглашения[129] не было, хоть попище и врал Якову Степановичу, что было. Это, правда, нарушение, но по нынешним временам на него и в консистории смотрят сквозь пальцы, лень им за такими блохами гоняться, коли вдобавок и прибыли никакой. Все остальное – чин чином, честь честью. Нашли двух шаферов[130], вполне трезвых и приличного вида – сельский учитель и кто-то из зажиточных по тамошним меркам мужиков. Их тоже денежкой не обошли. Малышей, мальчика и девочку, коим положено сопровождать жениха с невестой с венчальными иконами, тоже нашли – из тех, что почище и попригляднее. И свидетелей. Ну а дальше как полагается: поп чашу благословил, испить из нее дал, руки соединив на епитрахили, трижды вокруг аналоя обвел, под пенье «Исайе, ликуй!». Одним словом, все по правилам, не придерешься, если не знаешь, к чему придираться. А Яков Степаныч знал – это я его заранее настропалил… Что такое обыск церковный, знаете?

– Честно говоря, представления не имею, – пожал плечами Ахиллес.

– А это такая книга шнурованная. Туда перед венчанием все заносится: сведения о звании, состоянии, вероисповедании, месте жительства, возрасте, явке к исповеди и причастию, душевном здоровье, прежних браках, если были таковые, согласие венчающихся и… – Он поднял палец, глаза хитро заблестели. – И еще переписывается содержание тех бумаг, про которые мы с вами тогда говорили: отсутствие родства и свойства, согласие родителей… Все там было. Все, – он сделал значительную паузу. – Ловите мою мысль, Ахиллий Петрович? Всё было…

– Подождите, подождите… – сказал Ахиллес. – Как мы тогда говорили? И свидетельства от доктора о душевном здоровье, и бумаги насчет отсутствия родства и свойства они могли получить совершенно открыто, ни у кого не вызывая подозрений. Но разрешение-то родителей откуда, если Истомин в Париже?

– Истомин в Париже, а разрешение родителя, то бишь его, – в книге! Значит, Качурин фальшивое подсунул, черт немаканый. А это уже не отсутствие оглашения, тут в сто раз посерьезнее. Полные основания для признания венчания незаконным. Ну, поп с причтом – каковой весь до единого согласно правилам в книге расписался вкупе со свидетелями, в случае чего отбрешется: откуда им в такой глуши руку Истомина знать? Откуда им знать, что он сейчас в Париже? Они, поди, и не знают, где Париж такой. А вот Качурину, который родительское согласие предъявлял, стократ хуже придется. Откуда бумагу взял? Почему не истоминской рукой писана? И прямая дорога ему под суд, а Вареньке, отныне вновь невинной голубице, – в родительский дом. – Он чуточку помрачнел. – Лишь бы она, как мы тогда говорили, отца вокруг пальца не обвела, они ведь и в столь юном возрасте уже – лисы лисами. Ну да авось не пройдет у нее… Главное, улика у нас есть, железная и неопровержимая. В таком деле и сто присяжных поверенных не спасут, Святейший Синод шутить не любит… – Он грузно поднялся. – Вон как все у нас хорошо складывается, не зря старались. Пойду я, Ахиллий Петрович, еще к одному консисторскому схожу. Златолюбив, как все они, но и голова золотая, такому и платить не жалко, чтобы помог отлакировать, чтоб без сучка без задоринки. – Он приостановился. – Да, а у вас-то как дела, Ахиллий Петрович? Не зря к поляку съездили?

– Не зря, – сказал Ахиллес. – Ох не зря. Таких волков взяли, что ваш Качурин по сравнению с ними – таракан запечный…

– И снова вашими трудами, я так думаю?

– Ну, я не один там был…

– А вы не скромничайте, не скромничайте, – фыркнул Митрофан Лукич. – Видывал я вас в деле, знаю, каков вы… Расскажете хоть потом под коньячок?

– А что рассказывать… – Ахиллес взял со стола совершенно ему ненужный экстренный выпуск «Самбарского следопыта», протянул купцу. – Вот тут все подробно расписано, и все – полная правда…

– Ну, тогда почитаем… – Митрофан Лукич бережно сложил газету вчетверо, сунул в карман поддевки. Ухарски, по-молодому подмигнул. – А девица-то хороша…

– Какая девица? – спросил Ахиллес, изображая полное безразличие.

– Польская. Лесневского дочка, с которой вас в его экипаже видели, да не один человек.

– Ну, это была чисто деловая поездка…

– Хотите сказать, и не зацепила нисколечко за сердце?

– Как-то было не до того, все мысли были о деле…

– Ахиллий Петрович… – укоризненно покачал головой купец. – Что ж вы это так? Присмотрелись бы, право. Из таких, поверьте стариковскому опыту, самолучшие жены выходят. У нее лицо хорошее. Ну ладно, побегу я, а то мой консисторский в портерную уйдет… Всего наилучшего!

Оставшись в одиночестве, Ахиллес помрачнел: Митрофан Лукич, сам о том не подозревая, угодил в больное место, разбередил рану – упомянув о Ванде. От того, что он никак не мог придумать, как с ней связаться, в голову лезли самые дурацкие мысли: а что, если она, не дождавшись его у входа в городской сад, решит, что он из тех беззастенчивых ловеласов, что бросают женщину, добившись своего? И рассердится на него на всю оставшуюся жизнь? Но что же придумать…

– Входи! – раздраженно крикнул он, заслышав знакомое царапанье. Раздражение усугублялось еще и тем, что он как раз наполнил лафитник коньяком, чтобы меланхолически его выпить.

Во взгляде Артамошки примечательным образом мешались удивление и некое озорство.

– Ну, что там? – прикрикнул Ахиллес.

– Там барышня к вашему благородию.

Ахиллес удивился и сам – за все время, что он здесь квартировал, гостьи не приходили ни разу.

– Что за барышня?

– Не могу знать. Вуалька густая, лицо закрыто напрочь…

– Зови, – сказал Ахиллес, с тоской покосившись на нетронутый лафитник с коньяком.

Лицо вошедшей и в самом деле было закрыто густой вуалью, но Ахиллес сразу узнал это сиреневое платье… вообще, что за мужчина, если он не узнает под вуалью свою женщину?

Махнул Артамошке, и тот понятливо улетучился.

– Боже мой, Ванда, – сказал он, себя не помня от радости. – Как ты меня нашла?

В руке она держала круглую картонку для шляп, но так, словно там лежало что-то потяжелее шляпы.

– Твой любимый дефективный метод, – чуть насмешливо сказала Ванда. – В статье об убийстве Сабашникова упоминалось, что самбарский Шерлок Холмс, то есть ты, обитает там же, на Водовзводной, практически по соседству, в доме купца Пожарова. Вот я и велела извозчику ехать на Водовзводную, к дому купца Пожарова. Он этот дом знал, не раз возил Пожарова. – Она звонко рассмеялась. – В точности как в классической пьесе: зачем знать географию, если есть извозчики, которые везде довезут? – Она огляделась, поставила картонку на ближайший к ней стул. – Уф, все руки отмотала…

– Погоди минутку, – сказал Ахиллес.

Вышел, заглянул в крохотную комнатушку денщика, и когда тот вскочил с табурета, взял его за ремень, притянул к себе и сказал грозным шепотом:

– Меня нет ни для кого, понял? Костьми ложись, что хочешь делай, но никого не пускай, будь хоть сам губернатор… Понял?

– Чего ж не понять? Мы с понятием и не бесчувственные. Будет исполнено, ваше благородие.

Когда он вернулся, Ванда прохаживалась по комнате, с любопытством разглядывая все, что попадалось на глаза.

– Значит, вот так ты и живешь… И пьешь в одиночку.

– Ну, если не с кем…

– Можешь со мной. Я бы с удовольствием выпила рюмочку, одну-единственную. Это что у тебя за вино?

– Это коньяк, – сказал Ахиллес. – Вот его я тебе не налью, приличные барышни и приличные дамы коньяк не пьют. Но у меня в кухне щедротами хозяина есть бутылка отличной малаги, я сейчас принесу… Да, а это тебе зачем? – Он кивнул на шляпную картонку.

– А это я тебе поесть принесла. Ядвига к обеду испекла великолепный пирог с белыми грибами, я тебе отрезала здоровенный кусок. Там еще холодный цыпленок, ветчина, печенье и шоколад… Понимаешь, я сначала ужасно рассердилась, когда ты не пришел на свидание и потом никак не давал о себе знать. Никак не могла понять, в чем причина: службы ведь у тебя сейчас нет. Потом в голову полезли разные глупости: что ты попал под лошадь, что тебя зарезали галахи… Но когда по городу распространился экстренный выпуск «Следопыта», я сразу догадалась, что у тебя неприятности из-за расследования, как в прошлый раз. А потом, когда мы с Катенькой шли из гимназии, рядом вдруг остановился извозчик, из пролетки с превеликим трудом выбрался поручик Тимошин – нога в гипсовой повязке, опирается на палочку, морщится от боли, но идет. Он попросил меня отойти в сторонку и тихонько сообщил, что тебя посадили под домашний арест. (Молодчина, Жорж, подумал Ахиллес, проявил себя настоящим другом, с вывихнутой ногой пустился Ванде грустную новость сообщить…) Вот и решила…

Ахиллес искренне рассмеялся:

– Ты что, подумала, что посаженных под арест офицеров морят голодом?

Ванда чуточку смутилась:

– Ну я же совершенно не разбираюсь в ваших дурацких армейских порядках. А они у вас и в самом деле дурацкие. Ты разоблачил шайку аферистов и убийц, а тебя благодарят посадкой под арест… Кто вас знает, может, у вас арестованным полагается только хлеб и вода, как в каком-то романе…

– Ну, до такого, слава Богу, еще не дошло, – сказал Ахиллес. – Хотя будь на то воля некоторых, так и было бы… – Он вспомнил лошадиную костлявую физиономию подполковника Лаша – да уж, этот с великим удовольствием на хлеб и воду бы всех посадил…

– Значит, я предстала дурочкой? – грустно спросила Ванда.

– Ну что ты, – сказал Ахиллес, ничуть не лукавя. – Обожаю пироги с грибами, а уж с белыми… Вот только Пожаровы, увы, их не любят, их кухарка никогда не печет…

Он принес из кухни бутылку малаги, второй лафитник, чистые тарелки и принялся за дело: нарезал аккуратными ломтями пирог, ветчину, разделывал цыпленка. Налил Ванде малаги, а сам нацелился вилкой на особенно аппетитный ломоть пирога. Сластена Ванда первым делом принялась освобождать плитку шоколада от станиолевой обертки.

– Это просто замечательно, что ты пришла, – сказал он, не сводя с Ванды глаз. – Я дважды пытался послать тебе письмо, но оба раза срывалось (он не стал вдаваться в детали).

Ванда смотрела лукаво:

– Ну, коли уж я убедилась, что ты меня не разлюбил…

– Неужели были такие мысли?

– В общем, нет, но когда жених не является на свидание, всякие глупости в голову лезут…

– Пусть они больше не лезут, ладно?

– Я постараюсь, – серьезно пообещала Ванда. Выпила пол-лафитника и откусила шоколаду прямо от плитки.

Все было как той ночью: они болтали о всякой всячине, ели, выпивали – Ванда по глоточку, Ахиллес по пол-лафитника. И, как той ночью, вдруг воцарилось неловкое молчание. Потом Ванда гибко встала со старого стула, подошла к окнам и тщательно задернула на обоих ситцевые занавески. Повернулась к Ахиллесу с той улыбкой, от которой у него всегда холодело сердце, медленно расстегнула верхнюю пуговичку платья, вторую, третью…

– Ванда… – Голос у него сорвался. – Это безумие…

– Ну где же тут безумие? – произнесла она тоном умудренной жизненным опытом взрослой женщины. – Это не безумие, это любовь. Никто сюда не войдет, никто не знает, что я здесь, никто не примется меня искать. Отец уплыл по делам в Серпинск и вернется только поздно вечером, а мама… – она фыркнула, справившись с последней пуговицей. – А мама у меня изрядная идеалистка. Представляешь, она свято верит, что гимназистки последнего класса даже не знают, что такое поцелуй, не говоря о чем-то большем. А все эти… скандальчики с гимназистками как-то прошли мимо нее. Наконец, ты сам виноват. Разбудил во мне женщину, вот и изволь теперь расхлебывать… Иди сюда. Я люблю тебя…

…На узкой кровати Ахиллеса им было тесно, но они не обращали внимания на это неудобство. Лежали обнявшись, тесно прижавшись друг к другу, и это было прекрасно.

– У нас ведь все замечательно?

– Замечательнее некуда, – сказал он.

– Еще год и два месяца… – грустно сказала Ванда.

– Ты знаешь, а ведь этот срок можно сократить более чем наполовину…

– Правда? – спросила Ванда с надеждой.

– Чистейшая, – сказал Ахиллес. – Мне для этого достаточно лишь подать в отставку. Скажу по секрету, я не так уж и дорожу службой. Ты уехала бы со мной в Сибирь?

– А там не страшно жить? – с некоторой опаской спросила Ванда. – Я не раз слышала, что у вас там медведи по улицам ходят…

– А уж я сколько раз эту байку слышал и в Чугуеве, и здесь… – засмеялся Ахиллес. – Это все сказки, кохана. Самый страшный зверь, который у нас может бродить по улицам, – пьяный дворник. И то до первого городового. – Он мечтательно уставился в потолок. – У нас там – губернский город, не меньше Самбарска, но гораздо красивее. И наш Енисей не уˆже вашей Волги. А вокруг города – красивейшие пейзажи, невысокие горы, по-нашему – сопки, покрытые сосновыми лесами…

– У тебя прямо-таки поэтический восторг в голосе звучит, – сказала Ванда без тени насмешки.

– Это – родина, – сказал Ахиллес. – А я там больше двух лет не был. Я бы тебе показал столько интересного и красивого… У тебя был бы дом лишь немногим меньше вашего. Кстати, у нас там и костел есть – поляков в городе хватает. Один из них лет тридцать назад оказал моим землякам неоценимую услугу – открыл первый в губернии пивной завод. Что ты смеешься? До этого пиво приходилось возить за тридевять земель… Так поехала бы?

– Конечно, коханый, – сказала Ванда дразнящим шепотом, что обычно означал у нее призыв к новым свершениям под штандартом Амура. – Я бы с тобой поехала, даже если бы там и в самом деле шатались по улицам медведи. Ты еще этого не понял?

…Когда Ахиллес вышел из флигеля, Артамошка, развалясь на скамейке у крыльца, упоенно лузгал семечки, ловко сплевывая гроздья шелухи в жестяное мусорное ведро. Проворно вскочил и вытянулся.

Ахиллес подал ему серебряный двугривенный:

– Это Никодиму за труды. Пусть сбегает на угол и найдет извозчика. Да не «ваньку», а «голубчика». А потом подсадит в пролетку. Мне или тебе не вполне сподручно…

– Ага, – сказал Артамошка. – Это чтобы кто с улицы вас или меня рядом с ней не увидел? Пусть думают, что к Лукичу приезжала?

– Болтаешь много, – сказал Ахиллес, ничуть не сердясь – прохвост угадал все правильно. – Бегом марш!

Когда пролетка «голубчика» отъехала и Артамошка вернулся от ворот, он сказал чуть ли не растроганно:

– Добрая барышня, душевная. Сама дала, я б и не подумал просить; что я, швейцар какой?

Он показал Ахиллесу на ладони золотой кружочек с профилем государя императора, судя по размерам – десятирублевик. Повторил:

– Душевная барышня… И Никодима не забыла отблагодарить.

Ахиллес спросил не без любопытства:

– А почему ты решил, что это именно барышня, а не скажем, дама?

– Так у нее коса, – ответил Артамошка, не раздумывая. – Она ее вдвое сложила на манер калачика и шпильками скрепила, но все равно видно, что это не дамская прическа, а коса. Косу у нас только барышни носят… Тьфу ты… Точно вам говорю, ваше благородие: это на меня так повлияли наши с вами сыскные дела, подмечать стал много такого, на что раньше и внимания не обращал. Я вот даже думаю теперь, а не пойти ли после действительной в сыскную полицию наниматься? Как-то вроде и скучно теперь будет в скобяной лавке сидеть. Разве ж это жизнь по сравнению… Ох ты! Я золотым залюбовался и совсем забыл вам доложиться. Этот опять у ворот торчит.

– Кто? – не понял Ахиллес.

– А это, вскоре после того, как барышня приехала, пришел весь такой из себя франт и стал у Никодима про вас спрашивать. Я из-за плеча Никодима и говорю: барина, мол, нет, и неизвестно, когда будет. Он на меня глянул так пронзительно, будто шильями ткнул, и говорит: ну, тогда я еще зайду. И ведь пришел. Я ему то же самое сказал, а он, зараза, смотрит так, будто умеет сквозь стену видеть и точно знает, что вы у себя. И опять говорит: ну, тогда я еще зайду. Пивком от него слегка припахивало, надо полагать, сидел в портерной у немца Шлиппе, она для чистой публики, а он определенно из господ. И в третий раз заявился, аккурат когда барышня садилась на извозчика. Только на этот раз ничего не спросил, стал у ворот прохаживаться. Я глянул в щелочку – он и сейчас там бродит, как будто делать ему ну совершенно нечего… Может, послать Никодима за городовым? Может, он такой какой-нибудь? В книжках возле сыщиков частенько подозрительные личности трутся…

– Ну, не спеши, – сказал Ахиллес. – Как именно он обо мне спрашивал? Кого спрашивал?

– Господина подпоручика Сабурова, а как же…

– Ну что ж, – сказал Ахиллес. – Выходить за калитку нам с тобой параграфами о домашнем аресте решительно запрещено, но нет запрета на то, чтобы калитку открыть и на улицу выглянуть… Пойду-ка посмотрю.

Пока он шел к калитке, Трезор время от времени бдительно побрехивал в сторону ворот – значит, загадочная личность там все еще пребывала. Ахиллес распахнул калитку во всю ширь и громко спросил стоявшего неподалеку от нее незнакомца:

– Вы не меня ли добиваетесь видеть? Я – подпоручик Сабуров.

– Именно вас, – сказал незнакомец вежливо. – Ахиллес Петрович, у меня к вам крайне важное и серьезное дело. Если вы сейчас ничем не заняты, не могли бы мы поговорить у вас?

Впечатление он производил чуточку странноватое. Довольно легкомысленный клетчатый пиджачок, дорогие, тщательно отглаженные штучные брюки, лакированные ботинки, белоснежная сорочка с темно-синей «бабочкой», поперек пестрого жилета протянулась часовая цепочка с целой гроздью разнообразнейших брелоков – человек со вкусом ни за что не нацепил бы столько. Канотье с синей лентой сдвинуто набекрень опять-таки чуточку больше, чем требует хороший вкус. Легкомысленная тросточка с серебряной рукоятью в виде обнаженной женщины. Белокурый, борода брита, ухоженные фатовские усики. Прямо-таки классический облик франта с центральной улицы, этакого скоробогача, имеющего достаточно денег, но напрочь лишенного хорошего вкуса, хороших манер. Удачливый биржевой маклер, неожиданно получивший наследство неотесанный купчик, словом, нечто подобное. В приличном обществе таких обычно стараются не принимать, несмотря на все их денежки.

Вот только этому «классическому образу» категорически противоречили, не совмещались с ним светло-серые глаза незнакомца лет примерно сорока – внимательные, умные, цепкие, подмечавшие, казалось, любую мелочь вокруг. Словно их какой-то гениальный хирург (или малость ученый сумасшедший из фантастического романа) взял у совершенно другого человека и пересадил этому. Любопытный персонаж…

– Пойдемте, – сказал Ахиллес. – Собаки не бойтесь, цепь до калитки не достает…

Под яростный лай Трезора он повел незнакомца во флигель. Уже на пороге спохватился: следовало сначала распорядиться, чтобы Артамошка быстренько прибрался. Комната выглядела крайне легкомысленно: два лафитника на столе, два прибора, незастеленная постель измята – и в воздухе явственно витает тонкий стойкий аромат французских духов Ванды. Неглупый человек сразу догадается, что здесь совсем недавно происходило – а этот тип вдобавок видел, как пару минут назад со двора вышла и уселась на извозчика дама под вуалью, может быть, подобно Артамошке, определил, что это именно барышня под вуалью.

В приливе легкого раздражения Ахиллес подумал: а чего мне, собственно, стыдиться? И какое ему дело до того, что незадолго до его визита происходило? Так что, отогнав смущение и полностью овладев собой, он показал незваному гостю на тот стул, что был расшатан менее других, после чего светским тоном предложил:

– Может быть, рюмку коньяку?

– Нет, благодарю, – отрицательно покачал головой незнакомец, усаживаясь. – Вот закурил бы я, с вашего позволения, охотно. У вас, я вижу, пепельница полна окурков, следовательно…

Цепкий взгляд незнакомца на пару секунд задержался на пепельнице, и у Ахиллеса осталось впечатление, что он моментально высмотрел среди мужских окурков женские: большая часть – толстые – турецкие папиросы Ахиллеса, и среди них – три пахитоски Ванды, гораздо более тонкие.

Портсигар незнакомца опять-таки работал на образ – серебряный, излишне массивный, верхняя крышка, как у многих, покрыта всевозможными золотыми украшениями – вот только наляпаны они так густо, что крышка напоминает черепаший панцирь и серебра практически не видно. Браунинг не в кармане, а в ящике стола, далековато. Ладно, в случае неприятных сюрпризов, будем надеяться, удастся обойтись джиу-джитсу…

– Позвольте представиться, – сказал незнакомец. – Коллежский асессор[131] Петр Нилович Никодимов, инспектор Московской сыскной полиции. Вот моя карточка, если угодно.

Ахиллес никогда в жизни не видел карточек сыскной полиции, но поданная ему Никодимовым выглядела внушительно: сверху напечатано «Департамент полиции», пониже «Московская сыскная полиция». А далее вперемежку: «сим удостоверяется» (печатно) «Петр Нилович Никодимов» (каллиграфически чернилами) «действительно есть» (печатно) «инспектор Московской сыскной полиции» (каллиграфически чернилами) Правитель канцелярии» (печатно), витиеватая неразборчивая подпись, печать, в правом верхнем углу вклеена маленькая фотография Никодимова, скрепленная второй печатью, поменьше: часть ее на фотографии, часть на карточке.

Когда Ахиллес вернул карточку, Никодимов любезно сказал:

– Если у вас есть какие-то сомнения, мою личность могут удостоверить в самбарской сыскной полиции и в канцелярии полицеймейстера. Мы могли бы проехать туда, если вы видите в этом необходимость… Здесь неподалеку у меня экипаж…

– Не будем чрезмерно усложнять ситуацию, – усмехнулся Ахиллес. – Я впервые в жизни вижу такую карточку… но смотрится она убедительно. Поверю вам на слово… еще и оттого, что решительно не представляю, зачем бы ко мне заявляться самозванцу с поддельным документом. Впрочем, я и решительно не представляю, зачем я понадобился настоящему чину сыскной полиции… Да еще не местной, а московской.

Если это как-то связано с его расследованиями по делам Сабашникова и Тучина и сыскной полиции понадобились какие-то его показания, отчего этот Никодимов одет как попугай?

Ахиллес сказал суховато:

– Слушаю вас.

Никодимов сказал вполне дружелюбно, словно и не заметил этой сухости:

– Дело у меня к вам действительно серьезное и важное, но может быть изложено в одной фразе. Ахиллес Петрович, я вам предлагаю перейти на службу в Московскую сыскную полицию.

Сказать, что Ахиллес был поражен – значит, ничего не сказать…

– Разумеется, я делаю это предложение не от своего имени, а с санкции начальства, – невозмутимо продолжал Никодимов. – Если желаете, мы можем проехать на полицейский телеграф, и вы пообщаетесь с одним из наших начальников.

– По-моему, нет необходимости, – сказал Ахиллес, удивленный, потрясенный, совершенно ошарашенный.

– Конечно, вы удивлены, – чуть заметно усмехнулся Никодимов. – Конечно, ситуация потребует долгих объяснений. Вы желаете их выслушать?

– Хотелось бы, – сказал Ахиллес.

– Я здесь уже около месяца, я и группа моих подчиненных. Мы занимались… некоторым делом, о котором, простите великодушно, вам знать не положено. Все вот это, – он приподнял полы пиджака, поддел ногтем большого пальца зазвеневшую гроздь брелоков, поиграл портсигаром, – не более чем сценический образ, проще говоря, личина. Уж вам-то, большому любителю определенного рода литературы, не нужно объяснять, что сыщик часто бывает вынужден пользоваться личинами? Самыми разнообразными.

– Не нужно, – кратко ответил Ахиллес.

– С некоторых пор вы стали объектом самого пристального нашего внимания… как легко догадаться, в качестве не нарушителя законов, наоборот, весьма перспективного кандидата на службу в Московской сыскной. Если конкретнее, после того как вы блестяще – не примите за пустой комплимент, работа и в самом деле была блестящая – раскрыли убийство купца Сабашникова. Потом уже узнали и о «деле трех надежных приказчиков» – конечно, не вы его завершили, но вы его начали. Узнали и об истории с медвежьим чучелом…

– Вот случай с медвежьим чучелом – чистейшей воды везение, – усмехнулся Ахиллес.

– И это прекрасно, – серьезно сказал Никодимов. – Я девятнадцатый год в сыскной полиции, и говорю вам авторитетно: давно успел убедиться, что одних способностей к какому-то роду занятий мало. Нужно еще и везение. Я мог бы вам рассказать несколько историй способных, но крайне невезучих людей, которые из-за своей невезучести провалили серьезные дела, а один даже был убит… но не стоит, думаю, сейчас на эти истории отвлекаться. Главное, не подлежит сомнению: вы везучи. Это дополнительный аргумент в вашу пользу. И наконец, ваше последнее дело, в имении Красавино. Вы работали опять-таки просто блестяще. И я не сомневаюсь, что ваше подлинное призвание – сыскная полиция. Армейская служба, насколько я понимаю, начинает откровенно вас тяготить, вы не видите для себя никаких перспектив. Я прав?

– Предположим, – сказал Ахиллес.

Никодимов ответил вежливо, но твердо:

– Давайте обойдемся без всяких «предположим», хорошо? Мы оба прекрасно знаем, что я прав. Военной службой вы уже откровенно тяготитесь, тем более что и особого призвания к ней не чувствуете, и понимаете уже, что мало-мальски серьезной карьеры вам на этом поприще не сделать. Итак, я прав?

– Правы, – неохотно согласился Ахиллес.

– Вот видите… Я не люблю высоких слов, но подумайте сами, кто ценнее для общества: ничем не примечательный армейский подпоручик, один из превеликого множества себе подобных, не блещущий никакими воинскими талантами, или талантливый сыщик, каковым у вас есть все шансы стать? Мне думается, второй, а вам? – Он усмехнулся: – Ахиллес Петрович, я чуть ли не вдвое старше вас, успел узнать мир и людей. Вы уже отравлены сыскным делом, если откажетесь сейчас, потом себе этого никогда не простите…

– Возможно, – сказал Ахиллес, прекрасно зная, что именно так и обстоит – уже отравлен. – Я только не пойму одного… Неужели мои скромные провинциальные успехи оказались столь значительными, что меня приглашают не куда-нибудь, в Москву?

– Ответ найти легко, – сказал Никодимов. – Собственно, их даже два. В некоторых отношениях, Ахиллес Петрович, совершенно нет никакой разницы между столицами и провинцией. Конечно, иные столичные аферисты работают с гораздо боˆльшим размахом, нежели провинциальные, а иные грабители берут не в пример более ценную добычу, нежели в провинции. Но в общем и целом, в сути никаких различий нет. Ограбления, кражи, убийства ради выгоды или из ревности везде одинаковы. Это первый ответ. Далее. – Он поморщился то ли досадливо, то ли печально. – Неприятно об этом говорить, но приходится… Не только у вас, военных, есть понятие «честь мундира», в полиции оно тоже присутствует. Вы можете дать честное слово, что никогда никому постороннему не расскажете то, что сейчас от меня услышите?

– Слово офицера.

– Прекрасно. Итак, у нас есть своя честь мундира, мне очень неприятно подробно рассказывать о некоторых вещах, но никуда от этого не денешься. Вы слышали что-нибудь о том, что происходит… верней, до недавнего времени происходило, в Московской сыскной полиции?

– Газеты об этом пишут мало и скупо, – сказал Ахиллес. – Там открыты какие-то злоупотребления, верно?

Никодимов вздохнул:

– Ахиллес Петрович, это крайне мягкое определение для того, что там творилось. Называя вещи своими именами, Московская сыскная совершенно разложилась и сгнила. Как это порой случается, гниль распространилась сверху – от бывшего начальника Московской сыскной Моисеенко и его высокостоявших подчиненных. Детали нам сейчас не интересны, а суть такова: неимоверно пышным цветом расцвело взяточничество в его разнообразных формах – причем все шло опять-таки с самого верха. Глядя на высокое начальство, тому же пороку предались нижестоящие, глядя на них – их подчиненные, и так до самого низу. Как вы, может быть, догадываетесь, это привело к тому, что эффективность работы сыскной полиции упала резко. Люди думали в первую очередь о пополнении своего кармана, и в последнюю – о раскрытии преступлений и поимке преступников. Московская сыскная полиция практически перестала существовать как серьезная сила в борьбе с преступностью. Однако, если мы обратимся к нашим пословицам и поговоркам, быстро отыщем наиболее подходящие к случаю: «Как веревочке ни виться…», «Повадился кувшин по воду ходить, там ему и голову сломить». Их много, таких пословиц… Короче говоря, русские медленно запрягают, но ездят быстро. Дело приняло такой размах, что в конце концов Петербург решил отреагировать жестко. По личному указанию премьер-министра Столыпина в Москву выехала ревизия сенатора Гирина с самыми широкими полномочиями. Гирин не просто умный и деятельный человек, он честен и совершенно неподкупен. Остается только сожалеть, что таких людей в России, увы, гораздо меньше, чем хотелось бы. Гирин и его чиновники устроили в Московской сыскной сущий «разгром шведа под Полтавой». Немало виновных и замешанных, в том числе из самой верхушки, отправились на скамью подсудимых. Туда собирались отправить и самого Моисеенко, но его разбил удар, и врачи говорят, что это – надолго… Не один десяток людей отдан под суд, не один десяток уволен «без прошения»[132]. Нельзя сказать, что Московская сыскная обезлюдела полностью, не так уж все скверно, но возникла потребность в большом числе новых сыщиков. Что Самбарск, Ахиллес Петрович… Наши люди искали подходящих кандидатов по всей империи, вплоть до дальних окраин – ваша Сибирь, Дальний Восток, Туркестан, Кавказ… Не говоря уж о губерниях, расположенных гораздо ближе к столице. Вы знаете, я сам из таких «призванных на действительную». Всего четыре месяца назад как перевели из Ярославля – я там служил последние девять лет. Ну, не перевели, конечно, порядки у нас все же не армейские – мне сделали предложение, и я его после короткого раздумья принял… Ну как, теперь вам многое ясно?

– Теперь – да… – кивнул Ахиллес.

– Конечно, это не чисто российская беда – во Франции и Северо-Американских Соединенных Штатах были примеры не лучше. Но мы не об этом. Давайте поговорим о практической стороне дела. Процедура несложная: вы подаете в отставку, и мы принимаем вас к себе – с присвоением гражданского чина, соответствующего вашему военному. Я уже знаю: выходящему в отставку офицеру автоматически присваивается следующий чин. Вы станете поручиком, следовательно – коллежским секретарем. Неплохое начало – сам я примерно в ваши годы начинал околоточным надзирателем, то бишь временным прапорщиком. С вами обстоит гораздо благополучнее – чин штатского поручика, еще кое-что, о чем я скажу позже…

– Заманчиво, конечно, – сказал Ахиллес. – Но тут есть свои сложности. Во-первых, заявления об отставке подаются офицерами к строго определенной дате, она уже прошла, и следующая наступит чуть ли не через полгода. Во-вторых… Коли уж, как вы говорите, уделяли мне самое пристальное внимание, знаете, быть может, о моих… неприятностях? Какое уж автоматическое присвоение следующего звания, как бы не вылететь в отставку «без прошения»…

– Все знаю, – кивнул Никодимов. – И про то, что против вас в Казанском военном округе состряпали целое дело, и про то, что вы сейчас – под домашним арестом, и про подполковника Лаша – коего, будь я военным следователем, с превеликим удовольствием отправил бы под суд. – Он улыбнулся широко, открыто, такое впечатление, даже весело. – Ахиллес Петрович, есть личное указание премьера Столыпина: как можно быстрее укомплектовать Московскую сыскную надежными кадрами и обеспечить ее эффективную работу. Так что на вашем месте, верьте мне, я бы совершенно выбросил из головы все эти ваши «неприятности». Дело будет решаться на таком уровне, что… И досрочный выход в отставку с присвоением следующего чина вам обеспечат, и «дело» ваше отправится на съедение мышам. Правда, не буду скрывать: это займет не дни и даже не пару недель. Месяц с лишним как минимум. Конечно, личное указание премьера имеет нешуточный вес, но не будем забывать об этом стоглавом чудище – бюрократии российской, присутствующей, позволю себе чуточку крамольное высказывание, на всех этажах российской власти… Так что – месяц с лишним. Но вы уже сейчас должны совершенно выкинуть из головы все эти «неприятности». Кое-что в этом направлении уже делается. В частности, наши люди уже поговорили сегодня утром с вашим казнокрадом Лашем. – Он рассмеялся. – Видели бы вы его лицо, Ахиллес Петрович, когда он услышал о личном указании премьер-министра… и парочку намеков на некоторые его негоции. В Казани тоже уже проведены кое-какие беседы. Так что плюньте со всей широтой русской души на все «неприятности». Была пара случаев, как бы это выразиться, потяжелее вашего – но наши люди прекрасно справились и там.

– Значит, мне нужно вас благодарить? – усмехнулся Ахиллес.

Никодимов ответил серьезно:

– Для меня лучшей благодарностью будет ваше согласие. И вот еще что… Тысячу раз простите, что вторгаюсь в ваши личные дела, но ситуация этого требует, еще и еще раз простите… Мне известно, что есть некая молодая особа, влюбленная в вас столь же крепко, как вы в нее, что вы твердо намерены обвенчаться. – Он тонко улыбнулся. – Вполне возможно, именно эту особу я и видел полчаса назад, но такие детали меня совершенно не интересуют – это уж чисто ваши личные дела… Ахиллес Петрович, я все правильно изложил?

– Правильно, – суховато сказал Ахиллес. – Это обстоятельство чему-то мешает?

– Да что вы, наоборот! Здесь, кстати, для вас еще одна выгода: перейдя на нашу службу, вы избавитесь от этого стоящего сейчас перед вами барьера – я о том, что офицер не имеет права жениться ранее двадцати трех лет. У нас вы сможете обвенчаться с вашей барышней сразу же после окончания ею гимназии. Вижу по вашему лицу, что такая перспектива вас только радует.

– А вас на моем месте она не радовала бы? – усмехнулся Ахиллес.

– Безмерно, – кивнул Никодимов. – Правда, и в полиции требуется разрешение начальства на женитьбу, но заверяю вас честным словом: это – совершеннейшая формальность. К женатым у нас относятся с особенным пиететом. Даже при приеме на службу простых городовых предпочтение отдается женатым. Считается, что они, как бы это выразиться, крепче стоят на ногах, обстоятельнее и с большей ответственностью относятся к службе, нежели холостые. И знаете, жизнь эту точку зрения подтверждает. А знали бы вы, Ахиллес Петрович, под чьим началом вам предстоит служить! Вы, конечно, ничего не слышали об Артемии Францевиче Краско? Ничего удивительного, это имя еще не приобрело широкую общественную огласку – но я уверен, со временем непременно приобретет. Сыщик от Бога, – с нескрываемым уважением произнес Никодимов. – И знаете, что самое занятное? Вплоть до этого времени вы чуть ли не в мелких деталях повторили его биографию молодых лет. Артемий Францевич тоже с детства обожал романы о сыщиках и мечтал после окончания гимназии стать сыщиком. Родня категорически воспротивилась: невместно, мол, для потомственного дворянина, пусть семья и не может похвастать поместьями и богатством – служилое дворянство, как и ваш батюшка. Ну что же… Краско закончил Казанское военное училище и был выпущен… – он сделал театральную паузу, – в тот самый 205-й стрелковый полк, в коем вы сейчас изволите служить. Года через два он пришел к тем же выводам, что и вы теперь: военное дело – не его призвание, перспектив служебного роста никаких. Подал в отставку и поступил рядовым инспектором в Рижскую сыскную полицию – было это четырнадцать лет назад. Великолепный получился сыщик! За шесть лет поднялся до начальника рижского сыскного отделения. Правда, во время известных событий девятьсот пятого года ему с семейством пришлось Ригу покинуть – поступили точные сведения, что уголовники под шумок намерены свести с ним счеты, свалив все на революционеров. Такое случалось не раз – когда уголовные выдавали себя за политических, а порой и те и другие состояли в самой нежной дружбе. Прошло почти три года, а полиция и сегодня не в состоянии сказать точно, кто застрелил в декабре пятого года в Москве заместителя начальника Московской сыскной Войлошникова – то ли революционные боевики, то ли мстившие ему уголовники… Но вернемся к Краско. Два года он прослужил на довольно скучной должности – заместитель начальника полиции Царского Села. Неоднократно писал рапорты с просьбой перевести его в сыскную. В конце концов его назначили заместителем начальника Санкт-Петербургской сыскной полиции, но прослужил он там буквально пару месяцев: как раз развернулись события в Москве, грянула ревизия сенатора Гирина… И новым начальником Московской сыскной назначили как раз Артемия Францевича[133]. У вас будет отличный учитель, Ахиллес Петрович, лучшего и желать нельзя. – Он помолчал и продолжал несколько загадочным тоном: – И еще одна подробность, безусловно для вас приятная… При известии о задержании Тучина сюда приехали мои коллеги – он в свое время провел успешные «гастроли» в обеих столицах…

– Да, я кое-что слышал, – кивнул Ахиллес. – Драгоценности некой баронессы, наградной перстень с императорским вензелем…

– И это далеко не все, далеко… К счастью для пострадавших, Тучин не был мотом. Он старательно копил деньги и выманенные с помощью «духов» драгоценности. И наши люди заключили с ним сделку – к сожалению, полиции порой приходится идти на подобные сделки со всякой сволочью. О полном забвении грехов речь все же не шла – вернее, он пытался об этом заикаться, но козыри были у наших… В общем, сделка была такова: в обмен на известное смягчение наказания Тучин выдал свой денежный ящик, назвал нижегородский банк, где его держал, выдал шифр. Уже несколько дней как драгоценности возвращены владельцам – правда, двух-трех наши люди пока еще не нашли, но постараются найти. Главное, это стало настоящей сенсацией в светском обществе Петербурга. И баронесса, и гвардии капитан, о которых вы знаете, и еще несколько человек, которых вы не знаете, приняты при дворе. Так что сенсация очень быстро проникла и туда, распространилась и там, дошло до… – он помолчал со значительным лицом, и Ахиллес его прекрасно понял. – Государь распорядился наградить отличившихся. Отличившимся оказался один-единственный человек – вы. По самым достоверным сведениям, в ближайшее время вам будет пожалован Станислав третьей степени. Положительно, вы начинаете службу на гораздо более выгодных стартовых условиях, чем многие, включая вашего покорного слугу: чин штатского поручика, орден, вы уже лично известны императору… Признаться, я вам самую чуточку завидую – хорошей, белой завистью. Мое поколение начинало в гораздо более нелегких условиях…

В голове у Ахиллеса царил совершеннейший сумбур. Он промолвил:

– Пристав Кривошеев внес свой вклад…

– Могу вас заверить, не забыт и пристав… и даже ваш денщик, который вскоре получит медаль «За усердие» – ну, не золотую, конечно, к которой представлен пристав, однако серебряную. – Он тонко улыбнулся. – Его величеству очень понравилось, что среди отличившихся не только офицеры, но и простой русский солдат, опора трона… Как вы думаете, не забрать ли нам его к себе, когда отслужит действительную? Судя по всему, что я о нем знаю, хваткий малый, немного подучить – и готовый агент…

– Вот уж не знаю, что он решит, – сказал Ахиллес. – Собственно говоря, и мне еще следует как следует подумать, прежде чем принять столь важное, меняющее всю жизнь решение…

Никодимов улыбнулся – широко, открыто, – и Ахиллес понял, что ему крайне симпатичен этот человек, о чьем существовании он еще не подозревал всего три четверти часа назад.

– Ахиллес Петрович, вы что, еще не поняли? – улыбаясь, спросил Никодимов. – Вы уже приняли решение, только пока не отдаете себе в этом отчета. Но то, что я читаю в ваших глазах, позволяет заключить, что я не ошибся. Вы уже приняли решение. Вы будете поступать в сыскную.

И Ахиллес с нешуточным удивлением вдруг понял, что собеседник прав: он уже принял решение, но осознал это только сейчас.

– Да, вы правы, – сказал он. – Я согласен.

– Вот и прекрасно, – с некоторым, как показалось Ахиллесу, облегчением сказал Никодимов. – Думаю, теперь самое время попросить у вас рюмку коньяка…

Ахиллес наполнил лафитники. В голове у него все еще был совершеннейший сумбур: многое, в том числе сама жизнь, изменилось столь внезапно, кардинальнейшим образом, что привыкать к этому, он чувствовал, придется еще долго.

– За вашу успешную службу на новом месте, Ахиллес Петрович!

Они чокнулись и выпили.

– Быть может, у вас есть какие-то просьбы?

– Не знаю, стоит ли называть это просьбой… Понимаете, Петр Нилович, в расследовании дел Качурина и Сидельникова принимал определенное участие местный околоточный надзиратель. Человек относительно молодой, смышленый… и, на мой взгляд, имеющий определенные способности к сыскной работе. По-моему, он заслуживает чего-то большего, чем его нынешний пост.

Никодимов без малейшего удивления вынул записную книжку и вечное перо:

– Назовите его фамилию.

Услышав знакомое царапанье, Ахиллес крикнул:

– Входи!

Вошедший Артамошка открыл было рот, но с большим сомнением покосился на Никодимова. Промямлил:

– Дела некоторым образом служебные…

– При этом господине можно, – кивнул Ахиллес.

Физиономия денщика была изумленной до предела.

– Только что приходил денщик подполковника Лаша, ваше благородие. И уже не свысока взирал со всем тихим презрением, как в прошлый раз, а, наоборот, так юлил, словно я фельдфебель, а то и сам подполковник. Сказал, что домашний арест снимается и с вас, и с меня, и вообще о нем лучше забыть, как и не было. Чудеса в решете…

– То ли еще будет, Артамон, – сказал Ахиллес, улыбаясь. – То ли еще будет…

Как провожают пароходы

Начало ноября, в отличие от прошлогоднего, выдалось холодным, сырым, исполненным промозглого холодка. Деревья давно сбросили последние листья, куда ни глянь, повсюду стояли унылые грязные лужи – следы частых в последние две недели дождей, пару раз уже оборачивавшихся вихрем снежинок. Правда, они всякий раз таяли, долетая до земли уже каплями воды. Небо затянуто непроницаемой серостью, и совершенно непонятно было, то ли оно вновь разразится холодным дождем, то ли обойдется. И широкая гладь Волги, вся в морщинках и ряби, была серой. Порой налетал, всякий раз с другой стороны, противный зябкий ветерок.

Одним словом, омерзительная стояла погода. В такую погоду кто впадает в легкую меланхолию, кто попивает водочку. Однако у Ахиллеса настроение было преотличнейшее, гораздо больше соответствующее ясной погоде, светлому и теплому летнему дню.

Он курил, неторопливо прохаживаясь у сходней, перекинутых на борт «Русалки». До отхода оставалось еще много времени, и последние пассажиры тянулись на борт не спеша, а те, кого провожали, прощались тоже не спеша. Вот и Ахиллес нисколечко не тревожился, что его провожающие опоздают.

На шинели у него поблескивал новехонькой красной эмалью, золотыми двуглавыми орлами, золотыми полукружьями меж раздвоенных концов креста, золотыми шариками на концах орден Святого Станислава третьей степени – своеобразный трофей, взятый у поляков и включенный в российскую наградную систему после разгрома первого польского мятежа.

Конечно, орден стоял в этой системе на последнем месте, этакий орден-прапорщик, да и был не императорским, а царским[134], что чуточку пониже. Но для Сабурова он был первым, и чувства, которые он испытывал, может понять и разделить лишь тот, кто сам получал свой первый орден.

Пару раз в его присутствии первый орден сравнивали с первой женщиной, но сам Ахиллес считал подобное сравнение совершенно неуместным. Первая женщина может быть всякой – от любимой до той, о которых в приличном обществе вслух не говорят. Меж тем орден всегда остается орденом. Что греха таить: несколько раз Ахиллес, улучив момент, когда никто на него не смотрел, чуть опускал голову и скашивал глаза на орден. А уж первый раз прикрепив его на китель, к зеркалу подходил не раз и задерживался возле него надолго.

Особенного наплыва провожающих ждать не следовало. Петя Челобанов, считавший себя обязанным Ахиллесу по гроб жизни, безусловно, примчался бы первым, но он добросовестно грыз гранит науки в Казанском университете (впрочем, Ахиллес рассчитывал повидаться с ним в Казани).

Сослуживцы… С ними обстояло несколько своеобразно. Карантин сняли больше месяца назад, полк был возвращен в казармы, и сейчас, как обычно в это время дня, в ротах шли занятия. При других обстоятельствах – не каждый день случается, чтобы офицер провинциального полка получал хорошую должность в самой Первопрестольной, пусть и не по военному ведомству – полковой командир непременно в виде исключения занятия бы отменил, и офицеры собрались бы проводить сослуживца, кто искренне радуясь за него, кто с затаенной завистью.

Однако сложившаяся ситуация не лишена известной пикантности-с, господа мои… После того, как домашний арест волшебным образом исчез, будто и не бывало, после того, как подполковник Лаш вообще перестал замечать Ахиллеса и общался с ним лишь в неотложных случаях служебной необходимости, после того, как никто более и словечком не напоминал о «деле Ахиллеса» в Казанском военном округе – словом, после всего этого полковой командир не то чтобы затаил на Ахиллеса злобу, не тот все же человек, но стойкой неприязни к нему, безусловно, преисполнился (прекрасно понимал, что в их немой схватке побежденной стороной оказался именно он, а «мальчишка» за свои предосудительные, по мнению многих, сыщицкие занятия не только не был наказан, но даже награжден орденом по личному повелению государя императора, и даже его денщик за соучастие в означенных занятиях получил на грудь серебряную медаль «За усердие». Согласитесь, не всякий примет такое с христианской кротостью). Так что занятий на сегодня полковник не отменил, и они шли обычным порядком, а для тех офицеров, что занимали нестроевые должности, как-то очень уж кстати отыскались неотложные дела, не позволявшие им отлучиться на пристань.

Нельзя сказать, что Ахиллес об этом так уж сожалел. Собирая в дорогу свой немудрящий багаж и попутно вспоминая о годе с лишним службы в полку, он вдруг понял: с большинством офицеров у него были не более чем ровные, спокойные отношения – выпивали, играли в карты, катали по Волге на лодках полковых дам, их дочек и просто знакомых самбарских барышень. И ничего больше. Настоящими друзьями он считал лишь поручиков Тимошина и Бергера. Вот они-то, никаких сомнений, наплевав на все грядущие разносы, преспокойным образом сбежали бы с занятий, чтобы его проводить, – и наверняка с кизляркою. Увы, сделать этого они не могли по весьма веской причине: оба сейчас квартировали на гауптвахте за очередные пьяные художества. А гауптвахта была построена так добротно, что даже Тимошин с Бергером не смогли бы совершить оттуда побег, на каковой наверняка решились бы, подвернись к тому хоть малейшая возможность…

Ванда… Он сам ей категорически запретил приходить на пристань, чтобы лишний раз не скомпрометировать себя. И без того с некоторых пор о них кружили по Самбарску сплетни и пересуды. Положил им начало не подполковник Лаш, как следовало бы ожидать, а милейший Казимир Янович Лесневский. Вот такие зигзаги иногда выписывает жизнь… Приехав в Самбарск лечиться от тучинской отравы, дядя Казимир, не имея никаких дурных намерений, рассказал одному из знакомых, что его милая племянница во время пребывания в Красавине на людях называла подпоручика Сабурова своим женихом. Он просто-напросто полагал, что это и в Самбарске прекрасно всему обществу известно. Знакомый был человеком, в общем, неплохим, но сплетни и пересуды обожал – не только слушать, но и распространять.

И пересуды понеслись по Самбарску, как визжащая ордынская конница. Ситуацию усугубляло то, что действующими лицами были «самбарский Шерлок Холмс» и самая красивая гимназистка города. Одни этому даже умилялись чуточку, но вот другие злобились.

Прекрасно держался, кстати, Зеленов. Как-то в Городском собрании, будучи уже в изрядном подпитии, он пригласил Ахиллеса к себе за столик, заказал две рюмки лучшего коньяка, каковой на тот момент в буфете имелся, и, чокнувшись с Ахиллесом, сказал без всякой злобы, скорее уж грустно:

– Счастливец вы, подпоручик. Завидую. Искренне.

И что-то в его глазах подсказало Ахиллесу: вряд ли речь шла о настоящей влюбленности, но к Ванде «Крез Зело» явно относился несколько иначе, чем к череде своих обычных фавориток…

Пересуды ползали. Ванда их игнорировала с надменным презрением, а Ахиллес пренебрегал, жалея об одном: что до сих пор не попалось субъекта, которого можно было бы не то что вызвать на дуэль, а попросту заехать по физиономии…

Ох, как возрадовались бы сплетники, узнай они о том, что раз, а то и два в неделю происходит в одной из квартир того самого доходного дома Кафтанова на Пироговской!

Ахиллес, затребовав из своего красноярского банка некоторую сумму, эту квартиру снял, уплатив за два месяца вперед (он уезжал раньше, за Кафтановым оставался должок, ну да пусть его…) И как только выдавался случай, Ахиллес с Вандой проводили там пару часов, посвящая это время отнюдь не философским рассуждениям. Должную конспирацию они обдумали скрупулезнейше и претворяли в жизнь, быть может, даже лучше, чем разномастные революционеры (Ахиллес не мог судить точно, поскольку ни с одним революционером не был знаком даже шапочно).

Именно там вчера и состоялось прощание, точнее, сущее любовное безумство. Ванда пару раз пыталась искренне проронить слезинку, но Ахиллес ей решительно запрещал – оба раза безотказно действовавшими методами. Было о чем сейчас вспомнить с грустной мечтательностью, ох было… И еще раз напомнить себе, что вновь они увидятся довольно скоро – на Рождество, когда и чиновникам и учащимся дают отпуска, именуемые еще каникулами. В Москве у Ванды жила какая-то чуть ли не семиюродная тетушка (но тоже происходившая из Топоров), и Ванда намеревалась ее навестить на рождественские праздники, заверив Ахиллеса, что родителей уломает, каких бы усилий это ни стоило. Так что он не в первый уж раз представлял себе, как они мчатся на лихаче по заснеженной Москве, как летит из-под копыт и полозьев снег, как счастливо смеется прильнувшая к нему Ванда…

Ага, наконец! Показались Пожаровы: степенно выступавший Митрофан Лукич и Лукерья Филипповна, несшая довольно объемистую плетеную корзину с плоской крышкой – ну конечно же, этого следовало ожидать.

– Мое почтение, Ахиллий Петрович! – жизнерадостно прогудел Митрофан Лукич, грабастая его в медвежьи объятия. – Покидаете нас, грешных, стало быть? Хорошая должность в Первопрестольной – очень даже неплохо, конечно, особенно в ваши молодые года, но вот пустовато как-то без вас будет… Вот, изволите видеть! – фыркнул он, указывая на корзину. – Матушка вам в дорогу съестных припасов собрала так, словно вы в голодный край едете.

– В пути не помешает, – промолвила Лукерья Филипповна.

– Матушка, да ведь кормить в пути будут, особенно на пароходе, как князя. Пароходные компании нынче, за пассажира люто конкурируя, стараются одна другую перещеголять роскошью стола. На «Русалке» вон, все давно знают, на обед будет стерляжья уха из свежайшей рыбки, только что матросиками в Волге выловленной. А в поезде уж ресторан так ресторан.

Лукерья Филипповна ответствовала со своей всегдашней кроткой непреклонностью:

– Казенная еда, Митроша, и есть казенная, будь то хоть стерляжья уха, хоть ресторанные яства. А вот дома готовишь для одного-единственного человека, душу вкладываешь, какой корабельный повар никогда не вложит, да и ресторанный тоже. Вы, Ахиллий Петрович, первым делом пироги съешьте, пока не зачерствели, – с вязигой, с яйцом-луком, курник подовый[135]… Остальное потерпит. Фекла вам окорочок закоптила, вы ж ее мастерство в копчении окороков знаете – и во рту тает, и не портится долго. Мы вам еще в стеклянные банки фунтовые тушеной зайчатины закатали, помню, как вы ее любите. Ну, и еще там разное, в дороге аппетит прибавляется, по себе знаю…

– Благодарствую, Лукерья Филипповна, – сказал Ахиллес. – Век не забуду гостеприимства вашего.

– Вы только, Ахиллий Петрович, себя в дороге соблюдайте, – сказала она озабоченно. – А то Митроша на своем настоял-таки, шустовского туда натолкал, твердя, что без этого в пути невозможно.

– Никак не возможно, – убежденно сказал Митрофан Лукич. – Иначе, глядишь, и пароход не поплывет, и чугунка[136], чего доброго, лопнет… – Он глянул в сторону и словно бы легонько оторопел. – Вот так сюрприз…

Проследив его взгляд, и Ахиллес оторопел, да почище.

К ним грациозной походкой шла Ванда в серой ротонде[137] с меховым воротником и отделкой и серой каракулевой шапочке на золотистых волосах, самую чуточку лихо сдвинутой набекрень, словно папаха ухаря-казака. И то, и другое удивительно подходило цветом к ее глазам. Матрос нес за ней небольшой черный чемодан.

– Вот так встреча, господа, – сказала она, безмятежно улыбаясь. – Вы тоже этим пароходом, выходит, Ахиллий Петрович? (Как будто сама не знала, вчера об этом поминалось.)

Она держалась безукоризненно: очаровательное личико совершенно спокойное, глаза смотрят даже чуточку равнодушно, словно на одного из великого множества знакомых, которого нет повода выделять среди остальных.

– А вы, значит, тоже в Казань? – спросил Митрофан Лукич. – У вас же гимназические занятия, мадемуазель Ванда?

(По отчеству он ее не называл никогда, опасаясь исказить «Сигизмундовна» так, что окажется выставлен на посмешище.)

– Да вот, пришлось… – сказала Ванда непринужденнейше. – У одной моей одноклассницы, хорошей подруги, тетушка в Казани захворала. Опасного для жизни ничего нет, но у постели дежурить приходится постоянно. Вот и упросила меня. Директриса наша пошла навстречу, отпустила ради такого повода… – Повернулась к матросу: – Несите, пожалуйста, чемодан в седьмую каюту.

Легонько кивнула им и взошла на сходни вслед за матросом, не оборачиваясь. Митрофан Лукич, потеребив расчесанную бороду, вдруг сказал:

– Матушка, мы с Ахиллием Петровичем отойдем на минутку. Совсем из памяти вылетело – не все сыскные дела обсудили…

Отведя Ахиллеса в сторонку, он зашептал на ухо:

– Ну, коли так провожает – любит по-настоящему. И уж безусловно дождется…

– Полагаете, она…

– Экий вы тугодум, Ахиллий Петрович! А еще сыщик! Ну конечно же, исключительно ради вас плывет. Барышня, конечно, добрая и душевная, но за каким лешим ей посреди занятий плыть аж в Казань к наверняка незнакомой ей даме, которая к тому же хвора и не смертно? – Он ухмыльнулся. – Хоть я не сомневаюсь: подруга такая есть, но всем окружающим она сказала, что тетушка больна смертно и хочет перед уходом в лучший мир со своей знакомицей Вандой Лесневской попрощаться. Кто ж проверять станет? Ох уж эти нынешние барышни, лисички хитрющие… Хотите добрый совет, Ахиллий Петрович? Задержитесь вы на денек в Казани, вас ведь сроками начальство не обязывает. Прогуляетесь с ней открыто по главным улицам и казанским красивым местам – вас там ни одна собака не знает, а у нее если и есть знакомые, то по пальцам можно пересчитать, да и не дошли до них наверняка наши самбарские пересуды. В ресторан хороший сводите, есть там два вовсе роскошных. Наконец, номерок снимите в хорошей гостинице, где вас запросто за молодую супружескую пару примут – заметили, что она заместо косы в дамскую прическу волосы уложила? Одним словом, прощаться, так уж прощаться… В совершеннейшем отдалении от любопытных глаз и злых языков, что особенно приятственно…

Ахиллес сказал искренне:

– Вот уж никогда не подозревал, Митрофан Лукич, что вы сущий стратег и в этой области…

– Как в знаменитом романсе поется, были когда-то и мы рысаками… – ухмыльнулся в бороду купец. – В молодые годы, надобно вам знать, ах, Ахиллий Петрович, ба-альшим я был ухарем по части женских сердец. Жаль, не выдалось времени за бутылочкой об этом приятном предмете поговорить, рассказал бы я вам немало проказливого. Ну да Бог даст, еще свидимся… Ну вот… А потом переехала к нам в околоток Лукерья с родителями, увидел я ее однажды, и все прошлое как отрезало. – Его взгляд смело можно было назвать мечтательным. – Ах, какие были годы, какие были жизненные повороты, Ахиллий Петрович… Не считая меня, со всего околотка парни по ней сохли и даже со всей части… Видели б вы ее тогда, красу ненаглядную. И на кулачки из-за нее сколько раз сходиться пришлось, и свинчаткой мне однажды чуть башку не проломили – ну да я его, стервеца, колом из забора опередил. И братовья ее меня отчего-то невзлюбили ни с того ни с сего – и с ними было… всякое. А все ж я всех обошел и повел ее под венец. – Он сказал серьезно: – Барышня-то вас ждать будет, к бабке не ходи – но вы уж сами смотрите, с ноги не сбейтесь. По Москве столько писаных красавиц ходит…

– Не собьюсь, – столь же серьезно сказал Ахиллес.

Громко звякнул пароходный колокол.

– Отплытие бьют! Пойдемте.

К ним подошел матрос, выжидательно остановился рядом. Ахиллес подал ему двугривенный и кивнул на корзину:

– Отнеси, голубчик, в одиннадцатую каюту…

Троекратно расцеловался с Митрофаном Лукичом, тепло попрощался с Лукерьей Филипповной, в ответ на их просьбу пообещал написать, как только обустроится (и собирался обещание сдержать). И поднялся по сходням на палубу, встал у высоких железных перил.

Сразу засесть в каюте было бы скучно, да и хотелось проверить одно этнографическое наблюдение. На пароходе он плыл впервые в жизни, а вот на поездах ездил много. И открыл прямо-таки закон природы: при отходе любого поезда сыщется опаздывающий. Бежать будет опрометью, иногда в самый последний момент, когда колеса уже сделали первый оборот и вагоны лязгнули сцепкой, иногда потеряет шляпу и не остановится подобрать, не до того… Интересно, как с этим обстоит на пристанях?

Ага! Совершенно так же и обстоит, тот же закон природы действует! Матросы уже убирали сходни, когда показался бегущий, неумело причем, полноватый солидный господин средних лет в крылатке, в черном котелке, нагруженный сразу двумя чемоданами. Матросы оставили сходни и с любопытством уставились на него, явно прикидывая, не потеряет ли что по дороге.

Не потерял. Протопотал по сходням (тут же убранным чуточку разочарованными матросами), отдуваясь, обливаясь потом, плюхнулся на ближайшую скамью.

Раздался длинный басовитый гудок, заклокотала вода под колесами, и красавица «Русалка» отвалила от причала. Пожаровы долго махали ему с пристани, и Ахиллес махал им, пока пристань не удалилась настолько, что люди стали выглядеть мельче шахматных пешек. Тогда он сел на деревянную скамейку с выгнутой спинкой, положил правую руку на перила и с любопытством смотрел, как из-под полукруглого кожуха одна за другой опускаются плицы, взбаламучивают воду, уходят под кожух, их сменяют новые, и нет этому конца…

В кармане у него лежало предписание, составленное с военной краткостью: «Подпоручик А. П. Сабуров, выключенный из списков офицеров 205-го стрелкового полка Казанского военного округа, направляется для получения нового назначения в распоряжение начальника штаба Московского военного округа».

И всё – начало пути в совершеннейшую неизвестность, выбранного им самим. Никодимов заверял, что по прибытии в Москву все необходимые формальности будут урегулированы буквально в пару дней – не забывайте, личное указание премьер-министра Столыпина, он же министр внутренних дел, в каковое входит и Департамент полиции…

И теперь, в преддверии совершенно новой жизни, он попытался подробно проанализировать все свои дела на ниве сыскного ремесла, свои достижения и поражения…

Случай с медвежьим чучелом, в качестве корма признававшим только драгоценности, не требовал абсолютно никаких комментариев – там все было как на ладони.

Дело Качурина закончилось полным и окончательным поражением Ахиллеса. Случилось именно то, чего опасался Митрофан Лукич. Сразу после возвращения Истомина из града Парижа венчанные явились к нему и в буквальном смысле пали на колени. Варенька рыдала, твердила, что любит Качурина пуще жизни, что никто другой ей не нужен, что под сердцем у нее уже шелохнулось дитя любви, что она умрет от тоски, если не будет законной женой любимого.

Качурин, естественно, держался иначе. Ни слезинки не проронил. Придав себе покаянно-решительный вид, рассудительно и с достоинством говорил: он понимает, насколько виноват перед Истоминым, но чувства оказались сильнее его, Варенька для него – первая и последняя в этой жизни любовь, настигшая ударом молнии в не столь уж юные годы, и он был ослеплен настолько, что решился подделать родительское согласие на брак, ни на какое приданое не претендует, готов прокормить Вареньку сам, так что отдает себя в полную власть Истомина и по одному его слову, как офицер запаса, превосходно знающий, что такое честь и как смывают грех, готов пустить себе пулю в лоб.

И так далее, и так далее… Слезы Вареньки, новые упоминания о дитяти, которое ни в чем не виновато, исполненные сдержанного достоинства и предельной искренности покаяния Качурина…

И Истомин, жесткий делец европейский образованности, миллионер, не щадивший конкурентов, если оплошают и подставятся под удар, безжалостный к несостоятельным должникам, порой ползавшим перед ним на коленях, в этой ситуации дрогнул. Уже на следующий день начавший было расследование по всем правилам Сидорчук натолкнулся, как на каменную стену, на согласие на брак, написанное собственной рукой Истомина, подтвердившего, что он его и выписал. И это был конец. Заведенное было дело скончалось естественным образом, венчание оказалось законнейшим, молодые супруги обитали теперь в особняке Истомина, и ходили слухи, что Истомин (выделивший-таки немалое приданое) намерен в ближайшее время подыскать зятю хорошую должность на одном из своих предприятий…

История с убийством Сабашникова – смесь поражения и победы. Убийца Сидельников получил пятнадцать лет сахалинской каторги – а вот Марфа, благодаря усилиям «самбарского Плевако» Аргамакова, отделалась четырьмя месяцами тюрьмы. Аргамаков вещал долго и проникновенно, расписывая необразованность и трусость простой русской бабы, испугавшейся угроз жестокого убийцы и единожды в жизни оступившейся. Он был красноречив, присяжные – мягкосердечны. Дамы в зале суда роняли слезы, публика Аргамакову аплодировала – одним словом, в тысячный, наверное, раз повторилась история, когда краснобайство присяжного поверенного заворожило присяжных, словно змея – птичку…

Сабуров, поневоле вынужденный присутствовать на суде в качестве свидетеля, наблюдал все это своими глазами. Ульяна свет Игнатьевна тоже была вызвана исключительно в качестве свидетельницы. Она сидела в черном вдовьем наряде, то и дело смахивая слезинки черным же кружевным платочком, и ее красивое лицо было исполнено такой тоски по зверски убитому мужу, что иные дамы из публики, глядя на нее, не могли сдержать слез, а иные мужчины подозрительно часто шмыгали носами. Сидельников попытался было рассказать суду, как все происходило на самом деле, но ему удалось произнести лишь пару-тройку фраз. Аргамаков не проронил ни слова, он лишь захохотал, глядя на Сидельникова с таким презрением и даже гадливостью, что публика не дала тому говорить шиканьем и свистом, а потом прокурор лишил Сидельникова слова, предупредив, что может добавить к обвинению в убийстве еще и обвинение в злостной клевете. Ульяна Игнатьевна приняла вовсе уж трагический вид, и никто не сомневался, что она поражена в самое сердце столь низким коварством и столь облыжной ложью подсудимого, которого, как вскоре оказалось, на пятнадцать лет должен был принять на жительство далекий жуткий остров Сахалин. И это – итог.

Ахиллес, понуро шагая от здания суда, повторял в уме печальные чеканные строки Екклесиаста: «И обратился я, и видел под солнцем, что не проворным достается успешный бег, не храбрым – победа, не мудрым – хлеб, и не у разумных – богатство, и не искусным – благорасположение, но время и случай для всех их. Ибо человек не знает своего времени. Как рыбы попадаются в пагубную сеть, и как птицы запутываются в силках, так сыны человеческие уловляются в бедственное время, когда оно неожиданно находит на них…»

Никак нельзя сказать, что слова мудрого пророка на сей раз полностью соответствовали истине. Сидельников был не запутавшейся в силках невинной птичкой, а расчетливым, хладнокровным убийцей, и Ахиллес присоединялся к мнению тех из публики, кто вслух сетовал, что смертная казнь за уголовные преступления в Российской империи отменена. Но разве только в этом дело? Невыносимо было видеть вдохновительницу убийства в облике терзаемой нешуточным горем вдовы, знать, что через какое-то время она появится на балах во всем блеске красоты и свежести, веселая, залитая бриллиантовым сиянием.

И все же крупную рыбу не всегда приходится выбрасывать в воду. Наглядный пример – последствия ревизии сенатора Гирина, не только разгромившего вдребезги гнездо продажности, Московскую сыскную полицию, но и смахнувшего с высокого кресла лютого казнокрада, московского же градоначальника[138] Рейнбота. Рейнбот, конечно, можно сказать, отделался легким испугом – срок получил небольшой, да и от того был освобожден милостью государя, женился на богатой купчихе и жил сейчас припеваючи в ее подмосковном имении Горки. Но ему уже никогда не быть на государственной службе, никогда больше не собирать в свой карман взятки и казенные денежки…

Так что с крупными рыбами обстоит по-разному. Иные благополучно уходят на глубину совершенно невредимыми. Иные вновь оказываются в воде – но с ободранными боками и лишившиеся половины плавников. А иные так и остаются валяться на берегу, жалко и беспомощно разевая рот в течение всего недолгого времени жизни, что им отведено.

Ахиллес в первый раз подумал о том, что хлеб сыщика – горек. И подумал еще: следует приготовить себя к тому, что в будущем он, вполне возможно, когда-нибудь окажется в той же ситуации, что с Ульяной и Качуриным. Надо заранее готовить себя к возможным поражениям, помнить, что жизнь многолика.

Одним словом, осознать то, что давно уже осознал гораздо более ученый жизнью околоточный надзиратель Сидорчук, плывший на «Русалке» же, но во втором классе – тоже в Казань, откуда ему предстояло, со всем своим семейством, как и Ахиллесу, ехать поездом в Москву. Сидорчуку будет даже легче обосноваться в Московской сыскной – он и так служит по Департаменту полиции, так что для него это будет простым переводом с одного места службы на другое.

И наконец, события в Красавине и окрестностях. Вот их итог Ахиллес справедливо мог считать своей полной победой. Он спас жизнь милейшему человеку Казимиру Яновичу, будущему родственнику. Он вытащил за ушко да на солнышко «магистра» и его банду (оказалось, кстати, что тогда из леса в него стреляла именно Иоланта, но ее подвела специфика ремесла: до того она палила лишь по огонькам свечей и прочим неодушевленным мишеням, а в человека ей довелось стрелять впервые в жизни, вот и напортачила…).

Уже знавший все об этом деле Никодимов заверил его: на сей раз не будет краснобая-адвоката. Ни одна самбарская знаменитость с этим делом связываться не станет: слишком уж неприглядно оно выглядит, слишком многие в Самбарске, в том числе и те, от кого в значительной степени зависело пресловутое «общественное мнение», знали и уважали безобиднейшего Казимира Яновича. Так что вся четверка получит свое – не каторгу, правда, на которую отправится один прямой убийца, Алешка. Остальные, поскольку свой преступный замысел им все же не удалось довести до конца, отделаются вечным поселением по ту сторону Урала, или, как его исстари называют сибиряки, Хребта. А послабление, сделанное Тучину за выдачу им похищенных драгоценностей, авторитетно заверил Никодимов, заключается только в том, что поселение ему определят в местах относительно комфортных для проживания – южные районы Енисейской или Иркутской губерний, Мачею с Иолантой предстоит путешествие за казенный счет гораздо севернее, где жизнь далеко не так благоприятна – кажется, в Нарымский край.

Ахиллес ничего не сказал Никодимову (может быть, тот и сам знал), но не сомневался: совершеннейшее отсутствие краснобаев-адвокатов вызвано в первую очередь той самой закулисной борьбой самбарских «серных баронов» со своим казанским конкурентом, «купцом Д.». Означенный купец вряд ли пойдет под суд, но нервы ему помотают изрядно…

Стерляжья уха действительно была на обед для пассажиров первого класса. А добрая половина пирогов Лукерьи Филипповны, в самом деле великолепных, была съедена к утру в седьмой каюте под шустовский коньячок и мадеру – после того, как в означенной каюте поздним вечером стали происходить оставшиеся неведомыми окружающему миру события, которые, стань они каким-то чудом известны доброму синьору Боккаччо, безусловно вдохновили бы ученого мессира на новые, дополнительные главы к «Декамерону».

Красноярск, сентябрь 2018

Примечания

1

До революции Жигулевские горы звались и писались именно через «е».

2

В гимназии, как мужские, так и женские, принимали с девяти лет, а часто – и с десяти-одиннадцати. Так что собеседницам Ахиллеса не менее семнадцати.

3

Надсон Семен Яковлевич (1862–1887) – русский поэт. В начале XX в. его стихи пользовались прямо-таки невероятной популярностью, особенно у молодежи. Позднее был совершенно забыт.

4

Старинное название водки.

5

Начальник городского почтово-телеграфного управления.

6

Шутливое наименование в офицерской среде триппера.

7

Всякий более-менее большой город делился на несколько «частей». Частный пристав примерно соответствует нынешнему начальнику РОВД.

8

Слово употреблялось тогда в значении «первоначальный», «прежний».

9

Форменная одежда, известная впоследствии как гимнастерка.

10

«Катенька», «катеринка» – обиходное название сторублевой ассигнации с 1866 г., выпускавшейся с портретом Екатерины II.

11

Супир – женское колечко (иногда с драгоценным камешком).

12

Реальное училище – как и гимназия, среднее учебное заведение. В отличие от гимназии, там не преподавали латыни и древнегреческого и делали больший, чем в гимназии, упор на математику, химию, физику, черчение и другие точные науки.

13

Вольноопределяющийся – человек со средним или высшим образованием, добровольно поступивший на военную службу. По сравнению с простыми солдатами имел ряд привилегий. После окончания службы в случае успешной сдачи экзаменов получал чип прапорщика запаса.

14

Дом свиданий – заведение, можно сказать, чуть респектабельнее публичного дома. Там главным образом устраивали свидания любовные пары из «чистой публики», в основном женатые и замужние.

15

Галахами в Поволжье звали босяков.

16

Мизерабль – ничтожная личность (франц.).

17

Колбаса, прежде совершенно неизвестная русской кухне, появилась при Петре I из Германии. Первое время ее производством занимались исключительно немцы, российские и приезжие. Отсюда и прозвище.

18

Аршин – старорусская единица измерения длины, равная 71 см.

19

То есть не нужно предъявлять паспорт на прописку.

20

Вакханки – в Древней Греции жрицы бога виноделия Вакха, праздники в честь которого представляли собой шумные попойки и оргии.

21

Крез – легендарный царь древности, обладатель несметных богатств.

22

Альфонс – примерно то же, что нынешний жиголо.

23

Петровки – народное название Дня святых апостолов Петра и Павла, церковный праздник и постный день (12 июля по новому стилю). Начало сенокоса. Обычно после окончания поста устраивали богатые трапезы; а девушки собирали с 12 полей 12 цветов и на ночь клали под подушку, чтобы увидеть во сне суженого.

24

По большим праздникам (особенно на Пасху и Рождество) все полицейские чины, от городового до пристава, обходили дома и квартиры более-менее зажиточных обывателей, поздравляли «со светлым праздничком» и получали «праздничные деньги» (сумма зависела от чина поздравителя). Это было прямо- таки традицией, с которой полицейское начальство практически не боролось.

25

Кенкет – масляная лампа с цилиндрическим стеклом и двойной горелкой.

26

Водка производства Смирнова.

27

Словесность – устные занятия в войсках, где солдат обучали молитвам и десяти заповедям, истории полка, назначению солдата, значению знамени и присяги, правилам титулования офицеров, чинам и фамилиям полкового начальства, знакам различия, порядку внутренней, гарнизонной и караульной службы и др.

28

Обер-офицеры – чины от прапорщика до капитана включительно. Штаб-офицеры – майор, подполковник, полковник.

29

Женский институт – закрытое учебно-воспитательное учреждение. И институты благородных девиц, и женские институты были в ведении Ведомства учреждений императрицы Марии Федоровны, где насчитывалось более 500 благотворительных, воспитательных, врачебных и учебных заведений. В женских институтах за казенный счет воспитывались дочери дворян, офицеров и гражданских чинов, а за собственный – девицы других сословий. Давали образование, близкое к программам женских гимназий.

30

Визави – сидящий или стоящий напротив (от франц. vis-a-vis).

31

Губернский замок – тюрьма в губернском городе, где содержались в основном подследственные и осужденные, ожидающие отправки в ссылку или на каторгу.

32

Вопреки названию, кислые щи капусты не содержали вовсе. Это высший сорт кваса из смеси разных сортов солода и муки. Выдерживался в плотно закупоренных бутылках, пока не становился игристым, как шампанское.

33

Кухарка то ли преувеличивает с испугу, то ли употребляет слово в переносном смысле. Существовало несколько разновидностей сажени – старинной меры длины. Косая сажень – расстояние от пятки левой ноги до кончиков пальцев поднятой правой руки.

34

Косарь – большой тяжелый нож, напоминающий скорее тесак. Им щепали лучину, рубили крупные кости, сахарные головы и др.

35

Ридикюль – дамская сумочка разных размеров в виде мешочка с завязками. Носилась на запястье.

36

Линия – мера длины (2,54 мм). В линиях долго измерялся калибр огнестрельного оружия.

37

Сажень в данном случае – 2,13 м.

38

Моторами долго называли автомобили.

39

Кухмистерская – недорогая столовая, рассчитанная на людей небогатых: мелких чиновников, студентов и др. Обязателен был дипломированный повар. Оттуда отпускались и обеды на дом.

40

Гарус – шерстяная пряжа.

41

Артур Конан Дойль. «Знак четырех». Точная цитата: «Поверьте, самая очаровательная женщина, какую я когда-либо видел, была повешена за убийство своих троих детей. Она отравила их, чтобы получить деньги по страховому полису».

42

Крапивное семя – презрительное прозвище мелких чиновников и канцеляристов (низших государственных служащих, не имевших чина), как правило, печально известных взяточничеством и бюрократизмом.

43

Гилберт Кийт Честертон. «Лицо на мишени».

44

Голконда – древняя столица индийского княжества Хайдерабад (давно лежит в развалинах). Места, где она расположена, долго славились богатейшими алмазными россыпями и залежами других драгоценных камней.

45

«Шпаки», «штафирки», «рябчики» – презрительное наименование штатских в военной среде.

46

Зело – старинное название в русском алфавите буквы «З».

47

Пренумерантами тогда именовались подписчики периодических изданий.

48

То есть провести сбор денег.

49

Кизлярка – крепкая водка, получившая название от г. Кизляр. В больших количествах производилась на Северном Кавказе, на Кубани, в Ставрополье из смеси яблок, слив и абрикосов. Использовалась также для сдабривания виноградных вин.

50

В те времена оборотная сторона монеты именовалась чуть иначе – не «решка», а «решетка».

51

В пушкинские времена так называли почтальонов.

52

Мизерабль – жалкая, ничтожная личность (франц.).

53

Мизогения – забытый ныне латинский термин, означающий отвращение к женщинам у мужчин.

54

С начала XX в., находясь вне строя, офицер мог носить холодное оружие отмененных образцов, оставшееся от предков (разумеется, с учетом рода войск). Поскольку многие были офицерами в первом поколении, предприимчивые немцы основали несколько фабрик, порой выпускавших самые фантазийные клинки.

55

Мать древнегреческого героя Ахиллеса выкупала младенца в волшебном источнике, делавшем его неуязвимым для любого оружия. Незащищенной осталась только пятка. Троянец Гектор убил Ахиллеса именно стрелой в пятку. С тех пор и пошло выражение – «ахиллесова пята», «уязвимое место».

56

Извозчики делились на несколько категорий. Самая низшая – «ванька», со скверной лошадью и экипажем. Выше стоял «голубчик», у него и лошадь была резвее, и экипаж лучше. Высшая категория – «лихачи» с дорогими рысаками и роскошно отделанными экипажами. Лихачи славились особо быстрой ездой (для чего их часто и нанимали загулявшие компании). «Ванька» ездил по улицам и искал седоков. «Голубчики» и «лихачи» ожидали клиентов на стоянках – «биржах».

57

Капот – легкое женское домашнее платье, надевавшееся на белую утреннюю юбку, богато украшенное рюшами, вышивкой, искусственными цветами, кружевами и лентами. В капоте обычно принимали близких знакомых и гостей, пришедших с «неофициальным» визитом.

58

Кенкет – цилиндрическая настенная масляная лампа с горелкой внизу.

59

Пахитоска – длинная сигарета из резаного табака, завернутого в тонкий листок кукурузного початка. Курили их в основном дамы.

60

Одна из забав пьяных офицеров. По команде «Лев пришел!» все лезли под стол. По команде «Лев ушел!» вылезали – кроме тех, кто оставался под столом по чисто техническим причинам, будучи уже не в состоянии вылезти.

61

Картуз – шелковый мешочек для пушечного пороха.

62

Фальсификат – тогдашняя «паленка», имевшая не меньшее распространение, чем теперь (была как отечественного, так и иностранного производства).

63

Лампопо – шутливо переиначенное слово «пополам». Очень популярный тогда «похмелин», квас пополам с шампанским.

64

Картель – письменный вызов на дуэль, содержащий ее условия.

65

Честное слово (франц.).

66

Тогдашние портфели очень походили на нынешние (несколько отделений, клапан, замочек), но ручки не имели, и их носили под мышкой.

67

Гевальдигер – начальник военной полиции. Должность упразднена в 60-гг. XIX в., как и сама военная полиция.

68

Субалтерн – младший офицер, от прапорщика до штабс-капитана включительно. На практике субалтернами именовались только прапорщик, подпоручик и поручик.

69

Солдаты жалонерной команды с разноцветными флажками на штыках образовывали идеально прямую линию, по которой поротно строился полк – например, в случае смотра.

70

Фендрик – самый младший офицерский чин. Упразднен еще в XVIII в. Впоследствии это слово употреблялось в чисто ироническом смысле, как обозначение юного растяпы.

71

В описываемые времена адъютант либо состоял при генерале, либо вел делопроизводство в подразделениях, начиная с батальона, то есть был кем-то вроде начальника штаба.

72

Служба лошади длилась десять лет, после чего ее выбраковывали. Тех, кто еще находился в «хорошей форме», продавали по сниженным ценам офицерам пехоты и крепостной артиллерии, либо всем желающим из штатских, но уже с аукциона.

73

При отставке без «компрометирующих обстоятельств» офицер еще дважды мог вернуться на службу тем же чином. Увольнение по распоряжению начальства было формой наказания за проступок, и в этом случае вернуться было почти невозможно – разве что первым офицерским чином или даже рядовым.

74

Красного (точнее, темно-розового) цвета была десятирублевая ассигнация.

75

Консистория – церковное учреждение в каждой епархии из духовных и светских чиновников. Подчинялись Синоду, контролировали все духовенство, начиная с архиерея (и при необходимости налагали взыскания), выдавали мирянам разные необходимые документы. Консисторские чиновники печально прославились лютым взяточничеством.

76

В те времена не все науки разделялись так четко, как сегодня. Естествознание включало в себя науки о природе (биология, зоология ботаника, минералогия) и преподавалось как отдельный предмет.

77

5 каратов = 1 грамм.

78

Алонжевый парик – в первой четверти XVIII века парик с длинными, у записных щеголей достигавших пояса, локонами.

79

Гоноровый пан – ироническое название шляхтича, державшегося особенно спесиво. (Сплошь и рядом не имевшего для этого никаких причин – ни богатства, ни особой знатности рода.)

80

Духовная – завещание, которое до революции составлялось не юристом, а священником (как правило, постоянным духовником умирающего) и заверялось двумя свидетелями-«воспреемниками».

81

Жовиальный – весельчак, шутник.

82

Полицеймейстер – начальник полиции города (кроме особо крупных и столиц).

83

Дебушировать – вывести войска из узкого места (деревня, лесная дорога, мост, ущелье) и развернуть походную колонну в боевой порядок.

84

Власяница – рубаха из конского волоса или грубой шерсти, которую особо рьяные верующие носили для «умерщвления плоти» на голом теле.

85

Душеприказчик – назначенный в духовной исполнитель воли покойного. Обладал значительными правами по управлению и распределению наследства, опеке над малолетними наследниками и др. Душеприказчиков могло быть несколько.

86

Овин – надворная постройка, где над жаровнями сушили снопы перед молотьбой зерна.

87

По тогдашним законам, любой клад полностью принадлежал владельцу земли, на которой был найден.

88

Специализированных магазинов по продаже пистолетов, револьверов и патронов к ним не было, ими торговали в охотничьих.

89

Пурбуар – чаевые (франц.).

90

Собеседники не понимают друг друга. У крестьян слово «заговор» обозначало исключительно заклинание, наговор и прочие «колдовские» действия.

91

Гильотинированное серебро – серебряное изделие с гравированными узорами, поверх которых наложена прозрачная эмаль.

92

Любимая (польск.).

93

Поцелуй (польск.).

94

Красавица (польск.).

95

Польская система гербов уникальна для Европы. Не существовало герба для каждого семейства. Было примерно двести «базовых» гербов, которыми пользовались люди с совершенно разными фамилиями – от двух-трех семей до нескольких десятков.

96

На самом деле – претаньер, французский суп на мясном бульоне с морковью, картофелем, молодой репой, капустой, стручковой фасолью и спаржей.

97

Водка из зерна считалась «мягкой», а «брандахлыст», произведенный из картофеля или свеклы, наоборот, делал пьяного мрачным и агрессивным, похмелье давал тяжкое. Употребляли его лишь законченные пропойцы, крайне стесненные в деньгах.

98

Служба – обычное обращение простого народа к солдату.

99

Овинник – обитающая в овинах разновидность домашней нечисти, самый из нее злой и не расположенный к человеку.

100

Бонна – воспитательница малолетних детей, главным образом девочек, в дворянских, вообще богатых домах. Часто на эту должность нанимали иностранок, чтобы дети сызмальства изучили какой-либо иностранный язык. Жила в доме постоянно. Когда детям исполнялось 8–10 лет, бонн сменяли гувернантки и гувернеры.

101

Бонбоньерка – небольшая изящная коробочка с конфетами.

102

Вольтеровское кресло – мягкое кресло с очень высокой спинкой и сплошными боковинами вместо обычных подлокотников.

103

Грустная историческая правда состоит в том, что до революции области казачьих войск на юге России держали первенство в империи по фальсификации вин, в первую очередь хороших сортов, дорогих.

104

После того как в 1572 г. из-за отсутствия законных наследников трона в Польском королевстве пресеклась династия Ягеллонов, короля стали выбирать на собрании представителей шляхты королевства. Эти выборы и звались элекцией.

105

Топор – один из самых старых польских гербов (боевой топор в щите), известный с раннего Средневековья, так что гордость Ванды вполне понятна.

106

А. D. – Anno Domini – «Год Господен» (лат.). Соответствует русскому «от Рождества Христова».

107

Слово «гайдук» в разные времена и в разных странах имело много значений. В данном случае речь идет о своего рода личной дружине богатого пана.

108

«Известные события», о которых не раз упоминают герои романа, – уклончивое именование второго польского мятежа 1863–1864 гг.

109

Шассе – тогдашний танцевальный термин, означавший, что нужно сделать определенное количество шагов назад или вперед.

110

Земство – орган местного самоуправления из выборных всех сословий в губерниях европейской части России (кроме Архангельской и Астраханской). Административной и полицейской властью не обладало, но благодаря особому налогу на недвижимость в сельской местности, располагало значительными средствами. Устраивало школы, агрономические и зоотехнические станции, содержало больницы, аптеки, кустарные промыслы, местную почту, строило дороги и следило за их состоянием.

111

Этуаль – звезда (франц.).

112

Мессалина и Агриппина – жены древнеримских императоров. Вели себя так, что в свое время их имена стали символом крайнего разврата.

113

1 марта 1881 года террористы из организации «Народная воля» смертельно ранили императора Александра II.

114

Престольный праздник – праздник в каком-либо церковном приходе в честь святого или евангельского события, в память о котором освящена и названа приходская церковь. После торжественного богослужения праздник с большим размахом отмечали не только прихожане этой церкви, но и специально съезжавшиеся жители соседних сел и деревень, так что гульбище получалось знатное.

115

Сотские и десятские – выборные на определенный срок из крестьян, выполнявшие часть полицейских функций.

116

Ударом тогда называли инфаркт либо инсульт.

117

Спорынья («черные рожки», как говорили в то время) – болезнь зерновых, вызывавшаяся микроорганизмами (особенно в периоды особенной сырости). Если по недосмотру пораженное спорыньей зерно попадало в муку, употребление хлеба со спорыньей вызывало галлюцинации и даже смерть.

118

Съезжая изба – тогдашний аналог КПЗ при полицейской части. Городовыми туда свозились – «съезжались» – задержанные преступники, правонарушители, пьяные.

119

Первоначально в Италии «чичероне» именовались ученые-историки, изучавшие древности. В описываемые времена это название перешло на экскурсоводов, показывающих приезжим достопримечательности города (а также на путеводители).

120

Повойник – головной убор замужней женщины. Поверх него надевался платок.

121

Солдатка – жена солдата действительной службы, женившегося до призыва, была приписана к военному ведомству, не подлежала власти ни помещика (при крепостном праве), ни местного начальства, ни родителей.

122

Ломберной называлась комната (обычно гостиная), где сложенными стояли столы для разнообразных карточных игр, крытые зеленым сукном.

123

Именно так тогда писалось и произносилось слово «ковбой».

124

Волшебный фонарь – прибор с сильным источником света внутри и системой линз, проецировавший на горизонтальную поверхность изображения со стеклянных диапозитивов.

125

Жившее в конце XV – начале XVI вв. семейство Борджиа (папа римский Александр VI, его сын Цезарь и дочь Лукреция) печально прославилось многочисленными и мастерскими отравлениями, совершенными ими.

126

«Безгрешные доходы» – широко распространенное в военной среде казнокрадство. Полки, эскадроны, батареи и корабли получали от военного министерства деньги на продовольствие, фураж, сукно для мундиров, сапожный материал – и в своих мастерских сами шили военную форму, тачали сапоги, делали лошадиную сбрую. Закупки производили формально на основании фиксированных, так называемых «справочных» цен, а фактически по гораздо более низким. Все делалось так, что учесть получившуюся разницу было невозможно, и она шла в карман военному начальству, интендантам и ревизорам – за молчание.

127

Причт – «персонал» определенной церкви, состоял из священнослужителей (священник и дьякон) и церковнослужителей (псаломщики, пономари, чтецы и др.).

128

Говение – приготовление к исповеди: пост, воздержание, посещение богослужений в течение хотя бы одной недели, чтение всех домашних молитв.

129

Оглашение – один из предшествовавших венчанию обрядов, повторявшихся в три праздничных дня после обедни (чтобы тот, кто знал о собравшихся венчаться нечто препятствующее венчанию, мог обратиться в церковь). В отличие от других венчальных обрядов оглашение в начале XX в. соблюдалось уже не особенно строго.

130

Шаферы (обычно двое, но их могло быть и больше) – своего рода «ассистенты» жениха. Во время венчания помогали в разных мелочах, но главной их обязанностью было держать над головами венчающихся венцы.

131

Гражданский чин, соответствующий армейскому капитану.

132

То есть не по собственному желанию, а по указанию начальства. Такая формулировка считалась позорной и перечеркивала все надежды на хорошую карьеру в будущем.

133

Никодимов рассказывает реальную биографию Аркадия Францевича Кошко (1867–1928), носившего неофициальный титул «короля русского сыска», ставшего в конце концов начальником сыскной полиции всей Российской империи.

134

Ордена Российской империи подразделялись на «императорские» (исконно русские) и «царские», к которым относились заимствованные у поляков после раздела Польши орден Белого Орла и после разгрома первого польского мятежа 1831 г. орден Святого Станислава.

135

Подовый пирог – пирог из кислого теста.

136

Чугункой долго в просторечии называли железную дорогу.

137

Ротонда – верхняя женская одежда, накидка почти до пят, без застежек и рукавов, с прорезями для рук и стоячим воротником. В теплое время обычно была бархатной, в более холодную пору – суконной, с меховым воротником и меховой отделкой по подолу, а то и целиком подбитая мехом.

138

Градоначальник – в данном случае начальник городской полиции, обладавший и определенной административной властью.

Content

Александр Александрович Бушков
Изобличитель. Кровь, золото, собака

Сны о Шерлоке Холмсе

Три надежных приказчика

Кровь, золото, собака

Сыщик и наяда

Зверь, который жрал бриллианты

…И на дороге ужасы

Серые арестантские будни

Как провожают пароходы

Примечания