Нина Романова

Жизнь по Капельке

Глава первая

Лето выдалось дождливое. Как-то раз Капа, пытаясь рассадить кустики петунии, копнула землю и не удержалась от шутки:

— Ты погляди! Впору рис садить, а не цветочки. Вода в ямке!

Но наконец дожди прекратились, и после недолгой жары наступила настоящая золотая осень с поблёскивающими на солнце паутинками, летящими наперегонки с разноцветными листьями.

Несмотря на разницу в возрасте, Капитолина и Геннадий по-настоящему сдружились и с удовольствием проводили время вместе. Капа любила приезжать к Гене на дачу: он, как и вся современная молодёжь, не занимался ни садоводством, ни огородничеством, предпочитая расслабляться на природе. А потому Капитолина всегда была в его доме желанным гостем и, по сути, дизайнером, садовником и огородником в одном лице. И всё ей удавалось легко и делалось с удовольствием.

С окончанием лета садовые работы завершились, и можно было просто предаться наслаждению тёплым осенним деньком.

Капа села на скамейку, вокруг которой лежали опавшие яблоки с подбитыми бочками. Их сладковатый запах мешался с осенним ароматом прелой листвы, с настоявшейся за лето терпкостью древесной коры и каким-то особенным благоуханием, исходящим от петуний, хризантем и астр, доцветающих последние дни в ожидании заморозков.

Капа подняла с травы яблоко и, обтерев его о подол вязаного жакета, надкусила. Сладко-терпкий вкус тоже был определенно осенним: не было в нем освежающей кислинки первых весенних плодов и сочной сладости летних.

В доме шумела молодёжь: отмечали пятилетнюю годовщину издательства. Пять лет назад Капа впервые встретила Геннадия, и сейчас ей подумалось, что за это время он практически стал её семьей.

— Моей семьей… — прошептала Капитолина.

Большая ворона опустилась недалеко от скамейки и, проверив на вкус пару яблок, направилась к Капе. Остановившись в нескольких шагах, птица принялась внимательно рассматривать старушку, наклоняя голову то в одну, то в другую сторону, словно спрашивала:

— Как же так, где же твоя семья?

Капа бросила надкушенное яблоко в сторону вороны, но та, не испугавшись, лишь отступила на шаг, взмахнула крылом и прокричала: «Ка-ар».

Капа вздохнула.

— Вот и я говорю: ворона за море летала, а ума не достала.

Птица переступила с ноги на ногу, то ли соглашаясь, то ли передумав продолжать разговор, и, подскочив, расправила крылья и полетела.

Капа закрыла глаза и прислушалась к голосам на веранде. Молодёжь о чём-то спорила, шумела, слышался смех, но разобрать, о чём идёт речь, было трудно. И вдруг, словно через призму времени, Капитолина увидела себя, молодую веснушчатую девчонку, вот так же сидевшую в парке на скамейке с закрытыми глазами, прислушиваясь к чужим голосам в ожидании Его.

Он называл её «Капа-Капа-Капелька»…

Было это так давно, словно в другой жизни — в тот первый приезд в Россию, который незримой чертой поделил всю судьбу на «до» и «после». Никогда после не было уже таких беспричинно-радостных и светлых дней.

Заслышав приближающиеся шаги, Капитолина открыла глаза. Геннадий подбежал, накинул ей на плечи лёгкий плед, сорвал с ветки яблоко и, хрустко откусив половину, спросил:

— Не скучаешь? Может, вольёшься в компанию?

Капа, прищурившись от солнца, просвечивающего сквозь непослушные Генины вихры, качнула головой, совсем как её недавняя собеседница.

— Ах, Геннадий, какое это блаженство сидеть под яблоней! А ведь скоро зима…

— Тогда оставляю тебя наедине с блаженством. Но если появится желание побаловаться чайком, подтягивайся к самовару.

Геннадий побежал назад к дому, и Капа, посмотрев ему вслед, пробормотала:

— А, пожалуй, и к самовару.

Подхватив плед, она заспешила к веранде.

Собравшаяся компания была давно и хорошо ей знакома. Разговоры, несмотря на выходной, велись в основном о работе или вертелись вокруг неё. Геннадий, не переставая спорить с друзьями, направился к Капе и, приобняв ее за плечи, подвёл к почётному хозяйскому месту.

— Тебе чай с мятой или со смородиновым листом?

— И того, и другого и в разных чашках, пожалуйста, — ответила Капа, обращаясь больше к девушке по имени Катя — секретарю главного редактора, которая сейчас распоряжалась самоваром.

Обсуждали недавнюю статью, затронувшую проблемы воспитания патриотизма у молодёжи.

— Капитолина, а ведь вы своего рода патриот, — обратился к ней один из гостей. — Если не ошибаюсь, вы выросли в Канаде?

— Да, в самом деле, — поддержала идею «самоварная» Катя, передавая две до краев наполненные чашки Капе. — Расскажите, как вы решились поменять материк.

Капитолина осторожно поставила чашки на стол и на секунду задумалась, с какого чая начать. Поколебавшись, она выбрала смородиновый. Аромат свежезаваренных листьев разливался по веранде. В дом никто практически не заходил, разве что прихватить посуду в маленькой кухонке за печкой. Хотелось захватить побольше стремительно уходящего тепла, пока дни стояли погожие.

Капа сделала глоток, все в ожидании смотрели на неё.

— Вы с таким вниманием приготовились меня слушать, что я начинаю волноваться, — старушка сложила руки на столе и обвела взглядом слушателей. — Ничего особенного в моей истории нет, — продолжила она. — Родители не часто говорили о жизни в России, но считали своим долгом привить мне любовь к русским корням, богатейшей литературе и истории страны. И у них получилось. Но, если вы помните, в шестидесятые годы общение между нашими государствами было сильно ограничено, хотя это ещё больше интриговало и увлекало молодые умы. Советский Союз казался загадочным, а в чём-то, благодаря пропаганде, пугающим. Воспитанная на уважении к русской культуре, я хотела непременно составить о ней собственное мнение. Наверное, поэтому поступила на отделение журналистики.

Капа взяла чашку и отпила глоток. Все явно ожидали продолжения.

— Неожиданно в университетах появилась идея обмена студентами. Так как из всего курса я одна свободно говорила по-русски, мне предложили поехать в Россию. Я тогда чуть с ума не сошла от радости, — рассмеялась Капитолина.

— То есть впервые вы приехали сюда гораздо раньше, чем десять лет назад? — спросила девушка Катя.

Капа отпила ещё чаю и, поменяв пустую чашку на полную, теперь уже с мятными листочками, кивнула.

— Да, молодежь, вас тогда и в проекте не было, — старушка улыбнулась. — Я влюбилась без оглядки в страну, такую непонятную для всего мира, с её необъяснимым прошлым и непредсказуемым будущим, в людей, совершенно нелогичных, безрассудных, словно в любом возрасте остающихся детьми, в русские города, разбросанные на сотни километров друг от друга…

Капа с удовольствием отпила из чашки.

— А слышали ли вы, молодые люди, что чай с добавками в виде трав, лимона или цветков пришел к нам из Египта? — поинтересовалась она вдруг.

— Чайные традиции — Капин конёк! — перебил Геннадий. — Она знает о них всё!

Капа укоризненно посмотрела на Гену и продолжила:

— Чай попал в Египет раньше, чем в Европу, но прижился не сразу. В те времена кофе был намного популярнее. Уже значительно позже сформировалась особая чайная культура. Египтяне не из тех, кто просто перенимает чужие традиции, они создают свои собственные. Так, именно из Египта пришёл замечательный напиток «каркадэ». Собственно, это мы считаем его красным чаем, а для них это просто отвар цветков гибискуса. Его пьют горячим, холодным и под кальян.

Снова взглянув на Геннадия, Капа спросила:

— Кальян сегодня будет?

Молодой человек развел руками и рассмеялся.

— Видимо, не будет, — заключила Капа, — значит, вместо гибискуса сегодня чай с наной. «Нана» — по-арабски «мята», — пояснила она. — Кстати, чай с мятой тоже придумали пить арабы, за что им большое спасибо.

Все оживились и потянулись к самовару за новой порцией чая.

— А как к вам, иностранной студентке, относились? — возобновила прерванную беседу Катя.

— А хорошо относились! Как-то перегибы и недочеты того времени прошли мимо меня. — Капа покачала головой. — Я искренне верила, что у молодёжи в России есть все шансы учиться и строить жизнь такой, какой она им видится. И руководству университета нравились мои восторженные статьи о советском патриотизме: мне давали доступ и на комсомольские стройки, и в университеты в глубинке. Я тогда много повидала…

— И как долго вы пробыли в России? — поинтересовалась девушка.

— Я вернулась в Канаду через год с небольшим, — ответила Капитолина и, поднявшись, собрала со стола свои пустые чашки, давая понять, что тема, как и чай, исчерпана.

— Вы чаёвничайте, а я пойду яблоки пособираю, пока светло, — сказала она и отправилась в сад.

* * *

Прозрачная волна набегает на песок, осторожно его шлифуя. Но стоит воде отступить, как тонкие линии начинают прочерчивать поверхность, каждый раз создавая неповторимый, как отпечаток пальца, узор, поражающий симметричностью геометрических элементов. Линии заплетаются друг за друга, углубляются, словно тянутся за уходящей всё глубже и глубже сквозь песчинки влагой, и вот они уже не выглядят тонкой паутиной, а, скорее, напоминают чёткие, высыхающие морщины. Но песчаная кожа, не успев окончательно постареть, омывается новой волной, набегающей, чтобы отшлифовать все заново…

Матвей шагал по бесконечному пляжу, ступая босыми ногами на песчаный рисунок, который то появлялся, то исчезал по воле стихии, и строил планы на ближайший год. Шум моря всегда успокаивал, отвлекал от ненужной суеты, позволяя сосредоточиться на главном. Матвей любил смотреть на волны: они напоминали, что всё в жизни так же непостоянно, как эта раскачивающаяся вода, это кажущееся спокойствие, готовое взорваться штормом при небольшом усилении ветра или даже просто смене его направления. Он нуждался в этом слиянии с природой — единственным источником, бескорыстно подпитывающим его энергией.

Как говорится, человек предполагает, а Бог располагает. Неожиданный звонок бизнес-партнера оборвал только начавшийся отпуск. Короткий перелёт не просто перенес его из лета в зиму, но заморозил все планы на неопределенное время: в зале прилёта на скользком плиточном полу кто-то пролил сок, и Матвей, поскользнувшись на сладкой луже, оказался в госпитале с открытым переломом ноги. Поблагодарив всевышнего за то, что случилось это всё же на родной земле, мужчина через знакомых договорился об отдельной палате, организовал себе лечение у местного светила в области медицины — мастера по складыванию пазлов из обломков костей, и настоял на срочной операции.

Пару дней в послеоперационном отделении Матвей провел в надежде, что боль постепенно утихнет и через несколько недель можно будет вернуться к обычной активной жизни. Но боль не стихала. А на третий день к нему пришёл доктор и сообщил, что, вероятнее всего, придётся делать повторную операцию. Стараясь вникнуть в смысл услышанного, Матвей не мог поверить, что всё это случилось с ним. Слёзы катились по вискам, затекая в уши, а он, бесцельно глядя в потолок, продолжал твердить: «Я не хочу жить инвалидом».

Не заметив, как остался один в палате, Матвей продолжал думать о том, что вот эту боль придётся терпеть не день и не два, а недели, а может, и дольше. В палату кто-то вошёл, звякнув металлическим подносом. «Обезболивающее… наконец-то», — подумал мужчина и приготовился к уколу, которого ждал все утро. Но боль, пронзившая его тело вместе с иглой, оказалась непереносимой…

Через пару часов постовая сестра заглянула в палату напомнить, что пора принимать лекарства. Матвей был мертв. Из нагрудного кармана больничной пижамы, как платок, выглядывала записка: «ДОКТОРУ АЗИНУ ДЛЯ ГЛАВЫ № 1».

* * *

«Многие врачебные специальности остаются в тени для пациентов. Может, это и к лучшему, особенно когда речь идет, например, о патологоанатомах. Но почему-то представители именно этой специальности вызвали во мне желание рассказать, насколько важна их работа, о которой мы имеем лишь смутное представление…»

Геннадий уже несколько раз пересматривал запись своего интервью с заведующим патанатомической службой госпиталя. Для того, чтоб сделать сюжет для передачи, пришлось провести в отделении Азина, а проще говоря, в морге, несколько недель. Выбор тематики объяснялся просто: в детстве Гена, как говорится, читал всё подряд и увлёкся Артуром Хейли. Особое впечатление на него произвел «Окончательный диагноз», а желание написать о современных патологоанатомах сохранилось до сих пор, окольными путями приведя к Азину.

На первой же встрече с доктором Гена понял, что будет непросто. Взять интервью решили в издательстве: на своей территории и стены помогают. Но респондент, казалось, не торопился рассказывать о себе и своей работе во всех деталях, интересовавших журналиста, а, скорее, изучал его самого. Попытки Геннадия разговорить собеседника пока не увенчались успехом: отвечал он односложно — «да» и «нет». У Азина был цепкий взгляд. Встретившись с кем-то глазами, он смотрел пристально, как будто диагностировал по радужной оболочке, или глазному дну, или ещё бог знает чему, какую информацию и какими дозами можно давать, достаточно ли у сидящего перед ним человека способностей, чтобы понять то, о чём ему рассказывают, и стоит ли вообще за всё это браться. Он выглядел гораздо моложе своих лет, говорил уверенно, практически не жестикулируя, и это отсутствие body language заставляло собеседника вслушиваться в каждое слово, чтоб не пропустить чего-то важного. Гена не мог отделаться от ощущения, что интервьюируют именно его, и не просто ведут расспрос, а заглядывают внутрь черепной коробки, сортируя хранящиеся там идеи на пригодные и ненужные. Сверяясь со сценарием интервью, Гена понимал, что пропускает часть вопросов, которые вчера казались важными, а сегодня как будто кто-то водил его только по темам, интересным самому Азину.

— А может, сделаем перерыв на кофе? — предложил Геннадий и, нажав кнопку на телефоне, попросил: — Капа, кофейку можно, пожалуйста?

Через пару минут в офис, толкая перед собой сервировочный столик на колесиках, вошла женщина: было ей однозначно за семьдесят, сухая, в безупречно сидящем брючном костюме, она довольно быстро расставляла чашки, кофейник, сахарницу, позвякивала ложечками и, не умолкая ни на минуту, комментировала работу офисной кофеварки.

Гена, привыкший к впечатлению, производимому Капой, представил свою помощницу:

— Знакомьтесь: Капитолина — Александр Ильич.

— Очень приятно, — старушка протянула Азину руку, в которой держала салфетки.

— Взаимно, Капитолина… — доктор сделал выразительную паузу.

— Просто Капитолина, я не привыкла к отчеству, к тому же оно необычно звучит для русского уха, так как моего отца звали Бобом.

— Значит, по батюшке вы Борисовна, — улыбнулся Азин.

— Всё-таки без отчества как-то привычнее, — не согласилась Капа.

Азин взял салфетки. Капитолина, всплеснув руками, рассмеялась и снова протянула доктору руку — уже для пожатия:

— Ах, простите мою рассеянность: голова до сих пор работает как часы, но иногда, знаете ли, выскакивает кукушка.

Все трое рассмеялись, и Гена предложил Капитолине присоединиться к их компании.

— Я, пожалуй, воздержусь, — ответила она. — Предпочитаю чай и чаевничаю дома, — и так же быстро, как появилась, бодрым шагом вышла из офиса.

— Моя ассистентка, — прокомментировал Гена.

— Необычный персонаж, — улыбнулся Азин.

— Вы еще больше удивитесь, услышав, что она начала работать в офисе всего пять лет назад как стажер — что-то типа ваших врачей-интернов.

Азин, размешивая сахар в чашке с кофе, удивленно посмотрел на Гену.

— Да, я сам был, мягко говоря, в шоке, увидев эту студентку-стажера. Когда Капитолине было четыре, родители вывезли девочку в Канаду, ставшую для нее второй родиной. По её словам, десять лет назад, выйдя на пенсию, она решила поехать на историческую родину, чтоб определиться, какому из континентов завещать свои кости. Сначала Капа устроилась гувернанткой и по совместительству репетитором английского в семью с мальчиком-подростком. С пареньком у неё был бартер: он учил её бытовому русскому, подружил с компьютером, а она учила его английскому и не учила жизни, что их и сдружило. Когда позвзрослевший воспитанник окончил школу, они вместе поступили в университет на факультет журналистики. Так она попала к нам на практику, после чего я буквально уговорил её остаться в качестве моего личного помощника.

— Да, у вашей ассистентки, проблем с чувством юмора нет, — впервые за всё время разговора Азин улыбнулся. Гена, поблагодарив в душе Капитолину за налаженный контакт, продолжил интервью:

— Но вернёмся к нашей теме. Как вы вообще решили стать врачом?

Азин рассказал про учёбу в школе, про поступление в институт, про первые годы работы участковым терапевтом, когда он понял, что постоянно жалующиеся пациенты ему не интересны.

— Знаете, Гена, многие врачи презирают слабых, беспрестанно жалующихся людей, но немногие в этом признаются. Я нашёл силы признаться хотя бы самому себе. Работа с немыми препаратами и стёклами занимает меня гораздо больше.

Азин допил кофе и поставил чашку на столик.

— Александр Ильич, не помню где, но я читал, что патологоанатом, производя вскрытия, изучая стёкла с материалом, пытается определить диагноз-убийцу и что этот процесс сродни написанию детективной истории.

Азин улыбнулся и, словно устав от постоянного напряжения, переменил положение в кресле. Взгляд его смягчился.

— Вы правы и неправы одновременно. Написание детективной истории и диагностика имеют под собой мало общего. Но если приложить определенную долю фантазии… Гена, а вы сами детективы писать не пробовали? — неожиданно переключив направление диалога на собеседника, спросил Азин.

— Пока нет, Александр Ильич, — улыбнулся журналист. — Я больше интересуюсь жанром производственного романа, пишу про разные профессии, интересных людей, ну вот как вы, например, не сочтите за неприкрытую лесть.

— Тут вы не ошиблись, в моей работе много занимательного, — шутливо поддержал Азин. — А я вот в молодости мечтал когда-нибудь взяться за детектив. Но, несмотря на то, сколько мимо меня интересных, а порой и загадочных случаев проходит, на детективную историю как-то не набралось. Да и талантом Бог не наградил. Но мечта остаётся, точнее, вера в чудо: мол, вот упадет мне на голову яблоко, пробудит спящий дар, и напишу я бестселлер… Как летом яблоки завяжутся, буду сидеть вечерами на даче под яблоней и…

— Какие ваши годы, доктор, — Гена, довольный тем, что наконец-то вывел Азина на непринуждённую беседу, потянулся за принесённой чашкой кофе. — Может, однажды мы объединим наши профессиональные усилия и накрапаем совместный труд…

Азин не ответил, переключив внимание с журналиста на кофе…

Глава вторая

Каждый госпиталь представляет собой сложный организм, который, несомненно, время от времени может давать сбои, но в общем и целом работает по единой, годами отлаженной схеме, Каждая служба выполняет определённые функции и отвечает за их конечный результат. Отделение Азина несло ответственность за постановку окончательного диагноза, который не только подводил итог всему, через что прошёл пациент с момента поступления в лечебное заведение, но и всему, что произошло с его организмом за весь период жизни. Часто наличие в заключении Азина одного из двух слов «злокачественный» или «доброкачественный» меняло планы, определяло стиль и ритм жизни на ближайшие или оставшиеся годы. Эта конкретность и категоричность в своё время определили выбор доктора. Он был счастлив на своём месте. Он любил этот старый госпиталь с высокими потолками и широкими лестничными пролетами, холодным кафелем операционных и перенаселенными общими палатами… В годы, когда строилось здание, маленьких палат не делали, а «залы», предназначавшиеся для больных, вмещали по восемь-десять коек. Теперь высота старинных потолков с лепниной по периметру не позволяла просто раскроить пространство передвижными перегородками. Поэтому в отделении неотложной хирургии в палатах собиралось по десять человек, успевавших за неделю подружиться и узнать друг о друге больше, чем они смогли бы выяснить за годы общения вне этих стен. Сюда привозили больных со всего города — острые животы, ущемлённые грыжи, внезапно зашевелившиеся камни, тромбозы…

Плановые операции обычно проводились на коммерческих основах, там и условия для пациентов были совсем другие: никаких соседей и снующих туда-сюда студентов, которые являлись неотъемлемой частью любого кафедрального отделения. Маленькими группками они перемещались из палаты в палату, от пациента к пациенту, и по тому, как они задавали вопросы, можно было определить: эти четверокурсники — неопытные, во всем сомневающиеся салаги, а эти — самоуверенные и даже нагловатые — интерны, а то и ординаторы — почти уже хирурги.

Морг стоял особняком, сообщаясь с основным зданием через подземный переход. Студенты заглядывали сюда не часто, но Азин старался внушить им, что связь лечебников с патологоанатомами тем крепче, чем выше профессионализм. Преподавательская работа была нужна Азину как воздух, подпитывающий огонёк его тщеславия. Это ведущих хирургов знают в лицо и по имени, а патологоанатом, каким бы высококлассным спецом он ни был, известен только в профессиональном кругу. Ни один пациент, лежащий на операционном столе, не предполагал, что объём его операции определен Азиным, поставившим подпись под окончательным диагнозом. А потому Александр Ильич неустанно вбивал в студенческие головы важность своего предмета.

* * *

Сегодня в прозекторской собралось необычайно много народа: вскрытие проводил судмедэксперт, так как труп подозревался криминальный. Азин присутствовал в обязательном порядке, потому что больной скончался в его лечебном учреждении. Ввиду нестандартности ситуации приглашены были интерны, присутствие которых превращало любой процесс в обучающий. Вот и теперь судебный медик комментировал каждый свой шаг, задавая по ходу вскрытия вопросы и сам на них отвечая. Процедура продолжалась около часа, но пока причина смерти была не ясна. Образцы крови отправили на токсикологическое исследование, и все были уверены, что разгадка объявится именно там.

Интерны понемногу теряли интерес, начинали перешёптываться и проверять сообщения на сотовых телефонах, как вдруг судмедэксперт, словно фокусник в цирке, воскликнул: «Ой-ля-ля!»

Согласно протоколу, исследование сердца начинается с помещения органа в воду, после чего делается надрез сердечной мышцы. Те, кто, не отрываясь, следил за действиями врача, видели, как большой пузырь воздуха вырвался из-под скальпеля.

— Ой-ля-ля! — повторил доктор, глядя на притихших интернов, сгрудившихся вокруг него. — Знаете ли вы, что подобное означает?

— Воздушная эмболия, — неуверенно ответил один.

В ожидании подтверждения диагноза в зале повисла тишина.

— Точно! Ho почему так неуверенно? — спросил Азин.

— Это что же, получается, кто-то ему шприцем воздух в вену ввёл?

— Всё может быть, всё может статься, — пропел эксперт. — Наше дело — констатация фактов, а что уж там произошло на самом деле с этим… Матвеем Григорьевичем, пусть следователи додумывают.

Азин, стоя за спинами загудевших, как пчелиный улей, студентов, стянул с рук перчатки и, бросив их в корзину, вышел из прозекторской, плотно прикрыв за собой дверь.

* * *

Задуманная о патологоанатоме статья неожиданно грозила превратиться в историю с детективным продолжением. На данном этапе рано было делать выводы. Гена не любил работать, опираясь на выдуманные версии, которые впоследствии могли не просто оказаться ложными, но и смехотворными, а потому решил дождаться первых результатов расследования и потом, как говорится, плясать от печки.

Богатый событиями день закончился, но возбуждение, вызванное новостями, не отпускало, не давая уснуть. Глядя на часы, Геннадий боролся с желанием позвонить Капитолине. Эта смешная старушенция стала для него не просто помощником, а соратником, полноправным участником мыслительного процесса и соавтором сенсационных статей. Поначалу Гена, уважительно относясь к возрасту Капы, старался не перегружать её работой, но вскоре понял, что сумасшедший ритм и ненормированный рабочий день ей, как и ему, просто необходимы. Он с удовольствием обсуждал с ассистенткой планы, до слёз смеялся неожиданным и всегда своевременным шуткам, прислушивался к новому мнению и дельным советам.

Всё-таки решившись, Гена набрал номер. Капа ответила сразу, как будто ждала звонка у телефона.

— У аппарата!

— Капитолина, прости. Я вспомнил, что ты собиралась лечь пораньше уже после того, как набрал номер.

— Абсолютно точно! Легла в десять вечера, уже три часа ночи, а я всё не могу нарадоваться, что так рано легла. А тебе с чего вдруг не спится?

— Не могу дождаться утра, чтобы задать тебе один вопрос: как думаешь, убийство имеет отношение к Азину?

— Рискуя напрочь лишить тебя сна, скажу — однозначно и несомненно: имеет.

Гена вздохнул:

— Мне всё кажется, что кто-то видел моё с ним интервью и решил обыграть тему ненаписанного детективного романа. Но есть ли связь непосредственно с Азиным или это чья-то спекуляция?

— Могу тебя обрадовать, — решительно прервала его рассуждения Капитолина. — Я собираюсь провести собственное расследование.

— К твоему сведению, — продолжал Геннадий, — Азин сделал два заявления для прессы. Он сказал, что ни он, ни его отделение не имеют никакого отношения к убийству. Он считает, что таким образом кто-то либо привлекает внимание журналистов, либо, сославшись на ненаписанный Азиным роман, пытается свести счёты с ним самим, либо, что вероятнее всего, старается увести следствие по ложному пути, предлагая выдуманный мотив.

Капа выдержала паузу и, нарочно растягивая слова, произнесла:

— Что-то мне подсказывает, что Азин взялся-таки за написание своего романа…

Глава третья

Паника в отделении лучевой диагностики была невероятная, хотя непосвящённому могло показаться, что всё просто замерло: обычно шумные медсёстры перемещались как тени, беззвучно открывались и закрывались вечно хлопающие двери, в коридоре, где постоянно ульем гудела очередь из пациентов, царила пустота, даже сквозняки придержали свое холодное дыхание… В ординаторской заперлись заведующий отделением, зашедший к нему обсудить очередное заключение Азин и главный врач, и, учитывая, что ни звука не доносилось из-за закрытых дверей, все понимали: это затишье перед бурей.

В середине рабочего дня на экстренно собранной линейке дежурный радиолог прерывающимся голосом сообщил, что во время проведения плановой магнитно-резонансной томографии больной скончался… Точнее, погиб. Никто не мог объяснить, как в комнате, где запрещено хранить любые металлические предметы, оказался кислородный баллон. Во время исследования создаётся сильнейшее магнитное поле, способное притягивать и перемещать металлические предметы с большой скоростью. Непонятно откуда взявшийся баллон буквально влетел в туннель томографа, где как раз находился пациент, и проломил ему череп. Когда пострадавшего достали из аппарата, из нагрудного кармана казённой пижамы торчала записка: «ДОКТОРУ АЗИНУ ДЛЯ ГЛАВЫ № 2»

* * *

Азин брёл по коридору, не замечая никого вокруг, не отвечая на приветствия коллег. Он автоматически вызвал лифт, спустился в подвал, прошёл подземным переходом в морг и открыл дверь в прозекторскую. В этом закутке он провёл больше десяти лет. Над столом, где писались заключения, до сих пор висели его личные фотографии. Кабинет заведующего, куда он переехал семь лет назад, по-прежнему оставался «новым офисом».

Закрыв за собой дверь, Азин продолжал стоять, словно вспоминая, зачем зашёл. Из-за перегородки выглянул взъерошенный интерн.

— Здравствуйте, Александр Ильич.

— Да, — ответил Азин.

Ученик посмотрел поверх очков, соображая, правильно ли он расслышал ответ.

— Вы кого-то ищете?

— Нет, — Азин покачал головой, — и, развернувшись, покинул прозекторскую. Молодой человек, проводив его удивлённым взглядом, дождался, когда захлопнется дверь, на случай, если Александр Ильич всё-таки вспомнит, зачем заходил, и вернулся к своей работе.

Вне всяких сомнений, все в госпитале знали о произошедших убийствах и записках, в обоих случаях обращённых к Азину. Ни у кого, включая следователя, не было мало-мальски правдоподобной версии, объясняющей произошедшее и при чём здесь Азин. Все вспоминали интервью доктора с корреспондентом, где оба шутили над идеей написания детективного романа, но разве можно принять это за версию? Полиция опросила патологоанатома на предмет, знал ли он погибших и есть ли у него какие-либо идеи, почему убийства были «посвящены» ему. Но Азин уверял, что сам находится в неведении.

В кармане халата затрещал телефон:

— Александр Ильич, здравствуйте, это Геннадий.

— Да, я узнал, — Азин, не дойдя до кабинета, остановился, словно начавшийся разговор должен был определить, в каком направлении ему продолжать двигаться.

— Александр Ильич, я, конечно же, не первый и далеко не последний, кто хотел бы с вами встретиться для беседы, но, благодаря нашему недавнему интервью, смею надеяться на некоторые преимущества перед остальными.

— Да, приезжайте прямо сейчас, — доктор продолжил свой путь по направлению к кабинету заведующего. — Следующую пару часов я свободен.

* * *

Приближалось время традиционного чаепития. Капа любила подчеркнуть, что следует английским традициям «5 o'clock tea».

— Знаешь ли ты, друг любезный, — наливая воду в чайник, обратилась она к Геннадию через раскрытую дверь в его кабинет, — что традиция чая 5 o'clock принадлежит английской герцогине Анне VII Бедфордской. Она с трудом выносила долгие перерывы между ранним ланчем и поздним ужином и ввела моду на чай с печеньем в неурочное время. А упрочила традицию королева Виктория, которая сразу после коронации попросила чашку чая.

Не дожидаясь ответа со стороны Гены, Капа насыпала заварку в маленький чайник и проговорила:

— На чай в высшее общество попадали только по приглашению, что считалось отличной возможностью завести знакомства.

Чайник закипел. Капа, налив воды в заварочный, плотно закрыла его крышечкой и накрыла специальным для этого случая толстым полотенцем.

— Англичане пьют разные сорта чая в разное время суток, знаешь ли ты об этом? — продолжила Капитолина свой монолог, обращённый к Геннадию. — Утром тонизирующий English breakfast, в середине дня English tea, для 5 o'clock подойдёт English Afternoon, который сочетает крепость и мягкость вкуса, а вечером мягкий, спокойный Earl Grey.

Капа направилась к холодильнику, достала сливки и наполнила сливочник.

— Англичане не пьют чай с лимоном, как русские. Зато с молоком пьют много и часто, — старушка взяла из шкафчика чашку и, наливая в неё сливки, пояснила: — Двести лет назад фарфор в богатых домах был так тонок, что в него боялись наливать кипяток. Поэтому сначала наливали молоко или сливки (лично я предпочитаю сливки), а затем горячий чай. Причём именно в такой последовательности для сохранения вкуса!

Геннадий появился на пороге кабинета.

— Я еду к Азину, — бросил Гена, на ходу надевая куртку.

— Будь осторожен, — Капа посмотрела поверх очков. — Любители чёрного юмора советуют держаться подальше от госпиталя, чтоб не попасть в следующую главу.

Но журналист уже бежал к парковке, где его ждал старый «фольксваген».

* * *

Азин пил кофе и наблюдал за быстро меняющейся за окном картинкой. Солнце уже светило по-зимнему, но оттого, что в кабинете было жарко, его сияние нарушало зимнюю идиллию, создавая впечатление, что и там, за окном, нет холодного ветра и пощипывающего щёки морозца. Издалека стремительно приближалась тёмная, тяжёлая туча, нависая низко и угрожающе. Уже пролетали отдельные снежинки, и по тому, как хаотично они кружили в воздухе, было понятно, что вместе со снегом туча принесет и ветер. Лишь тонкое стекло защищало от приближающейся бури, рождая иллюзию спокойствия. И вот серый край наполз на солнечный диск и начал слой за слоем натягивать на него свои снежные лохмотья. Но солнце не желало гаснуть и долго пробивалось отдельными лучами, пока не исчезло вовсе. И тут, вместо бури и снежного шквала, всё успокоилось, ветер стих, небо больше не казалось грозным. Из него повалили снежные хлопья, большие и мягкие, как куски ваты. Они падали медленно — то ли лениво, то ли важно — и всё это казалось некой зимней кульминацией: и побеждённое, пропавшее с неба солнце, и никуда не спешащие гигантские снежинки. Чёрные деревья растопырили пустые ветки, пытаясь поймать пролетающие хлопья, чтоб соткать из них белые рукава…

Азин смотрел, не отрываясь, на это великолепие, и чувство, близкое к катарсису, захлестнуло его, на мгновение сбив дыхание: «К чему всё это? Каково, вообще, место человека в этой природе, в этом мире, который был до нас и будет после…» Эти мысли приходили всё чаще. Может быть, работа накладывала отпечаток: если видишь смерть каждый день, пусть чужую, привыкаешь к её неизбежности.

Кто-то постучал, и через секунду в дверь просунулась голова Геннадия.

— Входите, — поздоровался Александр Ильич и кивнул в сторону.

Гена, оставляя за собой мокрые следы, прошёл через кабинет и провалился в холодное кожаное нутро кресла, в котором словно отсутствовали какие-либо пружины и другие конструкции, создающие внутренний каркас. Однако уже через пару минут он почувствовал себя уютно, как в гамаке, и единственное, чего ему хотелось, это прикрыть глаза и задремать. Но Азин, в своей обычной манере, будто продолжая уже начатый разговор, обратился к визитёру:

— У меня никаких версий. А у вас?

Версий у Гены всегда было много, но он не любил ими делиться: любая из них завтра могла стать сенсацией.

— Как вам сказать, Александр Ильич. У меня не то чтобы чёткие версии, скорее, некоторые соображения, — Азин внимательно слушал, не перебивая. — Для меня сейчас главный вопрос — «зачем?». Зачем кто-то убивает и оставляет записки с вашим именем? Думаю, как только я найду ответ на этот вопрос, сразу же отвечу и на следующий — «кто?».

— И вы решили поискать интересующие вас ответы. Вы считаете, оба убийства связаны между собой?

— Несомненно. И связаны они через госпиталь и через вас. Ни первая, ни вторая жертва никогда не были знакомы, не пересекались ни в бизнесе, ни в личной жизни. Первый убитый — довольно крупный бизнесмен, второй — пенсионер-учитель.

— Насколько мне известно, — Азин потёр переносицу, — полиция рассматривает вероятность того, что второе убийство является маскировкой первого. Якобы бизнесмена убили, но, чтобы завести следствие в тупик, придумали историю с записками и второе убийство.

— Мне кажется, — Гена попытался поменять положение, что оказалось невозможным: он снова скатился в кожаный гамак, — это какой-то слишком замысловатый способ убрать конкурента по бизнесу. Существуют куда более простые варианты, притом дело можно представить как несчастный случай.

— Ну, по всей вероятности, главной идеей здесь было отвести подозрение от себя, — предположил Азин.

— Возможно, — Геннадий снова попытался вынырнуть из кресла, которое утягивало его в состояние сонливости, и присел на самый край, где прощупывалась единственная жёсткая опора во всей этой бесхребетной мебельной конструкции.

На столе у Азина зазвонил телефон, он ответил, выслушал чью-то громкую тираду, произнес: «Позже», — и положил трубку.

— Александр Ильич, я принёс черновик статьи, хотелось бы получить ваше одобрение. Здесь в основном пересказ фактов, также я взял на себя смелость порассуждать, кому и зачем пришли в голову идеи подобных убийств, привожу отрывки из моих бесед с психологом, но так как речь идет в основном о вас, я решил…

— Обо мне? — Азин, казалось, был неподдельно удивлен. — Интересно, в каком контексте? У меня, знаете ли, сейчас и так пик популярности. Чувствую себя звездой Голливуда — интервью, статьи из фактов вперемешку со сплетнями… Надеюсь, ваше уважаемое издание не ударится в написание детективного романа с участием моей скромной персоны?

— Кстати, по поводу детективного романа вы зря иронизируете. Не забывайте, каждое убийство посвящено именно этой идее.

— Ну, вам, как профессиональному писателю, тогда и карты в руки, — Азин встал и протянул Гене руку. — К сожалению, мне пора. Через пять минут начинается лекция, а по причине недавно свалившейся на меня популярности ожидается полный аншлаг.

Гена тоже поднялся с кресла и пожал протянутую руку:

— Я оставляю черновик у вас, если с чем не согласны — звоните. В печать через два дня…

Глава четвертая

Патологическая анатомия включена в программу медицинских вузов на третьем году обучения. Азин считал, что разумнее преподавать этот предмет для студентов пятых-шестых курсов, когда они уже ознакомились с азами внутренних болезней и пришли к пониманию того, что процесс развития патологии становится необходимым для определения тактики ведения больного.

Третьекурсникам, знакомым лишь с нормальной анатомией, патанатомия казалась скучной, сложной и бесполезной для дальнейшей практики.

— Александр Ильич, вот скажите откровенно, — начал дискуссию очередной студент из новой группы, — для чего мы изучаем патологическую анатомию? Конечно, если кто— то выберет данное направление как специализацию и будет заниматься этим всю жизнь, тогда патанатомия нужна как воздух и её придётся изучать заново во время интернатуры. Но если я буду клиницистом…

— Вы, Сергей, только что огласили одно из моих сомнений. Я считаю изучение патанатомии на третьем курсе несвоевременным. Вы хотите больше клиники, вам интересно посмотреть, что происходит с пациентом, какие у него симптомы, как он кашляет, какая у него отдышка, где болит и куда иррадиирует боль.

Слушавшие диалог студенты согласно закивали головами.

— Вы еще не накопили достаточно знаний, — продолжал Азин, — чтобы понять: любые внешние симптомы имеют в своей основе внутренние изменения, которые могут быть спровоцированы различными причинами. И лечение тоже напрямую зависит от того, чем конкретно вызвана клиника и куда произошедшие внутри изменения приведут, если процесс не остановить. Плохой врач лечит симптоматику. Нет, неверно, не нужно быть врачом вовсе, чтоб лечить симптомы: кашель — дай таблетку от кашля, боль — обезболивающее… Врач должен понимать, что симптоматическое лечение не поможет в устранении причины, а следовательно, не приведет и к выздоровлению.

Вам нужно выяснить, отчего больной кашляет: простуда у него, опухоль в бронхе, болезнь сердца, жидкость в легких — причин огромное множество и в каждом случае одно изменение может повлечь за собой цепь последующих, и из простого заболевания мы получим сложнейшую патологию с вовлечением многих органов и систем. А всё потому, что не разобрались в патогенезе — механизме зарождения и развития болезни.

Студенты, приготовившиеся было спорить и отстаивать свою правоту, сидели молча и внимали каждому слову Азина.

— Каждый год, начиная первую лекцию для новобранцев, таких, как вы, я терпеливо объясняю, почему патанатомия важна для клиницистов. Я буду считать свою задачу выполненной, если с сегодняшней лекции вы выйдете с убеждением, что в течение следующего года на моих занятиях получите солидную базу для вашей последующей клинической практики. Я постараюсь сделать наши встречи нескучными, но всё остальное зависит от вас. Я не требую посещать мои лекции: вы должны сами решить, как проще и эффективнее разобраться в сложном материале. Предупреждаю, патанатомия — серьёзный предмет и даётся только тем, кто серьёзно к нему относится.

В аудитории стояла полнейшая тишина. Лекции Азина славились тем, что он «не лил воду», предлагал информацию в доступной форме, лучше всяких учебников объясняя сложные процессы, протекающие в человеческом организме. Александр Ильич приводил множество примеров из своей практики, что делало процесс обучения не просто интересным, а захватывающим и запоминающимся.

— Приведу пример, как понимание даже одного симптома может привести к постановке сложного диагноза, — продолжал Азин. — Девушка двадцати двух лет обратилась к врачу с жалобами на повышенную утомляемость и слабость. При описании своих страданий она упомянула, что не может даже уложить волосы, потому что не способна держать фен над головой из-за резко усиливающейся слабости и головокружения. Доктор назначил стандартный набор обследований, который не выявил никакой патологии. Девушке были назначены витамины и усиленное питание.

Через полгода пациентка снова обратилась в поликлинику, жалуясь на прогрессирующую слабость. За несколько дней до приёма она пыталась заплести косу и упала в обморок. Повторно были назначены анализы, которые снова не показали никаких значительных отклонений от нормы. Доктор рекомендовал больше бывать на свежем воздухе и поменьше смотреть телевизор.

Через два месяца пациентка скончалась. У кого есть мысли, что я выявил на вскрытии?

Студенты молчали, но не прятали глаза оттого, что не знали ответа, а, не отрывая взгляда, следили за Азиным, словно подгоняя: «Ну же! Что дальше? Говори!»

Выдержав паузу, он продолжил:

— Синдром Такаясу — неспецифический аортоартериит. Мы позже будем с вами подробно разбирать эту патологию, а пока вкратце скажу, что в крупных артериях, несущих кровь к мозгу, развивается воспаление, прогрессивно ведущее к сужению их просвета и даже полной облитерации, то есть заращению сосуда. В данном случае, налицо наличие патогномоничного симптома — симптома, однозначно описывающего определенную болезнь. Я уверен: если когда-нибудь в вашей практике появится молодая женщина, падающая в обморок при попытке уложить волосы, вы вспомните болезнь Такаясу.

Аудитория загудела. Студенты обсуждали между собой только что услышанную историю. Выждав несколько минут, Азин снова заговорил:

— Хочу также порекомендовать вам, коллеги, с самого начала вашей профессиональной деятельности выработать привычку никогда не осуждать других врачей за ошибки. К сожалению, в нашей работе избежать их невозможно. Как говорится, «у каждого врача есть свое маленькое кладбище». Помните, что и вы когда-то в чём-то можете ошибиться, и ваша ошибка может быть спровоцирована обстоятельствами, не зависящими от вас. Уважайте и поддерживайте друг друга. Но ни в коем случае не миритесь с непрофессионализмом и невежеством, — Азин обвел взглядом аудиторию. — Ну, а теперь сделаем небольшую паузу, после которой вернёмся к изучению эволюции развития патогенеза.

* * *

Наутро в госпитале была назначена врачебная конференция: представительство фармакологической компании предлагало на выгодных условиях партию медикаментов. Обычно в таких случаях медицинское учреждение получало большое количество «пробников», которые позволяли сэкономить на закупке лекарств. Руководство госпиталя требовало обеспечить явку. Все врачи отделений собрались в конференц-зале.

Представитель компании не просто опаздывала, её отсутствие уже казалось неприличным. В зале стоял гул, как в пчелином улье. Там и здесь звучала фамилия «Азин» и вновь пересказывались недавние события, непременно с новой долей преувеличений. Самого Александра Ильича не было: обычно он посещал все госпитальные конференции, но, проведя половину ночи у следователя в прокуратуре, решил отступить от правил и не явился.

По истечении получаса публика начала возмущаться, и главный врач в который раз попытался дозвониться до фармпредставителя.

«Абонент не отвечает или находится вне зоны действия сети», — повторил механический голос. Главврач поднялся и приготовился объявить, что по непредвиденным обстоятельствам конференция переносится, но тут дверь в зал с грохотом распахнулась. На пороге стояла санитарка Андреевна — старожил госпиталя. Одной рукой она прикрывала рот, а другой опиралась о косяк.

— Что? — кивнув в её сторону, спросил главный.

Андреевна отняла руку от лица и, не проронив ни слова, начала махать куда-то в сторону.

— Что там? — повторил вопрос главный. — Ну, говори же! Продолжая махать рукой, Андреевна выдавила:

— Звонит, значит, это…

Главврач, раздражаясь от шума в зале, потерянного времени, невнятной Андреевны, кивнул ординатору:

— Разберись.

В зале наконец заметили, что руководитель собрался говорить, и постепенно затихли. Дождавшись полной тишины, постучав по микрофону пальцем и убедившись, что тот работает, он окинул зал взглядом.

— Итак, конференция откладывается. О времени проведения следующей…

Дверь с ещё большим грохотом распахнулась, и бледный, не похожий сам на себя ординатор вошёл в аудиторию. За ним, прикрывая рот рукой, шаркала ногами Андреевна.

— Там снова это… — молодой человек указывал пальцем куда-то в коридор.

— Да что стряслось? — уже не на шутку сердясь, прокричал главный.

— Там представитель… Она там…

Андреевна отняла руку от лица и громким плачущим бабьим голосом пропела:

— Убили врачиху вашу там! Убили!

Все замерли. Через мгновение гробовая тишина сменилась грохотом отодвигаемых стульев. Люди бросились к выходу.

— Всем сидеть! Всем оставаться на местах! — прокричал главврач и ринулся из зала.

В санитарской комнате за мешками с халатами, собранными в прачечную, словно прикорнув в уголке, сидела женщина в белом халате — представитель фармакологической компании. Андреевна пыталась объяснить главному, что нашла убитую по звуку пиликавшего в сумочке телефона. Но тот ничего не слышал, — не отрываясь, он смотрел на листок бумаги, выглядывающий из нагрудного кармана, на котором явственно читалось: «ДОКТОРУ АЗИНУ ДЛЯ ГЛАВЫ № 3»

Глава пятая

— Так что со статьёй? — Капа оторвалась от компьютера и поверх очков посмотрела на Гену, неподвижно стоящего у окна. — Ты говорил с Азиным?

— Пытался. В госпитале работают оперативники, Азин беседовал со следователем больше четырех часов, к нему было не пробиться. — Геннадий отошёл от окна и сел в кресло напротив Капиного стола. — После третьего убийства статья требует пересмотра: число жертв увеличивается быстрее, чем я пишу.

— Интересно, в качестве кого выступает Азин в расследовании — жертва, подозреваемый или свидетель?

— Я думаю, всё настолько запутано, что следствие не знает, кто конкретно проходит по делу.

— В качестве инновации предлагаю ввести новое определение — мотиватор убийства, мне кажется, онo вполне подойдет Азину.

Капитолина посмотрела на Гену поверх очков.

— Это, несомненно, весомое дополнение к юридической терминологии, — усмехнулся Геннадий. — А сама ты что думаешь? В каком направлении пойдет полиция?

— Я не знаю, в каком направлении они пойдут, потому что с начала расследования никаких результативных шагов сделано не было. Они, на мой взгляд, вообще не могут определиться с направлениями.

— Что ты имеешь в виду под результативными шагами?

— Ну, если взять во внимание тот факт, что убийства продолжаются, напрашивается вывод, что убийца не найден. Я сомневаюсь даже, что следствие определилось с подозреваемыми. Казалось бы, нет ничего проще золотого правила — ищи там, где светло. Они же пытаются высосать из пальца несуществующие мотивы, игнорируя то, что у всех на виду.

— И что же ты называешь «у всех на виду»?

— Ну, прежде всего то, что все убийства произошли в одном месте и связаны с одним человеком.

— То есть, ты хочешь сказать, что Азин их непосредственный участник?

— Конечно. Это очевидный факт, от которого, как говорится в русской поговорке, нужно плясать, как от печки.

— Прости меня, но я не вижу, как Азин может быть связан со всеми этими жертвами.

— А вот здесь, дорогой мой босс, нам с тобой не хватает элементарных медицинских знаний. А когда я чего-то не понимаю, я набираю в компьютере адрес моего лучшего друга Гугла, что и тебе советую, тем более я собираюсь отсутствовать следующие две недели: беру отпуск за свой счет по семейным обстоятельствам.

— Что ты имеешь в виду? У тебя объявились родственники в России?

Капитолина загадочно улыбнулась и выключила компьютер.

— Послушай, Капа, а ведь ты никогда не рассказывала, почему решила вернуться сюда. Насколько я знаю, родных у тебя здесь нет, — Гена пристально посмотрел женщине в глаза. — Или я ошибаюсь?

Капа сняла очки, положила их перед собой, но продолжала молчать.

— Ты когда-то говорила, что в Канаде у тебя корней не осталось, — продолжал допытываться Гена, — а здесь? Мы знакомы столько лет, а по душам всё не хватает времени поговорить. Вот ты обо мне знаешь всё!

— «Должна быть в женщине какая-то загадка, должна быть тайна в ней какая-то», — пропела старушка.

— Откуда это? — поинтересовался Геннадий.

— Из старого, красивого фильма «Чародеи», — улыбнулась Капитолина.

— Так в чём твоя загадка? — ответил улыбкой на улыбку Гена.

— Разговор этот не на скорую руку, дорогой друг, — помедлив, проговорила Капа.

— Ты ведь знаешь, если тебе в чём-то нужна помощь или поддержка, я весь твой, — заметил молодой человек.

Капитолина помолчала.

— Тогда, много лет назад, я не просто так уехала из России. У меня родилась дочь. Ребёнок вне брака по тем временам был достаточной причиной для отчисления из института, а для меня, иностранной студентки, выдворения из страны.

— Ты хочешь сказать, что у тебя есть ребёнок? Дочь? — переспросил Гена. — В России или в Канаде?

— Моя девочка умерла сразу после родов, я никогда её не видела, — почти шёпотом ответила Капа, словно произнести это в полный голос было выше её сил.

— Что значит, никогда не видела? Где она похоронена? — не понял Геннадий.

— Мне сказали, что не положено.

— Не положено что? Похоронить рождённого тобой ребёнка? Что за бред! — воскликнул Гена.

Капа покачала головой.

— Все эти годы я не могу отделаться от мысли, что она жива… что я предала свою девочку, поверив на слово людям, сообщившим о её смерти. Но разве можно что-то изменить?

— Ты меня удивляешь! Это совсем на тебя не похоже! — не согласился с ней Геннадий. — Вся эта история звучит, по крайней мере, странно, ты не находишь?

— Мне тогда было двадцать. Чужая страна, чужие законы. Меня просто выслали отсюда, что я могла сделать? — по щекам старушки покатились слёзы.

— Ну, подожди. Не расстраивайся. Ты прости меня, я так взволнован! Представляешь, вдруг мы выясним, что дочь твоя жива! — молодой человек взял Капу за руку.

— Прошло столько лет… Что сейчас можно выяснить? — с сомнением проговорила она.

— Не мне тебе рассказывать, что за деньги в нашей стране можно добыть любую информацию. Главное — знать, где копать, — Гена схватил ручку с блокнотом. — В каком роддоме ты рожала?

— На улице Коммунаров. Сейчас, по-моему, это Садовая. — Капа достала платок и промокнула глаза. — Я часто хожу в сквер при больнице, просто сижу, словно разговариваю с ней. Была бы могилка…

— Подожди про могилку, — перебил Геннадий. — Дай мне немного времени, я постараюсь что-нибудь выяснить.

Капитолина снова промокнула глаза.

— Я не думаю, что твоё расследование к чему-то приведёт.

— Обижаешь, Капа, я ведь хороший журналист и умею разгадывать тайны истории.

Капа грустно рассмеялась:

— Я уже, конечно, история.

— На сегодняшний день ты предмет моего журналистского расследования.

— Ну, тогда, с богом, — ответила она и незаметно перекрестила Гену. — А я пока займусь Азиным.

Глава шестая

Как театр начинается с вешалки, так любое медицинское учреждение начинается с регистратуры. Те из вас, кто думает, что самой важной фигурой в клинике является главный врач, глубоко заблуждаются. Медицинский регистратор — вот истинный вершитель судеб, бог и судья, человек, который решает, пропустить ли вас через бастион регистратуры, заслуживаете ли вы врачебной помощи, как срочно и насколько квалифицированной. Никогда не начинайте спор, выяснение отношений и поиск правды: даже всеобщее возмущение, слившееся в единую мощную волну, никогда не захлестнёт поток ответных неоспоримых аргументов и не пробьёт броню безразличия к вашим проблемам.

Капитолина, прежде не имевшая отношения к медицине, тем более к российской, заглянув на место преступления, чтобы ознакомиться с ситуацией, поняла: этот бастион с нахрапа не взять — здесь нужна четкая тактика, основанная на неспешной осаде. А потому, получив в редакции отпуск без содержания, устроилась работать в госпиталь, где остро ощущалась нехватка работников на низкооплачиваемых должностях.

Леночка, заведующая регистратурой, была бесконечно рада новой сотруднице: та не только великолепно решала все компьютерные проблемы, но была исключительно интересной собеседницей. Рабочий день без перерыва на чай казался бесконечно долгим, а потому прерываться Леночка любила через каждые пару часов. У Капитолины всегда в наличии имелись несколько сортов напитка, печенье, пряники или бисквитные сухарики, но самое главное — бесконечное множество чайных историй.

— Сегодня мы пьем чай по-русски, — заявила старушка, расставляя на столе среди бумаг чашки, вазочки с сушками и блюдца. — Блюдца для чая! — уточнила она и начала перебирать коробочки, выбирая сорт. — Кстати, чаепитие за бумажной работой было введено герцогиней Нортумберлендской — наставницей Виктории, которая приучила будущую королеву решать важные государственные вопросы за чаем! Но в остальном сегодня — русский чай.

— А в чём заключается именно русский чай? — поинтересовалась Леночка.

— Ну, во-первых, никто больше не пьет чай из блюдечка. Русские же утверждают, что это делает его гораздо вкуснее, нежели пить из чашки. Кроме того, русские ввели традицию двухчайниковой заварки. А знаете почему?

— Почему? — Леночка, конечно, не знала.

— Русские пили чай подолгу и помногу, до нескольких десятков чашек. Слишком хлопотно каждый раз заваривать заново. А потому стали делать крепкую заварку в отдельном чайнике, гораздо крепче того чая, который пьётся, и разбавлять его водой из самовара, способного долго оставаться горячим.

— Удивительно просто! — Леночка взяла кусочек сахара и собиралась опустить его в чашку.

— Ни в коем случае! — остановила её Капитолина. — Только вприкуску!

Заведующая смущённо заулыбалась.

— Откусывать надо по маленькому кусочку, — продолжала инструктировать Капа, — и обязательно запивать. Если сахар трудно кусается, можете слегка обмакнуть его в чай.

Леночка с удовольствием отпила из блюдечка и согласилась.

— Действительно, так намного вкуснее!

— Чай должен быть не холодным, но и не слишком горячим, а потому в блюдечке он получается правильной температуры.

— Капитолиночка Борисовна, — умилилась Леночка, — не представляю, как я могла без вас раньше обходиться! А уж без вашего чая так и вовсе день не день!

Капитолина припивала чай и с удовольствием выслушивала дифирамбы в адрес своего любимого увлечения.

Госпитальная регистратура являлась сосредоточением информации — архивной и текущей. Работали здесь в основном люди преклонного возраста, и специалисты, без проблем обращающиеся с компьютером, ценились, как говорится, на вес золота.

До сих пор Капа считала, что жизнь в издательстве несётся в сумасшедшем темпе. Теперь, с высоты её госпитального опыта, журналистский мир казался застойным болотом, где всё идёт не спеша своим чередом. В госпитале бывали моменты, когда счёт шёл на минуты. И от этого, без преувеличений, зависела чья-то жизнь.

Капитолина без ума влюбилась в медицину, к которой ощущала священный трепет. Так же, как и везде, здесь встречались случайные люди, но большинство составляли энтузиасты, беззаветно посвящавшие время, душу и знания спасению чужих жизней.

Несколько дней ушло на изучение медицинской терминологии. Поначалу процесс шёл пугающе медленно:

— Возраст, — вздыхала Капитолина, жалуясь самой себе на слабую память.

Леночка, женщина предпенсионного возраста, назначенная над Капой начальницей, удивлялась:

— Капитолиночка Борисовна, как вы умудряетесь всё это запомнить? Я столько лет работаю и до сих пор путаюсь.

— Милая девочка, — Капа поправляла очки на носу, — человеческий мозг, как компьютер, — прибор умнейший и совершеннейший. К сожалению, пользователи, как правило, идиоты. В любой непонятной ситуации я достаю телефон и тупо тыкаю пальцем в экран, пока не добуду ответ на свой вопрос.

Честно заработав авторитет на новом рабочем месте, Капитолина Борисовна получила привилегию решать, чем она хочет заниматься. Неожиданно для всех oна выбрала самое скучное занятие — разбор результатов диагностических процедур с занесением информации в файлы пациентов.

* * *

Рабочий день приближался к концу, но Капитолина не торопилась домой. Перед ней лежала стопка историй болезней, на которые она в задумчивости смотрела.

— Капитолиночка Борисовна, — Леночка, собиравшаяся уходить, остановилась в дверях, — вы что-то ищете?

— Все люди как люди, — оторвалась от своих мыслей Капа, — ищут любовь, свое место в жизни, а я, как всегда, очки.

— Так ведь они у вас на голове, — Леночка с понимающей улыбкой посмотрела на старушку.

— Верно, — Капа хлопнула рукой по стопке бумаг, — заработалась.

— Хорошего вам вечера! — уже из коридора прокричала заведующая.

Зазвонил телефон. Взглянув на экран, Kапитолина немного помедлила, прежде чем ответить.

— Капа! Я неделю не могу до тебя дозвониться! У тебя всё в порядке?

— Геннадий, дорогой, не надрывай свои голосовые связки: у меня проблемы со зрением, а не со слухом.

— Я пытался связаться с тобой каждый день, но ты просто пропала из эфира!

— Все выходные я провалялась с температурой тридцать шесть и шесть. Чувствовала себя совершенно паршиво. Всё философствовала на тему, для чего я продолжаю искать приключения на свою старую задницу.

— Ну и как, нашла ответ на свой вопрос?

— Видишь ли, Гена, молодость дается один раз. Потом для глупостей приходится подыскивать другие оправдания. Но… Чему бы грабли ни учили, а сердце верит в чудеса…

— Капа, и как долго продлится твоё инкогнито?

— Я на стадии завершения грандиозного проекта, осталось уточнить некоторые детали, и тогда я не просто раскрою своё инкогнито, но и призову тебя в качестве помощника и свидетеля.

— Свидетеля чего?

— Моей мудрости, конечно.

Гена рассмеялся.

— Капа, мне очень тебя не хватает, и у меня на самом деле есть кое-какие новости для тебя.

У Капитолины перехватило дыхание. Она глубоко вздохнула и, стараясь казаться спокойной, спросила:

— Какие новости?

— Я попытался разузнать, кто работал в роддоме в шестидесятых. Практически никого не осталось. Но удалось выяснить, что роды у тебя принимала сама главный врач, Латушкина.

— Я помню её имя, — подтвердила Капитолина.

— Её уже нет в живых, но у неё есть дочь, и я сейчас пробую её разыскать.

Капа с трудом сдерживала дыхание, чтобы Гена не подумал, что она задыхается. Сердце билось так громко, что на всякий случай она прикрыла рукой трубку.

— Да, спасибо тебе, — выдавила Капитолина и отключилась. Уронив телефон на колени, она долго сидела, глядя в одну точку, перебирая в памяти каждое мгновение того дня, когда её девочка появилась на свет.

Глава седьмая

Проблема Капитолины, что бы она ни делала, заключалась в том, что ей всегда нужен был немедленный результат. Если процесс обещал быть долгим, она разбивала его на этапы, и каждый этап имел свою цель, пусть промежуточную. Без результата Капитолина теряла интерес и к самому процессу, и к его конечной цели.

Начав свое собственное расследование, Капа чётко представляла себе, что не имеет ни малейшего понятия, к чему это всё приведет. Нет, в конце тоннеля она видела свет — провозглашение убийцы. Но как разбить этот путь на этапы, если сами этапы неведомы, словно ты передвигаешься в полной темноте?

Изначально в регистратуре Капа планировала отыскать истории болезней первых двух жертв, которые являлись пациентами госпиталя. Но, к своему большому разочарованию, нашла лишь запись о том, что они были изъяты в интересах следствия и ознакомиться с ними можно по запросу в прокуратуру.

— Отсутствие результата — тоже результат, — сказала себе Капа.

Однако, казалось, ситуация завела её в тупик, поставив под сомнение необходимость работы в регистратуре.

— Спокойствие, только спокойствие! — успокаивала себя Капитолина. — Это дело можно раскопать только изнутри, и я в это нутро уже залезла. Вот результат номер один! Теперь нужно определиться, в каком направлении продолжать копать.

Взяв наугад первую попавшуюся историю болезни, Капа начала перелистывать страницу за страницей: первичный осмотр врача, назначения, результаты первых исследований и анализов… снова осмотр… консультация… назначения… повторные исследования и анализы…

— Леночка! — раскрасневшаяся Капа распахнула дверь кабинета заведующей. — Леночка… — стараясь восстановить дыхание, повторила она.

— Что-то случилось? — Леночка удивлённо посмотрела на старушку, из взъерошенных волос которой торчали очки.

— Скажите, дорогая, все результаты анализов и исследований, которые проходят пациенты, подклеиваются в истории болезни?

— Да, конечно.

— А на случай, если они утеряны, их как-то можно восстановить?

— Данные должны регистрироваться в журналах лаборатории или в диагностическом отделении, в зависимости от того, где проводилось обследование. А что произошло? Вы что-то потеряли?

— Напротив, милочка, напротив. Мне кажется, я кое-что нашла…

— Капитолиночка Борисовна, не переживайте так, в вашем возрасте это вредно. Я позвоню Тамаре Рустамовне — заведующей лабораторией, она вам поможет, просто сходите туда и объясните, что вам нужно.

— Спасибо, дорогая моя девочка. Вы мое сокровище! — прокричала Капа, в спешке захлопывая за собой дверь.

* * *

Лаборатория гудела, как улей. Поэтическое сравнение про мёд и пчёлы катастрофически не подходило, а потому Капа, осторожно обходя столы и стойки с пробирками, штативами и микроскопами, направилась к гигантского размера женщине, возвышавшейся, как истинная царица над всем этим хозяйством. За глаза так все её и звали: «царица Тамара».

— Капитолиночка! Как замечательно, что вы к нам забрели! Мне никак не удается оставить мое горячее производство, чтоб почирикать с вами. Рада! Очень рада вас видеть!

Дама, поднявшись со своего кресла, обхватила старушку, и та буквально утонула в объятиях завлаба.

— Ну, что вы? Как? Чем занимаетесь?

— Тамарочка, теперь как истинно русскому человеку, на вопрос «чем занимаетесь» мне следует ответить «да ничем, работаю»!

Раскатистый смех заведующей заставил обернуться в её сторону всех, кто находился в лаборатории.

— Никогда не придёт в голову, что вы выросли в стране, где не говорят по-русски.

— Научиться говорить не проблема. В моей семье все говорили на русском, но понимать язык, несомненно, я научилась только здесь.

— Тогда госпиталь для вас — самое правильное место: медики славятся своими шутками с подтекстом, — Тамара Рустамовна явно была рада визиту пожилой дамы. — Так чем я могу быть вам полезной? Сделаю всё, что в моих силах. — Заведующая развела руки в стороны, словно широким жестом предлагала всю лабораторию к услугам Капы.

— Тамарочка, я по забывчивости не могу найти записи из историй болезней, которыми занимаюсь. Хотела узнать, можно ли мне воспользоваться вашими регистрационными записями, чтоб восстановить кое-какие исследования?

— Охотно вам помогу, — завлаб подошла к своему столу и включила компьютер. — У вас есть список фамилий?

— Нет, у меня несколько дат, если позволите, я проверю по ним.

— Конечно-конечно! У нас, знаете ли, сейчас все компьютеризировано, так что хоть по имени, хоть по дате поиск займет немного времени. Всё, что вам нужно, можете здесь же распечатать.

Капа, сложив ладони на груди, с обожанием посмотрела на заведующую.

— Благодарю покорно, я вас надолго не задержу.

— Работайте, сколько посчитаете нужным, а я займусь своим горячим цехом, — улыбнулась Тамара и большим кораблем поплыла по просторам лаборатории.

* * *

В прозекторской было многолюдно и от этого шумно. Азин запаздывал, что с ним случалось исключительно редко. Студенты и интерны, собравшиеся для совместного «разбора полетов», в нетерпеливом ожидании строили версии того, что предстоит увидеть и услышать. Разборы Азина были чрезвычайно интересны и полезны в профессиональном плане, а потому пропустить их никто не хотел.

Когда Азин занял пост заведующего отделением и смог устанавливать свои порядки, одним из замечательных новшеств, которое он ввёл, было участие всех его учеников в разборе интересных и поучительных с точки зрения диагностики случаев. Последнее время он также стал выносить результаты своих «разборов» на врачебные конференции, считая, что лучше учиться на ошибках других, если это помогает избежать собственных.

Наконец, в прозекторскую вошел Александр Ильич и, извинившись за опоздание, направился к столу.

Вскрытие занимало несколько часов, поэтому проводилось отдельно с интернами Азина, где ставился окончательный диагноз и выявлялась причина смерти. Затем приглашались студенты и интерны клинических специальностей на показательный разбор.

Докладывал один из интернов под неусыпным надзором Азина.

— Больная пятидесяти двух лет, проживавшая в небольшом посёлке городского типа на севере области, обратилась в медицинский пункт с жалобами на сильные боли в спине. Фельдшер направил женщину в районный центр на рентгенологическое обследование, в результате которого был выявлен камень в почке размером один сантиметр. Пациентка была осмотрена терапевтом, который, назначив спазмолитические препараты, отпустил её домой. Со слов родственников, врач сказал, что необходимо снять спазм и тогда камень выйдет сам.

Больная вернулась домой, где находилась следующие пять дней, принимая назначенный препарат. Через пять дней она повторно обратилась к фельдшеру, который констатировал сохранение болевого синдрома, а также наличие признаков воспаления и интоксикации: появились температура, рвота, ухудшение общего самочувствия. Пациентку отправили на машине скорой помощи в районную больницу. На момент поступления у неё была температура сорок градусов. Врач, проведя осмотр, назначил курс антибиотиков. Назначение было сделано в пятницу, и до понедельника больная находилась в отделении, но повторно осмотрена не была. В понедельник её состояние ухудшилось, появилась спутанность сознания, и к концу дня было принято решение отправить пациентку в областной клинический центр санитарной авиацией. Доктор заполнил направление на госпитализацию и ушёл домой, а вернувшись утром, обнаружил, что запрос на санавиацию не был отправлен диспетчеру и женщина до сих пор находится в отделении.

В нашу клинику больная была доставлена во вторник, и, не приходя в сознание, скончалась через тридцать минут после поступления.

Интерн сделал паузу. Собравшиеся застыли в ожидании продолжения. Мёртвую тишину нарушил Азин:

— Сейчас мы попросим коллегу продемонстрировать нам основные изменения, которые удалось выявить при вскрытии.

Студенты придвинулись ближе к столу. Азин смотрел на них и испытывал чувство гордости и ещё что-то, близкое к восторгу. Наверное, родители чувствуют нечто подобное, наблюдая успехи своих детей. Вот оно, «племя младое, незнакомое»! Как он любил их всех — любопытных, смелых, рвущихся вперед, мечтающих и верящих в свой успех, в свою силу, в возможность сделать то, что не смогли их предшественники. Ему хотелось верить, что — да, они смогут, и радостно было помогать им в этом.

Азин помнил своих первых студентов и свои первые лекции: скучающие лица, громкий шёпот, невнятные ответы на вопросы. Тогда он понял, что наказаниями и жёсткими требованиями ничего не изменить. Изменить отношение к предмету может только интерес. Он учился у них, шаг за шагом превращая каждую лекцию в событие, которого ждут. Они, молодые доктора, будущее медицины, должны рвать его на части, требуя знаний, требуя открыть им все секреты, которые он открыл за годы практики.

Азин уважал каждого своего ученика, их ошибки рассматривал как свои собственные. Многие студенты, став врачами, поддерживали с ним связь, советовались в сложных ситуациях, делились успехами и неизменно поздравляли с Днём медика, высказывая вновь и вновь уважение и благодарность.

— Ну что, — спустя некоторое время, Александр Ильич вернулся к столу. — Кто хочет рассказать об основных находках?

— Можно я попробую? — один из третьекурсников, ещё недавно демонстративно зевавший на первой лекции, выступил вперед.

— Приступайте!

— Как мы знаем, первоначально у больной был выявлен камень в почке размером в один сантиметр. Он не был удалён и заблокировал отток мочи, вызвав воспаление, которое привело к гибели органа и развитию заражения крови — сепсиса. В результате как осложнение развилось поражение сердца и образовался тромб, который, попав в кровяное русло, закупорил легочную артерию. Это и стало причиной смерти больной.

— Ну что ж, неплохо, — похвалил Азин. — К окончанию нашего курса я ожидаю от вас более широкого употребления медицинской терминологии, а в остальном всё правильно. Вот вам наглядный пример того, как халатное отношение сгубило молодую женщину. Для начала — за годы практики я ни разу не видел, чтобы камень такого размера вышел самостоятельно. Ну и дальше по списку.

Доктор обвёл взглядом аудиторию.

— Как можно было так запустить!

— Почему её не отправили к нам раньше?

— Кто будет за всё отвечать?

Со всех сторон слышались возмущенные реплики.

— Тише, коллеги, — Азин снял перчатки и бросил их в корзину с мусором. — Я понимаю ваше возмущение и вполне его разделяю. Если родственники подадут в суд, будет разбирательство. Если нет — мы направим наше заключение в районный центр, и они проведут административный разбор в масштабах своей больницы, которым, скорее всего, дело и завершится. А вы, надеюсь, навсегда запомните этот случай и выучите урок на ошибке, которую, к счастью, совершили не вы.

Студенты продолжали оживленно обсуждать и спорить, Азин поблагодарил интерна и, бросив на ходу: «На сегодня мы закончили», вышел из прозекторской.

Глава восьмая

Гена заканчивал статью, осталось переслать материал главному, и можно идти домой. Оглянувшись на звук открывающейся двери, он увидел Капитолину. — Не верю своим глазам! Ты вернулась! — Геннадий вскочил с кресла. — Капа, что ты со мной делаешь! Первый раз в жизни я считаю дни до возвращения моего ассистента!

— Я тоже очень по тебе скучала, — старушка рухнула в кресло. — Мне немедленно нужно принять согревающий напиток в виде чёрного чая.

Гена нажал на кнопку внутренней связи:

— Чай, пожалуйста, с лимоном и мёдом, — заказал он и улыбнулся Капитолине. — Ну, друг любезный, рассказывай!

— К сожалению, рассказывать особо нечего, — начала она, — всё гораздо более запутано, чем я ожидала.

Капа прервала рассказ, улыбнувшись молодой девушке, вошедшей с чайным подносом.

— Скажу тебе, что я провела гигантскую работу по восстановлению историй болезней двух первых жертв. Оба мужчины поступили в госпиталь в разное время, проходили разные обследования и находились под наблюдением разных врачей в разных отделениях. Между ними прослеживается единственная связь — незадолго до смерти оба были направлены на биопсию, после чего все следы теряются… Но, главное, я до сих пор не могу найти никакой связи между ними и третьей жертвой! От отчаяния я готова была принять версию, что погибшая женщина оказалась случайным свидетелем чего-то, что послужило причиной её убийства. Но, учитывая все обстоятельства, я отказалась от данного предположения. Чувствую, что разгадка рядом и она совершенно очевидна, я просто не могу пока сфокусироваться в нужном направлении.

— И снова осмелюсь спросить: кто же основной подозреваемый? Что подсказывает твоя интуиция?

— Я очень польщена, что ты признаёшь само существование женской интуиции, — Капа осторожно отпила из чашки и поставила ее на блюдечко. — Хотя обычно, когда я оказываюсь права, ограничиваешься комментарием «накаркала».

Гена смешно наморщил нос:

— Капа, я с огромным уважением отношусь к твоей интуиции…

— Именно поэтому, — прервала его Капитолина, черпая мёд из вазочки, — я оставлю свои предположения при себе, так как материал ещё не доработан. Но не сомневайся, ты будешь первым, с кем я поделюсь результатами. Как со своим доктором — всё без утайки…

Капа замерла, не донеся ложку с мёдом до блюдца. Мёд прозрачными тягучими каплями сползал с края и тянулся на стол.

— Капа? — Гена попытался вернуть её к реальности, но старушка, положив ложку мимо блюдца, подхватила с кресла свою сумочку и быстрым шагом направилась к выходу из офиса.

Уже на пороге, неожиданно обернувшись, она в приказном тоне обратилась к Гене:

— Геннадий, ты должен раздобыть мне всю возможную информацию по третьей жертве! Срочно!

* * *

Придя на работу раньше обычного и застав Капу, сосредоточенно листавшую истории болезней, Леночка удивилась:

— Доброе утро, Капитолиночка Борисовна. Вам всё не спится? Вы как-то выглядите сегодня неважно.

— Доброе утро, милая, — ответила старушка и мельком глянула в зеркало, висевшее на стене. — Надо будет переставить компьютер поближе к окну, чтобы больше времени проводить на свежем воздухе.

Леночка рассмеялась:

— Вы всё шутите, Капитолиночка Борисовна.

— Без шуток, милая девочка, жизнь скучна и бессмысленна. Вот не далее как вчера я проходила мимо кабинета нашего кардиолога и на двери, прямо поверх таблички с расписанием, увидела объявление: «Врач-кардиолог находится в отпуске до конца недели. Все симптомы заболеваний и способы лечения ищите в Интернете».

Леночка снова громко рассмеялась. А Капа с задумчивым видом продолжила:

— И вот я, милая девочка, всю ночь мучилась вопросом: у кого так хорошо с юмором — у самого кардиолога или у кого-то, кому он чем-то не угодил…

Начальница не переставала смеяться:

— Я думаю, что лучше всех с юмором у нашего главврача, который влепит выговор и кардиологу, и его медсестре за то, что вовремя не убрала это объявление с глаз долой. — Женщина включила чайник. — Капитолиночка Борисовна, вам какой чай?

— Мне?

Капа выглядела сконфуженной, словно пыталась вспомнить, о чём был разговор.

— Так вам какой чай? — переспросила Леночка.

— Ах, да! — Капитолина оживилась. — Чай… Пожалуйста. Но прежде я хотела бы вас спросить…

— Конечно, спрашивайте, только сначала выберите, из какой коробочки вы предпочитаете.

Капа взяла первую попавшуюся коробку с чаем и, не глядя, что было для неё совершенно нехарактерно, протянула Лене.

— Есть два пациента, — начала объяснение Капа, — оба прошли ряд обследований, и обоим была назначена биопсия. И на этом истории прерываются. В лаборатории я не нашла никаких упоминаний, были ли исследования проведены.

Чайник закипел, и Леночка разливала кипяток по чашкам.

— Ну, конечно, вы никогда не найдёте заключения в лаборатории, их там просто нет. Материал, взятый во время биопсии, направляется на исследование в отделение патологии, а не в общую лабораторию. Заключение по результатам передаётся лечащему врачу, также запись остаётся в регистрационном журнале в отделении.

— И заведует этим отделением…

— Азин Александр Ильич, — Леночка понизила голос, — загадочная личность, между прочим.

Капа подняла чашку, продолжая о чём-то сосредоточенно размышлять.

— Капитолиночка Борисовна, вы взяли мой кофе, — пролепетала женщина.

— Ах, простите, — Капа поставила чужую чашку на стол и потянулась за своей. — А скажите, милая девочка, к кому же я могу обратиться, чтобы восстановить потерянные результаты?

Леночка, с удовольствием отпивая кофе, ответила:

— Здесь это не так просто. Обычно Азин требует официальный запрос на выдачу копии заключения по биопсии. Вы напишите список историй, где результаты потеряны, и я отошлю запрос.

— А можно ли получить нужные документы в обход Азина — быстрее и проще? — глядя поверх очков, поинтересовалась Капа.

— Это возможно только в его отсутствие. Тогда выдачей результатов заведует его секретарь, у которой не такие строгие правила.

— Вы подаёте мне замечательные идеи, Леночка! Но пора приниматься за работу, — и Капитолина, прихватив с собой чашку с чаем, отправилась восвояси.

Глава девятая

Отправляясь в отделение Азина, Капа старалась не думать, что это её первый визит в морг. Собственно говоря, успокаивало то, что совершает она его самостоятельно и по доброй воле.

Отделение мало чем отличалось от других диагностических. В отличие от лечебных, здесь на дверях вместо номеров палат красовались таблички с номерами кабинетов и именами консультантов.

Капитолина, шагая по коридору, старалась держаться бодро, и ей это удавалось до тех пор, пока перед ней не начали появляться двери с надписями «Холодильник № 1», «Прозекторская», «Препараторская»… Силы придавала дверь с надписью «Архив» в конце коридора.

Вдруг где-то совсем рядом послышался голос Азина. Он говорил по телефону, двигаясь по направлению к Капе. Не раздумывая, старушка открыла ближайшую дверь, которая, на её везение, оказалась незапертой. Перед глазами мелькнула табличка «Прозекторская», но времени для выбора другого убежища не было.

Осторожно прикрыв за собой дверь, Капитолина оглянулась. В центре помещения возвышался постамент из кафеля, напоминавший одновременно стол и неглубокую ванну. На одном конце располагались два крана, на один из которых был надет резиновый шланг. Капа хотела рассмотреть обстановку поближе, но решила, что это не самая удачная идея.

За постаментом стоял шкаф, наполненный всякими инструментами, изучать которые тоже не стоило. Тонкая стенка отделяла его от обычного офисного стола, создавая маленькое, почти закрытое пространство, не сразу заметное от входа. Стена над столом была увешана фотографиями.

Сначала Капа решила не смотреть, опасаясь, что на снимках изображены мертвецы, или, что ещё хуже, их части. Но взгляд зацепился за одно довольно крупное фото, на котором были запечатлены вполне живые, смеющиеся люди. Капитолина, неслышно ступая, подошла ближе. С фотографии на нее смотрели молодой Азин и женщина лет двадцати. Капа принялась разглядывать остальные изображения. На каждом из них был такой же молодой Азин в компании той же девушки. Они находились в разных местах: в официальной обстановке в окружении людей в белых халатах, в лесу у костра… Капа аккуратно сняла со стены карточку, на которой Александр Ильич обнимал двух смеющихся женщин. В одной старушка признала девушку с остальных снимков, другая выглядела незнакомой.

Вернувшись к двери, Капа прислушалась и, не услышав никакого шума или шагов, выскользнула из прозекторской.

Совершенно неожиданно прямо перед ней возник Азин:

— Какая встреча! Капитолина Борисовна! Какими судьбами?

Капа на мгновение растерялась.

— Александр Ильич? В самом деле, кто бы мог подумать…

Азин пристально посмотрел на старушку.

— Вы здесь по поручению Геннадия?

— Мне бы очень хотелось ответить «да» на ваш вопрос, что помогло бы избежать последующих, но я слишком стара, чтоб менять привычки, а врать не люблю с детства. А потому признаюсь, что нахожусь здесь из личной заинтересованности.

— Заинтересованности? Какая у почтенной дамы может быть личная заинтересованность в стенах морга?

Капа не спешила с ответом, и ей показалось, что Азину это не понравилось.

— И всё же, что привело вас в моё отделение? — настаивал на ответе Александр Ильич. — Вы заставляете меня волноваться по поводу вашего здоровья.

— Мне кажется, — Капа прямо смотрела в глаза Азину, — в последнее время вы много волнуетесь. Последуйте моему совету: заведите кота. Эти удивительные животные лучше всякого успокоительного! Вот, бывало, пнёшь засранца, и на душе сразу делается спокойно…

Одарив доктора улыбкой, Капитолина развернулась и торопливым шагом направилась к двери с табличкой «Выход». — Как приятно, однако, — бормотала она себе под нос, — покидать морг на своих двоих.

* * *

Гена был, мягко говоря, удивлён, получив повестку в прокуратуру. Он понимал, что речь пойдет об убийствах в госпитале, но не имел ни малейшего представления, чем может помочь следствию.

— Вы провели в отделении Азина несколько недель, — обосновал своё приглашение к разговору следователь, — общались с ним, наблюдали, видели жизнь больницы, как говорится, изнутри. Не заметили ли вы чего-то необычного?

Гена развёл руками:

— Для меня всё было необычным! Я никогда прежде не бывал в морге, не наблюдал за работой врачей в самом процессе, не общался со студентами-медиками, — Гена сделал паузу, как бы вспоминая дни и часы, проведённые в медицинской среде. — Медики, вообще, народ очень необычный, нестандартный, я бы сказал.

— Что вы имеете в виду под словом «нестандартный»? Следователь внимательно слушал, не пропуская ни слова. — У них практически не бывает стандартных ситуаций. Каждый пациент, его заболевание, его организм, его история, его родственники, в конце концов, уникальны. Решения принимаются в зависимости от обстоятельств. Для каждого больного составляется индивидуальный план обследования и лечения и затем корректируется ежедневно. Может быть, я не прав, но для меня это далеко от того, что можно назвать стандартным.

— Но в отделении Азина несколько другая обстановка, — продолжал расспрос следователь.

— Вы имеете в виду специфику отделения?

— В первую очередь, да. Там больные уже не вступают в дискуссию с доктором.

— В этом вы неправы. Работа Азина во многом связана с исследованием «живого материала», взятого на биопсии или во время операций. А это подразумевает общение с живым пациентом.

— То есть Азин общается и с пациентами, а не только с лечащими врачами?

Гена помедлил.

— Насколько я понял, это не входит в его непосредственные обязанности. Большинство патологоанатомов ограничивается выдачей заключений. Причём свое решение они не обсуждают даже с коллегами.

— Но у Азина другая практика?

— Да, у него своя схема. Прежде чем исследовать материал, он тщательно изучает историю болезни, запрашивает предыдущие карты, если таковые имеются в архиве. До того, как впервые взглянуть на стёкла, Азин знает о пациенте всё, мне кажется, иногда даже больше, чем лечащий врач.

Следователь слушал, периодически делая пометки в лежащем перед ним блокноте.

— И что происходит после того, как Азин выдаёт заключение?

— Если диагноз «рак», Александр Ильич лично встречается с больным, объясняет ситуацию и рассказывает о вариантах развития заболевания.

— И что вы думаете по поводу подобной практики?

Гена, сам себе многократно отвечавший на этот вопрос во время наблюдения за работой Азина, не задумываясь, сказал:

— Если бы мне пришлось оказаться на месте тех пациентов, я был бы благодарен доктору, который нашёл время подробно и доступно изложить, что происходит и будет происходить с моим организмом. Обычно у врачей нет на это времени, а посему я считаю, что Азин берёт на себя тяжёлую, но очень благодарную и необходимую часть работы с больными.

Следователь закрыл блокнот и поднялся из-за стола.

— Спасибо за помощь. Вы рассказали много нового. Очень интересная беседа.

— И, надеюсь, полезная, — добавил Гена, пожимая протянутую руку.

* * *

Едва добравшись до дома, Геннадий схватился за телефон и набрал номер Капы.

— Как продвигается твоя новая карьера? — поздоровавшись, начал он.

— Знаешь, Гена, я так много интересного почерпнула из области медицины! И не столько о том, как ставить диагнозы или лечить, а о том, как ставят диагнозы и лечат.

— Не понял, в чем подвох?

— А ты представь: приходит один и тот же больной к разным докторам и выходит с совершенно разными заключениями и, соответственно, с разными рекомендациями.

— Так это нормальная ситуация, — не согласился с Капиным возмущением Геннадий, — потому и говорят: «сколько врачей — столько и мнений».

— Да как же так! — удивилась Капитолина, — должна быть какая-то… как же это называется… стандартизация симптомов!

— Ну, — неуверенно промычал Гена, — наверное, она и существует. Но, с другой стороны, вот у тебя болят голова и живот, один доктор решит, что голова важнее, другой обратит больше внимания на живот.

— А мне кажется, — не согласилась Капа, — хороший доктор должен связать боль в голове и в животе и найти причину! У меня ведь и живот, и голова входят в один пакет «всё включено» — как же их можно рассматривать по отдельности!

— Я смотрю, Капитолина, ты прямо вошла во вкус рассуждений о медицинских диагнозах, — улыбнулся Гена. — Не собираешься переквалифицироваться?

— Я подумаю об этом, — вздохнула старушка.

Оба на мгновение замолчали.

— Капа, по-твоему, Азин хороший доктор? — спросил Геннадий.

— О нём в госпитале существуют прямо противоположные мнения, — снова оживилась старушка. — Одни считают, что он лучший в своём деле, другие говорят, он выскочка и грубиян.

— Даже так? — Гена явно не ожидал столь различных точек зрения. — А ты что думаешь?

— Я думаю, что врач он превосходный. Он, кстати о птичках, из тех, кто свяжет живот и голову воедино и найдёт первоисточник обеих проблем, — уверенно заявила Капитолина. — Но вот по части общения с коллегами… здесь и кроется причина нелюбви некоторых к Александру Ильичу.

— То есть?..

— А он открыто говорит дуракам, что они дураки и что не мешало бы подучиться, прежде чем браться врачевать. Ну, скажи, кому это понравится? Мы ведь из политической корректности не вылезаем, боимся указать другим на ошибки, а вдруг потом они нас самих в чём-то уличат. А всё это происходит из-за чего, дорогой друг?

— Из-за чего?

— Из-за недостатка профессионализма! А Азин — профессионал, и даже если совершает ошибки, то предпочитает о них знать, чтобы не повторять в будущем. Что ж, не ошибается тот, кто ничего не делает!

— Как ты рьяно защищаешь Азина! Как-то это не очень вяжется с версией о его причастности к тройному убийству.

— А кто сказал, что он убийца? Вовлечён — не значит уличён.

— То есть ты знаешь, кто убил?

— Я в процессе, — вздохнула Капитолина. — Не торопи. Помедлив, она спросила:

— А для меня новости есть?

— Пока ничего, — без оптимизма в голосе ответил Гена.

— Ну да, ну да, — покачала головой Капа.

Глава десятая

Рабочий день приближался к концу, долгий, бестолковый, а потому жутко утомительный. Бесконечные разговоры с оперативниками и следователем, накопившаяся бумажная работа и в завершение всего — эта старушенция! Что она здесь вынюхивала? Наверное, представляла себя в роли Агаты Кристи, собиралась провести собственное расследование и написать роман.

Азин заканчивал последнее на сегодня занятие со студентами, задал задание на завтра и попрощался. Один из учеников, оставшихся в классе дольше других, подошёл к нему с вопросом:

— Александр Ильич, скажите, а почему вы всегда говорите, что знакомство с материалами для исследования нужно начинать со знакомства с историей болезни пациента? Ведь от того, что написано в истории, вид клеток на стекле не изменится.

— Я рад, что вы внимательно меня слушаете и задумываетесь над сказанным. У меня есть хороший пример для ответа на заданный вопрос. Я думаю, вашим коллегам небезынтересно и полезно послушать ответ, так что давайте перенесём продолжение беседы на завтра. Согласны?

Студент закивал головой, и Азин, взяв папку с бумагами, покинул учебную комнату.

Несмотря на то, что рабочий и учебный день завершился, госпиталь продолжал жить своей жизнью. Начались часы посещения, и по коридору сновали люди, вглядываясь в номера палат. Парочки сидели на подоконниках, каталках и даже колясках для неходячих больных. Дежурные врачи держали оборону в ординаторских, пытаясь ответить на вопросы обеспокоенных родственников. Постовые сестры готовились к проведению вечерних процедур. И только морг замирал на ночь, предоставляя своим обитателям заслуженный покой.

Раньше Азин часто задерживался, чтоб в тишине дописать заключения и выписки. Но последние годы он заставлял себя закрывать дверь в отделение с уходом последнего сотрудника. И идти — неважно куда: домой, в гости, по магазинам, по улицам, толкаясь в толпе спешащих по своим делам людей, — важно было находиться среди живых. «Общение с живыми всегда конечно, и никто не знает, когда оно закончится, — рассуждал Азин, — нет смысла его искусственно укорачивать». В его прошлом был период, когда ничего, кроме работы, не имело значения. Он готов был работать сутками, работать с полной отдачей, с удовольствием. Но в какой-то момент вдруг остро ощутил, что относится к жизни, как к чему-то временному и оттого малоценному. И ему стало страшно, что он перенесёт это отношение на своих больных. Что может быть страшнее врача, считающего жизни пациентов чем-то незначительным?! И Азин стал заставлять себя возвращаться в мир живых, к общению с коллегами и студентами, находить дела среди людей каждый день, каждый час. Но только в своём отделении чувствовал себя нужным и полезным.

* * *

Утром госпиталь, как любой мало спавший организм, потихоньку пытался встать на будничные рельсы, чтоб продолжить привычный бег.

Первая на сегодня лекция Азина содержала довольно трудный материал, поэтому вопросы студентов он оставил на потом.

— Итак, напомню заданный вчера вопрос, — Александр Ильич оглядел аудиторию, — для чего патологоанатом должен обязательно знакомиться с историей болезни пациента, с материалом которого работает. У кого какие идеи?

— Ну, чтобы понять, что он хочет увидеть на стеклах.

— Чтобы представлять распространённость процесса и достаточно ли материала для исследования.

— Чтобы быть готовым к дифференциальной диагностике.

Азин выдержал паузу, дабы убедиться, что выслушал все варианты ответов.

— Молодцы. Все идеи принимаются. А теперь начнём с самых азов. Прежде всего, мы проверяем историю болезни, чтобы быть уверенными, что исследуем материал, забранный именно у этого пациента.

Молодые люди удивлённо смотрели на преподавателя.

— Как всегда, пример из жизни, — Азин видел, с каким вниманием слушают его студенты и понимал, что вот именно сейчас идет процесс обучения, сейчас, когда запоминается каждое слово. — Периодически мы встречаемся в практике с пациентами-однофамильцами. Пару лет назад у нас проходили процедуру биопсии две полные тёзки — фамилии, имена и отчества женщин совпадали. Отличались только возраст (двадцать семь и шестьдесят четыре года), даты рождения и номера страховых полисов. У обеих была проведена биопсия молочных желёз, и по результатам у двадцатисемилетней пациентки диагностировано доброкачественное, а у шестидесятичетырехлетней злокачественное образования. Стёкла смотрел интерн, который не удосужился изучить истории болезней. Я, как руководитель, должен был подписать заключения.

Сначала я открыл историю болезни пожилой пациентки, и меня насторожило то, что на её маммограмме — рентгенологическом исследовании груди — было обнаружено маленькое не слишком подозрительное на рак образование. На биопсии же, как я сказал, выявили именно злокачественный процесс. Ну, что ж, случается, что и мало подозрительные опухоли оказываются раковыми.

Затем я открыл историю молодой пациентки и, прочитав описание её снимков, заподозрил неладное: и маммограмма, и ультразвуковое исследование говорили о наличии явно злокачественного процесса, что тоже противоречило результатам биопсии.

Азин принялся развешивать на доске рентгеновские снимки. В аудитории стояла полная тишина.

— Что же произошло? — после короткой паузы продолжил лектор. — Когда одна из пациенток пришла на биопсию, регистратор в компьютерном списке выбрала первую попавшуюся женщину с заданными фамилией, именем и отчеством, не проверив дату рождения и номер страхового полиса. И это оказалась «неправильная» пациентка. Когда чуть позже пришла её тезка, выбрали оставшуюся в списке, опять по имени, отчеству и фамилии. Так и попали результаты одной пациентки в историю другой.

В итоге женщине с доброкачественной опухолью грозила серьёзная операция, а вторая, с агрессивной формой рака, осталась бы без необходимого ей лечения и, с учетом того, что это заболевание у молодых прогрессируют быстрее, через год вернулась бы с далеко зашедшей стадией и возможными метастазами.

— Чем же закончилась история?

— Обеим была проведена повторная биопсия, которая подтвердила, что у пожилой пациентки процесс был доброкачественным, а у молодой — злокачественным.

Лектор закрыл стоящий перед ним лэптоп, что означало: лекция закончена.

— Александр Ильич, — перед Азиным собралась группа студентов.

— Слушаю вас, — доктор отложил в сторону стопку бумаг, которые собирался упаковать в свой объёмный старый портфель.

— Александр Ильич, — одна из студенток, раскрасневшись, обратилась к Азину, — в конце лекции мне всегда хочется вам аплодировать. Ваши занятия не похожи ни на чьи другие.

— Спасибо, — Азин выглядел смущённым. — Для меня лучшим проявлением благодарности будет ваше стремление следовать моим советам.

Студенты, смеясь и продолжая обсуждать услышанное, направились к выходу из аудитории, а Александр Ильич, складывая бумаги в портфель, поймал себя на том, что счастливо улыбается.

Глава одиннадцатая

Солнечный свет вот уже которое утро щедро разливался по улицам, оповещая о скором приходе весны. Ещё голые деревья оживились, почувствовав движение соков под корой, потянули ветки навстречу теплу. Люди торопились снять шапки, поменять зимние тяжёлые и мрачные одежды на разноцветные летние. Но Капа не доверяла ранним солнечным обещаниям и продолжала кутать свою худую шею в толстый шарф. Пытаясь размотать бесконечное кашне, она стояла в регистратуре, раскрасневшаяся от усилий и жары. Леночка смотрела на этот забавный процесс и слушала не умолкающую ни на минуту старушку.

— Это удивительно, милая девочка, как солнце меняет наше мироощущение. Вот совершенно такое же утро такой же среды, тот же будильник будит меня в то же время, но просыпаюсь я в абсолютно разном настроении в зависимости от того, есть ли на небе солнце или всё затянуто тучами.

Леночка согласно кивала головой, а Капа продолжала:

— И как замечательно приходить на работу и видеть людей, с которыми предстоит провести день, улыбающимися. Это так замечательно, что вы всегда улыбаетесь, Леночка! Вот не далее как вчера я столкнулась в коридоре с хмурым Азиным и подумала, как, вероятно, непросто работать с таким начальником. Как вы думаете, дорогая, Азин — тяжёлый человек?

Леночка, всегда готовая поделиться своим мнением по поводу кого-то или чего-то, оживилась:

— Я лично никогда не видела Азина смеющимся или улыбающимся, но ведь я не работаю с ним бок о бок, — женщина задумалась. — Многие говорят, что он слишком погружён в работу. А в морге, как я понимаю, немного поводов для шуток. Хотя, — Леночка улыбнулась, — медики — народ довольно циничный, шутят над всем, могут посмеяться и над жизнью, и над смертью.

— А как давно вы знаете Азина?

— Нельзя сказать, что я его знаю, больше со слов Томочки, Тамары Рустамовны, — заведующая автоматически перетасовала лежащие перед ней бумаги. — Она знает Александра Ильича, что говорится, со школьной скамьи. Её племянница была женой Азина, но после смерти девушки они почти не общаются.

Капа замерла и вся превратилась в слух.

— Азин был женат?

— Да, Катя пришла в госпиталь раньше него, сразу после института. Работала терапевтом в онкологическом отделении… тяжёлое, знаете ли, отделение. А лет через пять к нам перевёлся и Азин, не без Томочкиной помощи. Он был участковым в поликлинике, но терпеть не мог вести приём. И Катюша упросила Тамарочку организовать перевод и специализацию для Саши. Но они недолго работали вместе, поэтому не многие знают, что он был женат.

— И что же случилось с его женой?

— Она заболела, какая-то стремительно развивающаяся форма рака. Конечно, её сразу прооперировали, провели курс химии. Томочка говорила, что всё идет хорошо, но через пару месяцев ситуация ухудшилась и стало ясно, что поделать ничего нельзя.

Капа села напротив Лены, которая говорила взволнованно, периодически прерываясь, словно переждать подступивший к горлу ком. Воспоминания казались очень нелёгкими.

— Знаете, Капитолиночка Борисовна, мы с Томочкой — очень близкие подруги, и я тяжело пережила всё это вместе с ней.

— А что же Азин?

Леночка махнула рукой.

— Он, конечно, делал всё, что мог. Когда стало ясно, что Катя безнадёжна, он установил дома необходимое оборудование, системы… Катина подруга практически жила у них, меняясь с Сашей. Они не оставляли девочку ни на минуту.

Леночка осторожно смахнула набежавшую на глаза слезинку, но они вдруг покатились по её щекам одна за другой. Капа взяла коробку с бумажными салфетками и протянула начальнице.

— Вы знаете, Капитолина Борисовна, так трудно судить, что тогда было правильным. Я помню, Томочка не переставала плакать, говорила, что Азин мучает Катюшу, не дает ей уйти… что уже нет лекарств, которые избавили бы её от боли. Но Саша… Он не верил до последнего момента.

Капа, растроганная рассказом, тоже вытащила платок.

— Но ведь его можно понять — она была так молода.

— Конечно, — Леночка промокнула слезы. — Конечно, с одной стороны, я его понимаю. Но когда Тома приходила и рассказывала… Последние дни Катюша была так измучена, так слаба… она без конца повторяла, что не хочет умирать таким образом, что мы должны сказать Азину, чтобы он перестал… Но Александр никого не слушал, он был убеждён, что Катя бредит.

Слёзы снова без остановки закапали из глаз, и женщина, махнув рукой, замолчала.

Зазвонил телефон.

— Капитолиночка Борисовна, ответьте за меня, — Лена поднялась из-за стола, — я должна привести себя в по— рядок.

Капа, потрясённая рассказом, кивнула, но, погружённая в свои мысли, подняла трубку и тут же положила её на рычаг.

— Геннадий, — пробормотала Капитолина, — мне нужно срочно с тобой связаться!

* * *

Капа набрала номер телефона и, ожидая ответа, рассуждала, следует ли всё рассказать Геннадию или оставить что-то на дорасследование.

— Капа, я как раз собирался тебе звонить: у меня сногсшибательные известия! — голос Гены звучал как голос пионера, перевыполнившего план по сбору металлолома.

— Ну, во-первых, здравствуй, друг Геннадий. А во-вторых, я сижу на стуле, так что можешь меня «сногсшибать».

— Азин был женат. Его жена умерла от рака двадцать лет назад, — начал молодой человек без лишних предисловий.

— Замечательно, но я уже в курсе. Что еще? — Капа наслаждалась произведённым эффектом, слушая в трубке сопение коллеги.

Уже с меньшим воодушевлением, осторожно, словно прощупывая почву, Геннадий продолжил:

— У Азиных была близкая подруга, они учились вместе в институте. Она выхаживала жену Азина и практически жила у них.

— И это я знаю, — с чувством собственного удовлетворения произнесла Капитолина.

— Да уж, тебя сложно удивить, — Гена явно был разочарован реакцией ассистентки на его информацию. — Делаю третью, последнюю попытку: знаешь ли ты, кто подруга Азиных?

— Нет, — теперь Капа была явно заинтригована. — Кто?

— Третья жертва! — с гордостью охотника, похваляющегося добычей, воскликнул Геннадий.

— Вот это, действительно, шокирующая новость! — задумчиво пробормотала старушка.

— И ещё, — не унимался Гена, — я нашел адрес дочери Латушкиной. Она живет за городом, могу тебя отвезти.

Капа долго молчала, наконец, Геннадий услышал её приглушенный голос:

— Наверное, будет лучше, если я совершу это путешествие во времени в одиночку.

* * *

Весна была на пороге, но зима решила ударить заключительным аккордом. Слепящее солнце светило что есть силы, но не могло прогреть толщу холодного воздуха. Мороз пощипывал щёки, словно зима только вступала в свои права.

Такси остановилось перед обычным деревенским домом с давно не крашенным палисадником, покосившимся сараем на задах, — ничем не примечательным строением ни на первый, ни на второй взгляд.

Капа не спешила выйти из автомобиля, смотрела на унылое здание, долго, внимательно вглядываясь, словно пытаясь разглядеть что-то или кого-то через задёрнутые занавески. Наконец она распахнула дверку машины и, ступив на землю, глотнула морозца. От этого ей словно полегчало. Бодрым шагом добравшись до крыльца, она поднялась по скрипучим ступеням и громко постучала в дверь, которую отворили сразу: видимо, её ждали.

На пороге стояла женщина, ровесница Капитолины Борисовны, но тучная, болезненного вида, неряшливо причёсанная.

— Входите, будьте добры, — пригласила она и, посторонившись, пропустила гостью. Сняв пальто и зацепив его на свободный крючок в тесной прихожей, Капа оглянулась на хозяйку.

— Прошу, — сказала та и, пройдя вперёд, повела Капитолину в гостиную. — Чаю? — на ходу спросила она.

— Нет, спасибо, — ответила Капа. — Не хочу вас задерживать. По телефону вы сказали, что помните меня и хотели бы поговорить при встрече. Мне на самом деле просто хочется узнать, где похоронена моя девочка, — Капа помолчала. — Если это возможно, конечно, — добавила она.

— Вы присаживайтесь, — женщина явно волновалась. — Вы знаете, я налью себе чай, мне так проще рассказывать, — словно оправдываясь, добавила она.

— Ну, тогда уж и мне, — согласилась Капа, подумав, что невежливо так категорически отказываться от угощения.

Женщина ушла на кухню, послышалось позвякивание чашек: создавалось впечатление, что хозяйка вовсе не торопится присоединиться к гостье.

Комната была большая и, наверное, могла показаться даже просторной, не будь так заставлена старой мебелью. Вдоль стен возвышались комоды, серванты с посудой, книжные полки, стол с телевизором. Всё это было накрыто вязаными салфеточками и, по-видимому, давно не убиралось. Возникало ощущение какой-то заброшенности и неухоженности, словно женщина эта не жила здесь вовсе, а пришла поговорить с Капой и уйдёт снова надолго, может, насовсем, оставив всё нетронутым, как прежде.

На стеклянные двери серванта были приклеены фотографии, Капа подошла и начала их рассматривать. На них были изображены какие-то люди, по-видимому, члены семьи хозяйки. Одна женщина показалась знакомой и, зная, в чей дом пришла, Капитолина начала вглядываться в лица, пытаясь вспомнить стёршиеся из памяти черты.

Женщина вернулась с подносом, расставила на стол чашки, маленький пузатый чайник с заваркой и большой — с кипятком. Капа, указывая на показавшуюся знакомой даму, спросила:

— Это ваша мать?

Хозяйка, не глядя, ответила:

— Да. Мама была главным врачом родильного дома. Её фамилия Латушкина.

— Я помню, — перебила Капа.

— Мне тогда, как и вам, было двадцать. Я училась в медицинском и подрабатывала санитаркой. Мама устроила, — уточнила женщина.

— Так вы меня помните? — спросила Капитолина и села на стул напротив хозяйки.

— Меня зовут Ольга, — представилась та.

Капа помолчала. В голове крутилось столько вопросов, что она боялась начать.

— Знаете, я всю жизнь ждала, что однажды вы придёте. У меня не было никакого сомнения, — начала женщина. — Моя судьба так и не сложилась. Я закончила институт, стала врачом, но никогда не любила свою работу. В личной жизни одна беда следовала за другой: дважды была замужем, родила троих детей и всех схоронила.

— Сочувствую, — произнесла Капа, несколько удивлённая тем, что незнакомка рассказывает ей свою историю.

— Я всегда винила во всём мать, говорила, что это расплата за Настю, — Ольга замолчала.

Капа, не зная, что сказать, тоже хранила молчание.

— Настя — это ваша дочь, — наконец отвечая на немой вопрос, проговорила женщина.

Это прозвучало так обыденно, как будто было само собой разумеющимся то, что у Капы есть дочь и зовут её Настя. Слова зависли в воздухе. Капитолине показалось, что она видит их материализованными, как два облачка, покачивающиеся перед её глазами, словно в ожидании, что вот она рассмотрит их как следует, попривыкнет, и тогда они смогут мягко раствориться в её сознании.

Дочь. Настя.

— Почему Настя? — переспросила старушка, не отводя взгляда от этих еле различимых туманных пятен. — Вы назвали её Настя? Она похоронена как Настя?

Ольга смотрела на гостью, не мигая и наконец, собравшись с силами, произнесла.

— Ваша девочка не умерла.

Два маленьких тумана перед глазами вдруг слились и застлали всё вокруг. Капе показалось, что на мгновение она ослепла и, вытянув перед собой руки, ухватилась за край стола.

— Жива? — пробормотала она, и туман в одно мгновение собрался в капли, которые потекли из глаз по щекам, закапали на грудь, большие, тяжёлые, словно накопились за все годы ожидания этого единственного слова «жива».

— Настенька умерла, когда ей было почти восемнадцать.

— Ей было почти восемнадцать, — машинально повторила Капа.

Слёзы, словно закончившись, перестали течь по лицу, и Капитолина удивилась, как ясно и чётко, словно впервые, она увидела эту женщину перед собой.

— Моя девочка была жива?! — громко, боясь, что её не расслышат, прокричала она.

Ольга прикрыла руками рот, глядя широко раскрытыми глазами на Капитолину Борисовну, и закивала.

— Почему же тогда мне сказали?.. Почему? — прошептала Капа, которой казалось, что она кричит, хотя на самом деле слова едва можно было расслышать.

Но Ольга знала все мучившие гостью вопросы, на которые у неё имелись пугающие, несмотря на давность случившегося, ответы.

— Такие были времена, — начала она. — Нам позвонили сверху и сказали, мол, нельзя допустить, чтобы иностранная студентка вернулась из России с внебрачным ребёнком на руках. Тогда никто не спорил, просто выполняли приказ, — словно оправдываясь, поторопилась добавить она.

— Да как же так? Ведь это была моя девочка!

Капа сидела, застыв с прямой спиной, не дыша. Ольга не слышала вопроса, просто говорила и говорила:

— У мамы была подруга, они выросли в одной деревне, здесь. Наталья с мужем были уже в возрасте, он большой начальник, партийный, она при нём. С детьми всё не получалось. И вот мама сказала им, что есть девочка, здоровенькая, от молодой матери и её можно удочерить. Так что взяли вашу малышку сразу.

Капа, медленно покачиваясь, продолжала сидеть, глядя в одну точку.

— Настенька хорошо жила, её любили, даже баловали. Каждый год они присылали фотографии, вот, здесь последняя! — Ольга вскочила, подошла к буфету, выдвинула ящик и вынула альбом.

— Вот! — она протянула Капитолине снимок.

На нём была девушка, совсем молоденькая, рыжеволосая, вся в веснушках, поразительно похожая на Капу в тот первый приезд в Россию. Рядом с ней стояла женщина, почему— то смотревшая в сторону.

— Они жили в маленьком городе, после школы Настя уехала поступать в университет. Через несколько месяцев родители узнали, что она беременна, и помчались к ней. Был страшный скандал, отец кричал, что знать её не желает, вспомнил даже, что она не их дочь. А через месяц Настя умерла в родах. Наталья поехала её хоронить. Муж сказал, что не собирается воспитывать ещё одного подкидыша, и мальчика отдали в дом малютки.

— Мальчика? — встрепенулась Капа. — Мальчик жив?

— Мальчик жив, жив мальчик! — торопливо подтвердила Ольга. — Только не знаю ни звать как, ни где он. Как детей своих схоронила, всё пыталась разыскать его, думала грех за Настю замолить… Но не нашла и следа. Усыновили, так что даже имени не смогла выяснить.

Только появившаяся надежда растаяла. Капа бессильно опустила руки.

— У Настеньки есть могилка? — наконец спросила она.

— Да, у нас в деревне и похоронили, здесь мать моя и Наталья.

— Отведите меня, — Капа поднялась и, протягивая фотографию, которую до сих пор держала в руке, сказала: — Себе оставлю.

Ольга кивнула в ответ.

Оглянувшись, Капа увидела ножницы на буфете, взяла, аккуратно разрезала снимок на две половинки.

— Такую же карточку Наталья мальчику в одеялко завернула, — сказала Ольга, — также отрезала Настеньку и положила, чтобы память о матери была.

Капитолина холодно посмотрела в её сторону и, наступив на упавшую половину фотографии, вышла из комнаты…

Солнце уже задумало опуститься за горизонт, но задержалось, глядя, как по накатанной, кое-где начавшей подтаивать дороге, осторожно ступая, шли две пожилые, совершенно чужие друг другу женщины, направляясь к навсегда связавшей их могиле…

Глава двенадцатая

За годы, проведённые в России, Капа выучила урок: хочешь доехать быстрее — иди на метро. Вот уже пятнадцать минут она стояла у входа в госпиталь в ожидании Геннадия, но, кроме периодически подъезжающих «Скорых», никаких других транспортных средств не наблюдалось.

Весенний ветерок, весь день пробовавший свои силы, проказливо теребил Капин шарф, в который она, как старая черепаха в панцирь, безуспешно пыталась спрятать не только шею, но и голову. В какую бы сторону ни поворачивалась старушка, ветерок дул прямо в лицо, словно играя, предугадывал любое её движение.

Наконец из-за поворота показался старенький «гольф» журналиста, и Капитолина, зажав концы шарфа в замёрзшие кулаки, начала ими размахивать, как сигнальными флажками, обозначая своё местонахождение. Небрежно припарковавшись, Геннадий пустился вдогонку за старушкой, которая, убедившись, что он её заметил, уже входила в здание.

Гена нагнал её у самых дверей:

— Капа, прости, ты же знаешь, в часы пик движение на дорогах непредсказуемо.

— Если я умру от воспаления среднего горла, — проворчала она, — тебе, как настоящему джентльмену, придётся взять на себя расходы по моим похоронам.

Капитолина семенила по коридору так быстро, что Геннадий, широко шагая, еле поспевал за ней.

— А разве есть среднее горло? Насколько я знаю, это ухо среднее, а горло одно, — усомнился Гена в диагностических способностях своей ассистентки.

— Это ты уточнишь у Азина, — продолжала ворчать Капа, обиженная, что её медицинские познания поставлены под сомнение.

— Так к кому ты меня в таком спешном порядке ведёшь? — молодой человек решил сменить тему, чтобы вернуть разговор в позитивное русло.

— Я договорилась о встрече с исключительно важным свидетелем, — Капа неожиданно остановилась, и Геннадий, следовавший за ней по пятам, отскочил в сторону, опасаясь в последний момент сбить её с ног. — Я должна предупредить тебя, — сказала Капитолина, — что обманула эту доверчивую женщину, назвав тебя своим племянником. Это психологический ход. Речь пойдет о событиях, связанных с её родственницей, любые воспоминания о которой для нее святы. Если бы я назвала тебя журналистом с улицы, никакой встречи не состоялось бы.

— Сделаю всё, чтобы оправдать твоё высокое доверие, — Гена выглядел совершенно серьёзным, но Капа распознала насмешку.

— Я нисколько не преувеличиваю, — старушка резво устремилась по коридору. — Если ты собираешься упражняться в сарказме, то можно отменить разговор с ней, даже не начиная.

Взявшись за ручку двери, на которой висела табличка «Лаборатория», Капа изучающе взглянула на Геннадия и, кивнув в подтверждение своей последней фразы, осторожно потянула ручку на себя.

В лаборатории было тихо. Рабочий день закончился, и только Тамара Рустамовна продолжала, сидя на своем «троне», заведовать временно опустевшим подразделением.

Увидев Капу, она не поднялась из-за стола, как обычно, а лишь помахала рукой, словно приглашая подойти ближе. Выглядела она печально и, по-видимому, прилагала определённые усилия, чтобы этого не показывать.

— Проходите, друзья мои, — Тамара собрала в кучу лежавшие перед ней бумаги и отодвинула их на край стола. — Простите, у меня нечем вас угостить, я не смогла себя заставить даже приготовить чай.

— Прошу вас, Томочка, я и так чувствую себя неловко, что беспокою вас в такое время, — Капа выглядела расстроенной и явно сопереживала женщине. — Но вы единственный человек, который может пролить хоть какой-то свет на это дело. История, мягко скажем, запутанная, и Геннадий, как мой близкий человек, согласился помочь нам поразмыслить над ней.

Тамара Рустамовна внимательно оглядела Гену и кивнула.

— Конечно, я помогу, чем могу. Наверное, я сейчас одно из самых заинтересованных лиц в раскрытии этого ужасного преступления. Как ни странно, я даже не сразу узнала, что последней жертвой оказалась Наташа. Мне сообщил следователь, когда начал собирать информацию о её родственниках и знакомых. А я ведь знала её практически со школы, она была очень близка с моей племянницей… — Тамара Рустамовна замолчала, глядя прямо перед собой.

— У нее не было семьи?

— Нет, — помолчав, ответила Тамара. — Семья не сложилась. Детей не было. Родителей похоронили давно. Хотя последние несколько лет Наташа была нездорова и стала редко общаться со мной. Наверное, не хотела жаловаться.

— Значит, Наташу вы знали давно, как подругу вашей племянницы? — уточнил Геннадий.

— Да, они вместе учились, — Тамара снова придвинула к себе кипу бумаг и начала автоматически её выравнивать в аккуратную стопку. — Они были близки ещё в школе, вместе поступили в институт. Наташа после Катюшиной свадьбы ненадолго пропала из компании, но потом они снова стали общаться. И уже не расставались до самого конца. Вместе закончили учебу, начали работать, ночи напролет спорили о чём-то. После института Наташа ушла в фармакологию, но осталась в госпитале как клинический фармаколог. Писала диссертацию по препаратам для лечения онкологических больных. А Катюша как раз работала в онкологии. Они вместе вели пациентов, многие из которых были безнадёжными. Мне всегда казалось, что это слишком тяжёлая специальность для таких молодых девочек.

— А когда Александр Ильич пришел в госпиталь? — дождавшись паузы, задала вопрос Капа.

— Он был участковым, — Тамара подперла рукой щеку, — знаете, из тех, кто не любит лишний раз поговорить с пациентом. Катюша просила меня устроить Сашу в ординатуру в диагностику, и неожиданно появилась вакансия в патологии. Я, честно говоря, не думала, что он согласится. Но он попробовал, и специальность его абсолютно устроила. А когда его пригласили преподавать, у Саши карьера пошла в гору семимильными шагами. Он защитился, написал несколько научных трудов. Катюша очень гордилась им. Они с Наташей собирали материал в поддержку эвтаназии, работали над книгой, хотели, чтобы Азин участвовал в их проекте, но он был категорически против, — Тамара отняла руку от щеки. — Ой, сколько они спорили по этому поводу! До ссор доходило!

— Насчёт эвтаназии? — удивился Геннадий.

— Девочки считали, что таким безнадёжным больным, которыми они занимались, это могла быть реальная помощь. Через них проходили и молодые, и старые люди, которым оставались трудные недели, иногда месяцы. Некоторые из них хотели уйти раньше, не в силах переносить всю тяжесть болезни.

Тамара Рустамовна обеими руками закрыла лицо и, казалось, задержала дыхание.

— Катюша… Она тоже просила не мучить её, — не отрывая рук от лица, женщина говорила медленно, словно боялась не закончить начатую фразу. — Последние дни буквально умоляла Наташу.

— Она просила Наташу помочь ей умереть? — Гена выглядел потрясённым.

— Да, — тихо ответила Тамара, — говорила, это будет началом их книги.

— Так, значит, книга существует? — оживился журналист.

— Насколько мне известно, они ничего не написали. В начале болезни Катюша пыталась диктовать Саше, но, как выяснилось после её смерти, он за ней не записывал, только притворялся. Наташа говорит, Азин просто сидел с ручкой и бумагой у Катиной кровати, слушал её и не мог пошевелиться.

В лаборатории повисла тишина.

Тяжело вздохнув, Тамара снова взялась за документы, на этот раз раскладывая их в несколько стопок.

— Томочка, а вы не знаете, существуют ли у следствия подозрения по поводу Азина?

Тамара Рустамовна покачала головой.

— На момент всех трех убийств у него есть алиби. В последнем случае — за три часа до и три часа после смерти Наташи Саша находился в прокуратуре. Беседовал со следователем.

— Неопровержимое алиби, — задумчиво протянула Капа.

* * *

Впервые в жизни Гена попал в медицинское «закулисье». После разговора с заведующей лабораторией Капа привела его в свои пенаты — в регистратуру. Геннадий ожидал оказаться в помещении, похожем на архив: с полками, забитыми пыльными папками, коробками с бумагами. Но очутился в абсолютно современном офисе с компьютером и принтером на рабочем столе, с книжным шкафом, в котором стояли издания по медицинской терминологии и статистике. В углу красовался шикарный фикус в горшке, напоминавшем греческую вазу.

Капа вошла, держа в руках чайник.

— Доставай чашки, ложки и блюдца, они в тумбочке за твоей спиной.

Гена нагнулся и открыл маленькую дверцу:

— Здесь ещё и коробка с печеньем! Доставать?

— Обязательно!

— Какой чай мы сегодня пробуем?

— Оригинальный японский рисовый.

— Он что, реально из риса? — удивился Геннадий.

— Из неочищенного риса и обжаренных до коричневого цвета чайных листьев, — со знанием дела сообщила Капа. — Этот чай, в отличие от других, обладает питательными свойствами.

— Так чья чайная культура самая древняя? — принимая чашку от Капы, поинтересовался Гена.

— Известно, что чайные семена в Японию были привезены из Китая. Тем не менее в обеих культурах чай упоминается начиная с девятого века.

— Значит, Китай — родина чая?

Капа улыбнулась.

— В Китае с чаем экспериментировали столетиями, — с увлечением принялась рассказывать она. — Сначала его просто варили и называли «ароматной кашей», затем стали обжаривать и перемалывать, после чего заваривали кипятком. Только в четырнадцатом веке чайный лист начали употреблять в его современном виде. «Кисть скользит по листу бумаги, оставляя иероглифы. У светлого окна сижу, развлекаюсь наблюдением чайной пены», — нараспев прочла Капа. И уточнила: — классик китайской поэзии Лу Ю.

— Что за пена? — спросил Геннадий, делая глоток из чашки.

— А это, друг, преинтереснейшая история! В Китае было своеобразное состязание — «сравнение чаев». Чай разминали в пыль, заливали кипятком и взбивали так, чтобы образовалась белая пена. Выигрывал тот, у кого пена держится дольше.

— Это в Китае? — уточнил Гена.

— Да. В Японии распространено было другое состязание. Развлечением знати считалась особая дегустация чая. Требовалось не просто его выпить, но также определить сорт и сказать, из какой местности каждый чай.

Капа сделала перерыв, взяла пиалу и, поднеся к губам, замерла, наслаждаясь ароматом.

— А как правильно пить — горячий или холодный? — продолжал интересоваться Гена.

— Китайцы учат пить не очень горячий, но и не холодный чай, никогда вчерашний, не употреблять его натощак и сразу после еды. В Японии чай заваривают водой при температуре шестьдесят градусов и настаивают четыре минуты.

— А что насчёт чайных домиков?

— Это отдельная история! — обрадовалась Капа новой теме. — И в Китае, и в Японии чайная церемония существует не только для того, чтобы насладиться напитком. Человек должен отрешиться от земной суеты, всего лишнего, раздражающего. В Японии специальные чайные домики строили в так называемых чайных садах, чтобы полностью создать ощущение спокойной отрешённости, единения со Вселенной. Настоящая чайная церемония — процесс очень замысловатый и длительный.

— Обожаю твои рассказы, — с удовольствием заметил Гена. — Я ведь практически прекратил пить кофе, перешёл с тобой на чай.

Печенье оказалось вкусным, и коробка рядом с Геннадием быстро пустела.

— Я только почему-то считал, что родина чая — Индия.

— Это неудивительно, потому что Индия является крупнейшим мировым поставщиком чайных листьев! — воскликнула Капа, которую всегда вдохновляла заинтересованность слушателей. — Но в самой Индии предпочитают свежие соки и молочные напитки. Кстати, мода на чай со льдом пришла из Индии и Шри-Ланки.

— Наверное, появилась она под влиянием жаркого климата, — высказал предположение Гена.

Капа умиротворённо смотрела на собеседника.

— Иногда думаю, ты вполне мог бы быть моим внуком.

— А у меня никогда не было бабушек, точнее, их уже не было, когда я родился. Так что я согласен быть твоим внуком.

— Если тебя устроит бабушка, которая не жарит оладушки, не вяжет носки и сидит в Интернете, а не на лавочке, предложение принимается!

Чай оказался на удивление душистым и вкусным, а печенье было именно как в детстве — рассыпчатое и тающее на языке. Но даже это не могло надолго отвлечь от насущных вопросов.

— И какие же выводы созрели в твоей голове, друг Геннадий? — Капа подлила чай и подложила печенье в быстро пустеющую тарелку собеседника.

— Я в замешательстве, — не забывая припивать из чашки, начал Гена. — Ещё пару часов назад я был уверен, что убийства — дело рук Азина. Но его алиби совершенно сбило меня с толка.

— Не могу с тобой согласиться, — Капитолина присела на краешек стула. — Уж слишком явно всё указывало на него при полном отсутствии каких-либо других подозреваемых. Словно нарочно построенное дело. Но главное не в этом. Я провела в госпитале довольно много времени, наблюдая за Азиным, я даже слушала его лекции. Он до мозга костей предан медицине и основному принципу «не навреди». Изучив поведение нашего доктора, я исключила его из списка подозреваемых.

— Но тогда кто? — повысил голос Гена, удивлённо глядя на Капу.

— Я думаю, на этот вопрос нам сможет ответить только сам Александр Ильич. И для этого нам пора назначить с ним встречу.

Глава тринадцатая

Свет в кабинете Азина был приглушён, словно так легче было говорить о произошедшем. Александр Ильич сидел за рабочим столом, Гена и Капа устроились на жёстких стульях напротив.

— Я давно был готов к этой встрече, — начал доктор. — После того, как увидел вас, Капитолина, в моем отделении, я понял, что финал истории не за горами.

— Вы ждали нашего звонка? — словно помогая мужчине сделать следующий шаг, спросила Капа.

— Да, я ждал, что вы позвоните. Мне этот разговор нужен, пожалуй, больше, чем вам. Поверьте, подобные тайны хранить нелегко.

— Другими словами, вы точно знаете, кто убил, — прервал его Гена, скорее утверждая, чем спрашивая.

— Я сразу понял, кто убийца, — подтвердил Азин. — Как я уже говорил, моё отделение не имеет к убийствам никакого отношения, впрочем, как и я сам.

— Вы считаете, что, зная, кто преступник, и не пытаясь предотвратить следующее убийство, вы не становитесь соучастником? — Капитолина смотрела Азину прямо в глаза.

— Я пытался остановить Наташу, но, видимо, был неубедителен. После второго убийства сказал, что собираюсь всё рассказать следователю, — Азин сделал паузу. — Вы знаете, к чему это привело.

Геннадий поднялся из-за стола.

— Я правильно вас понял, что убийца и третья жертва — один и тот же персонаж?

Азин промолчал.

— Но как же так! — Гена прошёлся по кабинету. Остановившись у окна, он обернулся к доктору.

— Наташа дружила с моей женой, — Азин говорил медленно, но уверенно. — Мы много лет не общались после Катиной смерти. Исключения случались, когда нам попадались общие пациенты, тогда приходилось обмениваться информацией.

Год назад Наталья пришла ко мне с требованием написать книгу на основе их с Катей материалов и с учетом того, что жена надиктовала в последние недели болезни. На самом деле то, что она диктовала, было, скорее, бредом, чем связными мыслями, которые стоит оформить в научный труд. Несколько лет Наталья с Катюшей занимались вопросами эвтаназии, писали статьи, выносили вопрос на конференции, — Азин надел очки, но, помедлив, снял и положил на стол. — Я никогда не поддерживал их идею. Считал и считаю, что врач не может оправдать убийство, даже руководствуясь самыми гуманными побуждениями. Врач обязан спасать пациентов, а не наоборот.

— Вы говорили об этом со своей женой? — спросила Капа.

— Мы спорили, даже ссорились. Когда Катюша заболела, я делал всё, чтоб продлить её дни. Она без конца повторяла, что я должен помочь ей уйти, мол, это будет подтверждением их идей, а потом её случай я тоже должен включить в книгу…

— …которую вы так и не написали? — уточнил Гена, Азин лишь покачал головой.

— Нет. Каждый день Катя спрашивала, сколько страниц мы записали и на какой главе остановились. И когда приходила Наталья, они обсуждали свой проект.

После смерти жены Наталья заявила, что мой отказ опубликовать записи она расценивает как предательство. Я утверждал, что никаких записей не существует, но она настаивала, чтобы я законспектировал всё, о чём говорила Катя, и опубликовал под её именем. Год назад Наташа пришла ко мне. У неё диагностировали рак крови, и потому как она отказалась от химиотерапии, заболевание развивалось стремительно. Она снова напомнила о книге. Мы поспорили, и всё закончилось ссорой.

Александр Ильич замолчал, выдвинул ящик стола и достал оттуда уже знакомую Капе фотографию, где были изображены он сам и две молодые женщины. Азин положил снимок перед собой и долго его разглядывал, потом, словно вспомнив о слушателях, обвёл их взглядом и продолжил.

— Месяц назад в госпиталь поступил мужчина с банальным переломом бедра. Но во время операции стало ясно, что кость сломалась оттого, что была поражена раковой опухолью — саркомой. Провели биопсию и другие исследования, которые показали наличие отдалённых метастазов.

— И это означало? — осторожно спросила Капитолина.

— Это означало, что процесс начался довольно давно, просто не было никаких признаков заболевания. Ничего кардинально изменить мы уже не могли. Назначена была ампутация ноги, но даже после этого оставалось немного времени.

— Вы сказали об этом пациенту?

— Конечно. Он должен был представлять масштабы болезни, чтоб дать согласие на лечение.

— И он его дал? — голос Геннадия звучал возбуждённо.

— После разговора со мной пациент встречался с Натальей, которая расписывала план химиотерапии. Насколько я знаю, Матвей был настолько шокирован совершенно неожиданным диагнозом и перспективой, что без конца повторял, что не хочет жить инвалидом.

— То есть мы можем только догадываться о состоявшемся между ними разговоре? — спросила Капа.

Азин молча развел руками.

— А что случилось со второй жертвой?

— Он тоже был пациентом Натальи. Далеко зашедшая стадия опухоли головного мозга с развитием полного паралича. Больной был неоперабельным и перестал отвечать на все виды терапии. Разговор шёл о нескольких неделях.

— Вы думаете, она убивала этих людей с их согласия?

— Я не знаю, о каком согласии могла идти речь. Но записки, обращённые ко мне, были прямым требованием начать писать об эвтаназии.

— Невероятная история!

— Но как вы объясните смерть Натальи? Даже я, признаюсь, был уверен, что без вас здесь не обошлось, — Геннадий перевёл взгляд с Азина на Капитолину, но та была полностью сосредоточена на докторе.

— На самом деле только случай уберёг меня от ложного обвинения. После моего отказа начать работу в поддержку эвтаназии Наталья решила, что я предал её, Катю, саму их идею и годы усердного труда. Видимо, её план был определенного вида наказанием за моё предательство.

Она выбрала время, когда я должен был находиться в госпитале. Никто, даже я сам, не ожидал, что следователь вызовет меня на беседу и я пробуду в прокуратуре больше шести часов. Не забывайте, что Наталья — клинический фармаколог. Для неё не составило никакого труда подобрать препарат и рассчитать дозу таким образом, чтобы ввести себе лекарство, выбросить ампулу и шприц в корзину для мусора в моём кабинете и дойти до санитарской комнаты в прачечной, в которую никто не зайдет до следующего утра. Всё было рассчитано довольно точно. Но случилось непредвиденное — меня в госпитале не оказалось. Зная, что я не вернусь на работу, моя санитарка прибрала офис сразу после моего ухода, в том числе выбросив мусор из корзины. Таким образом, не подвергается никаким сомнениям, что шприц и ампула оказались у меня в кабинете после моего ухода и после уборки. Следы лекарства и крови на игле подтверждают, что инъекция Наталье была сделана именно из этого шприца.

— Но почему она выбрала такие разные и странные методы убийства? Не проще ли было ввести смертельную дозу каких-нибудь препаратов и первым двум жертвам? — Гена не мог поверить в услышанное.

— Это, несомненно, было бы проще. Но возникала вероятность, что смерть была бы расценена как естественная. Не забывайте, мы говорим о тяжёлых онкологических больных, — Азин перевёл взгляд с Геннадия на Капу. — Наталье нужны были громкие истории, способные привлечь внимание ко мне. Эти убийства должны были связать с моим именем.

Объяснения в какой-то степени казались неправдоподобными, но других не было вовсе.

— Значит ли это, что преступление останется нераскрытым?

— Скорее всего, да. У меня нет фактических доказательств, всё основано на наших с Натальей разговорах и моих умозаключениях. Кроме того, у онкологических пациентов в далеко зашедшей стадии заболевания развиваются нарушения сознания. Вполне возможно, что Наталья в полной мере не отдавала себе отчёта в своих действиях.

— И вы не собираетесь поделиться своими догадками со следователем?

— Нет. Как вы сказали, преступление останется нераскрытым, но оно не останется безнаказанным. Мой же рассказ, скорее, похож на детективную историю, в которую не каждый поверит.

Капа поймала себя на том, что в какой-то момент перестала слушать Азина. Они продолжали обсуждать с Геннадием, что стоит рассказать следователю, и она делала вид, что их слушает, но не слышала ни слова.

Что-то не давало ей покоя, как будто она пыталась вспомнить что-то, о чем только-только услышала, или…

Капа снова внимательно посмотрела на Азина и опустила взгляд на его рабочий стол, где в беспорядке лежали книги, заложенные чем попало: ручкой, салфеткой, рецептурным бланком, другой книгой… В стороне от бумажных папок и журналов стоял маленький портрет в рамке. Капитолина даже задержала дыхание, чтобы лучше рассмотреть снимок.

С фотографии смотрела улыбающаяся рыжеволосая девушка. Это была точная копия той карточки, которую Капа везде и всегда бережно носила с собой.

— Кто это? — указывая на рамку, как можно спокойнее спросила женщина.

Азин не сразу понял вопрос, перевёл взгляд на Геннадия, помолчал, словно обдумывая, стоит ли отвечать, и, наконец, сказал:

— Это моя мать.

— Она жива? — задала ещё один вопрос Капа.

Александр Ильич опять с удивлением посмотрел на старушку, затем переключился на Геннадия.

— Нет. Она умерла в родах. Это фото сохранили для меня приёмные родители.

Капа покачала головой и принялась пристально разглядывать Азина, который вернулся к разговору с Геной. Безмятежная радость заполнила её сердце, и она почувствовала то состояние, которое испытывала давно, в той прошлой жизни «ДО». Ей хотелось плакать и смеяться одновременно, хотелось подойти к Александру, взять его за руку и почувствовать тепло родного человека, которое она совсем было отчаялась когда-либо ощутить.

Капа смотрела на внезапно обретённого внука, и сердце переполняло чувство гордости: он был такой настоящий, жил бесконечно занятой жизнью — жизнью врача, посвятившего себя спасению пациентов, изучению недугов и обучению нового поколения бороться за чужое будущее. Не идти на компромисс со смертью даже когда не осталось шансов, а любить жизнь до последнего вздоха! Он не мог предать свои убеждения даже из гуманных соображений, даже ради любимой женщины и памяти о ней.

Ей вдруг так пронзительно захотелось жить. Жить долго, видеть его и знать, как и чем он дышит. Просто ходить по одной земле с ним, с внуком, которого она обрела так поздно и ради которого, как ей теперь казалось, прожила все эти бесконечные годы «ПОСЛЕ», чтобы соединить им две разные половинки своей судьбы.

— Про эвтаназию будут рассуждать ещё долго, — между тем говорил Азин. — Возможно вы, Геннадий, примите участие в журналистских дебатах по этому вопросу. Но я остаюсь в стороне. Эвтаназия вне моих принципов и убеждений. Я продолжаю считать, что убийство, даже из гуманных побуждений, остается убийством. Жизнь бесценна, и задача медицины спасать её, а не прерывать.

Капа бросила взгляд за окно: там за какие-то два последних дня всё совершенно преобразилось! Почки на деревьях полопались, но листочки, показавшиеся на свет, ещё не раскрылись, и от того ветки, не выглядевшие больше голыми, казались окутанными зеленоватой дымкой — намёком на будущую листву.

«А совсем недавно за окном шел первый снег! Как быстро меняется мир!» — вздохнула Капитолина и вдруг ощутила непреодолимое желание оказаться на солнечной стороне улицы между просыпающихся деревьев и, вздохнув глубоко, почувствовать свежесть весеннего воздуха, наполняющего всё вокруг такой прекрасной, удивительной и неповторимой в каждом её проявлении жизнью.

Content

Нина Романова
Жизнь по Капельке

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая